Рубрики: ФАНТАСТИКА

фентези, фантастика, фантастические повести

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

какая она, и где лежит, и как к ней лучше всего подобраться. Он сразу же
вытащил карту, нашел этот гараж, пальцем его прижал и посмотрел на меня,
и, ясное дело, сразу все про меня понял, да и чего здесь было не понять!..
— Ай да ты! — говорит он, а сам улыбается. Ну что же, надо идти.
Давай прямо завтра утром. В девять я закажу пропуска и «галошу», а в
десять благословясь выйдем. Давай?
— Давай, — говорю. — А кто третий?
— А зачем нам третий?
— Э, нет, — говорю. — Это тебе не пикник с девочками. А если
что-нибудь с тобой случится? Зона, — говорю. — Порядок должен быть.
Он слегка усмехнулся, пожал плечами:
— Как хочешь! Тебе виднее.
Как бы не виднее! Конечно, это он свеликодушничал, для меня старался:
третий лишний, сбегаем вдвоем, и все будет шито-крыто, никто про тебя не
догадается. Да только я знаю, институтские вдвоем в Зону не ходят. У них
такой порядок: двое дело делают, а третий смотрит и, когда его потом
спросят, — расскажет.
— Лично я бы взял Остина, — говорит Кирилл. — Но ты его, наверно, не
захочешь. Или ничего?
— Нет, — говорю. — Только не Остина. Остина ты в другой раз возьмешь.
Остин парень неплохой, смелость и трусость у него в нужной пропорции,
но он, по-моему, уже отмеченный. Кириллу этого не объяснишь, но я-то вижу:
вообразил человек о себе, будто Зону знает и понимает до конца, значит,
скоро гробанется. И пожалуйста. Только без меня.
— Ну хорошо, — говорит Кирилл. — А Тендер?
Тендер это его второй лаборант. Ничего мужик, спокойный.
— Староват, — говорю я. — И дети у него…
— Ничего. Он в Зоне уже бывал.
— Ладно, — говорю. — Пусть будет Тендер.
В общем, он остался сидеть над картой, а я поскакал прямиком в
«Боржч», потому что жрать хотелось невмоготу и в глотке пересохло.
Ладно. Являюсь я утром, как всегда, к девяти, предъявляю пропуск, а в
проходной дежурит этот дылдоватый сержант, которому я в прошлом году дал
хорошенько, когда он по пьяному делу стал приставать к Гуте.
— Здорово, — он мне говорит. — Тебя, — говорит, — Рыжий, по всему
институту ищут…
Тут я его так вежливенько прерываю:
— Я тебе не Рыжий, — говорю. — Ты мне в приятели не набивайся,
шведская оглобля.
— Господи, Рыжий! — говорит он в изумлении. — Да тебя же все так
зовут.
Я перед Зоной взвинченный, да еще трезвый вдобавок, взял я его за
портупею и во всех подробностях выдал, кто он такой есть и почему от своей
родительницы произошел. Он плюнул, вернул мне пропуск и уже без всех этих
нежностей говорит:
— Рэдрик Шухарт, вам приказано немедленно явиться к уполномоченному
отдела безопасности капитану Херцогу.
— Вот то-то, — говорю я. — Это другое дело. Учись, сержант, в
лейтенанты выбьешься.
А сам думаю: «Это что за новости? Чего это ради понадобился я
капитану Херцогу в служебное время?» Ладно, иду являться. У него кабинет
на третьем этаже, хороший кабинет, и решетки там на окнах, как в полиции.
Сам Вилли сидит за своим столом, сипит своей трубкой и разводит писанину
на машинке, а в углу копается в железном шкафу какой-то сержантик, новый
какой-то, не знаю я его. У нас в институте этих сержантов больше, чем в
дивизии, да все такие дородные, румяные, кровь с молоком, — им в Зону
ходить не надо, и на мировые проблемы им наплевать.
— Здравствуйте, — говорю я. — Вызывали?
Вилли смотрит на меня как на пустое место, отодвигает машинку, кладет
перед собой толстенную папку и принимается ее листать.
— Рэдрик Шухарт? — говорит.
— Он самый, — отвечаю, а самому смешно, сил нет. Нервное такое
хихиканье подмывает.
— Сколько времени работаете в институте?
— Два года, третий.
— Состав семьи?
— Один я, — говорю. — Сирота.
Тогда он поворачивается к своему сержантику и строго ему приказывает:
— Сержант Луммер, ступайте в архив и принесите дело номер сто
пятьдесят.
Сержант козырнул и смылся, а Вилли захлопнул папку и сумрачно так
спрашивает:
— Опять за старое взялся?
— За какое такое старое?
— Сам знаешь, за какое. Опять на тебя материал пришел.
Так, думаю.
— И откуда материал?
Он нахмурился и стал в раздражении колотить своей трубкой по
пепельнице.
— Это тебя не касается, — говорит. — Я тебя по старой дружбе
предупреждаю: брось это дело, брось навсегда. Ведь во второй раз сцапают,
шестью месяцами не отделаешься. А из института тебя вышибут немедленно и
навсегда, понимаешь?
— Понимаю, — говорю. — Это я понимаю. Не понимаю только, какая же это
сволочь на меня донесла…
Но он уже опять смотрит на меня оловянными глазами, сипит пустой
трубкой и знай себе листает папку. Это значит — вернулся сержант Луммер с
делом номер сто пятьдесят.
— Спасибо, Шухарт, — говорит капитан Вилли Херцог по прозвищу Боров.
— Это все, что я хотел выяснить. Вы свободны.
Ну, я пошел в раздевалку, натянул спецовочку, закурил, а сам все
время думаю: откуда же это звон идет? Ежели из института, то ведь это все
вранье, никто здесь про меня ничего не знает и знать не может. А если
бумаги из полиции, опять-таки, что они там могут знать, кроме моих старых
дел? Может, Стервятник попался? Эта сволочь, чтобы себя выгородить, кого
хочешь утопит. Но ведь и Стервятник обо мне теперь ничего не знает. Думал
я, думал, ничего полезного не придумал и решил наплевать! Последний раз

ночью я в Зону ходил три месяца назад, хабар почти весь уже сбыл и деньги
почти все растратил. С поличным не поймали, а теперь черта меня возьмешь,
я скользкий.
Но тут, когда я уже поднимался по лестнице, меня вдруг осенило, да
так осенило, что я вернулся в раздевалку, сел и снова закурил. Получалось,
что в Зону-то мне идти сегодня нельзя. И завтра нельзя, и послезавтра.
Получалось, что я опять у этих жаб на заметке, не забыли они меня, а если
и забыли, то им кто-то напомнил. И теперь уже неважно, кто именно. Никакой
сталкер, если он совсем не свихнулся, на пушечный выстрел к Зоне не
подойдет, когда знает, что за ним следят. Мне сейчас в самый темный угол
залезть надо. Какая, мол, Зона? Я туда, мол, и по пропускам-то не хожу
который месяц! Что вы, понимаешь, привязались к честному лаборанту?
Обдумал я все это и вроде бы даже облегчение почувствовал, что в Зону
мне сегодня идти не надо. Только как это все поделикатнее сообщить
Кириллу?
Я ему сказал прямо:
— В Зону не иду. Какие будут распоряжения?
Сначала он, конечно, вылупил на меня глаза. Потом, видно, что-то
сообразил: взял меня за локоть, отвел к себе в кабинетик, усадил за свой
столик, а сам примостился рядом на подоконнике. Закурили. Молчим. Потом он
осторожно так меня спрашивает:
— Что-нибудь случилось, Рэд?
Ну что я ему скажу?
— Нет, — говорю, — ничего не случилось. Вчера вот в покер двадцать
монет продул. Здорово этот Нунан играет, шельма…
— Подожди, — говорит он. — Ты что, раздумал?
Тут я даже закряхтел от натуги.
— Нельзя мне, — говорю ему сквозь зубы. — Нельзя мне, понимаешь? Меня
сейчас Херцог к себе вызывал.
Он обмяк. Опять у него несчастный вид сделался, и опять у него глаза
стали как у больного пуделя. Передохнул он этак судорожно, закурил новую
сигарету от окурка старой и тихо говорит:
— Можешь мне поверить, Рэд, я никому ни слова не сказал.
— Брось, — говорю. — Разве о тебе речь?
— Я даже Тендеру еще ничего не сказал. Пропуск на него выписал, а
самого даже не спросил, пойдет он или нет…
Я молчу, курю. Смех и грех, ничего человек не понимает.
— А что тебе Херцог сказал?
— Да ничего особенного, — говорю. — Донес кто-то на меня, вот и все.
Посмотрел он на меня как-то странно, соскочил с подоконника и стал
ходить по своему кабинетику взад-вперед. Он по кабинетику бегает, а я
сижу, дым пускаю и помалкиваю. Жалко мне его, конечно, и обидно, что так
по-дурацки получилось: вылечил, называется, человека от меланхолии. А кто
виноват? Сам я и виноват. Поманил дитятю пряником, а пряник-то в заначке,
а заначку сердитые дяди стерегут… Тут он перестает бегать,
останавливается около меня и, глядя куда-то вбок, неловко спрашивает:
— Слушай, Рэд, а сколько она может стоить, — полная «пустышка»?
Я сначала его не понял, подумал сначала, что он ее еще где-нибудь
купить рассчитывает, да только где ее такую купишь, может быть, она всего
одна такая на свете, да и денег у него на это не хватило бы: откуда у него
деньги, у иностранного специалиста, да еще русского? А потом меня словно
обожгло: что же это он, поганец, думает, я из-за зелененьких эту бодягу
развел? Ах ты, думаю, стервец, да за кого же ты меня принимаешь?.. Я уже
рот раскрыл, чтобы все это ему высказать и осекся. Потому что,
действительно, а за кого ему меня еще принимать? Сталкер — он сталкер и
есть, ему бы только зелененьких побольше, он за зелененькие жизнью
торгует. Вот и получалось, что вчера я, значит, удочку забросил, а сегодня
приманку вожу, цену набиваю.
У меня даже язык отнялся от таких мыслей, а он на меня смотрит
пристально, глаз не сводит, и в глазах его я вижу не презрение даже, а
понимание, что ли. И тогда я спокойно ему объяснил.
— К гаражу, — говорю, — еще никто никогда с пропуском не ходил. Туда
еще трасса не провешена, ты это знаешь. Теперь возвращаемся мы назад, и
твой Тендер начинает хвастаться, как махнули мы прямо к гаражу, взяли, что
надо, и сразу обратно. Словно бы на склад сходили. И каждому будет ясно, —
говорю, — что заранее мы знали, за чем идем. А это значит, что кто-то нас
навел. А уж кто из нас троих навел — здесь комментариев не нужно.
Понимаешь, чем это для меня пахнет?
Кончил я свою речь, смотрим мы друг другу в глаза и молчим.
Потом он вдруг хлопнул ладонью о ладонь, руки потер и бодрячком
этаким объявляет:
— Ну что ж, нет так нет. Я тебя понимаю, Рэд, и осуждать не могу.
Пойду сам. Авось обойдется. Не в первый раз…
Расстелил он на подоконнике карту, уперся руками, сгорбился над ней,
и вся его бодрость прямо-таки на глазах испарилась. Слышу, бормочет:
— Сто двадцать метров… даже сто двадцать два… и что там еще в
самом гараже… Нет, не возьму я Тендера. Как ты думаешь, Рэд, может, не
стоит Тендера брать? Все-таки у него двое детей…
— Одного тебя не выпустят, — говорю я.
— Ничего, выпустят… — бормочет он. — У меня все сержанты
знакомые… и лейтенанты. Не нравятся мне эти грузовики! Тринадцать лет
под открытым небом стоят, а все как новенькие… В двадцати шагах бензовоз
ржавый, как решето, а они будто только что с конвейера… Ох уж эта Зона!
Поднял он голову от карты и уставился в окно. И я тоже уставился в
окно. Стекла в наших окнах толстые, свинцовые, а за стеклами —
Зона-матушка, вот она, рукой подать, вся как на ладони с тринадцатого
этажа…
Так вот посмотришь на нее — земля как земля. Солнце на нее как на всю
остальную землю светит, и ничего вроде бы на ней не изменилось, все вроде
бы как тринадцать лет назад. Папаша, покойник, посмотрел бы и ничего бы
особенного не заметил, разве что спросил бы: чего это завод не дымит,
забастовка, что ли?.. Желтая порода конусами, кауперы на солнышке
отсвечивают, рельсы, рельсы, рельсы, на рельсах паровозик с платформами…
Индустриальный пейзаж, одним словом. Только людей нет. Ни живых, ни
мертвых. Вон и гараж виден: длинная серая кишка, ворота нараспашку, а на
асфальтовой площадке грузовики стоят. Тринадцать лет стоят, и ничего им не
делается. Упаси бог между двумя машинами сунуться, их надо стороной
обходить… Там одна трещина есть в асфальте, если только с тех пор
колючкой не заросла… Сто двадцать два метра, это откуда же он считает?
А, наверное, от крайней вешки считает. Правильно, оттуда больше не будет.
Все-таки продвигаются Очкарики… Смотри, до самого отвала дорога
провешена, да как ловко провешена! Вон она, та канавка, где Слизняк
гробанулся, всего в двух метрах от ихней дороги… А ведь говорил Мослатый

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

инстинкт, не успевший еще сформироваться. Имеется в виду, что
инстинктивная деятельность всегда целесообразна и естественна. Пройдет
миллион лет, инстинкт сформируется, и мы перестанем совершать ошибки,
которые, вероятно, являются неотъемлемым свойством разума. И тогда, если
во Вселенной что-нибудь изменится, мы благополучно вымрем, — опять же
именно потому, что разучились совершать ошибки, то есть пробовать разные,
не предусмотренные жесткой программой варианты.
— Как-то это все у вас получается… унизительно.
— Пожалуйста, тогда еще одно определение, очень возвышенное и
благородное. Разум есть способность использовать силы окружающего мира без
разрушения этого мира.
Нунан сморщился и замотал головой.
— Нет, — сказал он. — Это не про нас… Ну а как насчет того, что
человек, в отличие от животных, существо, испытывающее непреодолимую
потребность в знаниях? Я где-то об этом читал.
— Я тоже, — сказал Валентин. — Но вся беда в том, что человек, во
всяком случае, массовый человек, тот, которого вы имеете в виду, когда
говорите «про нас» или «не про нас», — с легкостью преодолевает эту свою
потребность в знаниях. По-моему, такой потребности и вовсе нет. Есть
потребность понять, а для этого знаний не надо. Гипотеза о боге, например,
дает ни с чем не сравнимую возможность абсолютно все понять, абсолютно
ничего не узнавая… Дайте человеку крайне упрощенную систему мира и
толкуйте всякое событие на базе этой упрощенной модели. Такой подход не
требует никаких знаний. Несколько заученных формул плюс так называемая
интуиция, так называемая практическая сметка и так называемый здравый
смысл.
— Погодите, — сказал Нунан. Он допил пиво и со стуком поставил пустую
кружку на стол. — Не отвлекайтесь. Давайте все-таки так. Человек
встретился с инопланетным существом. Как они узнают друг о друге, что они
оба разумны?
— Представления не имею, — сказал Валентин веселясь. — Все, что я
читал по этому поводу, сводится к порочному кругу. Если они способны к
контакту, значит, они разумны. И наоборот: если они разумны, они способны
к контакту. И вообще: если инопланетное существо имеет честь обладать
психологией человека, то оно разумно. Вот так.
— Вот тебе и на, — сказал Нунан. — А я-то думал, что у вас все уже
разложено по полочкам…
— Разложить по полочкам и обезьяна может, — заметил Валентин.
— Нет, погодите, — сказал Нунан. Почему-то он чувствовал себя
обманутым. — Но если вы таких простых вещей не знаете… Ладно, бог с ним,
с разумом. Видно, здесь сам черт ногу сломит. Но насчет Посещения? Что вы
все-таки думаете насчет Посещения?
— Пожалуйста, — сказал Валентин. — Представьте себе пикник…
Нунан вздрогнул.
— Как вы сказали?
— Пикник. Представьте себе: лес, проселок, лужайка. С проселка на
лужайку съезжает машина, из машины выгружаются молодые люди, бутылки,
корзины с провизией, девушки, транзисторы, фото- и киноаппараты…
Разжигается костер, ставятся палатки, включается музыка. А утром они
уезжают. Звери, птицы и насекомые, которые всю ночь с ужасом наблюдали
происходящее, выползают из своих убежищ. И что же они видят? На траву
понатекло автола, пролит бензин, разбросаны негодные свечи и масляные
фильтры. Валяется ветошь, перегоревшие лампочки, кто-то обронил разводной
ключ. От протекторов осталась грязь, налипшая на каком-то неведомом
болоте… ну и, сами понимаете, следы костра, огрызки яблок, конфетные
обертки, консервные банки, пустые бутылки, чей-то носовой платок, чей-то
перочинный нож, старые, драные газеты, монетки, увядшие цветы с других
полян…
— Я понял, — сказал Нунан. — Пикник на обочине.
— Именно. Пикник на обочине какой-то космической дороги. А вы меня
спрашиваете: вернутся они или нет?
— Дайте-ка мне закурить, — сказал Нунан. — Черт бы побрал вашу
псевдонауку! Как-то я все это не так себе представлял.
— Это ваше право, — заметил Валентин.
— Значит, что же, они нас даже и не заметили?
— Почему?
— Ну, во всяком случае, не обратили на нас внимания…
— Знаете, я бы на вашем месте не огорчался, — посоветовал Валентин.
Нунан затянулся, закашлялся, бросил сигарету.
— Все равно, — сказал он упрямо. — Не может быть… Черт бы вас,
ученых, подрал! Откуда это у вас такое пренебрежение к человеку? Что вы
его все время стремитесь принизить?..
— Подождите, — сказал Валентин. — Послушайте. «Вы спросите меня: чем
велик человек? — процитировал он. — Что создал вторую природу? Что привел
в движение силы, почти космические? Что в ничтожные сроки завладел
планетой и прорубил окно во Вселенную? Нет! Тем, что, несмотря на все это,
уцелел и намерен уцелеть и далее».
Наступило молчание. Нунан думал.
— Может быть… — сказал он неуверенно. — Конечно, если с этой точки
зрения…
— Да вы не огорчайтесь, — благодушно сказал Валентин. — Пикник — это
ведь только моя гипотеза. И даже не гипотеза, собственно, а так,
картинка… Так называемые серьезные ксенологи пытаются обосновать гораздо
более солидные и льстящие человеческому самолюбию версии. Например, что
никакого Посещения не было, что Посещение еще только будет. Некий высокий
разум забросил к нам на Землю контейнеры с образцами своей материальной
культуры. Ожидается, что мы изучим эти образцы, совершим технологический
скачок и сумеем послать ответный сигнал, который и будет означать реальную
готовность к контакту. Как вам это?
— Это уже значительно лучше, — сказал Нунан. — Я вижу, среди ученых
тоже попадаются порядочные люди.
— Или вот. Посещение имело место на самом деле, но оно отнюдь не
окончилось. Фактически мы сейчас находимся в состоянии контакта, только не
подозреваем об этом. Пришельцы угнездились в Зонах и тщательно нас
изучают, одновременно подготавливая к «жестоким чудесам грядущего».
— Вот это я понимаю! — сказал Нунан. — По крайней мере тогда понятно,
что это за таинственная возня происходит в развалинах завода. Между

