Рубрики: ФАНТАСТИКА

фентези, фантастика, фантастические повести

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

«зуду», новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между
пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в
плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне,
конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было
убираться поскорее. Я эту «зуду» переношу плохо, у меня от нее кровь из
носа идет.
Перебежал я через двор и слышу: заработала моя «зуда» на всю катушку.
Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми «зуду»
чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на
расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, — кто в
меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда
деваться… Страшная штука «зуда». Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак
наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать…
Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на
смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл,
дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав.
Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.
Перелез я через забор и побрел потихоньку домой. Губы кусаю, плакать
хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. «Кирилл,
дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя?
Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир… а теперь
что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не
могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я,
скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли?
Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал… И вот в кои-то веки
вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему
про эту «пустышку» сказал?» И как вспомнил я об этом, взяло меня за
глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня
что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута
идет.
Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками
своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех
подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не
глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.
— Здравствуй, — говорю, — Гута. Куда это ты, — говорю, — направилась?
Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня
разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не
сказала, а говорит только:
— Здравствуй, Рэд. А я как раз тебя ищу.
— Знаю, — говорю. — Пойдем ко мне.
Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит. Ах, как у нее головка-то
посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже
своему хозяину. Потом она говорит:
— Не знаю, Рэд. Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.
У меня сердце сразу сжалось: что еще? Но я спокойно ей так говорю:
— Что-то я тебя не понимаю, Гута. Ты меня извини, я сегодня маленько
того, может, поэтому плохо соображаю… Почему это я вдруг с тобой не
захочу встречаться?
Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто
только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут. Я на этой улице
всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот
у меня быстро узнает, и он это чувствует.
— Мать велит аборт делать, — говорит вдруг Гута. — А я не хочу.
Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:
— Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя. А ты как угодно.
Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.
Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю
и потихоньку балдею. Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то
глупость вертится: одним человеком меньше — одним человеком больше.
— Она мне толкует, — говорит Гута, — ребенок, мол, от сталкера, чего
тебе уродов плодить? Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет,
ничего. Сегодня он на воле, завтра — в тюрьме. А только мне все равно, я
на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком
сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог
не пущу…
— Гута, — говорю, — девочка моя! Да подожди ты… — А сам не могу,
смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. — Ласточка моя, — говорю,
— чего же ты меня гонишь, в самом деле?
Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в
грудь и ревет.
— Как же мы теперь будем, Рэд? — говорит она сквозь слезы. — Как же
мы теперь будем?

2. Рэдрик Шухарт, 28 лет, женат, без определенных занятий

Рэдрик Шухарт лежал за могильным камнем и, отведя рукой ветку рябины,
глядел на дорогу. Прожектора патрульной машины метались по кладбищу и
время от времени били его по глазам, и тогда он зажмуривался и задерживал
дыхание.
Прошло уже два часа, а на дороге все оставалось по-прежнему. Машина,
мерно клокоча двигателем, работающим вхолостую, стояла на месте и все
шарила своими тремя прожекторами по запущенным могилам, по покосившимся
ржавым крестам и по плитам, по неряшливо разросшимся кустам рябины, по
гребню трехметровой стены, обрывавшейся слева. Патрульные боялись Зоны.
Они даже не выходили из машины. Здесь, возле кладбища, они даже не
решались стрелять. Иногда до Рэдрика доносились приглушенные голоса,
иногда он видел, как из машины вылетал огонек сигаретного окурка и катился
по шоссе, подпрыгивая и рассыпая слабые красноватые искры. Было очень
сыро, недавно прошел дождь, и даже сквозь непромокаемый комбинезон Рэдрик
ощущал влажный холод.
Он осторожно отпустил ветку, повернул голову и прислушался. Где-то
справа, не очень далеко, но и не близко, здесь же на кладбище был кто-то
еще. Там снова прошуршала листва и вроде бы посыпалась земля, а потом с
негромким стуком упало тяжелое и твердое. Рэдрик осторожно, не
поворачиваясь, пополз задом, прижимаясь к мокрой траве. Снова над головой

скользнул прожекторный луч. Рэдрик замер, следя за его бесшумным
движением, ему показалось, что между крестами сидит на могиле неподвижный
человек в черном. Сидит, не скрываясь, прислонившись спиной к мраморному
обелиску, повернув в сторону Рэдрика белое лицо с темными ямами глаз. На
самом деле Рэдрик не видел и за долю секунды не мог увидеть всех этих
подробностей, но он представлял себе, как это должно было выглядеть. Он
отполз еще на несколько шагов, нащупал за пазухой флягу, вытащил ее и
некоторое время полежал, прижимая к щеке теплый металл. Затем, не выпуская
фляги из рук, пополз дальше. Он больше не прислушивался и не смотрел по
сторонам.
В ограде был пролом, и у самого пролома на расстеленном
просвинцованном плаще лежал Барбридж. Он по-прежнему лежал на спине,
оттягивая обеими руками воротник свитера, и тихонько, мучительно кряхтел,
то и дело срываясь на стоны. Рэдрик сел рядом с ним и отвинтил колпачок у
фляги. Потом он осторожно запустил руку под голову Барбриджа, всей ладонью
ощущая липкую от пота, горячую лысину, и приложил горлышко фляги к губам
старика. Было темно, но в слабых отсветах прожекторов Рэдрик видел широко
раскрытые и словно бы остекленевшие глаза Барбриджа, черную щетину,
покрывавшую его щеки. Барбридж жадно глотнул несколько раз, а затем
беспокойно задвигался, ощупывая рукой мешок с хабаром.
— Вернулся… — проговорил старик. — Хороший парень… Рыжий… Не
бросишь старика… подыхать…
Рэдрик, запрокинув голову, сделал хороший глоток.
— Стоит, жаба, — сказал он. — Как приклеенная.
— Это… неспроста… — проговорил Барбридж. Говорил он отрывисто, на
выдохе. — Донес кто-то. Ждут.
— Может быть, — сказал Рэдрик. — Дать еще глоток?
— Нет. Хватит пока. Ты меня не бросай. Не бросишь — не помру. Тогда
не пожалеешь. Не бросишь, Рыжий?
Рэдрик не ответил. Он смотрел в сторону шоссе на голубые сполохи
прожекторов. Мраморный обелиск был виден отсюда, но непонятно было, сидит
там _э_т_о_т_ или сгинул.
— Слушай, Рыжий. Я не треплюсь. Не пожалеешь. Знаешь, почему старик
Барбридж до сих пор жив? Знаешь? Боб Горилла сгинул, Фараон Банкер погиб,
как не было. Какой был сталкер! А погиб. Слизняк тоже. Норман Очкарик.
Каллоген. Пит Болячка. Все. Один я остался. Почему? Знаешь?
— Подлец ты всегда был, — сказал Рэдрик, не отрывая глаз от шоссе. —
Стервятник.
— Подлец. Это верно. Без этого нельзя. Но ведь и все так. Фараон.
Слизняк. А остался один я. Знаешь почему?
— Знаю, — сказал Рэдрик, чтобы отвязаться.
— Врешь. Не знаешь. Про Золотой шар слыхал?
— Слыхал.
— Думаешь, сказка?
— Ты бы молчал лучше, — посоветовал Рэдрик. — Силы ведь теряешь!
— Ничего, ты меня вынесешь. Мы с тобой столько ходили! Неужели
бросишь? Я тебя вот такого… маленького знал. Отца твоего.
Рэдрик молчал. Очень хотелось курить, он вытащил сигарету, выкрошил
табак на ладонь и стал нюхать. Не помогало.
— Ты меня должен вытащить, — проговорил Барбридж.
— Это из-за тебя я погорел. Это ты Мальтийца не взял.
Мальтиец очень набивался пойти с ними. Целый день угощал, предлагал
хороший залог, клялся, что достанет спецкостюм, и Барбридж, сидевший рядом
с Мальтийцем, загородившись от него тяжелой морщинистой ладонью, яростно
подмигивал Рэдрику: соглашайся, мол, не прогадаем. Может быть, именно
поэтому Рэдрик сказал тогда «нет».
— Из-за жадности своей ты погорел, — холодно сказал Рэдрик. — Я здесь
ни при чем. Помолчи лучше.
Некоторое время Барбридж только кряхтел. Он снова запустил пальцы за
воротник и совсем запрокинул голову.
— Пусть весь хабар будет твой, — прокряхтел он. — Только не бросай.
Рэдрик посмотрел на часы. До рассвета оставалось совсем немного, а
патрульная машина все не уходила. Прожектора ее продолжали шарить по
кустам, и где-то там, совсем рядом с патрулем, стоял замаскированный
«лендровер», и каждую минуту его могли обнаружить.
— Золотой шар, — сказал Барбридж. — Я его нашел. Вранья вокруг него
потом наплели! Я и сам плел. Что любое, мол, желание выполняет. Как же
любое! Если бы любое, меня б здесь давно не было. Жил бы в Европе. В
деньгах бы купался.
Рэдрик посмотрел на него сверху вниз. В бегучих голубых отсветах
запрокинутое лицо Барбриджа казалось мертвым. Но стеклянные глаза его
выкатились и пристально, не отрываясь, следили за Рэдриком.
— Вечную молодость черта я получил, — бормотал он. — Денег — черта. А
вот здоровье — да. И дети у меня хорошие. И жив. Ты такого во сне не
видел, где я был. И все равно жив. — Он облизал губы. — Я его только об
этом прошу. Жить, мол, дай. И здоровья. И чтобы дети.
— Да заткнись ты, — сказал наконец Рэдрик. — Что ты как баба? Если
смогу, вытащу. Дину мне твою жалко, на панель ведь пойдет девка…
— Дина… — прохрипел Барбридж. — Деточка моя. Красавица. Они ж у
меня балованные, Рыжий. Отказа не знали. Пропадут. Артур. Арчи мой. Ты ж
его знаешь, Рыжий. Где ты еще таких видел?
— Сказано тебе: смогу, вытащу.
— Нет, — упрямо сказал Барбридж. — Ты меня в любом случае вытащишь.
Золотой шар. Хочешь скажу где?
— Ну, скажи.
Барбридж застонал и пошевелился.
— Ноги мои… — прокряхтел он. — Пощупай, как там.
Рэдрик протянул руку и, ощупывая, провел по его ноге ладонью от
колена и ниже.
— Кости… — хрипел Барбридж. — Кости еще есть?
— Есть, есть, — соврал Рэдрик. — Не суетись.
На самом деле прощупывалась только коленная чашечка. Ниже, до самой
ступни, нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать.
— Врешь ведь, — сказал Барбридж с тоской. — Ну, ладно. Ты только меня
вытащи. Я тебе все. Золотой шар. Карту нарисую. Все ловушки укажу. Все
расскажу…
Он говорил и обещал еще что-то, но Рэдрик уже не слушал его. Он
смотрел в сторону шоссе. Прожектора больше не метались по кустам, они
замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом
тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую фигуру, бредущую среди кустов.
Фигура эта двигалась, как бы вслепую, прямо на прожектора. Рэдрик увидел,
как она налетела на огромный крест, отшатнулась, снова ударилась о крест и
только тогда обогнула его и двинулась дальше, вытянув вперед длинные руки

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Добряк… Мне его надо сберечь для «мясорубки», холодно и ясно подумал он.
Здесь все можно пройти, кроме «мясорубки».
— Стой! — сказал он Артуру.
Лощина была перед ними, и Артур уже стоял, растерянно глядя на
Рэдрика. Дно лощины было покрыто гнойно-зеленой, жирно отсвечивающей на
солнце жижей. Над поверхностью ее курился легкий парок, между холмами он
становился гуще, и в тридцати шагах уже ничего не было видно. И смрад.
«Запашок там будет, Рыжий, так ты не того… не дрейфь».
Артур издал горловой звук и попятился. Тогда Рэдрик стряхнул с себя
оцепенение, торопливо вытащил из кармана сверток с ватой, пропитанной
дезодоратором, заткнул ноздри тампоном и протянул вату Артуру.
— Спасибо, мистер Шухарт, — слабым голосом сказал Артур. — А
как-нибудь верхом нельзя?..
Рэдрик молча взял его за волосы и повернул его голову в сторону кучи
тряпья на каменной осыпи.
— Это был Очкарик, — сказал он. — А на левом холме, отсюда не видно,
лежит Пудель. В том же виде. Понял? Вперед.
Жижа была теплая, липкая. Сначала они шли в рост, погрузившись по
пояс, дно под ногами, к счастью, было каменистое и довольно ровное, но
вскоре Рэдрик услышал знакомое жужжание с обеих сторон. На левом холме,
освещенном солнцем, ничего не было видно, а на склоне справа, в тени,
запрыгали бледные лиловатые огоньки.
— Пригнись! — скомандовал он сквозь зубы и пригнулся сам. — Ниже,
дурак! — крикнул он.
Артур испуганно пригнулся, и в ту же секунду громовой разряд расколол
воздух. Над самыми головами у них затряслась в бешеной пляске
разветвленная молния, едва заметная на фоне неба. Артур присел и окунулся
по плечи. Рэдрик, чувствуя, что уши ему заложило от грохота, повернул
голову и увидел в тени ярко-алое, быстро тающее пятно среди каменного
крошева, и сейчас же ударила вторая молния.
— Вперед! Вперед! — заорал он, не слыша себя.
Теперь они двигались на корточках, гусиным шагом, выставив наружу
только головы, и при каждом разряде Рэдрик видел, как длинные волосы
Артура встают дыбом, и чувствовал, как тысячи иголочек вонзаются в кожу
лица. «Вперед! — монотонно повторял он. — Вперед!» Он уже ничего не
слышал. Один раз Артур повернулся к нему в профиль, и он увидел
вытаращенный ужасом глаз, скошенный на него, и белые прыгающие губы, и
замазанную зеленью потную щеку. Потом молнии стали бить так низко, что им
пришлось окунуться с головой. Зеленая слизь заклеивала рот, стало трудно
дышать. Хватая ртом воздух, Рэдрик вырвал из носа тампоны и обнаружил
вдруг, что смрад исчез, что воздух наполнен свежим, пронзительным запахом
озона, а пар вокруг становился все гуще или, может быть, это потемнело в
глазах, и уже не видно было холмов, ни справа, ни слева ничего не было
видно, кроме облепленной зеленой грязью головы Артура и желтого
клубящегося пара вокруг.
Пройду, пройду, думал Рэдрик. Не в первый раз, всю жизнь так, сам в
дряни, а над головой молнии, иначе никогда и не было… И откуда здесь эта
дрянь? Сколько дряни… с ума сойти, сколько дряни в одном месте! Это
Стервятник, подумал он яростно. Это Стервятник здесь прошел, это за ним
осталось… Очкарик лег справа, Пудель лег слева, и все для того, чтобы
Стервятник прошел между ними и оставил за собой всю свою мерзость… Так
тебе и надо, сказал он себе. Кто идет следом за Стервятником, тот всегда
по горло в грязи. Ты что, этого раньше не знал? Их слишком много,
Стервятников, почему и не осталось здесь ни одного чистого места… Нунан
дурак: ты, мол, Рыжий, нарушитель равновесия, разрушитель порядка, тебе,
мол, Рыжий, при любом порядке плохо, и при плохом плохо, и при хорошем
плохо, — из-за таких, как ты, никогда не будет царствия небесного на
земле… Да что ты в этом понимаешь, толстяк? Где это ты у нас видел
хороший порядок? Когда это ты видел меня при хорошем порядке?..
Он поскользнулся на повернувшемся под ногой камне, окунулся с
головой, вынырнул, увидел совсем рядом перекошенное, с вытаращенными
глазами лицо Артура и вдруг на мгновение похолодел: ему показалось, что он
потерял направление. Но он не потерял направления. Он сейчас же понял, что
идти надо вон туда, где из жижи торчит черная верхушка камня, понял, хотя,
кроме этой верхушки, ничего не было видно в желтом тумане.
— Стой! — заорал он. — Правее держи! Правее камня.
Он опять не услышал своего голоса и тогда догнал Артура, поймал его
за плечо и стал показывать рукой: держи правее камня, голову вниз. Вы мне
за это заплатите, подумал он. У камня Артур нырнул, и сейчас же молния с
треском ударила в черную верхушку, только раскаленные крошки полетели. Вы
мне за это заплатите, повторял он, погружаясь с головой и изо всех сил
работая руками и ногами. В ушах гулко раскатился новый удар молнии. Я из
вас всю душу вытрясу за это! Он мимолетно подумал: о ком это я? Не знаю.
Но кто-то за это должен заплатить, кто-то мне за это заплатит! Подождите,
дайте только добраться до шара, до шара мне дайте добраться, я вам не
Стервятник, я с вас спрошу по-своему…
Когда они выбрались на сухое место, на уже раскаленное солнцем
каменное крошево, оглушенные, вывернутые наизнанку, шатаясь и цепляясь
друг за друга, чтобы не упасть, Рэдрик увидел облупленный автофургон,
просевший на осях, и смутно вспомнил, что здесь, возле этого фургона,
можно отдышаться в тени. Они забрались в тень. Артур лег на спину и
принялся вялыми пальцами расстегивать на себе куртку, а Рэдрик привалился
рюкзаком к стенке фургона, кое-как вытер ладони о щебень и полез за
пазуху.
— И мне… — проговорил Артур. — И мне, мистер Шухарт!
Рэдрик поразился, какой у этого мальчишки громкий голос, хлебнул,
закрыл глаза и протянул флягу Артуру. Все, подумал он вяло. Прошли. И это
прошли. Теперь сумму прописью. Вы думаете, я забыл? Нет, я все помню.
Думаете, я вам спасибо скажу, что вы меня живым оставили, не утопили? Кол
вам, а не спасибо. Теперь вам всем конец, понятно? Я ничего этого не
оставлю. Теперь я решаю. Я, Рэдрик Шухарт, в здравом уме и трезвой памяти
буду решать все и за всех. А вы, все прочие, Стервятники, жабы, пришельцы,
костлявые, Квотерблады, паразиты, зелененькие, Хрипатые, в галстучках, в
мундирчиках, чистенькие, с портфелями, с речами, с благодеяниями, с
работодательством, с вечными аккумуляторами, с вечными двигателями, с
«комариными плешами», с лживыми обещаниями, хватит, поводили меня за нос,
через всю мою жизнь волокли меня за нос, я все, дурак, хвастался, что,