прочим, ваш пикник эту возню не объясняет.
— Почему же не объясняет? — возразил Валентин. — Могла ведь
какая-нибудь девчушка забыть на лужайке любимого заводного медвежонка…
— Ну, это вы бросьте, — решительно сказал Нунан. — Ничего себе
медвежонок: земля трясется… Впрочем, конечно, может быть и медвежонок.
Пиво будете? Розалия! Два пива господам ксенологам!.. А все-таки приятно с
вами побеседовать, — сказал он Валентину. — Этакое прочищение мозгов,
словно английской соли насыпали под черепушку. А то вот
работаешь-работаешь, а зачем, для чего, что будет, что случится, чем
сердце успокоится…
Принесли пива. Нунан отхлебнул, глядя поверх пены, как Валентин с
выражением брезгливого сомнения рассматривает свою кружку.
— Что, не нравится? — спросил он, облизывая губы.
— Да я, собственно, не пью, — нерешительно сказал Валентин.
— Ну да? — поразился Нунан.
— Черт возьми! — сказал Валентин и решительно отодвинул кружку. —
Закажите мне лучше коньяку, раз так, — сказал он.
— Розалия! — немедленно рявкнул вконец развеселившийся Нунан.
Когда принесли коньяк, он сказал:
— И все-таки так нельзя. Я уж не говорю про ваш пикник, это вообще
свинство, — но если даже принять версию, что это, скажем, прелюдия к
контакту, все равно нехорошо. Я понимаю — «браслеты», «пустышки»… Но
«ведьмин студень» зачем? «Комариные плеши», пух этот отвратительный…
— Простите, — сказал Валентин, выбирая ломтик лимона. — Я не совсем
понимаю вашу терминологию. Какие, простите, плеши?
Нунан засмеялся.
— Это фольклор, — пояснил он. — Рабочий жаргон сталкеров. «Комариные
плеши» — это области повышенной гравитации.
— А, гравиконцентраты… Направленная гравитация. Вот об этом я бы
поговорил с удовольствием, но вы ничего не поймете.
— Почему же это я ничего не пойму? Я все-таки инженер…
— Потому что я сам не понимаю, — сказал Валентин. — У меня есть
системы уравнений, но как их истолковать, я представления не имею… А
«ведьмин студень» — это, вероятно, коллоидный газ?
— Он самый. Слыхали о катастрофе в Карригановских лабораториях?
— Слыхал кое-что, — неохотно отозвался Валентин.
— Эти идиоты поместили фарфоровый контейнер со студнем в специальную
камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера
предельно изолирована… А когда они открыли контейнер манипуляторами,
студень прошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался
наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в студень.
Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание
лаборатории приведено в полную негодность. Вы там бывали когда-нибудь?
Великолепное сооружение! А теперь студень стек в подвалы и нижние этажи…
Вот вам и прелюдия к контакту.
Валентин весь сморщился.
— Да, я знаю все это, — сказал он. — Однако согласитесь, Ричард,
пришельцы здесь ни при чем. Откуда они могли знать о существовании у нас
военно-промышленных комплексов?
— А следовало бы знать! — назидательно ответил Нунан.
— Они сказали бы вам на это: следовало бы давным-давно уничтожить
военнопромышленные комплексы.
— И то верно, — согласился Нунан. — Вот бы они и занялись, раз такие
могучие.
— То есть вы предлагаете вмешательство во внутренние дела
человечества?
— Гм, — сказал Нунан. — Так мы, конечно, можем зайти очень далеко. Не
будем об этом. Вернемся лучше к началу разговора. Чем же все это кончится?
Ну вот, например, вы, ученые. Надеетесь вы получить из Зоны что-нибудь
фундаментальное, что-нибудь такое, что действительно способно перевернуть
науку, технологию, образ жизни?..
Валентин пожал плечами.
— Вы обращаетесь не по адресу, Ричард. Я не люблю фантазировать
впустую. Когда речь идет о таких серьезных вещах, я предпочитаю осторожный
скепсис. Если исходить из того, что мы уже получили, впереди целый спектр
возможностей, и ничего определенного сказать нельзя.
— Ну хорошо, попробуем с другого конца. Что вы, по вашему мнению, уже
получили?
— Как это ни забавно, довольно мало. Мы обнаружили много чудес. В
некоторых случаях мы научились даже использовать эти чудеса для своих
нужд. Мы даже привыкли к ним… Обезьяна нажимает красную кнопку —
получает банан, нажимает белую — апельсин, но как раздобыть бананы и
апельсины без кнопок, она не знает. И какое отношение имеют кнопки к
бананам и апельсинам, она не понимает. Возьмем, скажем, «этаки». Мы
научились ими пользоваться. Мы открыли даже условия, при которых они
размножаются делением. Но мы до сих пор не сумели сделать ни одного этака,
не понимаем, как они устроены, и, судя по всему, разберемся во всем этом
не скоро… Я бы сказал так. Есть объекты, которым мы нашли применение. Мы
используем их, хотя почти наверняка не так, как их используют пришельцы. Я
совершенно уверен, что в подавляющем большинстве случаев мы забиваем
микроскопами гвозди. Но все-таки кое-что мы применяем: «этаки»,
«браслеты», стимулирующие жизненные процессы… различные типы
квазибиологических масс, которые произвели такой переворот в медицине…
Мы получили новые транквилизаторы, новые типы минеральных удобрений,
переворот в агрономии… В общем, что я вам перечисляю! Вы знаете все это
не хуже меня, браслетик, я вижу, сами носите… Назовем эту группу
объектов полезными. Можно сказать, что в какой-то степени человечество ими
облагодетельствовано, хотя никогда не следует забывать, что в нашем
эвклидовом мире всякая палка имеет два конца…
— Нежелательные применения? — вставил Нунан.
— Вот именно. Скажем, применение этаков в военной промышленности… Я
не об этом. Действие каждого полезного объекта нами более или менее
изучено, более или менее объяснено. Сейчас остановка за технологией, но
лет через пятьдесят мы сами научимся изготавливать эти королевские печати
и тогда вволю будем колоть ими орехи. Сложнее обстоит дело с другой
группой объектов, сложнее именно потому, что никакого применения они у нас
не находят, а свойства их в рамках наших нынешних представлений решительно
необъяснимы. Например, магнитные ловушки разных типов. Мы понимаем, что
это магнитная ловушка, Панов это очень остроумно доказал. Но мы не
понимаем, где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его
сверхустойчивости… ничего не понимаем. Мы можем только строить
фантастические гипотезы относительно таких свойств пространства, о которых
раньше даже не подозревали. Или К-23… Как вы их называете, эти черные

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Слизняку: держись, дурак, от канав подальше, а то ведь и хоронить нечего
будет… Как в воду глядел, нечего хоронить… С Зоной ведь так: с хабаром
вернулся — чудо, живой вернулся — удача, патрульная пуля мимо — везенье, а
все остальное — судьба…
Тут я посмотрел на Кирилла и вижу: он за мной искоса наблюдает. И
лицо у него такое, что я в этот момент снова все перерешил. Ну их, думаю,
всех к черту, что они, в конце концов, жабы, сделать могут? Он бы мог
вообще ничего не говорить, но он сказал.
— Лаборант Шухарт, — говорит. — Из официальных, подчеркиваю: из
официальных источников я получил сведения, что осмотр гаража может
принести большую пользу науке. Есть предложение осмотреть гараж.
Премиальные гарантирую. — А сам улыбается что твоя майская роза.
— Из каких же это официальных источников? — спрашиваю я и тоже ему
улыбаюсь, как дурак.
— Это конфиденциальные источники, — отвечает он. — Но вам я могу
сказать… — Тут он перестал улыбаться и насупился. — Скажем, от доктора
Дугласа.
— А, — говорю, — от доктора Дугласа… От какого же это Дугласа?
— От Сэма Дугласа, — говорит он сухо. — Он погиб в прошлом году.
У меня мурашки по коже пошли. Так и так тебя! Кто же перед выходом
говорит о таких вещах? Хоть кол им, Очкарикам, на голове теши, ничего не
соображают… Ткнул я окурок в пепельницу и говорю:
— Ладно. Где твой Тендер? Долго мы его еще ждать будем?
Словом, больше мы на эту тему не говорили. Кирилл позвонил в ППС,
заказал «летучую галошу», а я взял карту и посмотрел, что у них там
нарисовано. Ничего себе нарисовано, в норме. Фотографическим путем сверху
и с большим увеличением. Даже рубчики видны на покрышке, которая валяется
у ворот гаража. Нашему бы брату сталкеру такую карту… а впрочем, черта
от нее толку ночью-то, когда задницу звездам показываешь и собственных рук
не видно…
А тут и Тендер заявился. Красный, запыхался. Дочка у него заболела,
за доктором бегал. Извиняется за опоздание. Ну, мы ему и поднесли
подарочек: в Зону идти. Сперва он даже запыхиваться забыл, сердяга. «Как
так в Зону? — говорит. — Почему я?» Однако, услыхав про двойные
премиальные и про то, что Рэд Шухарт тоже идет, оправился и задышал снова.
В общем, спустились мы в «будуар», Кирилл смотался за пропусками,
предъявили мы их еще одному сержанту, и выдал нам этот сержант по
спецкостюму. Вот это полезная вещь. Перекрасить бы его из красного в
какой-нибудь подходящий цвет — любой сталкер за такой костюм пятьсот монет
отвалит, глазом не моргнет. Я уж давно поклялся, что изловчусь как-нибудь
и сопру один обязательно. На первый взгляд ничего особенного, костюм вроде
водолазного и шлем как у водолаза, с большим окном впереди. Даже не вроде
водолазного, а скорее как у летчика-реактивщика или, скажем, у космонавта.
Легкий, удобный, нигде не жмет, и от жары в нем не потеешь. В таком
костюмчике и в огонь можно, и газ через него никакой не проникает. Пуля,
говорят, и то не берет. Конечно, и огонь, и иприт какой-нибудь, и пуля —
это все земное, человеческое. В Зоне ничего этого нет, в Зоне не этого
надо опасаться. В общем, что там говорить, и в спецкостюмах тоже мрут как
миленькие. Другое дело, что без них мерли бы, может быть, еще больше. От
«жгучего пуха», например, эти костюмы на сто процентов спасают. Или от
плевков «чертовой капусты»… Ладно.
Натянули мы спецкостюмы, пересыпал я гайки из мешочка в набедренный
карман, и побрели мы через весь институтский двор к выходу в Зону. Так
здесь у них это заведено, чтобы все видели: вот, мол, идут герои науки
живот свой класть на алтарь во имя человечества, знания и святого духа,
аминь. И точно: во все окна аж до пятнадцатого этажа сочувствующие
повыставлялись, только что платочками не машут и оркестра нет.
— Шире шаг, — говорю я Тендеру. — Брюхо подбери, слабосильная
команда! Благодарное человечество тебя не забудет!
Посмотрел он на меня, и вижу я, что ему не до шуток. И правильно,
какие уж тут шутки!.. Но когда в Зону выходишь, то уж одно из двух: либо
плачь, либо шути, а я сроду не плакал. Посмотрел я на Кирилла. Ничего
держится, только губами шевелит, вроде молится.
— Молишься? — спрашиваю. — Молись, — говорю, — молись! Дальше в Зону,
ближе к небу…
— Что? — спрашивает он.
— Молись! — кричу. — Сталкеров в рай без очереди пропускают!
А он вдруг улыбнулся и похлопал меня ладонью по спине: не бойся, мол,
со мной не пропадешь, а если и пропадешь, то умираем, мол, один раз. Нет,
смешной он парень, ей-богу.
Сдали мы пропуска последнему сержанту. На этот раз, в порядке
исключения, это лейтенант оказался, я его знаю, у него папаша
кладбищенскими оградами в Рексополе торгует, — а «летучая галоша» уже тут
как тут, подогнали ее ребята из ППС и поставили у самой проходной. Все уже
тут как тут: и «скорая помощь», и пожарники, и наша доблестная гвардия,
бесстрашные спасатели, — куча отъевшихся бездельников со своим вертолетом.
Глаза б мои на них не глядели!
Поднялись мы на «галошу», Кирилл встал за управление и говорит мне:
— Ну, Рэд, командуй.
Я без всякой торопливости приспустил «молнию» на груди, достал из-за
пазухи флягу, хлебнул как следует, крышечку завинтил и сунул флягу обратно
за пазуху. Не могу без этого. Который раз в Зону иду, а без этого нет, не
могу. Они оба на меня смотрят и ждут.
— Так, — говорю. — Вам не предлагаю, потому что иду с вами впервые и
не знаю, как на вас действует спиртное. Порядок у нас будет такой. Все,
что я сказал, выполнять мигом и беспрекословно. Если кто замешкается или
там начнет вопросы задавать, буду бить по чему попало, извиняюсь заранее.
Вот я, например, тебе, господин Тендер, прикажу: на руки встань и иди. И в
тот же момент ты, господин Тендер, должен зад свой толстый задрать и
выполнять, что тебе сказано. А не выполнишь — дочку свою больную, может, и
не увидишь больше. Понятно? Но уж я позабочусь, чтобы ты увидел.
— Ты, Рэд, главное, приказать не забудь, — сипит Тендер, а сам весь
красный, уже потеет и губами шлепает. — Уж я на зубах пойду, не то что на
руках. Не новичок.
— Вы для меня оба новички, — говорю. — А уж приказать я не забуду,
будь покоен. Кстати, ты «галошу» водить умеешь?
— Умеет, — говорит Кирилл. — Хорошо водит.

— Хорошо так хорошо, — говорю. — Тогда с богом. Опустить забрала!
Малый вперед по вешкам, высота три метра! У двадцать седьмой вешки
остановка.
Кирилл поднял «галошу» на три метра и дал малый вперед, а я незаметно
повернул голову и тихонько дунул через левое плечо. Смотрю:
гвардейцы-спасатели в свой вертолет полезли, пожарники встали от
почтительности, лейтенант в дверях проходной честь нам, дурак, отдает, а
над всеми над ними здоровенный плакат, уже выцветший: «Добро пожаловать,
господа пришельцы!» Тендер нацелился было им всем ручкой сделать, но я ему
так в бок двинул, что у него сразу эти церемонии из головы вылетели. Я
тебе покажу прощаться. Ты у меня попрощаешься!..
Поплыли.
Справа у нас был институт, слева — Чумной квартал, а мы шли от вешки
к вешке по самой середине улицы. Ох и давно же по этой улице никто не
ходил и не ездил! Асфальт весь потрескался, трещины проросли травой, но
это еще была наша трава, человеческая. А вот на тротуаре по левую руку
росла уже черная колючка, и по этой колючке было видно, как четко Зона
себя обозначает: черные заросли у самой мостовой словно косой срезало.
Нет, пришельцы эти все-таки порядочные ребята были. Нагадили, конечно,
много, но сами же себе обозначили ясную границу. Ведь даже «жгучий пух» на
нашу сторону из Зоны — ни-ни, хотя, казалось бы, его ветром как попало
мотает…
Дома в Чумном квартале облупленные, мертвые, однако стекла в окнах
почти везде целы, грязные только и потому как бы слепые. А вот ночью,
когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри светится, словно
спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это «ведьмин студень» из
подвалов дышит. А вообще так вот посмотришь: квартал как квартал, дома как
дома, ремонта, конечно, требуют, но ничего особенного нет, людей только не
видно. Вот в этом кирпичном доме, между прочим, жил наш учитель арифметики
по прозвищу Запятая. Зануда он был и неудачник, вторая жена у него ушла
перед самым Посещением, а у дочки бельмо на глазу было, так мы ее, помню,
до слез задразнивали. Когда паника началась, он со всеми прочими из этого
квартала в одном белье до самого моста бежал все шесть километров без
передышки. Потом долго чумкой болел, кожа с него слезла, ногти. Почти все,
кто в этом квартале жил, чумкой переболели, потому-то квартал и называется
Чумным. Некоторые померли, но главным образом старики, да и то не все. Я,
например, думаю, что они не от чумки померли, а от страху. Страшно было
очень.
А вот в тех трех кварталах люди слепли. Теперь эти кварталы так и
называются: Первый Слепой, Второй Слепой… Не до конца слепли, а так,
вроде куриной слепоты. Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто
бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а
ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что
сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько!
Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом
никто, кроме них, грома не слыхал…
Да, будто здесь ничего не случилось. Вон киоск стоит стеклянный,
целехонек. Детская коляска в воротах, даже бельишко в ней вроде бы
чистое… Антенны вот только подвели — обросли какими-то волосами
наподобие мочала. Очкарики наши на эти антенны давно уже зубы точат:
интересно, видите ли, им посмотреть, что это за мочалы, нигде такого
больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. А главное, тут
же, рядом ведь, под самыми окнами. В прошлом году догадались: спустили с
вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он
потянул, вдруг — пш-ш-ш! Смотрим: от антенны дым, от якоря дым, и сам трос
уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как
гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к
чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой
земли почти свисает и весь мочалой оброс…
Так потихоньку-полегоньку доплыли мы до конца улицы, до поворота.
Кирилл посмотрел на меня: сворачивать? Я ему махнул: самый малый!
Повернула наша «галоша» и пошла самым малым над последними метрами
человеческой земли. Тротуар ближе, ближе, вот уже и тень «галоши» на
колючки упала… Все, Зона! И сразу такой озноб по коже. Каждый раз у меня
этот озноб, и до сих пор я не знаю, то ли это так Зона меня встречает, то
ли нервишки у сталкера шалят. Каждый раз думаю: вернусь и спрошу, у других
бывает то же самое или нет, и каждый раз забываю.
Ну, ладно, ползем потихоньку над бывшими огородами, двигатель под
ногами гудит ровно, спокойно, ему-то что, его не тронут. И тут мой Тендер
не выдержал. Не успели мы еще до первой вешки дойти, как принялся он
болтать. Ну, как обычно новички болтают в Зоне: зубы у него стучат, сердце
заходится, себя плохо помнит, и стыдно ему, и удержаться не может.
По-моему, это у них вроде поноса, от человека не зависит, а льет себе и
льет. И чего только они не болтают!
То начнет пейзажем восхищаться, то примется высказывать свои
соображения по поводу пришельцев, а то и вообще к делу не относящееся, вот
как Тендер сейчас завел про свой новый костюм и уже остановиться не может.
Сколько он заплатил за него, да какая шерсть тонкая, да как ему портной
пуговицы менял…
— Замолчи, — говорю.
Он грустно так на меня посмотрел, губами пошлепал и опять: сколько
шелку на подкладку пошло. А огороды уже кончаются, под нами уже глинистый
пустырь, где раньше городская свалка была, и чувствую я — ветерком здесь
тянет. Только что никакого ветра не было, а тут вдруг потянуло, пылевые
чертики побежали, и вроде бы я что-то слышу.
— Молчи, сволочь! — говорю я Тендеру.
Нет, никак не может остановиться. Теперь про конский волос завел. Ну,
тогда извини.
— Стой, — говорю Кириллу.
Он немедленно тормозит. Реакция хорошая, молодец. Беру я Тендера за
плечо, поворачиваю его к себе и с размаху ладонью ему по забралу.
Треснулся он, бедняга, носом в стекло, глаза закрыл и замолчал. И как
только он замолчал, я услышал: тр-р-р… тр-р-р… тр-рр… Кирилл на меня
смотрит, зубы стиснуты, рот оскален. Я рукой ему показываю, стой, мол,
стой, ради бога, не шевелись. Но ведь он тоже этот треск слышит, и, как у
всех новичков, у него сразу позыв действовать, делать что-нибудь. «Задний
ход?» — шепчет. Я ему отчаянно головой мотаю, кулаком перед самым шлемом
трясу: нишкни, мол. Эх, мать честная! С этими новичками не знаешь куда
смотреть — то ли в поле смотреть, то ли на них. И тут я про все забыл.
По-над кучей старого мусора, над битым стеклом и тряпьем разным поползло
этакое дрожание, трепет какой-то, ну как горячий воздух в полдень над
железной крышей, перевалило через бугор и пошло, пошло, пошло нам
наперерез, рядом с самой вешкой, над дорогой задержалось, постояло с

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

красивые шарики, которые идут на украшения?
— «Черные брызги», — сказал Нунан.
— Вот-вот, «черные брызги»… Хорошее название… Ну, вы знаете про
их свойства. Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него
с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще
от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты
входящего… Что это такое? Почему? Есть безумная идея, будто эти ваши
«черные брызги» — суть гигантские области пространства, обладающего иными
свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под
воздействием нашего пространства… — Валентин вытащил сигарету и закурил.
— Короче говоря, объекты этой группы для нынешней человеческой практики
совершенно бесполезны, хотя с чисто научной точки зрения они имеют
фундаментальное значение. Это свалившиеся с неба ответы на вопросы,
которые мы еще не умеем задать. Упомянутый выше сэр Исаак, может быть, и
не разобрался бы в лазере, но он во всяком случае понял бы, что такая вещь
возможна, и это очень сильно повлияло бы на его научное мировоззрение. Я
не буду вдаваться в подробности, но существование таких объектов, как
магнитные ловушки, К-23, «белое кольцо», разом зачеркнуло целое поле
недавно процветавших теорий и вызвало к жизни совершенно новые идеи. А
ведь есть еще третья группа…
— Да, — сказал Нунан. — «ведьмин студень» и прочие прелести…
— Нет-нет. Все это следует отнести либо к первой, либо ко второй
группе. Я имею в виду объекты, о которых мы ничего не знаем или знаем
только понаслышке, которые мы никогда не держали в руках. То, что уволокли
у нас из-под носа сталкеры, — продали неизвестно кому, припрятали. То, о
чем они молчат. Легенды и полулегенды: «машина желаний», «бродяга Дик»,
«веселые призраки»…
— Минуточку, минуточку, — сказал Нунан. — Это еще что такое? «Машина
желаний» — понимаю…
Валентин засмеялся.
— Видите, у нас тоже есть свой рабочий жаргон. «Бродяга Дик» — это
тот самый гипотетический заводной медвежонок, который бесчинствует в
развалинах завода. А «веселые призраки» — это некая опасная турбуленция,
имеющая место в некоторых районах Зоны.
— Первый раз слышу, — сказал Нунан.
— Вы понимаете, Ричард, — сказал Валентин, — мы ковыряемся в Зоне два
десятка лет, но мы не знаем и тысячной доли того, что она содержит. А если
уж говорить о воздействии Зоны на человека… Вот, кстати, тут нам
придется ввести в классификацию еще одну, четвертую группу. Уже не
объектов, а воздействий. Эта группа изучена безобразно плохо, хотя фактов
накопилось, на мой взгляд, более чем достаточно. И вы знаете, Ричард, меня
иногда мороз продирает по коже, когда я думаю об этих фактах.
— Живые покойники… — пробормотал Нунан.
— Что? А… Нет, это загадочно, но не более того. Как бы это
сказать… Это вообразимо, что ли. А вот когда вокруг человека вдруг ни с
того ни с сего начинают происходить внефизические, внебиологические
явления…
— А, вы имеете в виду эмигрантов…
— Вот именно. Математическая статистика, знаете ли, это очень точная
наука, хотя она и имеет дело со случайными величинами. И кроме того, это
очень красноречивая наука, очень наглядная…
Валентин, по-видимому, слегка охмелел. Он стал говорить громче, щеки
его порозовели, а брови над черными окулярами высоко задрались, сминая лоб
в гармошку.
— Люблю непьющих, — с иронией сказал Нунан.
— Не отвлекайтесь! — сказал Валентин строго. — Слушайте, что вам
рассказывают. Это очень странно. — Он поднял рюмку, разом отхлебнул
половину и продолжал: — Мы не знаем, что произошло с бедными хармонтцами в
самый момент Посещения. Но вот один из них решил эмигрировать.
Какой-нибудь обыкновеннейший обыватель. Парикмахер. Сын парикмахера и внук
парикмахера. Он переезжает, скажем, в Детройт. Открывает парикмахерскую, и
начинается чертов бред. Более девяноста процентов его клиентуры погибает
на протяжении года: гибнут в автомобильных катастрофах, вываливаются из
окон, вырезаются гангстерами и хулиганами, тонут на мелких местах, и так
далее, и так далее. Возрастает количество стихийных бедствий в Детройте и
его окрестностях. Откуда-то берутся смерчи и тайфуны, которых в этих
местах не видывали с тысяча семьсот забытого года. Ну и все в таком же
роде. И такие катаклизмы происходят в любом городе, в любой местности, где
селится эмигрант из района Посещения, и количество этих катаклизмов прямо
пропорционально числу эмигрантов, поселившихся в данном месте. И заметьте,
подобное действие оказывают только те эмигранты, которые пережили само
Посещение. Родившиеся после Посещения на статистику несчастных случаев
никакого влияния не оказывают. Вы прожили здесь десять лет, но вы приехали
после Посещения, и вас без опаски можно селить хоть в Ватикане. Как
объяснить такое? От чего нужно отказаться: от статистики? Или от здравого
смысла? — Валентин схватил рюмку и залпом допил ее.
Ричард Нунан почесал за ухом.
— М-да, — сказал он. — Я вообще-то наслышан о таких вещах, но я,
честно говоря, всегда полагал, что все это, мягко выражаясь, несколько
преувеличено… Действительно, с точки зрения нашей могучей позитивистской
науки…
— Или, скажем, мутагенное воздействие Зоны, — прервал его Валентин.
Он снял очки и уставился на Нунана черными подслеповатыми глазами. — Все
люди, которые достаточно долго общаются с Зоной, подвергаются изменениям
как фенотипическим, так и генотипическим. Вы знаете, какие дети бывают у
сталкеров, вы знаете, что бывает с самими сталкерами. Почему? Где
мутагенный фактор? Радиации в Зоне никакой. Химическая структура воздуха и
почвы в Зоне хотя и обладает своей спецификой, но никакой мутагенной
опасности не представляет. Что же, мне в таких условиях в колдовство
начать верить? В дурной глаз?
— Я вам сочувствую в ваших метаниях, — ответил Нунан. — Но,
откровенно говоря, лично мне ожившие покойники действуют на нервы гораздо
сильнее, чем данные статистики. Тем более, что данных статистики я никогда
не видел, а покойников и видел и обонял предостаточно…
Валентин легкомысленно махнул рукой.
— А, покойники ваши… — сказал он. — Слушайте, Ричард, вам не
стыдно? Вы же все-таки человек с образованием… Во-первых, никакие они не

покойники. Это же муляжи… реконструкции по скелету… чучела… А потом,
уверяю вас: с точки зрениям фундаментальных принципов, эти ваши муляжи не
более и не менее удивительная вещь, чем вечные аккумуляторы. Просто
«этаки» нарушают первый принцип термодинамики, а муляжи второй, вот и вся
разница. Все мы в каком-то смысле пещерные люди, ничего страшнее призрака
или вурдалака представить себе не можем. А между тем нарушение принципа
причинности гораздо более страшная вещь, чем целые стада привидений… И
всяких там чудовищ Рубинштейна… или Валленштейна?
— Франкенштейна.
— Да, конечно, Франкенштейна. Мадам Шелли. Супруга поэта. Или дочь. —
Он вдруг засмеялся. — У этих ваших муляжей есть одно любопытное свойство:
автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать какую-то
часть, и она будет жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…
Так вот, недавно доставили в институт одного такого…. Это мне лаборант
Бойда рассказывал… — Валентин захохотал.
— А не пора ли нам по домам, Валентин? — сказал Нунан, глядя на часы.
— У меня есть еще одно важное дело.
— Пойдемте, — сказал Валентин, тщетно пытаясь попасть лицом в оправу
очков и, наконец, взяв очки в обе руки и старательно водрузив их на место.
— У вас машина?
— Да, я вас завезу.
Они расплатились и направились к выходу. Валентин то и дело с размаху
прикладывал палец к виску, приветствуя знакомых лаборантов, которые с
любопытством наблюдали за светилом мировой физики. У самого выхода,
приветствуя расплывшегося в улыбке швейцара, он сшиб с себя очки, и все
трое кинулись их ловить.
— У меня завтра эксперимент. Вы знаете, любопытная вещь… —
приговаривал Валентин, влезая в «пежо».
И он принялся рассказывать о завтрашнем эксперименте. Нунан отвез его
в научный городок.
А ведь они тоже боятся, думал он, снова усаживаясь в «пежо». Боятся,
высоколобые… Да так и должно быть. Они должны бояться даже больше, чем
все мы, простые обыватели, вместе взятые. Ведь мы просто ничего не
понимаем, а они по крайней мере понимают, до какой степени ничего не
понимают. Смотрят в эту бездонную пропасть и знают, что неизбежно им туда
спускаться, — сердце заходится, но спускаться надо, а как спускаться, что
там на дне и, главное, можно ли будет потом выбраться?.. А мы, грешные,
смотрим, так сказать, в другую сторону. Слушай, а может быть, так и надо?
Пусть оно идет все своим чередом, а мы уж поживем как-нибудь. Правильно он
сказал: самый героический поступок человечества это то, что оно выжило и
намерено выжить дальше… А все-таки черт бы вас подрал, сказал он
пришельцам. Не могли устроить свой пикник в другом месте. На Луне,
например… Или на Марсе. Такая же вы равнодушная дрянь, как и все, хоть и
научились свертывать пространство. Пикник, видите ли, устроили. Пикник…
Как же мне получше обойтись с моими пикниками? — думал он, медленно
ведя «пежо» по ярко освещенным мокрым улицам. Как бы половчее все это
провернуть? По принципу наименьшего действия. Как в механике. На кой черт
мне такой-сякой инженерный диплом, если я не могу придумать, как мне
половчее ущучить этого безногого мерзавца…
Он остановил машину перед домом, где жил Рэдрик Шухарт, и немного
посидел за рулем, прикидывая, как вести разговор. Потом он вынул «этак»,
вылез из машины и только тут обратил внимание, что дом выглядит нежилым.
Почти все окна были темные, в скверике никого не было, и даже фонари там
не горели. Это напомнило ему, что он сейчас увидит, и он зябко поежился.
Ему даже пришло в голову, что, может быть, имеет смысл вызвать Рэдрика по
телефону и побеседовать с ним в машине или в какой-нибудь тихой пивнушке,
но он отогнал эту мысль. По целому ряду причин. И, кроме всего прочего,
сказал он себе, давай-ка не будем уподобляться всем этим жалким типам,
которые разбежались отсюда, как тараканы, ошпаренные кипятком.
Он вошел в подъезд, неторопливо поднялся по давно не метеной
лестнице. Вокруг стояла нежилая тишина, многие двери, выходящие на
лестничные площадки, были приотворены или даже распахнуты настежь, из
темных прихожих тянуло затхлыми запахами сырости и пыли. Он остановился
перед дверью квартиры Рэдрика, пригладил волосы за ушами, глубоко вздохнул
и нажал кнопку звонка. Некоторое время за дверью было тихо, потом там
скрипнули половицы, щелкнул замок, и дверь тихо приоткрылась. Шагов он так
и не услышал.
На пороге стояла Мартышка, дочь Рэдрика Шухарта. Из прихожей на
полутемную лестничную площадку падал яркий свет, и в первую секунду Нунан
увидел только темный силуэт девочки и подумал, как она сильно вытянулась
за последние несколько месяцев, но потом она отступила вглубь прихожей, и
он увидел ее лицо. В горле у него мгновенно пересохло.
— Здравствуй, Мария, — сказал он, стараясь говорить как можно
ласковее. — Как поживаешь, Мартышка?
Она не ответила. Она молчала и совершенно бесшумно пятилась к дверям
в гостиную, глядя на него исподлобья. Похоже, она не узнавала его. Да и
он, честно говоря, не узнавал ее. Зона, подумал он. Дрянь…
— Кто там? — спросила Гута, выглядывая из кухни. — Господи, Дик! Где
вы пропадали? Вы знаете, Рэдрик вернулся!
Она поспешила к нему, на ходу вытирая руки полотенцем, переброшенным
через плечо, — все такая же красивая, энергичная, сильная, только вот
подтянуло ее как-то: лицо осунулось, и глаза были какие-то…
лихорадочные, что ли?
Он поцеловал ее в щеку, отдал ей плащ и шляпу и сказал:
— Наслышаны, наслышаны… Все времени никак не мог выбрать забежать.
Дома он?
— Дома, — сказала Гута. — У него там один… Скоро уйдет, наверное,
они давно уже сидят. Проходите, Дик…
Он сделал насколько шагов по коридору и остановился в дверях
гостиной. Старик сидел за столом. Муляж. Неподвижный и чуть перекошенный
на сторону. Розовый свет от абажура падал на широкое темное лицо, словно
вырезанное из старого дерева, ввалившийся безгубый рот, остановившиеся,
без блеска, глаза. И сейчас же Нунан почувствовал запах. Он знал, что это
игра воображения, запах бывал только первые дни, а потом исчезал напрочь,
но Ричард Нунан чувствовал его как бы памятью — душный, тяжелый запах
разрытой земли.
— А то пойдемте на кухню, — поспешно сказала Гута. — Я там ужин
готовлю, заодно поболтаем.
— Да, конечно, — сказал Нунан бодро. — Столько не виделись!.. Вы еще
не забыли, что я люблю выпить перед ужином?
Они прошли на кухню, Гута сразу же открыла холодильник, а Нунан
уселся за стол и огляделся. Как всегда, здесь все было чисто, все
блестело, над кастрюльками поднимался пар. Плита была новая, полуавтомат,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