мол, как хочу, так и сделаю, а вы только поддакивали, а сами, гады,
перемигивались и волокли меня за нос, тянули, тащили, через тюрьмы, через
кабаки… Хватит!
Он отстегнул ремни рюкзака и принял из рук Артура флягу.
— Никогда я не думал, — говорил Артур с кротким недоумением в голосе,
— даже представить себе не мог… Я, конечно, знал смерть, огонь… но вот
такое!.. Как же мы с вами обратно-то пойдем?
Рэдрик не слушал его. То, что говорит этот человечек, теперь не имеет
никакого значения. Это и раньше не имело никакого значения, но раньше он
все-таки был человеком. А теперь это… так, говорящая отмычка. Пусть
говорит.
— Помыться бы… — Артур озабоченно озирался. — Хоть бы лицо
сполоснуть.
Рэдрик рассеянно взглянул на него, увидел слипшиеся, свалявшиеся
войлоком волосы, измазанное подсохшей слизью лицо со следами пальцев, и
всего его, покрытого коркой потрескавшейся грязи, и не ощутил ни жалости,
ни раздражения, ничего. Говорящая отмычка. Он отвернулся. Впереди
расстилалось унылое, как заброшенная строительная площадка, пространство,
засыпанное острой щебенкой, запорошенное белой пылью, залитое слепящим
солнцем, нестерпимо белое, горячее, злое, мертвое. Дальний край карьера
был уже виден отсюда — тоже ослепительно белый и кажущийся с этого
расстояния совершенно ровным и отвесным, а ближний край отмечала россыпь
крупных обломков, и спуск в карьер был там, где среди обломков красным
пятном выделялась кабина экскаватора; это был единственный ориентир. Надо
было идти прямо на него, положившись на самое обыкновенное везенье.
Артур вдруг приподнялся, сунул руку под фургон и вытащил оттуда
ржавую консервную банку.
— Взгляните-ка, мистер Шухарт, — сказал он, оживившись. — Ведь это,
наверное, отец оставил… Там и еще есть.
Рэдрик не ответил. Это ты зря, подумал он равнодушно. Лучше бы тебе
сейчас про отца не вспоминать, лучше бы тебе сейчас помалкивать. А
впрочем, все равно… Он поднялся и зашипел от боли, потому что вся одежда
приклеилась к телу, к обожженной коже, и теперь что-то там внутри
мучительно рвалось, отдиралось, как засохший бинт от раны. Артур тоже
поднялся и тоже зашипел и закряхтел и страдальчески посмотрел на Рэдрика —
видно было, что ему очень хочется пожаловаться, но он не решается. Он
только сказал сдавленным голосом:
— А нельзя мне сейчас еще разок глотнуть, мистер Шухарт?
Рэдрик спрятал за пазуху флягу, которую держал в руке, и сказал:
— Красное видишь между камнями?
— Вижу, — сказал Артур и судорожно перевел дух.
— Прямо на него. Пошел.
Артур со стоном потянулся, расправляя плечи, весь скривился и,
озираясь, проговорил:
— Помыться бы хоть немножко… Приклеилось все.
Рэдрик молча ждал. Артур безнадежно посмотрел на него, покивал и
двинулся было, но тут же остановился.
— Рюкзак, — сказал он. — Рюкзак забыли, мистер Шухарт.
— Марш! — приказал Рэдрик.
Ему не хотелось ни объяснять, ни лгать, да и не к чему все это было.
И так пойдет. Деваться ему некуда. Пойдет. И Артур пошел. Побрел,
ссутулившись, волоча ноги, пытаясь отодрать с лица прочно присохшую дрянь,
сделавшись маленьким, жалким, тощим, как мокрый бродячий котенок. Рэдрик
двинулся следом, и как только он вышел из тени, солнце опалило и ослепило
его, и он прикрылся ладонью, жалея, что не прихватил темные очки.
От каждого шага взлетало облачко белой пыли, пыль садилась на
ботинки, она издавала нестерпимый запах, вернее, это от Артура несло, идти
за ним следом было невозможно, и не сразу Рэдрик понял, что запах-то
исходит больше всего от него самого. Запах был мерзкий, но какой-то
знакомый, это он наполнял город в те дни, когда северный ветер нес по
улицам дымы от завода. И от отца так же пахло, когда он возвращался домой,
огромный, мрачный, с красными бешеными глазами, и Рэдрик торопился
забраться куда-нибудь в дальний угол и оттуда смотрел боязливо, как отец
сдирает с себя и швыряет в руки матери рабочую куртку, стаскивает с
огромных ног огромные стоптанные башмаки, пихает их под вешалку, а сам в
одних носках липко шлепает в ванную под душ и долго ухает там, с треском
хлопая себя по мокрым телесам, гремит тазами, что-то ворчит себе под нос,
а потом ревет на весь дом: «Мария! Заснула?» Нужно было дождаться, пока он
отмоется, сядет за стол, где уже стоит бутылочка, глубокая тарелка с
густым супом и банка с кетчупом, дождаться, пока он дохлебает суп и
примется за мясо с бобами, и вот тогда можно было выбираться на свет,
залезать к нему на колени и спрашивать, какого мастера и какого инженера
он утопил сегодня в купоросном масле…
Все вокруг было раскалено добела, и его мутило от сухой жестокой
жары, от усталости, и неистово саднила обожженная, полопавшаяся на сгибах
кожа, и ему казалось, что сквозь горячую муть, обволакивающую сознание,
она пытается докричаться до него, умоляя о покое, о воде, о прохладе.
Затертые до незнакомости воспоминания громоздились в отекшем мозгу,
опрокидывали друг друга, заслоняли друг друга, смешивались друг с другом,
вплетаясь в белый знойный мир, пляшущий перед полузакрытыми глазами, и все
они были горькими, и все они вызывали царапающую жалость или ненависть. Он
пытался вмешаться в этот хаос, силился вызвать из прошлого какой-нибудь
сладкий мираж, ощущение нежности или бодрости, он выдавливал из глубин
памяти свежее смеющееся личико Гуты, еще девчонки, желанной и
неприкосновенной, и оно появлялось было, но сразу же затекало ржавчиной,
искажалось и превращалось в угрюмую, заросшую грубой бурой шерстью
мордочку Мартышки; он силился вспомнить Кирилла, святого человека, его
быстрые, уверенные движения, его смех, его голос, обещающий небывалые и
прекрасные места и времена, и Кирилл появлялся перед ним, а потом ярко
вспыхивала на солнце серебряная паутина, и вот уже нет Кирилла, а
уставляются в лицо Рэдрику немигающие ангельские глазки Хрипатого Хью, и
большая белая рука его взвешивает на ладони фарфоровый контейнер…
Какие-то темные силы, ворочающиеся в его сознании, мгновенно сминали
волевой барьер и гасили то немногое хорошее, что еще хранила его память, и
уже казалось, что ничего хорошего не было вовсе, а только рыла, рыла,
рыла…
И все это время он оставался сталкером. Не думая, не осознавая, не
запоминая даже, он фиксировал словно бы спинным мозгом, что вот слева, на
безопасном расстоянии, над грудой старых досок стоит «веселый призрак» —
спокойный, выдохшийся, и плевать на него; а справа подул невнятный
ветерок, и через несколько шагов обнаружилась ровная, как зеркало,
«комариная плешь», многохвостая, будто морская звезда, — далеко, не
страшно, — а в центре ее — расплющенная в тень птица, редкая штука, птицы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

с растопыренными пальцами. Потом она вдруг исчезла, словно провалилась под
землю, и через несколько секунд появилась опять, правее и дальше, шагая с
каким-то нелепым, нечеловеческим упорством, как заведенный механизм.
И вдруг прожектора погасли. Заскрежетало сцепление, Дико взревел
двигатель, сквозь кусты мелькнули красные и синие сигнальные огни, и
патрульная машина, сорвавшись с места, бешено набирая скорость, понеслась
к городу и исчезла за стеной. Рэдрик судорожно глотнул и распустил молнию
на комбинезоне.
— Никак уехали… — лихорадочно бормотал Барбридж. — Рыжий, давай…
Давай по-быстрому! — Он заерзал, зашарил вокруг себя руками, схватил мешок
с хабаром и попытался подняться. — Ну давай, чего сидишь!
Рэдрик все смотрел в сторону шоссе. Теперь там было темно и ничего не
было видно, но где-то там был _э_т_о_т_, вышагивал словно заводная кукла,
оступаясь, падая, налетая на кресты, путаясь в кустарнике.
— Ладно, — сказал Рэдрик вслух. — Пойдем.
Он поднял Барбриджа. Старик как клещами обхватил его левой рукой за
шею, и Рэдрик, не в силах выпрямиться, на четвереньках поволок его через
дыру в ограде, хватаясь руками за мокрую траву.
— Давай, давай… — хрипел Барбридж. — Не беспокойся, хабар я держу,
не выпущу… Давай!
Тропа была знакомая, но мокрая трава скользила, ветки рябины хлестали
по лицу, грузный старик был неимоверно тяжел, словно мертвец, да еще мешок
с хабаром, позвякивая и постукивая, все время цеплялся за что-то, и еще
страшно было наткнуться на _э_т_о_г_о_, который, может быть, все еще
блуждал здесь в потемках.
Когда они выбрались на шоссе, было еще совсем темно, но
чувствовалось, что рассвет близок. В лесочке по ту сторону шоссе сонно и
неуверенно заговорили птицы, а над черными домами далекой окраины, над
редкими желтыми фонарями ночной мрак уже засинел, и потянуло оттуда
знобким влажным ветерком. Рэдрик положил Барбриджа на обочину, огляделся
и, как большой черный паук, перебежал через дорогу. Он быстро нашел
«лендровер», сбросил с капота и кузова маскирующие ветки, сел за руль и
осторожно, не зажигая фар, выехал на асфальт. Барбридж сидел, одной рукой
держась за мешок с хабаром, а другой ощупывая ноги.
— Быстро! — прохрипел он. — Быстро давай! Колени, целы еще у меня
колени… Колени бы спасти!
Рэдрик поднял его и, скрипя зубами от напряжения, перевалил через
борт. Барбридж со стуком рухнул на заднее сиденье и застонал. Мешок он так
и не выпустил. Рэдрик подобрал с земли и бросил на него сверху
просвинцованный плащ. Барбридж ухитрился притащить с собой и плащ.
Рэдрик достал фонарик и прошелся взад-вперед по обочине, высматривая
следы. Следов, в общем, не было. Выкатываясь на шоссе, «лендровер» примял
высокую густую траву, но трава эта должна была подняться через несколько
часов. Вокруг места, где стоял патрульный автомобиль, валялось огромное
количество окурков. Рэдрик вспомнил, что давно хочет курить, вытащил
сигарету и закурил, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить в
машину и гнать, гнать, гнать поскорее отсюда. Но гнать было пока нельзя.
Все надо было делать медленно и расчетливо.
— Что же ты? — плачущим голосом сказал из машины Барбридж. — Воду не
вылил, снасти все сухие… Чего стоишь? Прячь хабар!
— Заткнись! — сказал Рэдрик. — Не мешай! — Он затянулся. — На южную
окраину свернем, — сказал он.
— Как на окраину? Да ты что? Колени же мне загубишь, паскудник!
Колени!
Рэдрик затянулся последний раз и сунул окурок в спичечный коробок.
— Не пыли, Стервятник, — сказал он. — Прямо через город нельзя. Три
заставы, хоть на одной да остановят.
— Ну и что?
— Посмотрят твои копыта и конец.
— А чего копыта? Рыбу глушили, ноги мне перешибло, вот и весь
разговор!
— А если кто-нибудь пощупает?
— Пощупает… Я так заору, что вперед забудет, как щупать.
Но Рэдрик все уже решил. Он поднял водительское сиденье, подсвечивая
себе фонариком, открыл потайную крышку и сказал:
— Давай сюда хабар.
Бензобак под сиденьем был фальшивым. Рэдрик принял мешок и затолкал
его внутрь, слыша как в мешке звякает и перекатывается.
— Мне рисковать нельзя, — пробормотал он. — Не имею права.
Он поставил на место крышку, присыпал мусором, навалил поверху тряпок
и опустил сиденье. Барбридж кряхтел, постанывал, жалобно требовал
поторопиться, опять принялся обещать Золотой шар, а сам все вертелся на
своем сиденье, встревоженно вглядываясь в редеющую тьму. Рэдрик не обращал
на него внимания. Он вспорол налитый водой пластикатовый пузырь с рыбой,
воду вылил на рыболовные снасти, уложенные на дне кузова, а бьющуюся рыбу
пересыпал в брезентовый мешок. Пластикатовый пузырь он сложил и сунул в
карман комбинезона. Теперь все было в порядке: рыбаки возвращались с не
слишком удачного лова. Он сел за руль и тронул машину.
До самого поворота он ехал, не включая фар. Слева тянулась могучая
трехметровая стена, ограждающая Зону, а справа были кусты, реденькие
рощицы, иногда попадались заброшенные коттеджи с заколоченными окнами и
облупившимися стенами. Рэдрик хорошо видел в темноте, да и темнота не была
уже такой плотной и, кроме того, он знал, что сейчас будет, поэтому, когда
впереди показалась мерно шагающая, согнутая фигура, он даже не сбавил
хода. Он только пригнулся пониже к рулю. _Э_т_о_т_ вышагивал прямо
посередине шоссе. Как и все они, он шел в город. Рэдрик обогнал его,
прижав машину к обочине, и, обогнав, сильнее нажал на акселератор.
— Матерь божия! — пробормотал сзади Барбридж. — Рыжий, ты видел?
— Да, — сказал Рэдрик.
— Господи!.. Этого нам еще не хватало!.. — бормотал Барбридж и вдруг
принялся громко читать молитву.
— Заткнись! — прикрикнул на него Рэдрик.
Поворот должен быть где-то здесь. Рэдрик замедлил ход, всматриваясь в
линию покосившихся домиков и заборов, протянувшихся справа. Старая
трансформаторная будка… Столб с подпоркой… Подгнивший мостик через
кювет… Рэдрик повернул руль. Машину подбросило на колдобине.
— Ты куда?! — дико заорал Барбридж. — Ноги мне загубишь, сволочь!