полсекунды или это мне показалось только? — и утянулось в поле, за кусты,
за гнилые заборы, туда, к кладбищу старых машин.
Черт их побрал, очкариков, — надо же, сообразили, где дорогу
провесить: по выемке! Ну, и я тоже хорош, куда это мои глаза дурацкие
глядели, когда я ихней картой восхищался?
— Давай малый вперед, — говорю я Кириллу.
— А что это было?
— А хрен его знает!.. Было и нету, и слава богу. И заткнись,
пожалуйста. Ты сейчас не человек, понял? Ты сейчас машина, рычаг мой…
Тут я спохватился, что меня, похоже, тоже словесный понос одолевать
начинает.
— Все, — говорю. — Ни слова больше.
Хлебнуть бы сейчас! Барахло эти скафандры, вот что я вам скажу. Без
скафандра я, ей-богу, столько прожил и еще столько же проживу, а без
хорошего глотка в такой вот момент… Ну да ладно!
Ветерок вроде бы упал, и ничего дурного вокруг не слышно, только
двигатель гудит спокойно так, сонно. А вокруг солнце, а вокруг жара… Над
гаражом марево… Все вроде бы нормально, вешки одна за другой мимо
проплывают. Тендер молчит, Кирилл молчит, шлифуются новички. Ничего,
ребята, в Зоне тоже дышать можно, если умеючи… А вот и двадцать седьмая
вешка — железный шест и красный круг на нем с номером 27. Кирилл на меня
посмотрел, кивнул я ему, и наша «галоша» остановилась.
Цветочки кончились, пошли ягодки. Теперь самое главное для нас —
полнейшее спокойствие. Торопиться некуда, ветра нет, видимость хорошая,
все как на ладони. Вон канава проходит, где Слизняк гробанулся, — пестрое
там что-то виднеется, может, тряпье его. Паршивый был парень, упокой
господи его душу, жадный, глупый, грязный, только такие вот со
Стервятником и связываются, таких Стервятник Барбридж за версту видит и
под себя подгребает… А вообще-то Зона не спрашивает, плохой ты или
хороший, и спасибо тебе, выходит, Слизняк: дурак ты был, даже имени
настоящего твоего никто не помнит, а умным людям показал, куда ступать
нельзя… Так. Конечно, лучше всего добраться бы нам теперь до асфальта.
Асфальт ровный, на нем все виднее, и трещина там эта знакомая. Только вот
не нравятся мне эти бугорочки! Если по прямой к асфальту идти, проходить
придется как раз между ними. Ишь стоят, будто ухмыляются, ожидают. Нет,
промежду вами я не пойду. Вторая заповедь сталкера: либо справа, либо
слева все должно быть чисто на сто шагов. А вот через левый бугорочек
перевалить можно… Правда, не знаю я, что там за ним. На карте как будто
ничего не было, но кто же картам верит?..
— Слушай, Рэд, — шепчет мне Кирилл. — Давай прыгнем, а? На двадцать
метров вверх и сразу вниз, вот мы и у гаража, а?
— Молчи, дурак, — говорю я. — Не мешай, молчи.
Вверх ему. А долбанет тебя там на двадцати метрах? Костей ведь не
соберешь. Или комариная плешь где-нибудь здесь объявится, тут не то что
костей, мокрого места не останется. Ох уж эти мне рисковые, не терпится
ему, видишь ты: давай прыгнем… В общем, как до бугра идти — ясно, а там
постоим, посмотрим. Сунул я руку в карман, вытащил горсть гаек. Показал их
Кириллу на ладони и говорю:
— Мальчика с пальчик помнишь? Проходили в школе? Так вот сейчас будет
все наоборот. Смотри! — И бросил я первую гаечку. Недалеко бросил, как
положено. Метров на десять. Гаечка прошла нормально. — Видел?
— Ну? — говорит.
— Не «ну», а видел, я спрашиваю?
— Видел.
— Теперь самым малым веди «галошу» к этой гаечке и в двух метрах до
нее не доходя остановись. Понял?
— Понял. Гравиконцентраты ищешь?
— Что надо, то и ищу. Подожди, я еще одну брошу. Следи, куда упадет,
и глаз с нее больше не спускай.
Бросил я еще одну гайку. Само собой, тоже прошла нормально и легла
рядом с первой.
— Давай, — говорю.
Тронул он «галошу». Лицо у него спокойное и ясное. Сделалось: видно,
все понял. Они ведь все, Очкарики, такие. Им главное название придумать.
Пока не придумал, смотреть на него жалко, дурак дураком. Ну а как придумал
какой-нибудь гравиконцентратор, тут ему словно все понятно становится, и
сразу ему жить легче.
Прошли мы первую гайку, прошли вторую, третью. Тендер вздыхает, с
ноги на ногу переминается и то и дело зевает от нервности с этаким
собачьим прискуливанием, томно ему, бедняге. Ничего, это ему на пользу.
Пяток кило он сегодня скинет, это лучше всякой диеты… Бросил я четвертую
гаечку. Как-то она не так прошла. Не могу объяснить, в чем дело, но
чувствую — не так, и сразу хвать Кирилла за руку.
— Стой, — говорю. — Ни с места…
А сам взял пятую и кинул повыше и подальше. Вот она, «плешь
комариная»! Гаечка вверх полетела нормально, вниз тоже вроде нормально
было пошла, но на полпути ее словно кто-то вбок дернул, да так дернул, что
она в глину ушла и с глаз исчезла.
— Видал? — говорю я шепотом.
— В кино только видел, — говорит, а сам весь вперед подался, того и
гляди с «галоши» сверзится. — Брось еще одну, а?
Смех и грех. Одну! Да разве здесь одной обойдешься? Эх, наука!..
Ладно, разбросал я еще восемь гаек, пока «плешь» не обозначил. Честно
говоря, и семи хватило бы, но одну я специально для него бросил, в самую
середку, пусть полюбуется на свой концентрат. Ахнула она в глину, словно
это не гаечка упала, а пятипудовая гиря. Ахнула и только дырка в глине. Он
даже крякнул от удовольствия.
— Ну ладно, — говорю. — Побаловались, и хватит. Сюда смотри. Кидаю
проходную, глаз с нее не спускай.
Короче, обошли мы «комариную плешь» и поднялись на бугорочек.
Бугорочек этот как кот нагадил, я его до сегодняшнего дня вообще не
примечал. Да… Ну, зависли мы над бугорочком, до асфальта рукой подать,
шагов двадцать. Место чистейшее, каждую травинку видно, каждую трещинку.
Казалось бы, ну что? Кидай гайку, и с богом.
Не могу кинуть гайку.
Сам не понимаю, что со мной делается, но гайку кинуть никак не
решусь.

— Ты что, — говорит Кирилл, — чего мы стоим?
— Подожди, — говорю. — Замолчи, ради бога.
Сейчас, думаю, кину гаечку, спокойненько пройдем, как по маслу
проплывем, травинка не шелохнется, — полминуты, а там и асфальт… И тут
вдруг потом меня как прошибет! Даже глаза залило, и уже знаю я, что гаечку
туда кидать не буду. Влево пожалуйста, хоть две. И дорога туда длиннее, и
камушки какие-то я там вижу не шибко приятные, но туда я гаечку кинуть
берусь, а прямо ни за что. И кинул я гаечку влево. Кирилл ничего не
сказал, повернул «галошу», подвел к гайке и только тогда на меня
посмотрел. И вид у меня, должно быть, был очень нехорош, потому что он тут
же отвел глаза.
— Ничего, — я ему говорю. — Кривой дорогой ближе. — И кинул последнюю
гаечку на асфальт.
Дальше дело пошло проще. Нашел я свою трещинку, чистая она оказалась,
милая моя, никакой дрянью не заросла, цвет не переменила, смотрел я на нее
и тихо радовался. И довела она нас до самых ворот гаража лучше всяких
вешек.
Я приказал Кириллу снизиться до полутора метров, лег на брюхо и стал
смотреть в раскрытые ворота. Сначала с солнца, ничего не было видно, черно
и черно, потом глаза привыкли, и вижу я, что в гараже с тех пор ничего
вроде бы не переменилось. Тот самосвал как стоял на яме, так и стоит,
целехонький стоит, без дыр, без пятен, и на цементном полу вокруг все как
прежде потому, наверное, что «ведьмина студня» в яме мало скопилось, не
выплескивался он с тех пор ни разу. Одно мне только не понравилось: в
самой глубине гаража, где канистры стоят, серебрится что-то. Раньше этого
не было. Ну ладно, серебрится так серебрится, не возвращаться же теперь
из-за этого! Ведь не как-нибудь особенно серебрится, а чуть-чуть, самую
малость, и спокойно так, вроде бы даже ласково… Поднялся я, отряхнул
брюхо и поглядел по сторонам. Вон грузовики на площадке стоят,
действительно, как новенькие, — с тех пор, как я последний раз здесь был,
они, по-моему, еще новее стали, а бензовоз тот совсем, бедняга, проржавел,
скоро разваливаться начнет. Вон и покрышка валяется, которая у них на
карте…
Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная.
Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась. Ну да ладно, до нее далеко.
В общем, ничего, работать можно. Только что это там все-таки серебрится?
Или это мерещится мне? Сейчас бы закурить, присесть тихонечко и
поразмыслить, почему над канистрами серебрится, почему рядом не
серебрится… тень почему такая от покрышки… Стервятник Барбридж про
тени что-то рассказывал, диковинное что-то, но безопасное… С тенями
здесь бывает. А вот что это там все-таки серебрится? Ну прямо как паутина
в лесу на деревьях. Какой же это паучок ее там сплел? Ох, ни разу я еще
жучков-паучков в Зоне не видел. И хуже всего, что «пустышка» моя как раз
там, шагах в двух от канистр, валяется. Надо мне было тогда же ее и
упереть, никаких бы забот сейчас не было. Но уж больно тяжелая, стерва,
полная ведь, поднять-то я ее мог, но на горбу тащить, да еще ночью, да на
карачках… а кто пустышек ни разу не таскал, пусть попробует: это все
равно что пуд воды без ведер нести… Так идти, что ли? Надо идти.
Хлебнуть бы сейчас… Повернулся я к Тендеру и говорю:
— Сейчас мы с Кириллом пойдем в гараж. Ты останешься здесь за
водителя. К управлению без моего приказа не притрагивайся, что бы ни
случилось, хоть земля под тобой загорится. Если струсишь, на том свете
найду.
Он серьезно мне покивал: не струшу, мол. Нос у него что твоя слива,
здорово я ему врезал… Ну, спустил я тихонечко аварийные блок-тросы,
посмотрел еще раз на это серебрение, махнул Кириллу и стал спускаться.
Встал на асфальт, жду, пока он спустится по другому тросу.
— Не торопись, — говорю ему. — Не спеши. Меньше пыли.
Стоим мы на асфальте, «галоша» рядом с нами покачивается, тросы под
ногами ерзают. Тендер башку через перила выставил, на нас смотрит, и в
глазах у него отчаяние. Надо идти. Я говорю Кириллу:
— Иди за мной шаг в шаг, в двух шагах позади, смотри мне в спину, не
зевай.
И пошел. На пороге остановился, огляделся. Все-таки до чего же проще
работать днем, чем ночью! Помню я, как лежал вот на этом самом пороге.
Темно, как у негра в ухе, из ямы «ведьмин студень» языки высовывает,
голубые, как спиртовое пламя, и ведь что обидно — ничего, сволочь, не
освещает, даже темнее из-за этих языков кажется. А сейчас что! Глаза к
сумраку привыкли, все как на ладони, даже в самых темных углах пыль видна.
И действительно, серебрится там, нити какие-то серебристые тянутся от
канистр к потолку, очень на паутину похоже. Может, паутина и есть, но
лучше от нее подальше. Вот тут-то я и напортачил. Мне бы Кирилла рядом с
собой поставить, подождать, пока и у него глаза к полутьме привыкнут, и
показать ему эту паутину, пальцем в нее ткнуть. А я привык один работать,
у самого глаза пригляделись, а про Кирилла я и не подумал.
Шагнул это я внутрь, и прямо к канистрам. Присел над «пустышкой» на
корточки, к ней паутина вроде бы не пристала. Взялся я за один конец и
говорю Кириллу:
— Ну берись, да не урони, тяжелая…
Поднял я на него глаза, и горло у меня перехватило: ни слова не могу
сказать. Хочу крикнуть: стой, мол, замри! — и не могу. Да и не успел бы,
наверное, слишком уж быстро все получилось. Кирилл шагает через
«пустышку», поворачивается задом к канистрам и всей спиной в это
серебрение. Я только глаза закрыл. Все во мне обмерло, ничего не слышу,
слышу только, как эта паутина рвется. Со слабым таким сухим треском,
словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче. Сижу я с
закрытыми глазами, ни рук, ни ног не чувствую, а Кирилл говорит:
— Ну, что? — говорит. — Взяли?
— Взяли, — говорю.
Подняли мы «пустышку» и понесли к выходу, боком идем. Тяжеленная,
стерва, даже вдвоем ее тащить нелегко. Вышли мы на солнышко, остановились
у «галоши», Тендер к нам уже лапы протянул.
— Ну, — говорит Кирилл, — раз, два…
— Нет, — говорю, — погоди. Поставим сначала.
Поставили.
— Повернись, — говорю, — спиной.
Он без единого слова повернулся. Смотрю я — ничего у него на спине
нет. Я и так и этак — нет ничего. Тогда я поворачиваюсь и смотрю на
канистры. И там ничего нет.
— Слушай, — говорю я Кириллу, а сам все на канистры смотрю. — Ты
паутину видел?
— Какую паутину? Где?
— Ладно, — говорю. — Счастлив наш бог.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

значит, деньги в доме были.
— Ну как он? — спросил Нунан.
— Да все такой же, — ответила Гута. — Похудел в тюрьме, но сейчас уже
отъелся.
— Рыжий?
— Еще бы!
— Злой?
— А как же! Это у него уж до смерти.
Гута поставила перед ним стакан «Кровавой Мэри» — прозрачный слой
русской водки словно бы висел над слоем томатного сока.
— Не много? — спросила она.
— В самый раз. — Нунан влил в себя смесь. Он вспомнил, что, по сути
дела, за весь день впервые выпил нечто существенное. — Вот это другое
дело, сказал он.
— У вас все хорошо? — спросила Гута. — Что вы так долго не заходили?
— Проклятые дела, — сказал Нунан. — Каждую неделю собирался зайти или
хотя бы позвонить, но сначала пришлось ехать в Рексополис, потом скандал
один начался, потом мне говорят: «Рэдрик вернулся», — ладно, думаю, зачем
мешать… В общем, завертелся я, Гута. Я иногда спрашиваю себя: какого
черта мы так крутимся? Чтобы заработать деньги? Но на кой черт нам деньги,
если мы только и делаем, что крутимся?..
Гута звякнула крышками кастрюлек, взяла с полочки пачку сигарет и
села за стол напротив Нунана. Глаза ее были опущены. Нунан поспешно
выхватил зажигалку и дал ей прикурить, и снова, второй раз в жизни,
увидел, что у нее дрожат пальцы, как тогда, когда Рэдрика только что
осудили, и Нунан пришел к ней, чтобы дать ей денег, — первое время она
совершенно пропадала без денег, и ни одна тварь в доме не давала ей в
долг. Потом деньги в доме появились, и, судя по всему, немалые, и Нунан
догадывался, откуда, но он продолжал приходить, приносил Мартышке
лакомства и игрушки, целыми вечерами пил с Гутой кофе и планировал вместе
с нею будущую благополучную жизнь Рэдрика, а потом, наслушавшись ее
рассказов, шел к соседям и пытался как-нибудь урезонить их, объяснял,
уговаривал, наконец, выйдя из терпения, грозил: «Ведь Рыжий вернется, он
вам все кости переломает…» — ничего не помогало.
— А как поживает ваша девушка? — спросила Гута.
— Которая?
— Ну, с которой вы заходили тогда… беленькая такая…
— Какая же это моя девушка? Это моя стенографистка. Вышла замуж и
уволилась.
— Жениться вам надо, Дик, — сказала Гута. — Хотите, невесту найду?
Нунан хотел было ответить, как обычно: «Мартышка вот подрастет…»,
но вовремя остановился. Сейчас это бы уже не прозвучало.
— Стенографистка мне нужна, а не жена, — проворчал он. — Бросайте вы
своего рыжего дьявола и идите ко мне в стенографистки. Вы же были отличной
стенографисткой. Старый Гаррис вас до сих пор вспоминает.
— Еще бы, — сказала она. — Всю руку тогда об него отбила.
— Ах, даже так? — Нунан сделал вид, что удивлен. — Ай да Гаррис!
— Господи! — сказала Гута. — Да он мне проходу не давал! Я только
одного боялась, как бы Рэд не узнал.
Бесшумно вошла Мартышка, возникла в дверях, посмотрела на кастрюли,
на Ричарда, потом подошла к матери и прислонилась к ней, отвернув лицо.
— Ну что, Мартышка, — сказал бодро Ричард Нунан. — Шоколадку хочешь?
Он полез в жилетный карман, вытащил шоколадный автомобильчик в
прозрачном пакетике и протянул девочке. Она не пошевелилась. Гута взяла у
него шоколадку и положила на стол. У нее вдруг побелели губы.
— Да, Гута, — бодро сказал Нунан. — А я, знаете ли, переезжать
собрался. Надоело мне в гостинице. Во-первых, от института все-таки
далеко…
— Она уже почти ничего не понимает, — тихо сказала Гута, и он оборвал
себя, взял в обе руки стакан и принялся бессмысленно вертеть его в
пальцах. — Вы вот не спрашиваете, как мы живем, — продолжала она, — и
правильно делаете. Только ведь вы наш старый друг, Дик, нам от вас
скрывать нечего. Да и не скроешь!
— У врача были? — спросил Нунан, не поднимая глаз.
— Да. Ничего они не могут сделать. А один сказал… — она замолчала.
Он тоже молчал. Не о чем тут было говорить и не хотелось об этом
думать, но его вдруг ударила жуткая мысль: это вторжение. Не пикник на
обочине, не призыв к контакту, — вторжение. Они не могут изменить нас, но
они проникают в тела наших детей и изменяют их по своему образу и подобию.
Ему стало зябко, но он тут же вспомнил, что уже читал о чем-то подобном,
какой-то покетбук в яркой глянцевитой обложке, и от этого воспоминания ему
полегчало. Придумать можно все что угодно. На самом деле никогда не бывает
так, как придумывают.
— А один сказал, что она уже не человек, — проговорила Гута.
— Вздор, — глухо сказал Нунан. — Обратитесь к настоящему специалисту.
Обратитесь к Джеймсу Каттерфилду. Хотите, я с ним поговорю? Устрою вам
прием…
— Это к Мяснику? — она нервно засмеялась. — Не надо, Дик, спасибо.
Это он и сказал. Видно, судьба.
Когда Нунан снова осмелился поднять глаза, Мартышки уже не было, а
Гута сидела неподвижно, рот у нее был приоткрыт, глаза пустые, и на
сигарете в ее пальцах нарос длинный кривой столбик серого пепла. Тогда он
толкнул к ней по столу стакан и проговорил:
— Сделай-ка мне еще одну порцию, детка… и себе сделай. И выпьем.
Она уронила пепел, поискала глазами, куда бросить окурок, и бросила в
мойку.
— За что? — проговорила она. — Вот я чего не понимаю! Что мы такое
сделали? Мы же не самые плохие все-таки в этом городе…
Нунан подумал, что она сейчас заплачет, но она не заплакала, открыла
холодильник, достала водку и сок и сняла с полки второй стакан.
— Вы все-таки не отчаивайтесь, — сказал Нунан. — Нет на свете ничего
такого, что нельзя исправить. И вы мне поверьте, Гута, у меня очень
большие связи. Все, что смогу, я сделаю…
Сейчас он сам верил в то, что говорил, и уже перебирал в уме имена,
связи и города, и ему уже казалось, будто о подобных случаях он что-то
где-то слышал, и вроде бы все кончилось благополучно, надо только
сообразить, где это было и кто лечил, но тут он вспомнил, зачем он сюда

пришел, и вспомнил господина Лемхена, и вспомнил, для чего он подружился с
Гутой, и ему больше не захотелось думать ни о чем, и он отогнал от себя
все связные мысли, сел поудобнее, расслабился и стал ждать, пока ему
поднесут выпивку.
В это время в прихожей послышались шаркающие шаги, постукивание, и
отвратительный, особенно сейчас, голос Стервятника Барбриджа прогундосил:
— Э, Рыжий! А к твоей Гуте, видать, кто-то заглянул, шляпа… Я б на
твоем месте это дело так не оставил…
И голос Рэдрика:
— Береги протезы, Стервятник. Прикуси язык. Вон двери, уйти не
забудь, мне ужинать пора.
И Барбридж:
— Тьфу ты, господи, пошутить уже нельзя!
И Рэдрик:
— Мы с тобой уже все отшутили. И точка. Мотай, мотай, не задерживай!
Щелкнул замок, и голоса стали тише, очевидно, оба вышли на лестничную
площадку. Барбридж что-то сказал вполголоса, и Рэдрик ему ответил: «Все,
все, поговорили!» Снова ворчание Барбриджа и резкий голос Рэдрика: «Сказал
— все!». Ахнула дверь, простучали быстрые шаги в прихожей, и на пороге
кухни появился Рэдрик Шухарт. Нунан поднялся ему навстречу, и они крепко
пожали друг другу руки.
— Я так и знал, что это ты, — сказал Рэдрик, оглядывая Нунана
быстрыми зеленоватыми глазами. — У-у, растолстел, толстяк! Все загривок в
барах нагуливаешь… Эге! Да вы тут, я вижу, весело время проводите! Гута,
старушка, сделай мне порцию, надо догонять…
— Да мы еще и не начали, — сказал Нунан. — Мы только собирались. От
тебя разве убежишь!
Рэдрик резко засмеялся, ткнул Нунана кулаком в плечо.
— А вот мы сейчас посмотрим, кто кого догонит, кто кого перегонит!
Пошли, пошли, что мы здесь на кухне! Гута, тащи ужин…
Он нырнул в холодильник и снова выпрямился, держа в руке бутылку с
цветной наклейкой.
— Пировать будем! — объявил он. — Надо как следует угостить лучшего
друга Ричарда Нунана, который не покидает своих в беде! Хотя пользы ему от
этого никакой. Эх, Гуталина нет, жалко…
— А ты позвони ему, — предложил Нунан.
Рэдрик помотал ярко-рыжей головой.
— Туда еще телефон не провели, куда ему сейчас звонить. Ну пошли,
пошли…
Он первым вошел в гостиную и грохнул бутылку на стол.
— Пировать будем, папаня! — сказал он неподвижному старику. — Это вот
Ричард Нунан, наш друг! Дик, а это папаня мой, Шухарт-старший…
Ричард Нунан, собравшись мысленно в непроницаемый комок, раздвинул
рот до ушей, потряс в воздухе ладонью и сказал в сторону муляжа:
— Очень рад, мистер Шухарт. Как поживаете?.. Мы ведь знакомы, Рэд, —
сказал он Шухарту-младшему, который копался в баре. — Мы один раз уже
виделись, мельком, правда…
— Садись, — сказал ему Рэдрик, кивая на стул напротив старика. — Ты,
если будешь с ним говорить, говори громче — он не слышит ничего.
Он расставил бокалы, быстро откупорил бутылки и сказал Нунану:
— Разливай. Папане немного, на самое донышко…
Нунан неторопливо принялся разливать. Старик сидел в прежней позе,
глядя в стену. И он никак не реагировал, когда Нунан придвинул к нему
бокал. А Нунан уже переключился на новую ситуацию. Это была игра, страшная
и жалкая. Игру разыгрывал Рэдрик, и он включился в эту игру, как всю жизнь
включался в чужие игры, и страшные, и жалкие, и стыдные, и дикие, и
гораздо более опасные, чем эта. Рэдрик, подняв свой бокал, произнес: «Ну
что, понеслись?» — и Нунан совершенно естественным образом взглянул на
старика, а Рэдрик нетерпеливо позвякал своим бокалом о бокал Нунана и
сказал: «Понеслись, понеслись…», и тогда Нунан тоже совершенно
естественно кивнул, и они выпили.
Рэдрик, блестя глазами, заговорил все в том же возбужденном, немного
искусственном тоне:
— Все, браток! Больше меня тюрьма не увидит. Если бы ты знал, милый
мой, до чего же дома хорошо! Деньги есть, я себе хороший коттеджик
присмотрел, с садом будем, не хуже чем у Стервятника… Ты знаешь, я ведь
эмигрировать хотел, еще в тюрьме решил. Ради чего такого я в этом вшивом
городишке сижу? Да провались, думаю, все пропадом. Возвращаюсь, привет,
запретили эмиграцию! Да что мы, чумные какие-нибудь сделались за эти два
года?
Он говорил и говорил, а Нунан кивал, прихлебывая виски, вставлял
сочувственные ругательства, риторические вопросы, потом принялся
расспрашивать про коттедж: что за коттедж, где, за какую цену? — и они с
Рэдриком поспорили. Нунан доказывал, что коттедж дорогой и в неудобном
месте, он вытащил записную книжку, принялся листать ее и называть адреса
заброшенных коттеджей, которые отдадут за бесценок, а ремонт обойдется
всего ничего, если подать заявление об эмиграции, получить от властей
отказ и потребовать компенсацию.
— Ты, я вижу, уже и недвижимостью занялся, — сказал Рэдрик.
— А я всем понемножку занимаюсь, — ответил Нунан и подмигнул.
— Знаю, знаю, наслышан о твоих аферах!
Нунан сделал большие глаза, приложил палец к губам и кивнул в сторону
кухни.
— Да ладно, все это знают, — сказал Рэдрик. — Деньги не пахнут.
Теперь-то я это точно понял… Но Мосла ты себе подобрал в управляющие, —
я животики надорвал, когда услышал! Пустил, понимаешь, козла в огород…
Он же псих, я его с детства знаю!
Тут старик медленно, деревянным движением, словно огромная кукла,
поднял руку с колена и с деревянным стуком уронил ее на стол рядом со
своим бокалом. Рука была темная, с синеватым отливом, сведенные пальцы
делали ее похожей на куриную лапу. Рэдрик замолчал и посмотрел на него. В
лице его что-то дрогнуло, и Нунан с изумлением увидел на этой конопатой
хищной физиономии самую настоящую, самую неподдельную любовь и нежность.
— Пейте, папаша, пейте, — ласково сказал Рэдрик. — Немножко можно,
пейте на здоровье… Ничего, — вполголоса сказал он Нунану, заговорщически
подмигивая. — Он до этого стаканчика доберется, будь покоен…
Глядя на него, Нунан вспомнил, что было, когда лаборанты Бойда
явились сюда за этим муляжом. Лаборантов было двое, оба крепкие
современные парни, спортсмены и все такое, и еще был врач из городской
больницы и при нем двое санитаров, людей грубых и здоровенных,
приспособленных таскать носилки и утихомиривать буйных. Потом один из
лаборантов рассказывал, что «этот рыжий» сначала вроде не понял, о чем
идет речь, впустил в квартиру, дал осмотреть отца, и, наверное, старика

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

А сам про себя думаю: сие, впрочем, пока неизвестно.
— Давай, — говорю, — берись.
Взвалили мы «пустышку» на «галошу» и поставили ее на попа, чтобы не
каталась. Стоит она, голубушка, новенькая, чистенькая, на меди солнышко
играет, и синяя начинка между медными дисками туманно так переливается,
струйчато. И видно теперь, что не «пустышка» это, а именно вроде сосуда,
вроде стеклянной банки с синим сиропом. Полюбовались мы на нее,
вскарабкались на «галошу» сами и без лишних слов — в обратный путь.
Лафа этим ученым! Во-первых, днем работают. А во-вторых, ходить им
тяжело только в Зону, а из Зоны «галоша» сама везет, есть у нее такое
устройство, курсограф, что ли, которое ведет «галошу» точно по тому же
курсу, по какому она сюда шла. Плывем мы обратно, все маневры повторяем,
останавливаемся, повисим немного и дальше, и над всеми моими гайками
проходим, хоть собирай их обратно в мешок.
Новички мои, конечно, сразу воспрянули духом. Головами вертят вовсю,
страха у них почти не осталось, одно любопытство да радость, что все
благополучно обошлось. Принялись болтать. Тендер руками замахал и
грозится, что вот сейчас пообедает и сразу обратно в Зону, дорогу к гаражу
провешивать, а Кирилл взял меня за рукав и принялся мне объяснять про этот
свой гравиконцентрат, про «комариную плешь» то есть. Ну, я их не сразу,
правда, но укротил. Спокойненько так рассказал им, сколько дураков
гробанулись на радостях на обратном пути. Молчите, говорю, и глядите как
следует по сторонам, а то будет с вами как с Линдоном-Коротышкой.
Подействовало. Даже не спросили, что случилось с Линдоном-Коротышкой.
Плывем в тишине, а я об одном думаю: как буду свинчивать крышечку. Так и
этак представляю себе, как первый глоток сделаю, а перед глазами нет-нет
да паутинка и блеснет.
Короче говоря, выбрались мы из Зоны, загнали нас с «галошей» вместе в
вошебойку, или, говоря по-научному, в санитарный ангар. Мыли нас там в
трех кипятках и трех щелочах, облучали какой-то ерундой, обсыпали чем-то и
снова мыли, потом высушили и сказали: «Валяйте, ребята, свободны!». Тендер
с Кириллом поволокли «пустышку». Народу набежало смотреть — не
протолкнешься, и ведь что характерно: все только смотрят и издают
приветственные возгласы, а взяться и помочь усталым людям тащить ни одного
смельчака не нашлось… Ладно, меня это все не касается. Меня теперь ничто
не касается…
Стянул я с себя спецкостюм, бросил его прямо на пол, холуи-сержанты
подберут, — а сам двинул в душевую, потому что мокрый я был весь с головы
до ног. Заперся я в кабинке, вытащил флягу, отвинтил крышечку и присосался
к ней, как клоп. Сижу на лавочке, в коленках пусто, в голове пусто, в душе
пусто, знай себе глотаю крепкое, как воду. Живой. Отпустила Зона.
Отпустила, поганка. Подлая. Живой. Очкарикам этого не понять. Никому,
кроме сталкера, этого не понять. И текут у меня по щекам слезы то ли от
крепкого, то ли сам не знаю отчего. Высосал флягу досуха, сам мокрый,
фляга сухая. Одного последнего глотка, конечно, не хватило. Ну ладно, это
поправимо. Теперь все поправимо. Живой. Закурил сигарету, сижу. Чувствую,
отходить начал. Премиальные в голову пришли. Это у нас в институте
поставлено здорово. Прямо хоть сейчас иди и получай конвертик. А может, и
сюда принесут, прямо в душевую.
Стал я потихоньку раздеваться. Снял часы, смотрю, а в Зоне-то мы
пробыли пять часов с минутами, господа мои! Пять часов. Меня аж
передернуло. Да, господа мои, в Зоне времени нет. Пять часов… А если
разобраться, что такое для сталкера пять часов? Плюнуть и растереть. А
двенадцать часов не хочешь? А двое суток не хочешь? Когда за ночь не
успел, целый день в Зоне лежишь рылом в землю и уже не молишься даже, а
вроде бы бредишь, и сам не знаешь, живой ты или мертвый… А во вторую
ночь дело сделал, подобрался с хабаром к кордону, а там
патрули-пулеметчики, жабы, они же тебя ненавидят, им же тебя арестовывать
никакого удовольствия нет, они тебя боятся до смерти, что ты заразный, они
тебя шлепнуть стремятся, и все козыри у них на руках, иди потом,
доказывай, что шлепнули тебя незаконно… И значит, снова рылом в землю
молиться до рассвета и опять до темноты, а хабар рядом лежит, и ты даже не
знаешь, то ли он просто лежит, то ли он тебя тихонько убивает. Или как
Мослатый Исхак застрял на рассвете на открытом месте, застрял между двумя
канавами, ни вправо, ни влево. Два часа по нему стреляли, попасть не
могли. Два часа он мертвым притворялся. Слава богу, поверили, ушли
наконец. Я его потом увидел — не узнал, сломали его, как не было
человека…
Отер я слезы и включил воду. Долго мылся. Горячей мылся, холодной
мылся, снова горячей. Мыла целый кусок извел. Потом надоело. Выключил душ
и слышу: барабанят в дверь, и Кирилл весело орет:
— Эй, сталкер, вылезай! Зелененькими пахнет!
Зелененькие это хорошо. Открыл я дверь, стоит Кирилл в одних трусах,
веселый, без никакой меланхолии и конверт мне протягивает.
— Держи, — говорит, — от благодарного человечества.
— Кашлял я на твое человечество! Сколько здесь?
— В виде исключения и за геройское поведение в опасных
обстоятельствах — два оклада!
Да. Так жить можно. Если бы мне здесь за каждую «пустышку» по два
оклада платили, я бы Эрнеста давным-давно подальше послал.
— Ну как, доволен? — спрашивает Кирилл, а сам сияет — рот до ушей.
— Ничего, — говорю. — А ты?
Он ничего не сказал. Обхватил меня за шею, прижал к потной своей
груди, притиснул, оттолкнул и скрылся в соседней кабине.
— Эй! — кричу я ему вслед. — А Тендер что? Подштанники небось
стирает?
— Что ты! Тендера там корреспонденты окружили, ты бы на него
посмотрел, какой он важный… Он им так компетентно излагает…
— Как, — говорю, — излагает?
— Компетентно.
— Ладно, — говорю, — сэр. В следующий раз захвачу словарь, сэр. — И
тут меня словно током ударило. — Подожди, Кирилл, — говорю. — Ну-ка выйди
сюда.
— Да я уже голый, — говорит.
— Выйди, я не баба!
Ну, он вышел. Взял я его за плечи, повернул спиной. Нет. Показалось.
Чистая спина. Струйки пота засохли.