Рэдрик на секунду повернулся и наотмашь ударил старика по лицу,
ощутив тыльной стороной ладони колючую щеку. Барбридж поперхнулся и
замолк. Машину подбрасывало, колеса то и дело пробуксовывали в свежей
после ночного дождя грязи. Рэдрик включил фары. Белый прыгающий свет
озарил заросшие травой старые колеи, огромные лужи, гнилые, покосившиеся
заборы по сторонам. Барбридж плакал, всхлипывая и сморкаясь. Он больше
ничего не обещал, он жаловался и грозился, но очень негромко и
неразборчиво, так, что Рэдрику были слышны только отдельные слова. Что-то
о ногах, о коленях, о красавчике Арчи… Потом он затих.
Поселок тянулся вдоль западной окраины города. Когда-то здесь были
дачи, огороды, фруктовые сады, летние резиденции городского начальства и
заводской администрации. Зеленые веселые места, маленькие озера с чистыми
песчаными берегами, прозрачные березовые рощи, пруды, в которых разводили
карпов. Заводская вонь и заводские едкие дымы сюда никогда не доходили,
так же как и городская канализация. Теперь все здесь было покинуто и
заброшено, и за все время им попался всего один жилой дом. Желто светилось
задернутое занавеской окошко, висело на веревках промокшее от дождя белье,
и огромный пес, заходясь от ярости, вылетел сбоку и некоторое время гнался
за машиной в вихре комьев грязи, летевшей из-под колес.
Рэдрик осторожно переехал еще через один старый перекосившийся
мостик, и когда впереди завиднелся поворот на западное шоссе, остановил
машину и заглушил двигатель. Потом он вылез на дорогу, не обернувшись на
Барбриджа, и пошел вперед, зябко засунув руки в сырые карманы комбинезона.
Было уже совсем светло. Все вокруг было мокрое, тихое, сонное. Он дошел до
шоссе и осторожно выглянул из-за кустов. Полицейская застава хорошо была
видна отсюда: маленький домик на колесах, три светящихся окошка;
патрульная машина стояла у обочины, в ней никого не было. Некоторое время
Рэдрик стоял и смотрел. На заставе не было никакого движения: видимо,
патрульные озябли и измотались за ночь и теперь грелись в домике, дремали
с сигареткой, прилипшей к нижней губе. «Жабы», — негромко сказал Рэдрик.
Он нащупал в кармане кастет, просунул пальцы в овальные отверстия, зажал в
кулаке холодный металл и, все так же зябко сутулясь, не вынимая рук из
карманов, пошел обратно. «лендровер», слегка накренившись, стоял между
кустами. Место было глухое, заброшенное, никто сюда, наверное, не
заглядывал уже лет десять.
Когда Рэдрик подошел к машине, Барбридж приподнялся и посмотрел на
него, приоткрыв рот. Сейчас он выглядел даже старше, чем обычно,
морщинистый, лысый, обросший нечистой щетиной, гнилозубый. Некоторое время
они молча смотрели друг на друга, и вдруг Барбридж сказал невнятно:
— Карту дам… все ловушки, все… Сам найдешь, не пожалеешь…
Рэдрик слушал его, не двигаясь, потом разжал пальцы, выпуская в
кармане кастет, и сказал:
— Ладно. Твое дело лежать в обмороке, понял? Стони и не давай
прикасаться.
Он сел за руль, включил двигатель и тронул машину.
И все обошлось. Никто не вышел из домика, когда «лендровер» в
аккуратном соответствии со знаками и указателями медленно прокатился мимо,
а затем, все наращивая и наращивая скорость, помчался в город через южную
окраину. Было шесть часов утра, улицы были пусты, асфальт мокрый и черный,
автоматические светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрестках.
Они миновали пекарню с высокими, ярко освещенными окнами, и Рэдрика обдало
волной теплого, необыкновенно вкусного запаха.
— Жрать охота, — сказал Рэдрик и, разминая затекшие от напряжения
мышцы, потянулся, упираясь руками в руль.
— Что? — испуганно спросил Барбридж.
— Жрать, говорю, охота… Тебя куда? Домой или прямо к Мяснику?
— К Мяснику, к Мяснику гони! — торопливо забормотал Барбридж, весь
подавшись вперед, лихорадочно и горячо дыша Рэдрику в затылок. — Прямо к
нему! Прямо давай! Он мне еще семьсот монет должен. Да гони ты, гони, что
ты ползешь как вошь по мокрому месту! — И вдруг принялся ругаться
бессильно и злобно, черными, грязными словами, брызгая слюной, задыхаясь и
заходясь в приступах кашля.
Рэдрик не отвечал ему. Не было ни времени, ни сил утихомирить
расходившегося Стервятника. Надо было скорее кончать со всем этим и хоть
часок, хоть полчаса поспать перед свиданием в «Метрополе». Он вывернул на
Шестнадцатую улицу, проехал два квартала и остановил машину перед серым
двухэтажным особняком.
Мясник открыл ему сам, видимо, только что встал и собирался в ванную.
Он был в роскошном халате с золотыми кистями, в руке стакан со вставной
челюстью. Волосы были взлохмачены, под мутными глазами набрякли темные
мешочки.
— А! — сказал он, — Рыший? Што скашешь?
— Надевай зубы — и пойдем, — сказал Рэдрик.
— Угу, — отозвался Мясник, приглашающе мотнул головой в глубину
холла, а сам, шаркая персидскими туфлями и двигаясь с удивительной
быстротой, направился в ванную.
— Кто? — спросил он оттуда.
— Барбридж, — ответил Рэдрик.
— Что?
— Ноги.
В ванной полилась вода, раздалось фырканье, плеск, что-то упало и
покатилось по кафельному полу. Рэдрик устало присел в кресло, вынул
сигарету и закурил озираясь. Да, холл был ничего себе. Мясник денег не
жалел. Он был очень опытным и очень модным хирургом, светилом медицины не
только города, но и штата, и со сталкерами он связался, конечно, не из-за
денег. Он тоже брал свою долю с Зоны: брал натурой, разным хабаром,
который применял в своей медицине; брал знаниями, изучая на покалеченных
сталкерах неизвестные ранее болезни, уродства и повреждения человеческого
организма; брал славой, славой первого на планете врача специалиста по
нечеловеческим заболеваниям человека. Деньгами он впрочем тоже брал с
охотой.
— Что именно с ногами? — спросил он, появляясь из ванной с огромным
полотенцем на плече. Краем полотенца он осторожно вытирал длинные нервные
пальцы.
— Вляпался в «студень», — сказал Рэдрик.
Мясник свистнул.
— Значит, конец Барбриджу, — пробормотал он. — Жалко, знаменитый был
сталкер.
— Ничего, — сказал Рэдрик, откидываясь в кресле. — Ты ему протезы
сделаешь. Он еще на протезах по Зоне попрыгает.
— Ну хорошо, — сказал Мясник. Лицо у него сделалось совсем деловое. —
Подожди, я сейчас оденусь.
Пока он одевался, пока звонил куда-то, вероятно, в свою клинику,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

над Зоной почти не летают; а вон рядом с тропой две брошенных «пустышки» —
видно, Стервятник бросил на обратном пути, страх сильнее жадности… Он
все это видел, все учитывал, и стоило скрюченному Артуру хоть на шаг
уклониться от направления, как рот Рэдрика сам собой раскрывался, и
хриплый предостерегающий оклик сам собой вылетал из глотки. Машину, думал
он. Машину вы из меня сделали… А каменные обломки на краю карьера все
приближались, и уже можно было разглядеть прихотливые узоры ржавчины на
красной крыше кабины экскаватора.
Дурак ты, Барбридж, думал Рэдрик. Хитер, а дурак. Как же ты мне
поверил, а? Ты же меня с таких вот пор знаешь, ты же меня лучше меня
самого знать должен. Старый ты стал, вот что. Поглупел. Да и то сказать,
всю жизнь с дураками дело имел… И тут он представил себе, какое рыло
сделалось у Стервятника, когда тот узнал, что Артур-то, Арчи, красавчик,
кровинушка… что в Зону с Рыжим за его, Стервятниковыми, ногами ушел не
сопляк бесполезный, а родной сын, жизнь, гордость… И, представив себе
это рыло, Рэдрик захохотал, а когда Артур испуганно оглянулся на него, он,
продолжая хохотать, махнул ему рукой: марш, марш! И опять поползли по
сознанию, как по экрану, рыла… Надо было менять все. Не одну жизнь и не
две жизни, не одну судьбу и не две судьбы, каждый винтик этого подлого
здешнего смрадного мира надо было менять…
Артур остановился перед крутым съездом в карьер, остановился и замер,
уставившись вниз и вдаль, вытянув длинную шею. Рэдрик подошел и
остановился рядом. Но он не стал глядеть туда, куда смотрел Артур.
Прямо из-под ног в глубину карьера уходила дорога, еще много лет
назад разбитая гусеницами и колесами тяжелых грузовиков. Справа от нее
поднимался белый, растрескавшийся от жары откос, а слева откос был
полуразрушен, и среди камней и груд щебня там стоял, накренившись,
экскаватор, ковш его был опущен и бессильно уткнулся в край дороги. И, как
и следовало ожидать, ничего больше на дороге не было видно, только возле
самого ковша с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки,
похожие на толстые литые свечи, и множество черных клякс виднелось в пыли,
словно там расплескали битум. Вот и все, что от них осталось, даже нельзя
сказать, сколько их тут было. Может быть, каждая клякса это один человек,
одно желание Стервятника. Вон та — это Стервятник живым и невредимым
вернулся из подвала седьмого корпуса. Вон та, побольше — это Стервятник
без помех вытащил из Зоны «шевелящийся магнит». А вон та сосулька — это
роскошная, не похожая ни на мать, ни на отца Дина Барбридж. А вот это
пятно — не похожий ни на мать, ни на отца Артур Барбридж, Арчи, красавчик,
гордость…
— Дошли! — исступленно прохрипел Артур. — Мистер Шухарт, дошли ведь
все-таки, а?
Он засмеялся счастливым смехом, присел на корточки и обоими кулаками
изо всех сил заколотил по земле. Колтун волос у него на макушке трясся и
раскачивался смешно и нелепо, летели в разные стороны высохшие ошметки
грязи. И только тогда Рэдрик поднял глаза и посмотрел на Шар. Осторожно. С
опаской. С затаенным страхом, что он окажется каким-нибудь не таким,
разочарует, вызовет сомнение, сбросит с неба, на которое удалось
вскарабкаться, захлебываясь в дряни…
Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно
гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной
карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда
было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.
В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но
не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила
мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень
горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был
неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в
легендах о нем. Он лежал там, где он упал. Может быть, вывалился из
какого-нибудь огромного кармана или затерялся, закатился во время игры
каких-то гигантов; он не был установлен здесь, он валялся, валялся точно
так же, как все эти «пустышки», «браслеты», «батарейки» и прочий мусор,
оставшийся от Посещения.
Но в то же время что-то в нем все-таки было, и чем дольше Рэдрик
глядел на него, тем яснее он понимал, что смотреть на него приятно, что к
нему хочется подойти, его хочется потрогать, погладить, и откуда-то вдруг
всплыла мысль, что хорошо, наверное, сесть рядом с ним, а еще лучше
прислониться к нему спиной, откинуть голову и, закрыв глаза, поразмыслить,
повспоминать, а может быть, и просто подремать, отдыхая…
Артур вскочил, раздернул все молнии на своей куртке, сорвал ее с себя
и с размаху швырнул под ноги, подняв клуб белой пыли. Он что-то кричал,
гримасничая и размахивая руками, а потом заложил руки за спину и,
приплясывая, выделывая ногами замысловатые па, вприпрыжку двинулся вниз по
спуску. Он больше не глядел на Рэдрика, он забыл о Рэдрике, он забыл обо
всем, он шел выполнять свои желания, маленькие сокровенные желания
краснеющего колледжера, мальчишки, который никогда в жизни не видел
никаких денег, кроме так называемых карманных, молокососа, которого
нещадно пороли, если по возвращении домой от него хоть чуть-чуть пахло
спиртным, из которого растили известного адвоката, а в перспективе —
министра, а в самой далекой перспективе, сами понимаете, — президента…
Рэдрик, прищурив воспаленные глаза от слепящего света, молча смотрел ему
вслед. Он был холоден и спокоен, он знал, что сейчас произойдет, и он
знал, что не будет смотреть на это, но пока смотреть было можно, и он
смотрел, ничего особенного не ощущая, разве что где-то глубоко-глубоко
внутри заворочался вдруг беспокойно некий червячок и завертел колючей
головкой.
А мальчишка все спускался, приплясывая по крутому спуску, отбивая
немыслимую чечетку, и белая пыль взлетала у него из-под каблуков, и он
что-то кричал во весь голос, очень звонко, и очень весело, и очень
торжественно, — как песню или как заклинание, — и Рэдрик подумал, что
впервые за все время существования карьера по этой дороге спускались так,
словно на праздник. И сначала он не слушал, что там выкрикивает эта
говорящая отмычка, а потом как будто что-то включилось в нем, и он
услышал:
— Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все
собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!..
Счастье! Даром!..
А потом он вдруг замолчал, словно огромная рука с размаху загнала ему

кляп в рот. И Рэдрик увидел, как прозрачная пустота, притаившаяся в тени
ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой
скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду. Рэдрик успел
заметить, как один из пыльных башмаков сорвался с дергающейся ноги и
взлетел высоко над карьером. Тогда он отвернулся и сел. Ни одной мысли не
было у него в голове, и он как-то перестал чувствовать себя. Вокруг стояла
тишина, и особенно тихо было за спиной, там, на дороге. Тогда он вспомнил
о фляге без обычной радости, просто как о лекарстве, которое пришло время
принять. Он отвинтил крышку и стал пить маленькими скупыми глотками, и
впервые в жизни ему захотелось, чтобы во фляге было не спиртное, а просто
холодная вода.
Прошло некоторое время, и в голове стали появляться более или менее
связные мысли. Ну вот и все, думал он нехотя. Дорога открыта. Уже сейчас
можно было бы идти, но лучше, конечно, подождать еще немножко. «Мясорубки»
бывают с фокусами. Все равно ведь подумать надо. Дело непривычное, думать,
вот в чем беда. Что такое «думать»? Думать — это значит извернуться,
сфинтить, сблефовать, обвести вокруг пальца, но ведь здесь все это не
годится…
Ну ладно. Мартышка, отец… Расплатиться за все, душу из гадов
вынуть, пусть дряни пожрут, как я жрал… Не то, не то это, Рыжий… То
есть то, конечно, но что все это значит? Чего мне надо-то? Это же ругань,
а не мысли. Он похолодел от какого-то страшного предчувствия и, сразу
перешагнув через множество разных рассуждений, которые еще предстояли,
свирепо приказал себе: ты вот что, Рыжий, ты отсюда не уйдешь, пока не
додумаешься до дела, сдохнешь здесь рядом с этим Шариком, сжаришься,
сгниешь, но не уйдешь…
Господи, да где же слова-то, мысли мои где? Он с размаху ударил себя
полураскрытым кулаком по лицу. Ведь за всю жизнь ни одной мысли у меня не
было! Подожди, Кирилл ведь что-то говорил такое… Кирилл! Он лихорадочно
копался в воспоминаниях, всплывали какие-то слова, знакомые и
полузнакомые, но все это было не то, потому что не слова остались от
Кирилла, остались какие-то смутные картины, очень добрые, но ведь
совершенно неправдоподобные…
Подлость, подлость… И здесь они меня обвели, без языка оставили,
гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не
должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было
запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить (вот он, Кирилл, наконец-то!..).
Только ведь я в это не верю. И раньше не верил, и сейчас не верю, и для
чего человек рожден — не знаю. Родился, вот и рожден. Кормится кто во что
горазд. Пусть мы все будем здоровы, а они пускай все подохнут. Кто это —
мы? Кто они? Ничего же не понять. Мне хорошо — Барбриджу плохо, Барбриджу
хорошо — Очкарику плохо, Хрипатому хорошо — всем плохо, и самому Хрипатому
плохо, только он, дурак, воображает, будто сумеет как-нибудь вовремя
извернуться… Господи, это ж каша, каша! Я всю жизнь с капитаном
Квотербладом воюю, а он всю жизнь с Хрипатым воевал и от меня, обалдуя,
только одного лишь хотел — чтобы я сталкерство бросил. Но как же мне было
сталкерство бросить, когда семью кормить надо? Работать идти? А не хочу я
на вас работать, тошнит меня от вашей работы, можете вы это понять? Я так
полагаю: если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас
работает, раб он и больше ничего, а я всегда хотел сам, сам хотел быть,
чтобы на всех поплевывать, на тоску вашу и скуку…
Он допил остатки коньяка и изо всех сил ахнул пустую флягу о землю.
Фляга подскочила, сверкнув на солнце, и укатилась куда-то, он сразу же
забыл о ней. Теперь он сидел, закрыв глаза руками, и пытался уже не
понять, не придумать, а хотя бы увидеть что-нибудь, как оно должно быть,
но он опять видел только рыла, рыла, рыла… зелененькие… бутылки, кучи
тряпья, которые когда-то были людьми, столбики цифр… Он знал, что все
это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что
если все это будет уничтожено, то не останется ничего, только ровная голая
земля. От бессилия и отчаяния ему снова захотелось прислониться спиной и
откинуть голову, он поднялся, машинально отряхнул штаны от пыли и начал
спускаться в карьер.
Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на
дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте,
как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и
следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости,
потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару.
Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб
пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах
скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он
только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же
видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею
думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле
такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою
душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я
никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам,
чего же я хочу, — ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно
все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов:
«СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