— Чего тебе моя спина далась? — спрашивает он.
Отвесил я ему пинка по голому телу, нырнул к себе в душевую и
заперся. Нервы, черт бы их подрал. Там мерещилось, здесь мерещится… К
дьяволу все это! Напьюсь сегодня как лошадь. Ричарда бы ободрать, вот что!
Надо же, стервец, как играет… Ни с какой картой его не возьмешь. Я уж и
передергивать пробовал, и карты под столом крестил, и по-всякому…
— Кирилл! — кричу. — В «Боржч» сегодня придешь?
— Не в «Боржч», а в «Борщ», сколько раз тебе говорить…
— Брось! Написано «Боржч». Ты к нам со своими порядками не суйся. Так
придешь или нет? Ричарда бы ободрать…
— Ох, не знаю, Рэд. Ты ведь, простая твоя душа, и не понимаешь, какую
мы штуку притащили…
— А ты-то понимаешь?
— Я, впрочем, тоже не понимаю. Это верно. Но теперь, во-первых,
понятно, для чего эти «пустышки» служили, а во-вторых, если одна моя
идейка пройдет… Напишу статью, и тебе ее персонально посвящу: Рэдрику
Шухарту, почетному сталкеру, с благоговением и благодарностью посвящаю.
— Тут-то меня и упекут на два года, — говорю я.
— Зато в науку войдешь. Так эту штуку и будут называть «банка
Шухарта». Звучит?
Пока мы так трепались, я оделся. Сунул пустую флягу в карман,
пересчитал зелененькие и пошел себе.
— Счастливо тебе оставаться, сложная твоя душа…
Он не ответил — вода сильно шумела.
Смотрю: в коридоре господин Тендер собственной персоной, красный весь
и надутый, что твой индюк. Вокруг него толпа, тут и сотрудники, и
корреспонденты, и пара сержантов затесалась (только что с обеда, в зубах
ковыряют), а он знай себе болбочет: «Та техника, которой мы располагаем, —
болбочет, — дает почти стопроцентную гарантию успеха и безопасности…»
Тут он меня увидал и сразу несколько усох, улыбается, ручкой делает. Ну,
думаю, надо удирать. Рванул я, однако не успел. Слышу: топочут позади.
— Господин Шухарт! Господин Шухарт! Два слова о гараже!
— Комментариев не имею, — отвечаю я и перехожу на бег. Но черта с два
от них оторвешься: один, с микрофоном, — справа, другой, с фотоаппаратом,
— слева.
— Видели вы в гараже что-нибудь необычное? Буквально два слова!
— Нет у меня комментариев! — говорю я, стараясь держаться к объективу
затылком. — Гараж как гараж…
— Благодарю вас. Какого вы мнения о турбоплатформах?
— Прекрасного, — говорю я, а сам нацеливаюсь точнехонько в сортир.
— Что вы думаете о целях Посещения?
— Обратитесь к ученым, — говорю. И раз за дверь.
Слышу: скребутся. Тогда я им через дверь говорю:
— Настоятельно рекомендую, — говорю, — расспросите господина Тендера,
почему у него нос как свекла. Он по скромности замалчивает, а это было
наше самое увлекательное приключение.
Как они двинут по коридору! Как лошади, ей-богу. Я выждал минуту:
тихо. Высунулся: никого. И пошел себе, посвистывая. Спустился в проходную,
предъявил дылде пропуск, смотрю, он мне честь отдает. Герою дня, значит.
— Вольно, сержант, — говорю. — Я вами доволен.
Он осклабился, как будто я ему бог весть как польстил.
— Ну, ты, Рыжий, молодец, — говорит. — Горжусь, — говорит, — таким
знакомством.
— Что, — говорю, — будет тебе в твоей Швеции о чем девкам
рассказывать?
— Спрашиваешь! — говорит. — Они ж у меня будут таять, как свечки!
Нет, ничего он парень. Я, если честно, таких рослых и румяных не
люблю. Девки от них без памяти, а чего, спрашивается? Не в росте ведь
дело… Иду это я по улице и размышляю, в чем же тут дело. Солнышко
светит, безлюдно вокруг. И захотелось мне вдруг прямо сейчас же Гуту
увидеть. Просто так. Посмотреть на нее, за руку подержать. После Зоны
человеку только одно и остается — за руку девочку подержать. Особенно
когда вспомнишь все эти разговоры про детей сталкеров, какие они
получаются… Да уж какая сейчас Гута, мне сейчас для начала бутылку
крепкого, не меньше.
Миновал я автомобильную стоянку, а там и кордон. Стоят две патрульные
машины во всей своей красе, широкие, желтые, прожекторами и пулеметами,
жабы, ощетинились, ну и, конечно, голубые каски всю улицу загородили, не
протолкнешься. Я иду, глаза опустил, лучше мне сейчас на них не смотреть,
днем на них мне лучше не смотреть совсем: есть там два-три типчика, так я
боюсь их узнать, скандал большой получится, если я их узнаю. Повезло им,
ей-богу, что Кирилл меня в институт сманил, я их, гадов, искал тогда,
пришил бы и не дрогнул…
Прохожу я через эту толпу плечом вперед, совсем прошел уже, и тут
слышу: «Эй, сталкер!» Ну, это меня не касается, иду дальше, волоку из
пачки сигаретку. Догоняет сзади кто-то, берет за рукав. Я эту руку с себя
стряхнул и вполоборота вежливенько так спрашиваю:
— Какого дьявола цепляешься, мистер?
— Постой, сталкер, — говорит он. — Два вопроса.
Поднял я на него глаза — капитан Квотерблад. Старый знакомый. Совсем
ссохся, желтый стал какой-то.
— А, — говорю, — здравия желаю, капитан. Как ваша печень?
— Ты, сталкер, мне зубы не заговаривай, — говорит он сердито, а сам
так и сверлит меня глазами. — Ты мне лучше скажи, почему сразу не
останавливаешься, когда тебя зовут?
И уже тут как тут две голубые каски у него за спиной, лапы на
кобурах, глаз не видно, только челюсти под касками шевелятся. И где у них
в Канаде таких набирают? На племя их нам прислали, что ли?.. Днем я
патрулей вообще-то не боюсь, но вот обыскать, жабы, могут, а это мне в
данный момент ни к чему.
— Да разве вы меня звали, капитан? — говорю. — Вы же какого-то
сталкера…
— А ты, значит, уже и не сталкер?
— Как по вашей милости отсидел — бросил, — говорю. — Завязал. Спасибо
вам, капитан, глаза у меня тогда открылись. Если бы не вы…
— Что в предзоннике делал?
— Как что? Я там работаю. Два года уже.
И чтобы закончить этот неприятный разговор, вынимаю я свое
удостоверение и предъявляю его капитану Квотербладу. Он взял мою книжечку,
перелистал, каждую страничку, каждую печать просто-таки обнюхал, чуть ли
не облизал. Возвращает мне книжечку, а сам доволен, глаза разгорелись, и
даже зарумянился.
— Извини, — говорит, — Шухарт. Не ожидал. Значит, — говорит, — не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

так бы и увезли, потому что Рэдрик, похоже, вообразил, будто папаню кладут
в больницу на профилактику. Но эти болваны-санитары, которые в ходе
предварительных переговоров торчали в прихожей и подглядывали за Гутой,
как она моет в кухне окна, взялись, когда их позвали, за старика как за
бревно, поволокли, уронили на пол. Рэдрик взбесился, и тут вылез вперед
болван-врач и стал обстоятельно разъяснять, что, куда, и зачем. Рэдрик
послушал его минуту или две, а потом вдруг без всякого предупреждения
взорвался, как водородная бомба. Рассказывавший все это лаборант и сам не
помнит, как он очутился на улице. Рыжий дьявол спустил по лестнице всех
пятерых, причем ни одному из них не дал уйти самостоятельно, на своих
ногах. Все они, по словам лаборанта, вылетели из парадного, как ядра из
пушки. Двое остались валяться на панели в беспамятстве, а остальных троих
Рэдрик гнал по улице четыре квартала, после чего вернулся к институтской
машине и выбил в ней все стекла, шофера в машине уже не было, он удрал по
улице в противоположном направлении…
— Мне тут в одном баре новый коктейль показали, — говорил Рэдрик,
разливая виски. — «Ведьмин студень» называется, я тебе потом сделаю, когда
поедим. Это, брат, такая вещь, что на пустое брюхо принимать опасно для
жизни: руки-ноги отнимаются с одной порции… Ты как хочешь, Дик, а я тебя
сегодня угощу на славу, право же, угощу. Старые добрые времена вспомним,
«Боржч» вспомним… Бедняга-то Эрни до сих пор сидит, знаешь? — Он выпил,
вытер губы тыльной стороной ладони и спросил небрежно: — А что там, в
институте, за «ведьмин студень» еще не взялись? Я, знаешь ли, от науки
слегка поотстал…
Нунан сразу понял, почему Рэдрик заводит разговор на эту тему. Он
всплеснул руками и сказал:
— Что ты, дружище! С этим «студнем» знаешь какая штука случилась? Про
Карригановские лаборатории слыхал? Есть такая частная лавочка… Так вот,
раздобыли они порцию «студня»…
Он рассказал про катастрофу, про скандал, что концов так и не нашли,
откуда взялся «студень» — так и не выяснили, а Рэдрик слушал вроде бы
рассеянно, цокал языком, качал головой, а потом решительно плеснул еще
виски в бокалы и сказал:
— Так им и надо, паразитам, чтоб они сдохли…
Они выпили, Рэдрик посмотрел на папаню, снова в его лице дрогнуло, он
протянул руку и придвинул бокал поближе к сведенным пальцам, и пальцы
вдруг разжались и снова сжались, обхватив бокал за донышко.
— Вот так оно дело быстрее пойдет, — сказал Рэдрик. — Гута! — заорал
он. — Долго ты нас будешь голодом морить?.. Это она для тебя старается, —
объяснил он Нунану. — Обязательно твой любимый салат готовит, с
моллюсками, она их давно припасла, я видел… Ну а как вообще в институте
дела? Нашли что-нибудь новенькое? У вас там, говорят, теперь вовсю
автоматы работают, да мало вырабатывают.
Нунан принялся рассказывать про институтские дела, и пока он говорил,
у стола рядом со стариком неслышно возникла Мартышка, постояла, положив на
стол мохнатые лапки, и вдруг совершенно детским движением прислонилась к
муляжу и положила голову ему на плечо. И Нунан, продолжая болтать,
подумал, глядя на эти два чудовищных порождения Зоны: господи, да что же
еще? Что же еще нужно с нами сделать, чтобы нас наконец проняло? Неужели
этого вот мало?.. Он знал, что этого мало. Он знал, что миллиарды и
миллиарды ничего не знают и ничего не хотят знать, а если и узнают, то
поужасаются десять минут и снова вернутся на круги своя. Надо уходить,
подумал он с остервенением. К черту Барбриджа, к черту Лемхена… семью
эту, богом проклятую, к черту.
— Ты чего на них уставился? — негромко спросил Рэдрик. — Ты не
беспокойся, это ей не вредно. Даже наоборот, говорят, от них здоровье
исходит.
— Да, я знаю, — сказал Нунан и залпом осушил бокал.
Вошла Гута, деловито приказала Рэдрику расставлять тарелки и
поставила на стол большую серебряную миску с любимым салатом Нунана.
И тут старик, словно кто-то спохватился и дернул за ниточки, одним
движением вскинул бокал к открывшемуся рту.
— Ну, ребята, — сказал Рэдрик восхищенным голосом, — теперь у нас
пойдет пирушка на славу!

4. Рэдрик Шухарт, 31 год

За ночь долина остыла, а на рассвете стало совсем холодно. Они шли по
насыпи, ступая по сгнившим шпалам между ржавыми рельсами, и Рэдрик
смотрел, как блестят на кожаной куртке Артура Барбриджа капельки
сгустившегося тумана. Мальчишка шагал легко, весело, словно не было позади
томительной ночи, нервного напряжения, от которого до сих пор тряслась
каждая жилка, двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма, которые
они провели в мучительном полусне, прижавшись друг к другу спинами для
тепла, пережидая поток зеленки, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге.
По сторонам насыпи лежал густой туман. Время от времени он наползал
на рельсы тяжелыми серыми струями, и в этих местах они шли по колено в
медленно клубящейся мути. Пахло мокрой ржавчиной, из болота справа от
насыпи тянуло тухлятиной. Вокруг ничего не было видно, кроме тумана, но
Рэдрик знал, что в обе стороны тянется холмистая равнина с каменными
россыпями, а за равниной во мгле скрываются горы. И еще он знал, что когда
взойдет солнце и туман осядет росой, он должен увидеть где-то слева остов
разбитого вертолета, а впереди состав вагонеток, и вот тогда начнется
самое дело.
Рэдрик на ходу просунул ладонь между спиной и рюкзаком и вскинул
рюкзак повыше, чтобы край баллона с гелием не резал хребет. Тяжелый, гад,
как я с ним поползу? Полтора километра на карачках… Ладно, не гунди,
сталкер, знал, на что идешь. Пятьсот тысяч монет дожидаются в конце
дороги, можно и попотеть. Пятьсот тысяч, лакомый ломоть, а? Черта я им
отдам меньше чем за пятьсот тысяч. И черта я дам Стервятнику больше
тридцати. А сопляку… а сопляку — ничего. Если старый гад хоть полправды
сказал, то сопляку — ничего.
Он снова взглянул в спину Артуру и некоторое время прищурясь смотрел,
как тот легко шагает через две шпалы разом, широкоплечий, узкобедрый, и
длинные вороные, как у сестры, волосы вздрагивают в такт шагам. Сам

напросился, угрюмо подумал Рэдрик. Сам. И чего это он так отчаянно
напрашивался? Прямо дрожал весь, слезы на глазах… «Возьмите меня, мистер
Шухарт! Мне разные люди предлагали, но я хотел бы только с вами, они ведь
все никуда не годятся! Отец… но ведь он теперь не может!» Рэдрик усилием
воли оборвал это воспоминание. Думать об этом было противно, и, может
быть, поэтому он стал думать о сестре Артура. Просто уму непостижимо:
такая роскошная женщина, а на самом деле пустышка, обман, кукла неживая, а
не женщина. Как, помнится, пуговицы на кофте у матери, янтарные такие,
полупрозрачные, золотистые, так и хочется сунуть в рот и сосать в ожидании
какой-то необычайной сладости, и он брал их в рот и сосал, и каждый раз
страшно разочаровывался, и каждый раз забывал об этом разочаровании, даже
не то чтобы забывал, а просто отказывался верить собственной памяти,
стоило ему их снова увидеть.
А может быть, папахен его ко мне подослал, подумал он об Артуре. Вон
у него какая пушка в заднем кармане… Нет, вряд ли. Стервятник меня
знает. Стервятник знает, что со мной шутки плохи. И знает, какой я в Зоне.
Нет, чепуха все это. Не первый он меня просил, не первый он слезы лил,
другие и на колени становились… А пушки они все с собой таскают по
первому разу. По первому и последнему. Неужели по последнему? Ох, по
последнему, парень! Вот ведь что получается, Стервятник: по последнему.
Да, папахен, узнал бы ты про эту его затею, так бы его костылями отделал,
сыночка своего, в Зоне вымоленного… Он вдруг почувствовал, что впереди
что-то есть, недалеко уже, метрах в тридцати-сорока.
— Стой, — сказал он Артуру.
Парень послушно замер на месте. Реакция у него была хорошая, он так и
застыл с приподнятой ногой, а затем медленно и осторожно опустил ее на
землю. Рэдрик остановился рядом с ним. Колея здесь заметно уходила вниз и
совершенно скрывалась в тумане. И там, в тумане, что-то было. Что-то
большое и неподвижное. Безопасное. Рэдрик осторожно потянул ноздрями
воздух. Да. Безопасное.
— Вперед, — сказал он негромко, подождал, пока Артур сделает шаг, и
двинулся за ним. Краем глаза он видел лицо Артура, точеный его профиль,
чистую кожу щеки и решительно поджатые губы под тончайшими усиками.
Они погрузились в туман по пояс, потом по шею, а еще через несколько
секунд впереди замаячила косая глыба вагонетки.
— Все, — сказал Рэдрик и стал стягивать рюкзак. — Садись, где стоишь.
Перекур.
Артур помог ему стянуть рюкзак, а потом они сели рядышком на ржавый
рельс, Рэдрик отстегнул один из клапанов, достал сверток с едой и термос с
кофе, и пока Артур разворачивал сверток и устраивал бутерброды на рюкзаке,
вытащил из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и, прикрыв глаза, сделал
несколько медленных глотков.
— Глотнешь? — предложил он, обтирая ладонью горлышко фляги. — Для
храбрости…
Артур обиженно помотал головой.
— Для храбрости мне не нужно, мистер Шухарт, — сказал он. — Я лучше
кофе, если разрешите. Сыро здесь очень, правда?
— Сыро, — согласился Рэдрик. Он спрятал флягу, выбрал бутерброд и
принялся жевать. — Вот туман рассеется, увидишь, что тут кругом сплошные
болота. Раньше в этих местах комарья было страшное дело…
Он замолчал и налил себе кофе. Кофе был горячий, густой, сладкий.
Пить его сейчас было даже приятнее, чем спиртное. От него пахло домом,
Гутой. И не просто Гутой, а Гутой в халатике, прямо со сна, с еще
сохранившимся рубцом от подушки на щеке. Зря я в это дело впутался,
подумал он. Пятьсот тысяч… А на кой мне эти пятьсот тысяч? Бар я на них
покупать собираюсь, что ли? Деньги нужны, чтобы о них не думать. Это
правильно. Это Дик верно сказал. Дом есть, сад есть, без работы в Хармонте
не останешься… Завел меня Стервятник, завел, как молоденького…
— Мистер Шухарт, — сказал вдруг Артур, глядя в сторону. — А вы
серьезно верите, что эта штука исполняет желания?
— Чепуха! — рассеянно произнес Рэдрик и замер с поднесенным ко рту
стаканчиком. — А ты откуда знаешь, за какой такой штукой мы идем?
Артур смущенно засмеялся, запустил пятерню в вороные волосы, подергал
и сказал:
— Да вот догадался!.. Я уже и не помню, что именно натолкнуло меня на
эту мысль… Ну, во-первых, раньше отец все время бубнил про этот Золотой
шар, а последнее время вдруг перестал и вместо этого зачастил к вам, а я
ведь знаю, никакие вы не друзья, что бы там отец ни говорил… Потом, он
странный какой-то стал последнее время… — Артур снова засмеялся и
покрутил головой, что-то вспоминая. — А окончательно я все понял, когда вы
с ним на пустыре испытывали этот дирижаблик… — Он похлопал ладонью по
рюкзаку, где лежала туго свернутая оболочка воздушного шара. — Честно
говоря, я вас тогда выследил, и когда увидел, как вы мешок с камнями
поднимаете и ведете над землей, тут уж мне все стало окончательно ясно.
По-моему, в Зоне, кроме Золотого шара, ничего тяжелого больше не осталось.
— Он откусил от бутерброда, пожевал и задумчиво проговорил с набитым ртом:
— Я вот только не понимаю, как вы будете его цеплять, он же, наверное,
гладкий…
Рэдрик все смотрел на него поверх стаканчика и думал, до чего же они
не похожи друг на друга: отец и сын. Ничего общего между ними не было. Ни
лица, ни голоса, ни души. У Стервятника голос хриплый, заискивающий,
подлый какой-то, но когда он об этом говорил, то говорил здорово. Нельзя
его было не слушать. «Рыжий, — говорил он тогда, перегнувшись через стол.
— Нас ведь двое осталось всего, да на двоих две ноги, и обе твои… Кому
же, как не тебе? Это же, может, самое ценное, что в Зоне есть! Кому ж
достанется, а? Неужто этим чистоплюям достанется, с ихними машинами? Ведь
я его нашел, я! Сколько там наших по дороге полегло! А нашел я! Себе
берег. И сейчас никому бы не отдал, да руки, видишь, коротки стали…
Кроме тебя — некому. Сколько я разных молокососов натаскивал, целую школу,
понимаешь, для них открыл, — не могут, кость не та… Ну ладно, ты не
веришь. Не веришь — не надо. Тебе — деньги. Дашь мне, сколько сам
захочешь, я знаю, ты не обидишь… А я, может, ноги себе верну. Ноги
верну, понимаешь ты? Зона ведь ноги у меня отобрала, так, может, Зона и
отдаст?..»
— Что? — спросил Рэдрик, очнувшись.
— Я спросил, закурить можно, мистер Шухарт?
— Да, — сказал Рэдрик. — Кури, кури… Я тоже закурю.
Он залпом допил остаток кофе, вытащил сигарету и, разминая ее,
уставился в редеющий туман. Псих, подумал он. Сумасшедший же. Ноги ему…
стервецу…
От всех этих разговоров копился в душе какой-то осадок, непонятно
какой. И он не растворялся со временем, а, наоборот, все копился и
копился. И непонятно было, что это такое, но оно мешало, словно он чем-то

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

прошли для тебя мои советы даром. Что ж, это прекрасно. Хочешь верь,
хочешь не верь, а я еще тогда предполагал, что из тебя толк должен
получиться. Не допускал я, чтобы такой парень…
И пошел, и пошел. Ну, думаю, вылечил я еще одного меланхолика себе на
голову, а сам, конечно, слушаю, глаза смущенно опускаю, поддакиваю, руками
развожу и даже, помнится, ножкой застенчиво этак панель ковыряю. Эти
громилы у капитана за спиной послушали-послушали, замутило их, видно,
гляжу потопали прочь, где веселее. А капитан знай мне о перспективах
излагает: ученье, мол, свет, неученье тьма кромешная, господь, мол,
честный труд любит и ценит, — в общем, несет он эту разнузданную
тягомотину, которой нас священник в тюрьме каждое воскресенье травил. А
мне выпить хочется, никакого терпежу нет. Ничего, думаю, Рэд, это ты,
браток, тоже выдержишь. Надо, Рэд, терпи! Не сможет он долго в таком же
темпе, вот уже и задыхаться начал… Тут, на мое счастье, одна из
патрульных машин принялась сигналить. Капитан Квотерблад оглянулся,
крякнул с досадой и протягивает мне руку.
— Ну что ж, — говорит. — Рад был с тобой познакомиться, честный
человек Шухарт. С удовольствием бы опрокинул с тобой стаканчик в честь
такого знакомства. Крепкого, правда, мне нельзя, доктора не велят, но
пивка бы я с тобой выпил. Да вот видишь — служба! Ну, еще встретимся, —
говорит.
Не приведи господь, думаю. Но ручку ему пожимаю и продолжаю краснеть
и делать ножкой, — все, как ему хочется. Потом он ушел наконец, а я чуть
ли не стрелой в «Боржч».
В «Боржче» в это время пусто. Эрнест стоит за стойкой, бокалы
протирает и смотрит их на свет. Удивительная, между прочим, вещь: как ни
придешь, вечно эти бармены бокалы протирают, словно у них от этого зависит
спасение души. Вот так и будет стоять хоть целый день, возьмет бокал,
прищурится, посмотрит на свет, подышит на него и давай тереть:
потрет-потрет, опять посмотрит, теперь уже через донышко, и опять
тереть…
— Здорово, Эрни! — говорю. — Хватит тебе его мучить, дыру протрешь!
Поглядел он на меня через бокал, пробурчал что-то, будто животом, и,
не говоря лишнего слова, наливает мне на четыре пальца крепкого. Я
взгромоздился на табурет, глотнул, зажмурился, головой помотал и опять
глотнул. Холодильник пощелкивает, из музыкального автомата доносится
какое-то тихое пиликанье. Эрнест сопит в очередной бокал, хорошо,
спокойно… Я допил, поставил бокал на стойку, и Эрнест без задержки
наливает мне еще на четыре пальца прозрачного.
— Ну что, полегче стало? — бурчит. — Оттаял, сталкер?
— Ты знай себе три, — говорю. — Знаешь, один тер-тер и злого духа
вызвал. Жил потом в свое удовольствие.
— Это кто же такой? — спрашивает Эрни с недоверием.
— Да был такой бармен здесь, — отвечаю. — Еще до тебя.
— Ну и что?
— Да ничего. Ты думаешь, почему Посещение было? Тер он, тер… Ты
думаешь, кто нас посетил, а?
— Трепло ты, — говорит Эрни с одобрением.
Вышел он на кухню и вернулся с тарелкой, жареных сосисок принес.
Тарелку поставил передо мной, пододвинул кетчуп, а сам снова за бокалы.
Эрнест свое дело знает. Глаз у него наметанный, сразу видит, что сталкер
из Зоны, что хабар будет, и знает Эрни, чего сталкеру после Зоны надо.
Свой человек Эрни! Благодетель.
Доевши сосиски, я закурил и стал прикидывать, сколько же Эрнест на
нашем брате зарабатывает. Какие цены на хабар в Европе, я не знаю, но
краем уха слышал, что «пустышка», например, идет там чуть ли не за две с
половиной тысячи, а Эрни дает нам всего четыреста. «Батарейки» там стоят
не меньше ста, а мы получаем от силы по двадцать. Наверное, и все прочее в
том же духе. Правда, переправить хабар в Европу тоже, конечно, денег
стоит. Тому на лапу, этому на лапу, начальник станции наверняка у них на
содержании… В общем, если подумать, не так уж много Эрнест и
заколачивает, процентов пятнадцать-двадцать, не больше, а если попадется,
десять лет каторги ему обеспечено…
Тут мои благочестивые размышления прерывает какой-то вежливый тип. Я
даже не слыхал, как он вошел. Объявляется он возле моего правого локтя и
спрашивает:
— Разрешите?
— О чем речь! — говорю. — Прошу.
Маленький такой, худенький, с востреньким носиком и при галстуке
бабочкой. Фотокарточка его вроде мне знакома, где-то я его уже видел, но
где — не помню. Залез он на табурет рядом и говорит Эрнесту:
— Бурбон, пожалуйста! — и сразу же ко мне: — Простите, кажется, я вас
знаю. Вы в Международном институте работаете, так?
— Да, — говорю. — А вы?
Он ловко выхватывает из кармашка визитку и кладет передо мной. Читаю:
«Алоиз Макно, полномочный агент Бюро эмиграции». Ну, конечно, знаю я его.
Пристает к людям, чтобы они из города уехали. Кому-то очень надо, чтобы мы
все из города уехали. Нас, понимаешь, в Хармонте и так едва половина
осталась от прежнего, так им нужно совсем место от нас очистить. Отодвинул
я карточку ногтем и говорю ему:
— Нет, — говорю, — спасибо. Не интересуюсь. Мечтаю, знаете ли,
умереть на родине.
— А почему? — живо спрашивает он. — Простите за нескромность, но что
вас здесь удерживает?
Так ему прямо и скажи, что меня здесь держит.
— А как же! — говорю. — Сладкие воспоминания детства. Первый поцелуй
в городском саду. Маменька, папенька. Как в первый раз пьян надрался в
этом вот баре. Милый сердцу полицейский участок… — Тут я достаю из
кармана свой засморканный носовой платок и прикладываю к глазам. — Нет, —
говорю. — Ни за что!
Он посмеялся, лизнул свой бурбон и задумчиво так говорит:
— Никак я вас, хармонтцев, не могу понять. Жизнь в городе тяжелая.
Власть принадлежит военным организациям. Снабжение неважное. Под боком
Зона, живете как на вулкане. В любой момент может либо эпидемия
какая-нибудь разразиться, либо что-нибудь похуже… Я понимаю, старики. Им
трудно сняться с насиженного места. Но вот вы… Сколько вам лет? Года
двадцать два — двадцать три, не больше… Вы поймите, наше Бюро —

организация благотворительная, никакой корысти мы не извлекаем. Просто
хочется, чтобы люди ушли с этого дьявольского места и включились бы в
настоящую жизнь. Ведь мы обеспечиваем подъемные, трудоустройство на новом
месте… молодым, таким, как вы, — обеспечиваем возможность учиться…
Нет, не понимаю!
— А что, — говорю я, — никто не хочет уезжать?
— Да нет, не то чтобы никто… Некоторые соглашаются, особенно люди с
семьями. Но вот молодежь, старики… Ну что вам в этом городе? Это же
дыра, провинция…
И тут я ему выдал.
— Господин Алоиз Макно! — говорю. — Все правильно. Городишко наш
дыра. Всегда дырой был и сейчас дыра. Только сейчас, — говорю, — это дыра
в будущее. Через эту дыру мы такое в ваш паршивый мир накачаем, что все
переменится. Жизнь будет другая, правильная, у каждого будет все, что
надо. Вот вам и дыра. Через эту дыру знания идут. А когда знание будет, мы
и богатыми всех сделаем, и к звездам полетим, и куда хочешь доберемся. Вот
такая у нас здесь дыра…
На этом месте я оборвал, потому что заметил, что Эрнест смотрит на
меня с огромным удивлением, и стало мне неловко. Я вообще не люблю чужие
слова повторять, даже если эти слова мне, скажем, нравятся. Тем более что
у меня это как-то коряво выходит. Когда Кирилл говорит, заслушаться можно,
рот забываешь закрывать. А я вроде бы то же самое излагаю, но получается
как-то не так. Может быть, потому, что Кирилл никогда Эрнесту под прилавок
хабар не складывал. Ну ладно…
Тут мой Эрни спохватился и торопливо налил мне сразу пальцев на
шесть: очухайся, мол, парень, что это с тобой сегодня? А востроносый
господин Макно снова лизнул свой бурбон и говорит:
— Да, конечно… Вечные аккумуляторы, «синяя панацея»… Но вы и в
самом деле верите, что будет так, как вы сказали?
— Это не ваша забота, во что я там на самом деле верю, — говорю я. —
Это я про город говорил. А про себя я так скажу: чего я у вас там, в
Европе, не видел? Скуки вашей не видел? День вкалываешь, вечер телевизор
смотришь, ночь пришла — к постылой бабе под одеяло, ублюдков плодить.
Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная… В гробу я вашу Европу
видел, — говорю, — занюханную.
— Ну почему же обязательно Европа?..
— А, — говорю, — везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок
холодно.
И ведь что удивительно: говорил я ему и всеми печенками верил в то,
что говорил. И Зона наша, гадина, стервозная, убийца, во сто раз милее мне
в этот момент была, чем все ихние Европы и Африки. И ведь пьян еще не был,
а просто представилось мне на мгновение, как я, весь измочаленный, с
работы возвращаюсь в стаде таких же кретинов, как меня в ихнем метро давят
со всех сторон и как все мне обрыдло, и ничего мне не хочется.
— А вы что скажете? — обращается востроносый к Эрнесту.
— У меня дело, — веско отвечает Эрни. — Я вам не сопляк какой-нибудь!
Я все свои деньги в это дело вложил. Ко мне иной раз сам комендант
заходит, генерал, понял? Чего же я отсюда поеду?..
Господин Алоиз Макно принялся ему что-то втолковывать с цифрами, но я
его уже не слушал. Хлебнул я как следует из бокала, выгреб из кармана кучу
мелочи, слез с табуретки и первым делом запустил музыкальный автомат на
полную катушку. Есть там одна такая песенка — «Не возвращайся, если не
уверен». Очень она на меня хорошо действует после Зоны… Ну, автомат,
значит, гремит и завывает, а я забрал свой бокал и пошел в угол к
«однорукому бандиту» старые счеты сводить. И полетело время, как птичка…
Просаживаю это я последний никель, и тут вваливаются под гостеприимные
своды Ричард Нунан с Гуталином. Гуталин уже на бровях, вращает белками и
ищет, кому бы дать в ухо, а Ричард Нунан нежно держит его под руку и
отвлекает анекдотами. Хороша парочка! Гуталин здоровенный, черный, как
офицерский сапог, курчавый, ручищи до колен, а Дик — маленький,
кругленький, розовенький весь, благостный, только что не светится.
— А! — кричит Дик, увидев меня. — Вот и Рэд здесь! Иди к нам, Рэд!
— Пр-равильно! — ревет Гуталин. — Во всем городе есть только два
человека — Рэд и я! Все остальные — свиньи, дети сатаны. Рэд! Ты тоже
служишь сатане, но ты все-таки человек…
Я подхожу к ним со своим бокалом, Гуталин сгребает меня за куртку,
сажает за столик и говорит:
— Садись, Рыжий! Садись, слуга сатаны! Люблю тебя. Поплачем о грехах
человеческих. Горько восплачем!
— Восплачем, — говорю. — Глотнем слез греха.
— Ибо грядет день, — возвещает Гуталин. — Ибо взнуздан уже конь
бледный, и уже вложил ногу в стремя всадник его. И тщетны молитвы
продавшихся сатане. И спасутся только ополчившиеся на него. Вы, дети
человеческие, сатаною прельщенные, сатанинскими игрушками играющие,
сатанинских сокровищ взалкавшие, — вам говорю: слепые! Опомнитесь,
сволочи, пока не поздно! Растопчите дьявольские бирюльки! — Тут он вдруг
замолчал, словно забыл, как будет дальше. — А выпить мне здесь дадут? —
Спросил он уже другим голосом. — Или где это я?.. Знаешь, Рыжий, опять
меня с работы поперли. Агитатор, говорят. Я им объясняю: опомнитесь, сами,
слепые, в пропасть валитесь и других слепцов за собой тянете! Смеются. Ну,
я дал управляющему по харе и ушел. Посадят теперь. А за что?
Подошел Дик, поставил на стол бутылку.
— Сегодня я плачу! — крикнул я Эрнесту.
Дик на меня скосился.
— Все законно, — говорю. — Премию будем пропивать.
— В Зону ходили? — спрашивает Дик. — Что-нибудь вынесли?
— Полную «пустышку», — говорю я. — На алтарь науки. И полные штаны
вдобавок. Ты разливать будешь или нет?
— «Пустышку»!.. — горестно гудит Гуталин. — За какую-то «пустышку»
жизнью своей рисковал! Жив остался, но в мир принес еще одно дьявольское
изделие… А как ты можешь знать, Рыжий, сколько горя и греха…
— Засохни, Гуталин, — говорю я ему строго. — Пей и веселись, что я
живой вернулся. За удачу, ребята!
Хорошо пошло за удачу. Гуталин совсем раскис, сидит, плачет, течет у
него из глаз как из водопроводного крана. Ничего, я его знаю. Это у него
стадия такая: обливаться слезами и проповедовать, что Зона, мол, есть
дьявольский соблазн, выносить из нее ничего нельзя, а что уже вынесли, —
вернуть обратно и жить так, будто Зоны вовсе нет. Дьяволово, мол, дьяволу.
Я его люблю, Гуталина. Я вообще чудаков люблю. У него когда деньги
есть, он у кого попало хабар скупает, не торгуясь, за сколько спросят, а
потом ночью прет этот хабар обратно, в Зону, и там закапывает… Во
ревет-то, господи!
Ну ничего, он еще разойдется.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