чтобы все приготовили для операции, Рэдрик неподвижно полулежал в кресле и
курил. Только один раз он пошевелился, чтобы вытащить флягу. Он пил
маленькими глотками, потому что во фляге оставалось на донышке, и старался
ни о чем не думать. Он просто ждал.
Потом они вместе вышли к машине, Рэдрик сел за руль, Мясник сел рядом
и сразу же, перегнувшись через сиденье, стал ощупывать ноги Барбриджа.
Барбридж, притихший, съежившийся, бормотал что-то жалостное, клялся
озолотить, поминал снова и снова детей и покойную жену и умолял спасти ему
хоть колени. Когда они подъехали к клинике, Мясник выругался, не обнаружив
санитаров у подъезда, еще на ходу выскочил из машины и скрылся за дверью.
Рэдрик снова закурил, а Барбридж вдруг сказал ясно и раздельно, словно
совсем успокоившись:
— Ты меня убить хотел. Я тебе это запомню.
— Не убил ведь, — равнодушно сказал Рэдрик.
— Да, не убил… — Барбридж помолчал. — Это я тоже запомню.
— Запомни, запомни, — сказал Рэдрик. — Ты бы, конечно, меня убивать
не стал… — Он обернулся и посмотрел на Барбриджа. Старик неуверенно
кривил рот, подергивая пересохшими губами. — Ты бы меня просто бросил, —
сказал Рэдрик. — Оставил бы меня в Зоне — и концы в воду. Как Очкарика.
— Очкарик сам помер, — угрюмо возразил Барбридж. — Я тут ни при чем.
Приковало его.
— Сволочь ты, — равнодушно сказал Рэдрик, отворачиваясь. —
Стервятник.
Из подъезда выскочили сонные встрепанные санитары и, на ходу
разворачивая носилки, подбежали к машине. Рэдрик, время от времени
затягиваясь, смотрел, как они ловко выволокли Барбриджа из кузова, уложили
на носилки и понесли к подъезду. Барбридж лежал неподвижно, сложив руки на
груди, и отрешенно глядя в небо. Огромные ступни его, жестоко объеденные
«студнем», были странно и неестественно вывернуты.
Он был последним из старых сталкеров, из тех, кто начал охоту за
внеземными сокровищами сразу же после Посещения, когда Зона еще не
называлась Зоной, когда не было ни институтов, ни стены, ни полицейских
сил ООН, когда город был парализован ужасом, а мир хихикал над новой
выдумкой газетчиков. Рэдрику было тогда десять лет, а Барбридж был еще
крепким и ловким мужчиной, он обожал выпить за чужой счет, подраться,
притиснуть в углу зазевавшуюся девчонку. Собственные дети тогда его
совершенно не интересовали, а мелкой сволочью он уже был, потому что,
напившись, с каким-то гнусным наслаждением избивал свою жену, шумно, всем
напоказ… Так и забил до смерти.
Рэдрик развернул «лендровер» и, не обращая внимания на светофоры,
погнал его, рявкая сигналом на редких прохожих, срезая углы, прямо к себе
домой.
Он остановился перед гаражом, а когда вылез из машины, увидел
управляющего, который шел к нему со стороны скверика. Как всегда,
управляющий был не в духе, помятое его личико с запухшими глазами выражало
крайнюю брезгливость, словно не по земле он шел, а по навозной жиже.
— Доброе утро, — сказал ему Рэдрик вежливо.
Управляющий остановился в двух шагах, ткнул большим пальцем себе
через плечо.
— Это ваша работа? — невнятно спросил он. Видно было, что это первые
его слова со вчерашнего дня.
— Вы о чем?
— Качели эти… Вы поставили?
— Я.
— Для чего?
Рэдрик, не отвечая, подошел к воротам гаража и принялся отпирать
замок. Управляющий последовал за ним и остановился у него за спиной.
— Я спрашиваю, для чего вы эти качели поставили? Кто вас просил?
— Дочка попросила, — сказал Рэдрик очень спокойно. Он откатил ворота.
— Я вас не про дочку спрашиваю! — управляющий повысил голос. — О
дочке разговор особый. Я вас спрашиваю, кто вам разрешил? Кто вам,
собственно говоря, позволил в сквере распоряжаться?
Рэдрик повернулся к нему и некоторое время неподвижно стоял,
пристально глядя в белую, с прожилочками, переносицу; управляющий отступил
на шаг и произнес тоном пониже:
— И балкон вы не перекрашиваете. Сколько раз я вам…
— Напрасно стараетесь, — сказал Рэдрик. — Все равно я отсюда не
съеду.
Он вернулся в машину и включил двигатель. Положив руки на рулевое
колесо, он мельком заметил, как побелели костяшки пальцев. И тогда он
высунулся из машины и, уже больше не сдерживаясь, сказал:
— Но уж если мне придется все-таки съехать, гадюка, тогда молись.
Он загнал машину в гараж, включил лампу и закрыл ворота. Потом он
извлек из фальшивого бензобака мешок с хабаром, привел машину в порядок,
всунул мешок в старую плетеную корзину, сверху положил снасти, еще
влажные, с прилипшими травинками и листьями, а поверх всего высыпал
уснувшую рыбу, которую Барбридж вчера вечером купил в какой-то лавочке на
окраине. Потом он еще раз осмотрел машину со всех сторон, просто по
привычке. К заднему правому протектору прилипла расплющенная сигарета.
Рэдрик отодрал ее, сигарета оказалась шведская. Рэдрик подумал и сунул ее
в спичечный коробок. В коробке уже было три окурка.
На лестнице он не встретил никого. Он остановился перед своей дверью,
и дверь распахнулась, прежде чем он успел достать ключ. Он вошел боком,
держа тяжеленную корзину под мышкой, и окунулся в знакомое тепло и
знакомые запахи своего дома, а Гута, обхватив его за шею, замерла,
прижавшись лицом к его груди. Даже сквозь комбинезон и теплую рубаху он
ощущал, как бешено стучит ее сердце. Он не мешал ей, терпеливо стоял и
ждал, пока она отойдет, хотя именно в эту минуту почувствовал, до какой
степени вымотался и обессилел.
— Ну ладно… — проговорила она наконец низким хрипловатым голосом,
отпустила его и включила в прихожей свет, а сама, не оборачиваясь, пошла
на кухню. — Сейчас я тебе кофе… — сказала она оттуда.
— Я тут рыбу приволок, — сказал он нарочито бодрым голосом. — Зажарь,
да всю сразу жарь, жрать охота, сил нет!
Она вернулась, пряча лицо в распущенных волосах; он поставил корзину
на пол, помог ей вынуть сетку с рыбой, и они вместе отнесли сетку на кухню
и вывалили рыбу в мойку.

— Иди мойся, — сказала она. — Пока помоешься, все будет готово.
— Как Мартышка? — спросил Рэдрик, усаживаясь и стягивая с ног сапоги.
— Да болтала весь вечер, — отозвалась Гута. — Еле-еле я ее уложила.
Пристает все время: где папа, где папа? Вынь да положь ей папу…
Она ловко и бесшумно двигалась по кухне, крепкая, ладная, и уже
закипала вода в котелке на плите, и летела чешуя из-под ножа, и скворчало
масло на самой большой сковороде, и восхитительно запахло свежим кофе.
Рэдрик поднялся, ступая босыми ногами, вернулся в прихожую, взял
корзину и отнес ее в чулан. Потом он заглянул в спальню. Мартышка
безмятежно дрыхла, сбитое одеяльце свесилось на пол, рубашонка задралась,
и вся она была как на ладони маленький спящий зверек. Рэдрик не удержался
и погладил ее по спине, покрытой теплой золотистой шерсткой, и в тысячный
раз поразился, какая эта шерстка шелковистая и длинная. Ему очень
захотелось взять Мартышку на руки, но он побоялся ее разбудить, да и
грязен он был как черт, весь пропитан Зоной и смертью. Он вернулся на
кухню, снова сел за стол и сказал:
— Налей чашечку кофе. Мыться потом пойду.
На столе лежала пачка вечерней корреспонденции: «Хармонтская газета»,
журнал «Атлет», журнал «Плейбой» — целая куча журналов подвалила, и
толстенькие, в серой обложке «Доклады Международного института внеземных
культур», выпуск 56. Рэдрик принял от Гуты кружку дымящегося кофе и
потянул к себе «Доклады». Кривульки, значки какие-то, чертежи… На
фотографиях знакомые предметы в странных ракурсах. Еще одна посмертная
статья Кирилла вышла: «Об одном неожиданном свойстве магнитных ловушек
типа 77-б». Фамилия «Панов» обведена черной рамкой, внизу мелким шрифтом
примечание: «Доктор Кирилл А. Панов, СССР, трагически погиб в процессе
проведения эксперимента в апреле 19… года». Рэдрик отбросил журнал,
обжигаясь хлебнул кофе и спросил:
— Заходил кто-нибудь?
— Гуталин заходил, — сказала Гута, чуточку помедлив. Она стояла у
плиты и смотрела на него. — Пьяный был в стельку, я его выпроводила.
— А Мартышка как же?
— Не хотела, конечно, его отпускать. Реветь наладилась. Но я ей
сказала, что дядя Гуталин плохо себя чувствует. А она мне так понимающе
отвечает: «Опять насосался Гуталин!»
Рэдрик усмехнулся и сделал еще глоток. Потом спросил:
— Соседи как?
И снова Гута чуть помедлила, прежде чем ответить.
— Да как всегда, — сказала она наконец.
— Ладно, не рассказывай.
— А! — сказала она, с отвращением махнув рукой. — Сегодня ночью
стучится эта баба снизу. Глаза вот такие, пена так и брызжет. Чего это мы
среди ночи пилим в ванной!..
— Зараза, — сказал Рэдрик сквозь зубы. — Слушай, может быть, уедем
все-таки? Купим где-нибудь дом на окраине, где никто не живет, дачу
какую-нибудь заброшенную…
— А Мартышка?
— Господи, — сказал Рэдрик. — Ну неужели мы вдвоем с тобой не
сделаем, чтобы ей было хорошо?
Гута помотала головой.
— Она детишек любит. И они ее любят. Они же не виноваты, что…
— Да, — проговорил Рэдрик. — Они, конечно, не виноваты.
— Что там говорить! — сказала Гута. — Тебе звонил кто-то. Себя не
назвал. Я сказала, что ты на рыбалке.
Рэдрик поставил кружку и поднялся.
— Ладно, — сказал он. — Пойду все-таки помоюсь. Куча дел еще у меня.
Он заперся в ванной, бросил одежду в бак, а кастет, оставшиеся гайки,
сигареты и прочую мелочь положил на полочку. Он долго крутился под
горячим, как кипяток, душем, кряхтя, растирая тело варежкой из жесткой
губки, пока кожа не стала багровой, потом выключил душ, сел на край ванны
и закурил. Урчала вода в трубах, Гута на кухне позвякивала посудой;
запахло жареной рыбой, потом Гута постучала в дверь и просунула ему чистое
белье.
— Давай побыстрее, — приказала она. — Рыба остынет.
Она уже совсем отошла и снова принялась командовать. Усмехаясь,
Рэдрик оделся, то есть натянул майку и трусы, и прямо в таком виде
вернулся на кухню.
— Вот теперь и поесть можно, — сказал он, усаживаясь.
— Белье в бак положил? — спросила Гута.
— Угу, — проговорил он с набитым ртом. — Хороша рыбка!
— Водой залил?
— Не-а… Виноват, сэр, больше не повторится, сэр… Да брось ты,
успеешь, посиди! — он поймал ее за руку и попытался посадить к себе на
колени, но она вывернулась и села за стол напротив.
— Пренебрегаешь мужем, — сказал Рэдрик, снова набивая полный рот. —
Брезгуешь, значит.
— Да какой ты сейчас муж, — сказала Гута. — Пустой мешок ты сейчас, а
не муж. Тебя сначала набить надо.
— А вдруг? — сказал Рэдрик. — Бывают же на свете чудеса!
— Что-то я таких чудес от тебя еще не видела. Выпьешь, может быть?
Рэдрик нерешительно поиграл вилкой.
— Н-нет, пожалуй, — проговорил он. Он взглянул на часы и поднялся. —
Я сейчас пойду. Приготовь мне выходной костюм. По классу «А». Рубашечку
там, галстук…
С наслаждением шлепая чистыми босыми ногами по прохладному полу, он
прошел в чулан и запер дверь на щеколду. Потом он надел резиновый фартук,
натянул резиновые перчатки до локтей и принялся выгружать на стол то, что
было в мешке. Две «пустышки». Коробка с «булавками». Девять «батареек».
Три «браслета». И один какой-то обруч — тоже вроде «браслета», но из
белого металла, полегче и диаметром побольше, миллиметров на тридцать.
Шестнадцать штук «черных брызг» в полиэтиленовом пакете. Две великолепной
сохранности «губки» с кулак величиной. Три «зуды». Банка «газированной
глины». В мешке еще оставался тяжелый фарфоровый контейнер, тщательно
упакованный в стекловату, но Рэдрик не стал его трогать. Он достал
сигареты и закурил, рассматривая добро, разложенное на столе.
Потом он выдвинул ящик, вынул листок бумаги, огрызок карандаша и
счеты. Зажав сигарету в углу рта и щурясь от дыма, он писал цифру за
цифрой, выстраивая все в три столбика, а потом просуммировал первые два.
Суммы получились внушительные. Он задавил окурок в пепельнице, осторожно
открыл коробку и высыпал «булавки» на бумагу. В электрическом свете
«булавки» отливали синевой и только изредка вдруг брызгали чистыми
спектральными красками — желтым, красным, зеленым. Он взял одну «булавку»
и осторожно, чтобы не уколоться, зажал между большим и указательным

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

пальцами. Потом он выключил свет и подождал немного, привыкая к темноте.
Но «булавка» молчала. Он отложил ее в сторону, нашарил другую и тоже зажал
между пальцами. Ничего. Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и «булавка»
заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились
более редкими зелеными. Несколько секунд Рэдрик любовался этой странной
игрой огоньков, которая, как он узнал из «Докладов», должна была что-то
означать, может быть, что-то очень важное, очень значительное, а потом
положил «булавку» отдельно от первой и взял новую…
Всего «булавок» оказалось семьдесят три, из них говорили двенадцать,
остальные молчали. На самом деле они тоже должны были разговаривать, но
для этого пальцев было мало, а нужна была специальная машина величиной со
стол. Рэдрик снова зажег свет и к уже написанным цифрам добавил еще две. И
только после этого он решился.
Он засунул обе руки в мешок и, затаив дыхание, извлек и положил на
стол мягкий сверток. Некоторое время он смотрел на этот сверток, задумчиво
почесывая подбородок тыльной стороной ладони. Потом все-таки взял
карандаш, повертел его в неуклюжих резиновых пальцах и снова отбросил.
Достал еще одну сигарету и, не отрывая глаз от свертка, выкурил ее всю.
— Кой черт! — сказал он громко, решительно взял сверток и сунул его
обратно в мешок. — И все. И хватит.
Он быстро ссыпал «булавки» обратно в коробку и поднялся. Пора было
идти. Наверное, с полчасика можно было еще поспать, чтобы голова сделалась
яснее, но, с другой стороны, гораздо полезней прийти на место пораньше и
посмотреть, как и что. Он сбросил рукавицы, повесил фартук и, не выключив
света, вышел из чулана.
Костюм уже был разложен на кровати, и Рэдрик принялся одеваться. Он
завязывал галстук перед зеркалом, когда за его спиной тихонько скрипнули
половицы, раздалось азартное сопение, и он сделал хмурое лицо, чтобы не
рассмеяться.
— У! — крикнул вдруг рядом с ним тоненький голосок, и его схватили за
ногу.
— Ах! — воскликнул Рэдрик, падая в обморок на кровать.
Мартышка, хохоча и взвизгивая, немедленно вскарабкалась на него. Его
топтали, дергали за волосы и окатывали потоками разных сведений. Соседский
Вилли оторвал у куклы ногу. На третьем этаже завелся котенок, весь белый и
с красными глазами, — наверное, не слушался маму и ходил в Зону. На ужин
была каша с вареньем. Дядя Гуталин опять насосался и был больной, он даже
плакал. Почему рыбы не тонут, если они в воде? Почему мама ночью не спала?
Почему пальцев пять, а рук две, а нос один?.. Рэдрик осторожно обнимал
теплое существо, ползающее по нему, вглядывался в огромные, сплошь темные,
без белков, глаза, прижимался щекой к пухлой, заросшей золотым шелковистым
пушком щечке и повторял:
— Мартышка… Ах ты, Мартышка… Мартышка ты этакая…
Потом над ухом резко зазвонил телефон. Он протянул руку и взял
трубку.
— Слушаю.
Трубка молчала.
— Алло! — сказал Рэдрик. — Алло!
Никто не отзывался. Потом в трубке щелкнуло, и раздались короткие
гудки. Тогда Рэдрик поднялся, опустил Мартышку на пол и, уже больше не
слушая ее, натянул брюки и пиджак. Мартышка тарахтела не умолкая, но он
только рассеянно улыбался одним ртом, так что наконец ему было объявлено,
что папа язык проглотил, зубами закусил, и он был оставлен в покое.
Он вернулся в чулан, сложил в портфель то, что лежало на столе,
сбегал в ванную за кастетом, снова вернулся в чулан, взял портфель в одну
руку, корзину с мешком в другую, вышел, тщательно запер дверь чулана и
крикнул Гуте: «Я пошел!»
— Когда вернешься? — спросила Гута, выйдя из кухни. Она уже
причесалась и подкрасилась, и на ней был не халат, а домашнее платье,
самое его любимое — ярко-синее с большим вырезом.
— Я позвоню, — сказал он, глядя на нее, потом подошел, наклонился и
поцеловал в вырез.
— Иди уж, — тихо сказала Гута.
— А я? А меня? — заверещала Мартышка, пролезая между ними.
Пришлось наклониться еще ниже. Гута смотрела на него неподвижными
глазами.
— Чепуха, — сказал он. — Не беспокойся. Я позвоню.
На лестничной площадке этажом ниже Рэдрик увидел грузного человека в
полосатой пижаме, который возился с дверным замком у своей двери. Из
темных недр квартиры тянуло теплой кислятиной. Рэдрик остановился и
сказал:
— Добрый день.
Грузный человек опасливо посмотрел на него через могучее плечо и
что-то буркнул.
— Ваша супруга ночью к нам заходила, — сказал Рэдрик. — Будто мы
что-то пилим. Это какое-то недоразумение.
— А мне-то что! — проворчал человек в пижаме.
— Жена вчера вечером стирала, — продолжал Рэдрик. — Если мы вас
побеспокоили, прошу прощения.
— А я ничего не говорил, — сказал человек в пижаме. — Пожалуйста…
— Ну, я очень рад, — сказал Рэдрик.
Он спустился вниз, зашел в гараж, поставил корзину с мешком в угол,
навалил на нее старое сиденье, оглядел все напоследок и вышел на улицу.
Идти было недалеко: два квартала до площади, потом через парк и еще
один квартал до Центрального проспекта. Перед «Метрополем», как всегда,
блестел никелем и лаком разноцветный строй машин, лакеи в малиновых
куртках тащили в подъезд чемоданы, какие-то иностранного вида солидные
люди группками по-двое, по-трое беседовали, дымя сигарами, на мраморной
лестнице. Рэдрик решил пока не заходить туда. Он устроился под тентом
маленького кафе на другой стороне улицы, спросил кофе и закурил. В двух
шагах от него сидели за столиком трое чинов международной полиции в
штатском, они молча и торопливо насыщались жареными сосисками
по-хармонтски и пили темное пиво из высоких стеклянных кружек. По другую
сторону, шагах в десяти, какой-то сержант мрачно пожирал жареный
картофель, зажав вилку в кулаке. Голубая каска стояла вверх дном на полу
рядом с его стулом, ремень с кобурой висел на спинке. Больше в кафе
посетителей не было. Официантка, незнакомая пожилая женщина, стояла в

сторонке и время от времени зевала, деликатно прикрывая ладонью
раскрашенный рот. Было без двадцати девять.
Рэдрик увидел, как из подъезда гостиницы вышел Ричард Нунан, жуя на
ходу и нахлобучивая на голову мягкую шляпу. Он бодро ссыпался по лестнице
— маленький, толстенький, розовый, весь такой благополучный,
благоустроенный, свежевымытый, решительно уверенный, что день не принесет
ему никаких неприятностей. Он помахал кому-то рукой, перебросил свернутый
плащ через правое плечо и подошел к своему «пежо». «Пежо» у Дика был тоже
округлый, коротенький, свежевымытый и тоже как бы уверенный, что никакие
неприятности ему не грозят.
Прикрывшись ладонью, Рэдрик смотрел, как Нунан хлопотливо и деловито
устраивается на переднем сиденье за рулем, что-то перекладывает с
переднего сиденья на заднее, нагибается за чем-то, поправляет зеркальце
заднего вида. Потом «пежо» фыркнул голубоватым дымком, бибикнул на
какого-то африканца в бурнусе и бодренько выкатился на улицу. Судя по
всему, Нунан направлялся в институт, а значит, должен был обогнуть фонтан
и проехать мимо кафе. Вставать и уходить было уже поздно, поэтому Рэдрик
только совсем закрыл лицо ладонью и сгорбился над своей чашкой. Однако это
не помогло. «Пежо» пробибикал над самым ухом, скрипнули тормоза, и бодрый
голос Нунана позвал:
— Э! Шухарт! Рэд!
Выругавшись про себя, Рэдрик поднял голову. Нунан уже шел к нему, на
ходу протягивая руку. Нунан приветливо сиял.
— Ты что здесь делаешь в такую рань? — спросил он подойдя. — Спасибо,
мадам, — бросил он официантке. — Ничего не надо… — и снова Рэдрику: —
Сто лет тебя не видел. Где пропадаешь? Чем занимаешься?
— Да так… — неохотно сказал Рэдрик. — Больше по мелочам.
Он смотрел, как Нунан с обычной хлопотливостью и основательностью
устраивается на стуле напротив, отодвигает пухлыми ручками стакан с
салфетками в одну сторону, тарелку из-под сандвичей в другую, и слушал,
как Нунан дружелюбно болтает.
— Вид у тебя какой-то дохлый, недосыпаешь, что ли? Я, знаешь ли, в
последнее время тоже замотался с этой новой автоматикой, но спать — нет,
брат, сон для меня первое дело, провались она, эта автоматика… — Он
вдруг огляделся. — Пардон, может, ты ждешь кого-нибудь? Я не помешал?
— Да нет… — вяло сказал Рэдрик. — Просто время есть, дай, думаю,
кофе хоть попью.
— Ну, я тебя надолго не задержу, — сказал Дик и посмотрел на часы. —
Слушай, Рэд, брось ты свои мелочи, возвращайся в институт. Ты же знаешь,
там тебя в любой момент возьмут. Хочешь опять к русскому, прибыл недавно?
Рэдрик покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Второй Кирилл на свет еще не народился… Да и
нечего мне делать в вашем институте. У вас там теперь все автоматика,
роботы в Зону ходят, премиальные, надо понимать, тоже роботы получают… А
лаборантские гроши, мне их и на табак не хватит.
— Брось, все это можно было бы устроить, — возразил Нунан.
— А я не люблю, когда для меня устраивают, — сказал Рэдрик. — Сроду я
сам устраивался и дальше намерен сам.
— Гордый ты стал, — произнес Нунан с осуждением.
— Ничего я не гордый. Деньги я не люблю считать, вот что.
— Ну что ж, ты прав, — сказал Нунан рассеянно. Он равнодушно поглядел
на портфель Рэдрика на стуле рядом, потер пальцем серебряную пластинку с
выгравированными на ней славянскими буквами. — Все правильно: деньги нужны
человеку для того, чтобы никогда о них не думать… Кирилл подарил? —
Спросил он, кивая на портфель.
— В наследство достался, — сказал Рэдрик. — Что это тебя в «Боржче»
не видно последнее время?
— Положим, это тебя не видно, — возразил Нунан. — Я-то там почти
каждый день обедаю, здесь в «Метрополе» за каждую котлету так дерут…
Слушай, — сказал он вдруг. — А как у тебя сейчас с деньгами?
— Занять хочешь? — спросил Рэдрик.
— Нет, наоборот.
— Одолжить, значит…
— Есть работа, — сказал Нунан.
— О господи! — сказал Рэдрик. — И ты туда же!
— А кто еще? — сейчас же спросил Нунан.
— Да много вас таких… работодателей.
Нунан, словно бы только сейчас поняв его, рассмеялся.
— Да нет, это не по твоей основной специальности.
— А по чьей?
Нунан снова посмотрел на часы.
— Вот что, — сказал он поднимаясь. — Приходи сегодня в «Боржч» к
обеду, часам к двум. Поговорим.
— К двум я могу не успеть, — сказал Рэдрик.
— Тогда вечером, часам к шести. Идет?
— Посмотрим, — сказал Рэдрик и тоже взглянул на часы. Было без пяти
девять.
Нунан сделал ручкой и покатился к своему «пежо». Рэдрик проводил его
глазами, подозвал официантку, спросил пачку «Лайки страйк», расплатился и,
взявши портфель, неторопливо пошел через улицу к отелю. Солнце уже изрядно
припекало, улица быстро наполнялась влажной духотой, и Рэдрик ощутил
жжение под веками. Он сильно зажмурился, жалея, что не хватило времени
поспать хотя бы часок перед важным делом. И тут на него накатило.
Такого с ним еще никогда не было вне Зоны, да и в Зоне случалось
всего раза два или три. Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы
запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических,
ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки,
грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух
сделался твердым, в нем объявились грани, поверхности, углы, словно
пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими
пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через все это приходилось
протискиваться, как во сне через темную лавку старьевщика, забитую
старинной уродливой мебелью… Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза,
и все пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся
к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на
мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться…
Над ухом рванул раздраженный сигнал, Рэдрик ускорил шаги, потом
побежал и остановился только у стены «Метрополя». Сердце стучало бешено,
он поставил портфель на асфальт, торопливо разорвал пачку сигарет,
закурил. Он глубоко затягивался, отдыхая, как после драки, и дежурный
полисмен остановился рядом и спросил его озабоченно:
— Вам помочь, мистер?
— Н-нет, — выдавил из себя Рэдрик и прокашлялся. — Душно…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— Может быть, проводить вас?
Рэдрик наклонился и поднял портфель.
— Все, — сказал он. — Все в порядке, приятель. Спасибо.
Он быстро зашагал к подъезду, поднялся по ступенькам и вошел в
вестибюль. Здесь было прохладно, сумрачно, гулко. Надо было бы посидеть в
одном из этих громадных кожаных кресел, отойти, отдышаться, но он уже и
без того опаздывал. Он позволил себе только докурить до конца сигарету,
разглядывая из-под полуопущенных век людей, которые толкались в вестибюле.
Костлявый был уже тут как тут, с раздраженным видом копался в журналах у
газетной стойки. Рэдрик бросил окурок в урну и вошел в кабину лифта.
Он не успел закрыть дверь, и вместе с ним втиснулись какой-то плотный
толстяк с астматическим дыханием, крепко надушенная дамочка при мрачном
мальчике, жующем шоколад, и обширная старуха с плохо выбритым подбородком.
Рэдрика затиснули в угол. Он закрыл глаза, чтобы не видеть мальчика, у
которого по подбородку текли шоколадные слюни, но личико было свежее,
чистое, без единого волоска, и не видеть его мамашу, скудный бюст которой
украшало ожерелье из крупных «черных брызг», оправленных в серебро, и не
видеть выкаченных склеротических белков толстяка и устрашающих бородавок
на вздутом рыле старухи. Толстяк попытался закурить, но старуха его
осадила и продолжала осаживать до пятого этажа, где она выкатилась, а как
только она выкатилась, толстяк все-таки закурил с таким видом, словно
отстоял свои гражданские свободы, и тут же принялся кашлять и задыхаться,
сипя и хрипя, по-верблюжьи вытягивая губы и толкая Рэдрика в бок
мучительно оттопыренным локтем…
На восьмом этаже Рэдрик вышел и двинулся по мягкому ковру вдоль
коридора, озаренного уютным светом скрытых ламп. Здесь пахло дорогим
табаком, парижскими духами, сверкающей натуральной кожей туго набитых
бумажников, дорогими дамочками по пятьсот монет за ночь, массивными
золотыми портсигарами — всей этой дешевкой, всей этой гнусной плесенью,
которая наросла на Зоне, пила от Зоны, жрала, хапала, жирела от Зоны, и на
все ей было наплевать, и в особенности ей было наплевать на то, что будет
после, когда она нажрется, нахапает всласть, и все, что было в Зоне,
окажется снаружи и осядет в мире. Рэдрик без стука толкнул дверь номера
восемьсот семьдесят четыре.
Хрипатый, сидя на столе у окна, колдовал над сигарой. Он был еще в
пижаме, с мокрыми редкими волосами, впрочем, тщательно зачесанными на
пробор, нездоровое одутловатое лицо его было гладко выбрито.
— Ага, — произнес он, не поднимая глаз. — Точность — вежливость
королей. Здравствуйте, мой мальчик!
Он кончил отстригать у сигары кончик, взял ее двумя руками, поднес к
усам и поводил носом вдоль нее взад и вперед.
— А где же наш старый добрый Барбридж? — спросил он и поднял глаза.
Глаза у него были прозрачные, голубые, ангельские.
Рэдрик поставил портфель на диван, сел и достал сигареты.
— Барбридж не придет, — сказал он.
— Старый добрый Барбридж, — проговорил Хрипатый, взял сигару в два
пальца и осторожно поднес ее ко рту. — У старого Барбриджа разыгрались
нервы…
Он все смотрел на Рэдрика чистыми голубыми глазами и не мигал. Он
никогда не мигал. Дверь приоткрылась, и в номер протиснулся Костлявый.
— Кто был этот человек, с которым вы разговаривали? — спросил он
прямо с порога.
— А, здравствуйте, — приветливо сказал ему Рэдрик, стряхивая пепел на
пол.
Костлявый засунул руки в карманы, приблизился, широко переступая
огромными, скошенными внутрь ступнями, и остановился перед Рэдриком.
— Мы же с вами сто раз говорили, — укоризненно произнес он. — Никаких
контактов перед встречей. А вы что делаете?
— Я здороваюсь, — сказал Рэдрик. — А вы?
Хрипатый рассмеялся, а Костлявый раздраженно сказал:
— Здравствуйте, здравствуйте… — он перестал сверлить Рэдрика
укоряющим взглядом и грохнулся рядом на диван. — Нельзя так делать, —
сказал он. — Понимаете? Нельзя!
— Тогда назначайте мне свидания там, где у меня нет знакомых, —
сказал Рэдрик.
— Мальчик прав, — заметил Хрипатый. — Наша промашка… Так кто был
этот человек?
— Это Ричард Нунан, — сказал Рэдрик. — Он представляет какие-то
фирмы, поставляющие оборудование для института. Живет здесь в отеле.
— Вот видишь, как просто! — сказал Хрипатый Костлявому, взял со стола
колоссальную зажигалку, оформленную под статую Свободы, с сомнением
посмотрел на нее и поставил обратно.
— А Барбридж где? — спросил Костлявый уже совсем дружелюбно.
— Накрылся Барбридж, — сказал Рэдрик.
Эти двое быстро переглянулись.
— Мир праху его, — сказал Хрипатый настороженно. — Или, может быть,
он арестован?
Некоторое время Рэдрик не отвечал, медленными затяжками докуривая
сигарету. Потом он бросил окурок на пол и сказал:
— Не бойтесь, все чисто. Он в больнице.
— Ничего себе чисто! — сказал Костлявый нервно, вскочил и прошел к
окну. — В какой больнице?
— Не бойтесь, — повторил Рэдрик. — В какой надо. Давайте к делу, я
спать хочу.
— В какой именно больнице? — уже раздраженно спросил Костлявый.
— Так я вам и сказал, — отозвался Рэдрик. Он взял портфель. — Будем
мы сегодня делом заниматься или нет?
— Будем, будем, мой мальчик, — бодро сказал Хрипатый.
С неожиданной легкостью он соскочил на пол, быстро придвинул к
Рэдрику журнальный столик, одним движением смахнул на ковер кипу журналов
и газет и сел напротив, уперев в колени розовые волосатые руки.
— Предъявляйте, — сказал он.
Рэдрик раскрыл портфель, вытащил список с ценами и положил на столик
перед Хрипатым. Хрипатый взглянул и ногтем отодвинул список в сторону.
Костлявый, зайдя ему за спину, уставился в список через его плечо.
— Это счет, — сказал Рэдрик.
— Вижу, — отозвался Хрипатый. — Предъявляйте, предъявляйте!