заразился от Стервятника, но не гадостью какой-нибудь, а наоборот…
Силой, что ли? Нет, не силой. А чем же тогда? Ну ладно, сказал он себе.
Давай так: предположим, не дошел я сюда. Совсем уже собрался, рюкзак
уложил, и тут что-то случилось… Сцапали меня, например. Плохо было бы?
Определенно плохо. Почему плохо? Деньги пропали? Да нет, не в деньгах
дело… Что добро этим гадам достанется, Хрипатым да Костлявым? Правда, в
этом что-то есть. Обидно. Но мне-то что? Все равно в конце концов все им
достанется…
— Бр-р-р… — Артур передернул плечами. — До костей пробирает. Мистер
Шухарт, может быть, дадите мне теперь глотнуть разок?
Рэдрик молча достал флягу и протянул ему. А ведь я не сразу
согласился, подумал он вдруг. Двадцать раз я посылал Стервятника подальше,
а на двадцать первый все-таки согласился. Как-то мне невмоготу стало
совсем. И последний разговор у нас получился короткий и вполне деловой.
«Здорово, Рыжий. Я вот карту принес. Может, все-таки посмотришь?» А я
посмотрел ему в глаза, а глаза у него как нарывы желтые с черной точкой, и
я сказал: «Давай». И все. Помню, что пьяный был тогда, целую неделю пил.
На душе было гадостно… А ч-черт, не все ли равно! Пошел и пошел. Что я в
этом копаюсь, как психованный! Боюсь я, что ли?
Он вздрогнул. Длинный, тоскливый скрип донесся вдруг из тумана.
Рэдрик вскочил, как подброшенный, и сейчас же, как подброшенный, вскочил
Артур. Но уже снова было тихо, только шуршала, струясь по насыпи у них
из-под ног, мелкая галька.
— Это, наверное, порода просела, — неуверенно, с трудом выговаривая
слова, прошептал Артур. — Вагонетки с породой… стоят давно…
Рэдрик смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Он вспомнил. Это
было ночью. Он проснулся от такого же звука, тоскливого и длинного,
обмирая, как во сне. Только это был не сон. Это кричала Мартышка, сидя на
своей постели у окна. Гута проснулась тоже и взяла Рэдрика за руку, он
чувствовал ее мгновенно покрывшееся испариной плечо, и так они лежали и
слушали, а когда Мартышка замолчала и улеглась, он подождал еще немного,
потом встал, спустился на кухню и жадно выпил полбутылки коньяку. С этой
ночи он запил.
— Порода, — говорил Артур. — Она, знаете, проседает со временем. От
сырости, от эрозии, от всяких таких причин…
Рэдрик посмотрел на его побледневшее лицо и снова сел. Сигарета его
куда-то пропала из пальцев, он закурил новую. Артур постоял еще немного,
опасливо вертя головой, потом тоже сел и сказал негромко:
— Я знаю, рассказывают, что в Зоне будто бы кто-то живет. Какие-то
люди. Не пришельцы, а именно люди. Будто Посещение застигло их тут, и они
мутировали… приспособились к новым условиям. Вы слыхали об этом, мистер
Шухарт?
— Да, — сказал Рэдрик. — Только это не здесь. Это в горах. На
северо-западе. Пастухи какие-то.
Вот он чем меня заразил, думал он. Сумасшествием своим он меня
заразил. Вот, значит, почему я сюда пошел. Вот что мне здесь надо…
Какое-то странное и очень новое ощущение медленно заполнило его. Он
сознавал, что ощущение это на самом деле совсем не новое, что оно давно
уже сидело где-то у него в печенках, но только сейчас он о нем догадался,
и все встало на свои места. И то, что раньше казалось глупостью,
сумасшедшим бредом выжившего из ума старика, обернулось теперь
единственной надеждой, единственным смыслом жизни, потому что только
сейчас он понял: единственное на всем свете, что у него еще осталось,
единственное, ради чего он жил последние месяцы, была надежда на чудо. Он,
дурак, болван, отталкивал эту надежду, затаптывал ее, издевался над нею,
пропивал ее, потому что он так привык, потому что никогда в жизни, с
самого детства, он не рассчитывал ни на кого, кроме себя, и потому что с
самого детства этот расчет на себя выражался у него в количестве
зелененьких, которые ему удавалось вырвать, выдрать, выгрызть из
окружающего его равнодушного хаоса. Так было всегда, и так было бы и
дальше, если бы он в конце концов не оказался в такой яме, из которой его
не вызволят никакие зелененькие, в которой рассчитывать на себя совершенно
бессмысленно. А сейчас эта надежда уже не надежда, а уверенность в чуде
заполнила его до самой макушки, и он уже удивлялся, как мог раньше жить в
таком беспросветном, безысходном мраке… Он засмеялся и толкнул Артура в
плечо.
— Что, сталкер, — сказал он, — еще поживем, как ты считаешь, а?
Артур удивленно посмотрел на него, неуверенно улыбаясь. А Рэдрик смял
промасленную бумагу от бутербродов, зашвырнул ее под вагонетку и прилег на
рюкзак, упершись локтем.
— Ну хорошо, — сказал он. — А предположим, например, что этот самый
Золотой шар действительно… Что б ты тогда пожелал?
— Значит, вы все-таки верите? — быстро спросил Артур.
— Это неважно, верю я там или не верю. Ты мне на вопрос ответь.
Ему вдруг на самом деле стало интересно узнать, что может попросить у
Золотого шара такой вот парень, молокосос еще, вчерашний школьник, и он с
веселым любопытством следил, как Артур хмурится, тревожит усики,
вскидывает на него и снова прячет глаза.
— Ну, конечно, ноги отцу… — проговорил Артур наконец. — Чтобы дома
было все хорошо…
— Врешь, врешь, — добродушно сказал Рэдрик. — Ты, браток, учти:
Золотой шар только сокровенные желания выполняет, только такие, что если
не исполнится, то хоть в петлю!
Артур Барбридж покраснел, снова вскинул на Рэдрика и тотчас же
опустил глаза и совсем залился краской, даже слезы выступили. Рэдрик
ухмыльнулся, глядя на него.
— Все понятно, — сказал он почти ласково. — Ладно, это не мое дело.
Держи уж свое при себе… — И тут он вдруг вспомнил про пистолет и
подумал, что, пока есть время, надо учесть все, что можно учесть. — Что
это у тебя в заднем кармане? — спросил он небрежно.
— Пистолет, — буркнул Артур и закусил губу.
— Зачем он тебе?
— Стрелять! — сказал Артур с вызовом.
— Брось, брось, — строго проговорил Рэдрик и сел прямо. — Давай его
сюда. В Зоне стрелять не в кого. Давай.
Артур хотел что-то сказать, но промолчал, сунул руку за спину,
вытащил армейский кольт и протянул Рэдрику, держа за ствол. Рэдрик взял

пистолет за теплую рубчатую рукоятку, подбросил его, поймал и спросил:
— Платок у тебя есть какой-нибудь? Давай, я заверну…
Он взял у Артура носовой платок, чистенький, пахнущий одеколоном,
завернул пистолет и положил сверток на шпалу.
— Пусть пока здесь полежит, — объяснил он. — Даст бог, вернемся сюда,
возьмем. Может, в самом деле от патрульных отстреливаться придется… Хотя
от патрульных отстреливаться, браток…
Артур решительно помотал головой.
— Да мне не для того, — сказал он с досадой. — Там только один
патрон. Чтобы… если как с отцом…
— Во-он что… — протянул Рэдрик, рассматривая его в упор. — Ну, за
это можешь не беспокоиться. Если как с отцом, то уж до этого места я тебя
дотащу. Обещаю… Гляди, рассвело!
Туман исчезал на глазах. На насыпи его уже не было вовсе, а внизу и
вдали молочная мгла проседала и протаивала, сквозь нее прорастали округлые
щетинистые вершины холмов, и между холмами кое-где виднелась уже рябая
поверхность прокисшего болота, покрытая реденьким заморенным лозняком, а
на горизонте, за холмами, ярко-желтым вспыхнули вершины гор, и небо над
горами было ясное и голубое. Артур оглянулся через плечо и восхищенно
вскрикнул. Рэдрик тоже оглянулся. На востоке горы казались черными, а над
ними полыхало и переливалось знакомое изумрудное зарево — зеленая заря
Зоны. Рэдрик поднялся, зашел за вагонетку, присел на насыпи и,
покряхтывая, смотрел, как быстро гаснет, затапливается розовым зеленое
зарево, и оранжевая краюха солнца выползает из-за хребта, и сразу от
холмов потянулись лиловатые тени, все стало резким, рельефным, все стало
видно как на ладони, и прямо перед собой, метрах в двухстах, Рэдрик увидел
вертолет. Вертолет упал, видно, в самый центр «комариной плеши», и весь
фюзеляж его расплющило в жестяной блин, только хвост остался цел, его
слегка изогнуло, и он черным крючком торчал над прогалиной между холмами,
и стабилизирующий винт остался цел, отчетливо поскрипывал, покачиваясь на
легком ветерке. «Плешь», видимо, попалась мощная, даже пожара настоящего
не получилось, и на расплющенной жестянке отчетливо выделялась
красно-синяя эмблема королевских военно-воздушных сил, которую Рэдрик вот
уже сколько лет и в глаза не видел и вроде бы даже позабыл, как она
выглядит.
Потом Рэдрик вернулся к рюкзаку, достал карту и разложил ее на
спекшейся груде породы в вагонетке. Самого карьера видно отсюда не было,
его заслонил холм с почерневшим, обгорелым деревом на вершине. Этот холм
предстояло обойти справа, по лощине между ним и другим холмом, который
тоже был виден отсюда, совсем голый, с бурой каменной осыпью по всему
склону.
Все ориентиры совпадали, но Рэдрик не испытывал удовлетворения.
Многолетний инстинкт сталкера категорически протестовал против самой
мысли, несуразной и противоестественной, — прокладывать тропу между двумя
близкими возвышенностями. Ладно, подумал Рэдрик, это мы еще посмотрим. На
месте будет виднее. Тропа до этой лощины вела по болоту, по открытому,
ровному месту, которое казалось отсюда безопасным, но, приглядевшись,
Рэдрик различил между сухими кочками какое-то темно-серое пятно. Он
взглянул на карту. Там стоял крестик, и корявыми буквами было написано:
«Хлюст». Красный пунктир тропы шел правее крестика. Кличка была вроде бы
знакомая, но кто такой этот Хлюст, как он выглядел и когда он был, Рэдрик
вспомнить не мог. Вспомнилось ему почему-то только: дымный зал в «Боржче»,
огромные красные лапы, сжимающие стаканы, громовой хохот, разинутые
желтозубые пасти: фантастическое стадо титанов и гигантов, собравшихся на
водопой, одно из самых ярких воспоминаний детства, первое Посещение
«Боржча». Что я тогда принес? «Пустышку», кажется. Прямо из Зоны, мокрый,
голодный, ошалелый, с мешком через плечо, ввалился в этот кабак, грохнул
мешок на стойку перед Эрнестом, злобно щерясь и озираясь, выдержал
грохочущий залп издевательств, дождался, пока Эрнест, тогда еще молодой,
всегда при галстуке бабочкой, — отсчитал сколько-то там зелененьких…
нет, тогда были еще не зелененькие, тогда были квадратные, королевские, с
какой-то полуголой бабой в плаще и в венке… дождался, спрятал деньги в
карман и неожиданно для себя самого цапнул со стойки тяжелую пивную кружку
и с размаху хватил ею по ближайшей хохочущей пасти… Рэдрик ухмыльнулся и
подумал: может, это и был Хлюст?
— Разве между холмами можно, господин Шухарт? — вполголоса спросил
над ухом Артур. Он стоял рядом и тоже разглядывал карту.
— Там посмотрим, — сказал Рэдрик. Он все смотрел на карту. На карте
было еще два крестика: один на склоне холма с деревом, другой на каменной
осыпи. Пудель и Очкарик. Тропа проходила понизу между ними. — Там
посмотрим, — повторил он, сложил карту и сунул ее в карман.
Он оглядел Артура.
— Подай мне на спину рюкзак… Пойдем, как раньше, — сказал он,
встряхивая рюкзак и прилаживая лямки поудобнее. — Ты идешь впереди, чтобы
я тебя каждую минуту видел. Не оглядывайся, а уши держи нараспашку. Мой
приказ — закон. Имей в виду, придется много ползти, грязи не вздумай
бояться, если прикажу, мордой в грязь без разговоров… Да курточку свою
застегни. Готов?
— Готов, — сказал Артур глухо. Он здорово нервничал. Румянца на щеках
у него как не бывало.
— Первое направление вот. — Рэдрик резко махнул ладонью в сторону
ближайшего холма в сотне шагов от насыпи. — Ясно? Пошел.
Артур судорожно вздохнул и, перешагнув через рельс, стал боком
спускаться с насыпи. Галька с шумом сыпалась за ним.
— Легче, легче, — сказал Рэдрик. — Спешить некуда.
Он стал осторожно спускаться следом, привычно регулируя инерцию
тяжелого рюкзака мускулами ног. Краем глаза он все время следил за
Артуром. Боится парень, думал он. Правильно боится. Предчувствует,
наверное. Если у него чутье как у папаши, то должен предчувствовать…
Знал бы ты, Стервятник, как обернулось дело. Знал бы ты, Стервятник, что я
тебя на этот раз послушаюсь. «А вот здесь, Рыжий, тебе одному не пройти.
Хочешь не хочешь, а придется тебе кого-нибудь с собой взять. Могу
кого-нибудь из своих отдать, кого не жалко…». Уговорил.
Первый раз в жизни согласился я на такое дело. Ну ничего, подумал он.
Может быть, все-таки обойдется, все-таки я не Стервятник, может быть,
словчим что-нибудь…
— Стоп! — приказал он Артуру.
Парнишка остановился по щиколотку в ржавой воде. Пока Рэдрик
спускался, трясина затянула его по колено.
— Камень видишь? — спросил Рэдрик. — Вон, под холмом лежит. Давай на
него.
Артур двинулся вперед. Рэдрик отпустил его на десять шагов и пошел
следом. Трясина под ногами чавкала. Это была мертвая трясина — ни мошкары,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25