— Деньги, — сказал Рэдрик.
— Что это за «кольцо»? — подозрительно осведомился Костлявый, тыча
пальцем в список через плечо Хрипатого.
Рэдрик молчал. Он держал раскрытый портфель на коленях и, не
отрываясь, смотрел в голубые ангельские глазки. Хрипатый наконец
усмехнулся.
— И за что это я вас так люблю, мой мальчик? — проворковал он. — А
еще говорят, что любви с первого взгляда не бывает! — Он театрально
вздохнул. — Фил, дружище, как у них здесь выражаются? Отвесь ему капусты,
отслюни зелененьких… и дай мне наконец спичку! Ты же видишь… — И он
потряс сигарой, все еще зажатой в двух пальцах.
Костлявый Фил проворчал что-то неразборчивое, бросил ему коробок, а
сам вышел в соседнюю комнату через дверь, задернутую портьерой. Было
слышно, как он с кем-то там разговаривает, раздраженно и невнятно, что-то
насчет кота в мешке, а Хрипатый, раскуривая наконец свою сигару, все
разглядывал Рэдрика в упор с застывшей улыбкой на тонких бледных губах и
словно бы размышлял о чем-то, а Рэдрик, положив подбородок на портфель,
тоже смотрел ему в лицо и тоже старался не мигать, хотя веки жгло как
огнем и на глаза набегали слезы. Потом Костлявый вернулся, бросил на
столик две обандероленные пачки банкнот и, надувшись, сел рядом с
Рэдриком. Рэдрик лениво потянулся за деньгами, но Хрипатый жестом
остановил его, ободрал с пачек бандероли и сунул их себе в карман пижамы.
— Теперь прошу, — сказал он.
Рэдрик взял деньги и, не считая, запихал пачки во внутренние карманы
пиджака. Затем он принялся выкладывать хабар. Он делал это медленно, давая
возможность им обоим рассмотреть и сверить со списком каждый предмет в
отдельности. В комнате было тихо, только тяжело дышал Хрипатый, и еще
из-за портьеры доносилось слабое звяканье вроде бы ложечки о край стакана.
Когда Рэдрик наконец закрыл портфель и защелкнул замки, Хрипатый
поднял на него глаза и спросил:
— Ну а как насчет главного?
— Никак, — ответил Рэдрик. Он помолчал и добавил: — Пока.
— Мне нравится это «пока», — ласково сказал Хрипатый. — А тебе, Фил?
— Темните, Шухарт, — сказал брюзгливо Костлявый. — А чего темнить,
спрашивается?
— Специальность такая: темные делишки, — сказал Рэд. — Тяжелая у нас
с вами специальность.
— Ну хорошо, — сказал Хрипатый. — А где фотоаппарат?
— А, черт! — проговорил Рэдрик. Он потер пальцами щеку, чувствуя, как
краска заливает ему лицо. — Виноват, — сказал он. — Начисто забыл.
— Там? — спросил Хрипатый, делая неопределенное движение сигарой.
— Не помню… Наверное, там… — Рэдрик закрыл глаза и откинулся на
спинку дивана. — Нет. Начисто не помню.
— Жаль, — сказал Хрипатый. — Но вы, по крайней мере, хоть видели эту
штуку?
— Да нет же, — с досадой сказал Рэдрик. — В том-то все и дело. Мы же
не дошли до кауперов. Барбридж вляпался в «студень», и мне пришлось сразу
же поворачивать оглобли… Уж будьте уверены, если бы я ее увидел, я бы не
забыл…
— Слушай-ка, Хью, посмотри! — испуганным шепотом произнес вдруг
Костлявый. — Что это, а?
Он сидел, напряженно вытянув перед собой указательный палец правой
руки. Вокруг пальца крутился тот самый белый металлический обруч, и
Костлявый глядел на этот обруч, вытаращив глаза.
— Он не останавливается! — громко сказал Костлявый, переводя круглые
глаза с обруча на Хрипатого и обратно.
— Что значит не останавливается? — осторожно спросил Хрипатый и чуть
отодвинулся.
— Я надел его на палец и крутанул разок просто так… и он уже целую
минуту не останавливается!
Костлявый вдруг вскочил и, держа вытянутый палец перед собой, побежал
за портьеру. Обруч, серебристо поблескивая, мерно крутился перед ним, как
самолетный пропеллер.
— Что это вы нам принесли? — спросил Хрипатый.
— Черт его знает! — сказал Рэдрик, — я и не знал… Знал бы, содрал
бы побольше.
Хрипатый некоторое время смотрел на него, затем поднялся и тоже исчез
за портьерой. Там сейчас же забубнили голоса. Рэдрик вытащил сигарету,
закурил, подобрал с пола какой-то журнал и принялся его рассеянно
перелистывать. В журнале было полным-полно сногсшибательных красоток, но
почему-то было сейчас тошно смотреть на них. Рэдрик отшвырнул журнал и
пошарил глазами по номеру, ища что-нибудь выпить. Потом он извлек из
внутреннего кармана пачку и пересчитал бумажки. Все было правильно, но,
чтобы не заснуть, он пересчитал и вторую пачку. Когда он прятал ее в
карман, вернулся Хрипатый.
— Вам везет, мой мальчик, — объявил он, снова усаживаясь напротив
Рэдрика. — Знаете, что такое перпетуум мобиле?
— Нет, — сказал Рэдрик. — У нас этого не проходили.
— И не надо, — сказал Хрипатый. Он вытащил еще одну пачку банкнот. —
Это цена первого экземпляра, — произнес он, обдирая с пачки бандероль. —
За каждый новый экземпляр этого вашего кольца вы будете получать по две
такие пачки. Запомнили, мой мальчик? По две. Но при условии, что, кроме
нас с вами, никто об этих кольцах никогда ничего не узнает. Договорились?
Рэдрик молча засунул пачку в карман и поднялся.
— Я пошел, — сказал он. — Когда и где в следующий раз?
Хрипатый тоже поднялся.
— Вам позвонят, — сказал он. — Ждите звонка каждую пятницу с девяти
до девяти тридцати утра. Вам передадут привет от Фила и Хью и назначат
свидание.
Рэдрик кивнул и направился к двери. Хрипатый последовал за ним,
положив руку ему на плечо.
— Я хотел бы, чтобы вы поняли, — продолжал он. — Все это хорошо,
очень мило и так далее, а «кольцо» — так это просто чудесно, но прежде
всего нам нужны две вещи: фотографии и полный контейнер. Верните нам наш
фотоаппарат, но с заснятой пленкой, и наш фарфоровый контейнер, но не
пустой, а полный, и вам больше никогда не придется ходить в Зону…
Рэдрик, шевельнув плечом, сбросил его руку, отпер дверь и вышел. Он,
не оборачиваясь, шагал по мягкому ковру и все время чувствовал у себя на
затылке голубой ангельский немигающий взгляд. Он не стал ждать лифта и
спустился с восьмого этажа пешком.
Выйдя из «Метрополя», он взял такси и поехал на другой конец города.
Шофер попался незнакомый, из новичков, носатый прыщавый малец, один из
тех, кто валом валил в Хармонт в последние годы в поисках зубодробительных

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

приключений, несметных богатств, всемирной славы, какой-то особенной
религии, валили валом, да так и осели шоферами такси, официантами,
строительными рабочими, вышибалами, алчущие, бесталанные, замученные
неясными желаниями, всем на свете недовольные, ужасно разочарованные и
убежденные, что здесь их снова обманули. Половина из них, промыкавшись
месяц-другой, с проклятиями возвращалась по домам, разнося великое свое
разочарование чуть ли не во все страны света; считанные единицы
становились сталкерами и быстро погибали, так и не успев ни в чем
разобраться. Некоторым удавалось поступить в институт, самым толковым и
грамотным, годным хотя бы на должность препаратора, а остальные вечера
напролет просиживали в кабаках, дрались из-за расхождений во взглядах,
из-за девчонок и просто так, по пьянке, совершенно остервенили городскую
полицию, комендатуру и старожилов.
От прыщавого шофера на версту несло перегаром, глаза у него были
красные, как у кролика, но он был страшно возбужден и с ходу принялся
рассказывать Рэдрику, как нынче утром на их улицу заявился покойник с
кладбища. Пришел, значит, в свой дом, а дом-то уже сколько лет заколочен,
все оттуда уехали — и вдова его, старуха, и дочка с мужем, и внуки. Сам-то
он, соседи говорят, помер лет тридцать назад, еще до Посещения, а теперь
вот привет! — приперся. Походил-походил вокруг дома, поскребся, потом
уселся у забора и сидит. Народу набежало со всего квартала, смотрят, а
подойти, конечно, боятся. Потом кто-то догадался: взломали дверь в его
доме, открыли, значит, ему вход. И что вы думаете? Встал и вошел, и дверь
за собой прикрыл. Мне на работу надо было бежать, не знаю, чем там дело
кончилось, знаю только, что собирались в институт звонить, чтобы забрали
его от нас к чертовой бабушке.
— Стоп, — сказал Рэдрик. — Останови вот здесь.
Он пошарил в кармане. Мелочи не оказалось, пришлось разменять новую
банкноту. Потом он постоял у ворот, подождал, пока такси уедет. Коттеджик
у Стервятника был неплохой: два этажа, застекленный флигель с бильярдной,
ухоженный садик, оранжерея, белая беседка среди яблонь. И вокруг всего
этого узорная железная решетка, выкрашенная светло-зеленой масляной
краской. Рэдрик несколько раз нажал кнопку звонка, калитка с легким
скрипом отворилась, и Рэдрик неторопливо двинулся по песчаной дорожке,
обсаженной розовыми кустами, а на крыльце коттеджа уже стоял Суслик,
скрюченный, черно-багровый, весь азартно трясущийся от желания услужить. В
нетерпении он повернулся боком, спустил со ступеньки одну судорожно
нащупывающую опору ногу, утвердился, стал тянуть к нижней ступеньке вторую
ногу и при этом все дергал, дергал в сторону Рэдрика здоровой рукой:
сейчас, мол, сейчас…
— Эй, Рыжий! — позвал из сада женский голос.
Рэдрик повернул голову и увидел среди зелени рядом с белой ажурной
крышей беседки голые смуглые плечи, ярко-красный рот, машущую руку. Он
кивнул Суслику, свернул с дорожки и напролом через розовые кусты, по
мягкой зеленой траве направился к беседке.
На лужайке был расстелен огромный красный мат, а на мате восседала со
стаканом в руке Дина Барбридж в почти невидимом купальном костюме; рядом
валялась книжка в пестрой обложке, и тут же, в тени под кустом, стояло
блестящее ведерко со льдом, из которого торчало узкое длинное горлышко
бутылки.
— Здорово, Рыжий! — сказала Дина Барбридж, делая приветственное
движение стаканом. — А где же папахен? Неужели опять засыпался?
Рэдрик подошел и, заведя руки с портфелем за спину, остановился,
глядя на нее сверху вниз. Да, детей себе Стервятник у кого-то в Зоне
выпросил на славу. Вся она была атласная, пышно-плотная, без единого
изъяна, без единой лишней складки — полтораста фунтов двадцатилетней
лакомой плоти, и еще изумрудные глаза, светящиеся изнутри, и еще большой
влажный рот и ровные белые зубы, и еще вороные волосы, блестящие под
солнцем, небрежно брошенные на одно плечо, и солнце так и ходило по ней,
переливаясь с плеч на живот и на бедра, оставляя тени между почти голыми
грудями. Он стоял над нею и откровенно разглядывал ее, а она смотрела на
него снизу вверх, понимающе усмехаясь, а потом поднесла стакан к губам и
сделала несколько глотков.
— Хочешь? — сказала она, облизывая губы, и подождав ровно столько,
чтобы двусмысленность дошла до него, протянула ему стакан.
Он отвернулся, поискал глазами и, обнаружив в тени шезлонг, уселся и
вытянул ноги.
— Барбридж в больнице, — сказал он. — Ноги ему отрежут.
По-прежнему улыбаясь, она смотрела на него одним глазом, другой
скрывала плотная волна волос, упавшая на плечо, только улыбка ее сделалась
неподвижной, сахарный оскал на смуглом лице. Потом она машинально покачала
стакан, словно бы прислушиваясь к звяканью льдинок о стенки, и спросила:
— Обе ноги?
— Обе. Может быть, до колен, а может быть, и выше.
Она поставила стакан и отвела с лица волосы. Она больше не улыбалась.
— Жаль, — проговорила она. — А ты, значит…
Именно ей, Дине Барбридж, он мог бы подробно рассказать, как все это
случилось и как все это было. Наверное, он мог бы ей рассказать даже, как
возвращался к машине, держа наготове кастет, и как Барбридж просил, не за
себя просил даже, за детей, за нее и за Арчи, и сулил Золотой шар. Но он
не стал рассказывать. Он молча полез за пазуху, вытащил пачку ассигнаций и
бросил ее на красный мат, прямо к длинным голым ногам Дины. Банкноты
разлетелись радужным веером. Дина рассеянно взяла несколько штук и стала
их рассматривать, словно видела впервые, но не очень интересовалась.
— Последняя получка, значит, — проговорила она.
Рэдрик перегнулся с шезлонга, дотянулся до ведерка и, вытащив
бутылку, взглянул на ярлык. По темному стеклу стекала вода, и Рэдрик отвел
бутылку в сторону, чтобы не капало на брюки. Он не любил дорогого виски,
но сейчас можно было хлебнуть и этого. И он уже нацелился хлебнуть прямо
из горлышка, но его остановили невнятные протестующие звуки за спиной. Он
оглянулся и увидел, что через лужайку, мучительно переставляя кривые ноги,
изо всех сил спешит Суслик, держа перед собой в обеих руках высокий стакан
с прозрачной смесью. От усердия пот градом катился по его черно-багровому
лицу, налитые кровью глаза совсем вылезли из орбит, и увидев, что Рэдрик
смотрит на него, он чуть ли не с отчаянием протянул перед собой стакан и
снова не то замычал, не то заскулил, широко и бессильно раскрывая беззубый
рот.

— Жду, жду, — сказал ему Рэдрик и сунул бутылку обратно в лед.
Суслик подковылял наконец, подал Рэдрику стакан и с робкой
фамильярностью потрепал его по плечу клешнятой рукой.
— Спасибо, Диксон, — серьезно сказал Рэдрик. — Это как раз то самое,
чего мне сейчас не хватало. Ты, как всегда, на высоте, Диксон.
И пока Суслик в смущении и восторге тряс головой и судорожно бил себя
здоровой рукой по бедру, Рэдрик торжественно поднял стакан, кивнул ему и
залпом отпил половину. Потом он посмотрел на Дину.
— Хочешь? — сказал он, показывая ей стакан.
Она не ответила. Она складывала ассигнацию пополам, и еще раз
пополам, и еще раз пополам.
— Брось, — сказал он. — Не пропадет. У твоего папаши…
Она перебила его:
— А ты его, значит, тащил, — сказала она. Она его не спрашивала, она
утверждала. — Пер его, дурак, через всю Зону, кретин рыжий, пер на хребте
эту сволочь, слюнтяй. Такой случай упустил…
Он смотрел на нее, забыв о стакане, а она поднялась, подошла, ступая
по разбросанным банкнотам, и остановилась перед ним, уперев сжатые кулаки
в гладкие бока, загородив от него весь мир своим великолепным телом,
пахнущим духами и сладким потом.
— Вот так он всех вас, идиотиков, вокруг пальца… По костям вашим,
по вашим башкам безмозглым… Погоди, погоди, он еще на костылях по вашим
черепушкам походит, он вам еще покажет братскую любовь и милосердие! — Она
уже почти кричала. — Золотой шар небось тебе обещал, да? Карту, ловушки,
да? Болван! Кретин! По роже твоей конопатой вижу, что обещал… Погоди, он
тебе еще даст карту, упокой, господи, глупую душу рыжего дурака Рэдрика
Шухарта…
Тогда Рэдрик неторопливо поднялся и с размаху залепил ей пощечину, и
она смолкла на полуслове, опустилась, как подрубленная, на траву и уткнула
лицо в ладони.
— Дурак… рыжий… — невнятно проговорила она. — Такой случай
упустил… такой случай…
Рэдрик, глядя на нее сверху вниз, допил стакан и, не оборачиваясь,
ткнул его Суслику. Говорить здесь было больше не о чем. Хороших деток
вымолил себе Стервятник Барбридж в Зоне! Любящих и почтительных!
Он вышел на улицу, поймал такси и велел ехать к «Боржчу». Надо было
кончать все эти дела, спать хотелось невыносимо, перед глазами все плыло,
и он таки заснул, навалившись на портфель всем телом, и проснулся, только
когда шофер потряс его за плечо.
— Приехали, мистер…
— Где это мы? — проговорил он, спросонья озираясь. — Я же тебе велел
в банк…
— Никак нет, мистер, — осклабился шофер. — Велели к «Боржчу». Вот вам
«Боржч».
— Ладно, — проворчал Рэдрик. — Приснилось что-то…
Он расплатился и вылез, с трудом шевеля затекшими ногами. Асфальт уже
раскалился под солнцем, стало очень жарко. Рэдрик почувствовал, что он
весь мокрый, во рту было гадко, глаза слезились. Прежде чем войти, он
огляделся. Улица перед «Боржчем», как всегда в этот час, была пустынной.
Заведения напротив еще не открывались, да и сам «Боржч» был, собственно,
закрыт, но Эрнест был уже на посту, протирал бокалы, хмуро поглядывая
из-за стойки на трех каких-то типов, лакавших пиво за угловым столиком. С
остальных столиков еще не были сняты перевернутые стулья, незнакомый негр
в белой куртке надраивал пол шваброй, и еще один негр корячился с ящиками
пива за спиной у Эрнеста. Рэдрик подошел к стойке, положил на стойку
портфель и поздоровался. Эрнест пробурчал в ответ что-то неприветливое.
— Пива налей, — сказал Рэдрик и судорожно зевнул.
Эрнест грохнул на стойку пустую кружку, выхватил из холодильника
бутылку, откупорил ее и наклонил над кружкой. Рэдрик, прикрывая рот
ладонью, уставился на его руку. Рука дрожала. Горлышко бутылки несколько
раз звякнуло о край кружки. Рэдрик взглянул Эрнесту в лицо. Тяжелые веки
Эрнеста были опущены, маленький рот искривлен, толстые щеки обвисли. Негр
шаркал шваброй под самыми ногами у Рэдрика, типы в углу азартно и злобно
спорили о бегах, негр, ворочавший ящики, толкнул Эрнеста задом так, что
тот покачнулся. Негр принялся бормотать извинения. Эрнест сдавленным
голосом спросил:
— Принес?
— Что принес? — Рэдрик оглянулся через плечо.
Один из типов лениво поднялся из-за столика, пошел к выходу и
остановился в дверях, раскуривая сигарету.
— Пойдем потолкуем, — сказал Эрнест.
Негр со шваброй теперь тоже стоял между Рэдриком и дверью.
Здоровенный такой негр, вроде Гуталина, только в два раза шире.
— Пойдем, — сказал Рэдрик и взял портфель. Сна у него уже не было ни
в одном глазу.
Он зашел за стойку и протиснулся мимо негра с пивными ящиками. Негр
прищемил, видно, себе палец, облизывал ноготь, исподлобья разглядывая
Рэдрика. Тоже очень крепкий негр, с проломленным носом и расплющенными
ушами. Эрнест прошел в заднюю комнату, и Рэдрик последовал за ним, потому
что теперь уже все трое типов стояли у выхода, а негр со шваброй оказался
перед кулисами, ведущими на склад.
В задней комнате Эрнест отступил в сторону и, сгорбившись, сел на
стул у стены, а из-за стола поднялся капитан Квотерблад, желтый и
скорбный, а откуда-то слева выдвинулся громадный ооновец в нахлобученной
на глаза каске, быстро взял Рэдрика за бока и провел огромными ладонями по
карманам. У правого бокового кармана он задержался, извлек кастет и
легонько подтолкнул Рэдрика к капитану. Рэдрик подошел к столу и поставил
перед капитаном Квотербладом портфель.
— Что же ты, зараза! — сказал он Эрнесту.
Эрнест уныло двинул бровями и пожал одним плечом. Все было ясно. В
дверях уже стояли, ухмыляясь, оба негра, и больше дверей не было, а окно
было закрыто и забрано снаружи основательной решеткой.
Капитан Квотерблад, с отвращением кривя лицо, обеими руками копался в
портфеле, выкладывая на стол: «пустышки» малые — две штуки; «батарейки» —
девять штук; «черные брызги» разных размеров — шестнадцать штук в
полиэтиленовом пакете; «губки» прекрасной сохранности — две штуки;
«газированной глины» — одна банка…
— В карманах есть что-нибудь? — тихо произнес капитан Квотерблад. —
Выкладывайте…
— Гады, — сказал Рэдрик. — Зар-разы.
Он сунул руку за пазуху и швырнул на стол пачку банкнот. Банкноты
полетели во все стороны.
— Ого! — произнес капитан Квотерблад. — Еще?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

— Жабы вонючие! — заорал Рэдрик, выхватил из кармана вторую пачку и с
размаху швырнул ее себе под ноги. — Жрите! Подавитесь!
— Очень интересно, — произнес капитан Квотерблад спокойно. — А теперь
подбери все это.
— Бог подаст! — сказал ему Рэдрик, закладывая руки за спину. — Холуи
твои подберут. Сам подберешь!
— Подбери деньги, сталкер, — не повышая голоса, сказал капитан
Квотерблад, упираясь кулаками в стол и весь подавшись вперед.
Несколько секунд они молча глядели друг другу в глаза, потом Рэдрик,
бормоча ругательства, опустился на корточки и неохотно принялся собирать
деньги. Негры за спиной захихикали, а ооновец злорадно фыркнул.
— Не фыркай, ты! — сказал ему Рэдрик. — Сопля вылетит!
Он ползал уже на коленях, собирая бумажки по одной, все ближе
подбираясь к темному медному кольцу, мирно лежащему в заросшей грязью
выемке в паркете, поворачиваясь так, чтобы было удобно; он все выкрикивал
и выкрикивал грязные ругательства, все, какие мог вспомнить, и еще те,
которые придумывал на ходу, а когда настал момент, он замолчал, напрягся,
ухватился за кольцо, изо всех сил рванул его вверх, и распахнувшаяся
крышка люка еще не успела грохнуться об пол, а он уже нырнул вниз головой,
вытянув напряженные руки, в сырую холодную тьму винного погреба.
Он упал на руки, перекатился через голову, вскочил и, согнувшись,
бросился, ничего не видя, полагаясь только на память и на удачу, в узкий
проход между штабелями ящиков, на ходу дергая, раскачивая эти штабеля и
слыша, как они со звоном и грохотом валятся в проход позади него;
оскальзываясь, взбежал по невидимым ступенькам, всем телом вышиб обитую
ржавой жестью дверь и оказался в гараже Эрнеста. Он весь трясся и тяжело
дышал, перед глазами плыли кровавые пятна, сердце тяжелыми болезненными
толчками било в самое горло, но он не остановился ни на секунду. Он сразу
бросился в дальний угол и, обдирая руки, принялся разваливать гору хлама,
под которой в стене гаража было выломано несколько досок. Затем он лег на
живот и прополз через эту дыру, слыша, как с треском рвется что-то в его
пиджаке, и уже во дворе, узком как колодец, присел между мусорными
контейнерами, стянул пиджак, сорвал и бросил галстук, быстро оглядел себя,
отряхнул брюки, выпрямился и, пробежав через двор, нырнул в низкий вонючий
тоннель, ведущий в соседний такой же двор. На бегу он прислушался, но воя
патрульных сирен слышно пока не было, и он побежал еще быстрее, распугивая
шарахающихся ребятишек, ныряя под развешанное белье, пролезая в дыры в
сгнивших заборах, стараясь поскорее выбраться из этого квартала, пока
капитан Квотерблад не успел вызвать оцепление. Он прекрасно знал эти
места. Во всех этих дворах, подвалах, в заброшенных прачечных, в угольных
складах он играл еще мальчишкой, везде у него здесь были знакомые и даже
друзья, и при других обстоятельствах ему ничего не стоило бы спрятаться
здесь и отсиживаться хоть целую неделю, но не для того он совершил дерзкий
побег из-под ареста — из-под носа у капитана Квотерблада, разом заработав
себе лишних двенадцать месяцев.
Ему здорово повезло. По Седьмой улице валило, горланя и пыля,
очередное шествие какой-то лиги, человек двести, таких же растерзанных и
неопрятных, как и он сам, и даже хуже, будто все они тоже только что
продирались через лазы в заборах, опрокидывали на себя мусорные баки, да,
вдобавок, еще предварительно провели бурную ночку на угольном складе. Он
вынырнул из подворотни, с ходу врезался в эту толпу и наискосок, толкаясь,
наступая на ноги, получая по уху и давая сдачи, продрался на другую
сторону улицы и снова нырнул в подворотню как раз в тот момент, когда
впереди раздался знакомый отвратительный вой патрульных машин, и шествие
остановилось, сжимаясь гармошкой. Но теперь он был уже в другом квартале,
и капитан Квотерблад не мог знать, в каком именно.
Он вышел на свой гараж со стороны склада радиотоваров, и ему пришлось
прождать некоторое время, пока рабочие загружали автокар огромными
картонными коробками с телевизорами. Он устроился в чахлых кустах сирени
перед глухой стеной соседнего дома, отдышался немного и выкурил сигарету.
Он жадно курил, присев на корточки, прислонившись спиной к жесткой
штукатурке брандмауэра, время от времени прикладывая руку к щеке, чтобы
унять нервный тик, и думал, думал, думал, а когда автокар с рабочими,
гудя, укатил в подворотню, он засмеялся и негромко сказал ему вслед:
«Спасибо вам, ребята, задержали дурака… дали подумать». С этого момента
он начал действовать быстро, но без торопливости, ловко, продуманно,
словно работал в Зоне.
Он проник в свой гараж через тайный лаз, бесшумно убрал старое
сиденье, засунул руку в корзину, осторожно достал из мешка сверток и сунул
его за пазуху. Затем он снял с гвоздя старую потертую кожанку, нашел в
углу замасленное кепи и обеими руками натянул его низко на лоб. Сквозь
щели ворот в полутьму гаража падали узкие полосы солнечного света, полные
сверкающих пылинок, во дворе весело и азартно визжали ребятишки, и уже
собираясь уходить, он вдруг узнал голос дочки. Тогда он приник глазом к
самой широкой щели и некоторое время смотрел, как Мартышка, размахивая
двумя воздушными шариками, бегает вокруг новых качелей, а три старухи
соседки с вязанием на коленях сидят тут же на скамеечке и смотрят на нее,
неприязненно поджав губы. Обмениваются своими паршивыми мнениями, старые
кочерыжки. А ребятишки ничего, играют с ней как ни в чем не бывало, не зря
же он к ним подлизывался, как умел, — и горку деревянную сделал для них, и
кукольный домик, и качели… И скамейку эту, на которой расселись старые
кочерыжки, тоже он сделал. «Ладно», — сказал он одними губами, оторвался
от щели, последний раз оглядел гараж и нырнул в лаз.
На юго-западной окраине города, возле заброшенной бензоколонки, что в
конце Горняцкой улицы, была будка телефона-автомата. Бог знает кто теперь
здесь ею пользовался, вокруг были одни заколоченные дома, а дальше к югу
расстилался необозримый пустырь бывшей городской свалки. Рэдрик сел в тени
будки прямо на землю и засунул руку в щель под будкой. Он нащупал пыльную
промасленную бумагу и рукоять пистолета, завернутого в эту бумагу;
оцинкованная коробка с патронами тоже была на месте, и мешочек с
браслетами, и старый бумажник с поддельными документами: тайник был в
порядке. Тогда он снял с себя кожанку и кепи и полез в пазуху. С минуту он
сидел, взвешивая на ладони фарфоровый баллончик с неодолимой и
неотвратимой смертью внутри. И тут он почувствовал, как у него снова
задергало щеку.
— Шухарт, — пробормотал он, не слыша своего голоса. — Что же ты,
зараза, делаешь? Падаль ты, они же этой штукой всех нас передушат… — Он

прижал пальцами дергающуюся щеку, но это не помогло. — Гады, — сказал он
про рабочих, грузивших телевизоры на автокар. — Попались же вы мне на
дороге… Кинул бы ее, стерву, обратно в Зону, и концы в воду…
Он с тоской огляделся. Над потрескавшимся асфальтом дрожал горячий
воздух, угрюмо глядели заколоченные окна, по пустырю бродили пылевые
чертики. Он был один.
— Ладно, — сказал он решительно. — Каждый за себя, один бог за всех.
На наш век хватит…
Торопливо, чтобы не передумать снова, он засунул баллон в кепи, а
кепи завернул в кожанку. Потом он встал на колени и, навалившись, слегка
накренил будку. Толстый сверток лег на дно ямки, и еще осталось много
свободного места. Он осторожно опустил будку, покачал ее двумя руками и
поднялся, отряхивая ладони.
— И все, — сказал он. — И никаких.
Он забрался в раскаленную духоту будки, опустил монету и набрал
номер.
— Гута, — сказал он. — Ты, пожалуйста, не волнуйся. Я опять попался.
— Ему было слышно, как она судорожно вздохнула, и он торопливо проговорил:
— Да ерундистика это все, месяцев шесть-восемь… и со свиданиями…
Переживем. А без денег ты не будешь, деньги тебе пришлют… — Она все
молчала. — Завтра утром тебя вызовут в комендатуру, там увидимся. Мартышку
приведи.
— Обыска не будет? — спросила она глухо.
— А хоть бы и был. Дома все чисто. Ничего, держи хвост трубой… Уши
торчком, хвост пистолетом. Взяла в мужья сталкера, теперь не жалуйся. Ну,
до завтра… Имей в виду, я тебе не звонил. Целую в носик.
Он резко повесил трубку и несколько секунд стоял, изо всех сил
зажмурившись, стиснув зубы так, что звенело в ушах. Потом он опять бросил
монетку и набрал другой номер.
— Слушаю вас, — сказал Хрипатый.
— Говорит Шухарт, — сказал Рэдрик. — Слушайте внимательно и не
перебивайте…
— Шухарт? — очень натурально удивился Хрипатый. — Какой Шухарт?
— Не перебивайте, я говорю! Я попался, бежал и сейчас иду сдаваться.
Мне дадут года два с половиной или три. Жена остается без денег. Вы ее
обеспечите. Чтобы она ни в чем не нуждалась, понятно? Понятно, я вас
спрашиваю?
— Продолжайте, — сказал Хрипатый.
— Недалеко от того места, где мы с вами в первый раз встретились,
есть телефонная будка. Там она одна, не ошибетесь. Фарфор лежит под ней.
Хотите берите, хотите нет, но жена моя чтобы ни в чем не нуждалась. Нам с
вами еще работать и работать. А если я вернусь и узнаю, что вы сыграли
нечисто… Я вам не советую играть нечисто. Понятно?
— Я все понял, — сказал Хрипатый. — Спасибо. — Потом, помедлив
немного, спросил: — Может быть, адвоката?
— Нет, — сказал Рэдрик. — Все деньги до последнего медяка — жене. С
приветом.
Он повесил трубку, огляделся, глубоко засунул руки в карманы брюк и
неторопливо пошел вверх по Горняцкой улице между пустыми, заколоченными
домами.

3. Ричард Г. Нунан, 51 год, представитель поставщиков
электронного оборудования при Хармонтском филиале МИВК

Ричард Г. Нунан сидел за столом у себя в кабинете и рисовал чертиков
в огромном блокноте для деловых заметок. При этом он сочувственно
улыбался, кивал лысой головой и не слушал посетителя. Он просто ждал
телефонного звонка, а посетитель, доктор Пильман, лениво делал ему
выговор. Или воображал, что делает ему выговор. Или хотел заставить себя
поверить, будто делает ему выговор.
— Мы все это учтем, — сказал наконец Нунан, дорисовав десятого для
ровного счета чертика и захлопнув блокнот. — В самом деле, безобразие…
Валентин протянул тонкую руку и аккуратно стряхнул пепел в
пепельницу.
— И что же именно вы учтете? — вежливо осведомился он.
— А все, что вы сказали, — весело ответил Нунан, откидываясь в
кресле. — До последнего слова.
— А что я сказал?
— Это несущественно, — произнес Нунан. — Что бы вы ни сказали, все
будет учтено.
Валентин (доктор Валентин Пильман, лауреат Нобелевской премии и все
такое прочее) сидел перед ним в глубоком кресле, маленький, изящный,
аккуратный, на замшевой курточке ни пятнышка, на поддернутых брюках ни
морщинки; ослепительная рубашка, строгий одноцветный галстук, сияющие
ботинки, на тонких бледных губах ехидная улыбочка, огромные черные очки
скрывают глаза, над широким низким лбом черные волосы жестким ежиком.
— По-моему, вам зря платят ваше фантастическое жалование, — сказал
он. — Мало того, по-моему, вы еще и саботажник, Дик.
— Чш-ш-ш! — произнес Нунан шепотом. — Ради бога, не так громко.
— В самом деле, — продолжал Валентин. — Я довольно давно слежу за
вами: по-моему, вы совсем не работаете…
— Одну минутку! — прервал его Нунан и помахал розовым толстым
пальцем. — Как это не работаю? Разве хоть одна рекламация осталась без
последствий?
— Не знаю, — сказал Валентин и снова стряхнул пепел. — Приходит
хорошее оборудование, приходит плохое оборудование. Хорошее приходит чаще,
а при чем здесь вы, не знаю.
— А вот если бы не я, — возразил Нунан, — хорошее приходило бы реже.
Кроме того, вы, ученые, все время портите хорошее оборудование, а потом
заявляете рекламации, и кто вас тогда покрывает? Вот, например…
Зазвонил телефон, и Нунан, сразу забыв о Валентине, схватил трубку.
— Мистер Нунан? — спросила секретарша. — Вас снова господин Лемхен.
— Соединяйте.
Валентин поднялся, положил потухший окурок в пепельницу, в знак
прощания пошевелил у виска двумя пальцами и вышел, маленький, прямой,
складный.
— Мистер Нунан? — раздался в трубке знакомый медлительный голос.
— Слушаю вас.
— Не легко застать вас на рабочем месте, мистер Нунан.
— Пришла новая партия…
— Да, я уже знаю. Мистер Нунан, я приехал ненадолго. Есть несколько

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

ФАНТАСТИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: братья Стругацкие: ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

вопросов, которые необходимо обсудить при личной встрече. Имеются в виду
последние контракты «Мицубиси дэнси». Юридическая сторона.
— К вашим услугам.
— Тогда, если вы не возражаете, минут через тридцать в конторе нашего
отделения. Вас устраивает?
— Вполне. Через тридцать минут.
Ричард Нунан положил трубку, поднялся и, потирая пухлые руки,
прошелся по кабинету. Он даже запел какой-то модный шлягер, но тут же
пустил петуха и добродушно засмеялся над собой. Затем он взял шляпу,
перекинул через руку плащ и вышел в приемную.
— Детка, — сказал он секретарше, — меня понесло по клиентам.
Оставайтесь командовать гарнизоном, удерживайте, как говорится, крепость,
а я вам принесу шоколадку.
Секретарша расцвела. Нунан послал ей воздушный поцелуй и покатился по
коридорам института. Несколько раз его пытались поймать за полу, он
увертывался, отшучивался, просил удерживать без него позиции, беречь
почки, не напрягаться, и в конце концов, так никем и не уловленный,
выкатился из здания, привычно взмахнув нераскрытым пропуском перед носом
дежурного сержанта.
Над городом висели низкие тучи, парило, первые неуверенные капли
черными звездочками расплывались на асфальте. Накинув плащ на голову и
плечи, Нунан рысцой побежал вдоль шеренги машин к своему «пежо», нырнул
внутрь и, сорвав с головы плащ, бросил его на заднее сиденье. Из бокового
кармана пиджака он извлек черную круглую палочку этака, вставил ее в
аккумуляторное гнездо и задвинул большим пальцем до щелчка. Потом, поерзав
задом, он поудобнее устроился за рулем и нажал педаль. «Пежо» беззвучно
выкатился на середину улицы и понесся к выходу из предзонника.
Дождь хлынул внезапно, разом, как будто в небесах опрокинули чан с
водой. Мостовая сделалась скользкой, машину заносило на поворотах. Нунан
запустил дворники и снизил скорость. Итак, рапорт получен, думал он.
Сейчас нас будут хвалить. Что ж, я за. Я люблю, когда меня хвалят.
Особенно когда хвалит сам господин Лемхен, через силу. Странное дело,
почему это нам нравится, когда нас хвалят? Денег от этого не прибавится.
Славы? Какая у нас может быть слава? «Он прославился: теперь о нем знали
трое». Ну, скажем, четверо, если считать Бейлиса. Забавное существо
человек!.. Похоже, мы любим похвалу как таковую. Как детишки мороженое. И
очень глупо. Как я могу подняться в собственных глазах? Что, я сам себя не
знаю? Старого толстого Ричарда Г. Нунана? А кстати, что такое это «Г»? Вот
тебе и на! И спросить не у кого… Не у господина же Лемхена спрашивать…
А, вспомнил! Герберт. Ричард Герберт Нунан. Ну и льет!
Он вывернул на Центральный проспект и вдруг подумал: до чего сильно
вырос городишко за последние годы!.. Экие небоскребы отгрохали… Вот еще
один строят. Это что же у нас будет? А, луна-комплекс: лучшие в мире
джазы, и варьете, и прочее все для нашего доблестного гарнизона и для
наших храбрых туристов, особенно пожилых, и для благородных рыцарей
науки… А окраины пустеют.
Да, хотел бы я знать, чем все это кончится. Между прочим, десять лет
назад я совершенно точно знал, чем все это должно кончиться. Непреодолимые
кордоны. Пояс пустоты шириной в пятьдесят километров. Ученые и солдаты,
больше никого. Страшная язва на теле планеты заблокирована намертво… И
ведь надо же, вроде бы и все так считали, не только я. Какие произносились
речи, какие вносились законопроекты!.. А теперь вот уже даже и не
вспомнишь, каким образом эта всеобщая стальная решимость расплылась вдруг
киселем. «С одной стороны нельзя не признать, а с другой стороны нельзя не
согласиться». А началось это, кажется, когда сталкеры вынесли из Зоны
первые «этаки». Батарейки… Да, кажется, с этого и началось. Особенно
когда открылось, что они размножаются. Язва оказалась не такой уж и язвой,
и даже не язвой вовсе, а вроде бы сокровищницей… А теперь уже никто и не
знает, что это такое — язва ли, сокровищница, адский соблазн, шкатулка
Пандоры, черт, дьявол… Пользуются помаленьку. Двадцать лет пыхтят,
миллиарды ухлопали, а организованного грабежа наладить так и не смогли.
Каждый делает свой маленький бизнес, а ученые лбы с важным видом вещают: с
одной стороны нельзя не признать, а с другой стороны нельзя не
согласиться, поскольку объект такой-то, будучи облучен рентгеном под углом
восемнадцать градусов, испускает квазитепловые электроны под углом
двадцать два градуса… К дьяволу! Все равно до самого конца мне не
дожить…
Машина катилась мимо особняка Стервятника Барбриджа. Во всех окнах по
случаю проливного дождя горел свет, видно было, как в окнах второго этажа,
в комнатах красотки Дины, движутся танцующие пары. Не то спозаранку
начали, не то со вчерашнего никак кончить не могут. Мода такая пошла по
городу: сутками напролет. Крепких мы вырастили молодцов, выносливых и
упорных в своих намерениях…
Нунан остановил машину перед невзрачным зданием с неприметной
вывеской «Юридическая контора Корш, Корш и Саймак». Он вынул и спрятал в
карман «этак», снова натянул на голову плащ, подхватил шляпу и опрометью
бросился в парадное мимо швейцара, углубленного в газету, по лестнице,
покрытой потертым ковром, застучал каблуками по темному коридору второго
этажа, пропитанному специфическим запахом, природу которого он в свое
время напрасно тщился выяснить, распахнул дверь в конце коридора и вошел в
приемную. На месте секретарши сидел незнакомый, очень смуглый молодой
человек. Он был без пиджака, рукава сорочки засучены. Он копался в
потрохах какого-то сложного электронного устройства, установленного на
столике вместо пишущей машинки. Ричард Нунан повесил плащ и шляпу на
гвоздик, обеими руками пригладил остатки волос за ушами и вопросительно
взглянул на молодого человека. Тот кивнул. Тогда Нунан открыл дверь в
кабинет.
Господин Лемхен грузно поднялся ему навстречу из большого кожаного
кресла, стоявшего у завешенного портьерой окна. Прямоугольное генеральское
лицо его собралось в складки, означающие не то приветливую улыбку, не то
скорбь по поводу дурной погоды, а может быть, с трудом обуздываемое
желание чихнуть.
— Ну вот и вы, — медлительно проговорил он. — Входите,
располагайтесь.
Нунан поискал взглядом, где бы расположиться, и не обнаружил ничего,
кроме жесткого стула с прямой спинкой, упрятанного за стол. Тогда он
присел на край стола. Веселое настроение его начало почему-то

улетучиваться, он и сам не понимал еще, почему. Вдруг ему стало ясно, что
хвалить его не будут. Скорее наоборот. День гнева, философически подумал
он и приготовился к худшему.
— Закуривайте, — предложил господин Лемхен, снова опускаясь в кресло.
— Спасибо, не курю.
Господин Лемхен покивал головой с таким видом, словно подтвердились
самые дурные его предположения, соединил перед лицом кончики пальцев обеих
рук и некоторое время внимательно разглядывал образовавшуюся фигуру.
— Полагаю, юридические дела фирмы «Мицубиси дэнси» мы обсуждать с
вами не будем, — проговорил он наконец.
Это была шутка. Ричард Нунан с готовностью улыбнулся и сказал:
— Как вам будет угодно!
Сидеть на столе было чертовски неудобно, ноги не доставали до полу.
— С сожалением должен сообщить вам, Ричард, — сказал господин Лемхен,
— что ваш рапорт произвел наверху чрезвычайно благоприятное впечатление.
— Гм… — произнес Нунан. Начинается, подумал он.
— Вас даже собирались представить к ордену, — продолжал господин
Лемхен, — однако я предложил повременить. И правильно сделал. — Он наконец
оторвался от созерцания фигуры из десяти пальцев и посмотрел исподлобья на
Нунана. — Вы спросите меня, почему я проявил такую, казалось бы,
чрезмерную осторожность…
— Наверное, у вас были к тому основания, — скучным голосом сказал
Нунан.
— Да, были. Что получалось из вашего рапорта, Ричард? Группа
«Метрополь» ликвидирована. Вашими усилиями. Группа «Зеленый цветочек»
взята с поличным в полном составе. Блестящая работа. Тоже ваша. Группы
«Варр», «Квазимодо», «Странствующие музыканты» и все прочие, я не помню их
названий, самоликвидировались, осознав, что не сегодня-завтра их накроют.
Это все на самом деле так и было, все подтверждается перекрестной
информацией. Поле боя очистилось. Оно осталось за вами, Ричард. Противник
в беспорядке отступил, понеся большие потери. Я верно изложил ситуацию?
— Во всяком случае, — осторожно начал Нунан, — последние три месяца
утечка материалов из Зоны через Хармонт прекратилась… По крайней мере,
по моим сведениям, — добавил он.
— Противник отступил, не так ли?
— Ну, если вы настаиваете именно на этом выражении… Так.
— Не так! — сказал господин Лемхен. — Дело в том, что этот противник
никогда не отступает. Я это знаю твердо. Поспешив с победным рапортом,
Ричард, вы продемонстрировали незрелость. Именно поэтому я предложил
воздержаться от немедленного представления вас к награде.
Да провались они, твои награды, думал Нунан, раскачивая ногой и
угрюмо глядя на мелькающий носок ботинка. В паутину… на чердак я твои
награды вешал! Тоже мне моралист, воспитатель! Я и без тебя знаю, с кем я
здесь имею дело, нечего мне морали читать, какой у меня противник. Скажи
просто и ясно: где, как и что я прошлепал… Что эти негодяи откололи
еще… где, как и какие нашли щели… и без предисловий, я тебе не
приготовишка сопливый, мне уже за полста перевалило, и я тебе здесь не
ради твоих орденов сижу…
— Что вы слышали о Золотом шаре? — спросил вдруг господин Лемхен.
Господи, с раздражением подумал Нунан, Золотой-то шар здесь при чем?
Провалился бы ты с твоей манерой разговаривать…
— Золотой шар есть легенда, — скучным голосом доложил он. —
Мифическое сооружение в Зоне, имеющее форму и вид некоего золотого шара,
предназначенное для исполнения человеческих желаний.
— Любых?
— В соответствии с каноническим текстом легенды — любых. Существуют,
однако, варианты…
— Так, — произнес господин Лемхен. — А что вы слышали о
«смерть-лампе»?
— Восемь лет назад, — скучным голосом затянул Нунан, — сталкер по
имени Стефан Норман, по кличке Очкарик, вынес из Зоны некое устройство,
представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы
излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый
Очкарик предлагал этот агрегат институту. В цене они не сошлись, Очкарик
ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время —
неизвестно. В институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью
из «Метрополя» предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на
листке чековой книжки.
— Все? — спросил господин Лемхен.
— Все, — ответил Нунан. Он демонстративно оглядывал комнату. Комната
была скучная, смотреть было не на что.
— Так, — сказал Лемхен. — А что вы слышали о «рачьем глазе»?
— О каком глазе?
— О рачьем. Рак. Знаете? — Господин Лемхен постриг воздух двумя
пальцами. — С клешнями.
— В первый раз слышу, — сказал Нунан, нахмурившись.
— Ну а что вы знаете о «гремучих салфетках»?
Нунан слез со стола и встал перед Лемхеном, засунув руки в карманы.
— Ничего не знаю, — сказал он. — А вы?
— К сожалению, я тоже ничего не знаю. Ни о «рачьем глазе», ни о
«гремучих салфетках». А между тем они существуют.
— В моей Зоне? — спросил Нунан.
— Вы сядьте, сядьте, — сказал господин Лемхен, помахивая ладонью. —
Наш разговор только начинается. Сядьте.
Нунан обогнул стол и уселся на жесткий стул с высокой спинкой.
Куда гнет? — лихорадочно думал он. — Что еще за новости? Наверное,
нашли что-нибудь в других Зонах, а он меня разыгрывает, скотина. Всегда он
меня не любил, старый черт, не может забыть того стишка…
— Продолжим наш маленький экзамен, — объявил Лемхен, отогнул портьеру
и выглянул в окно. — Льет, — сообщил он. — Люблю. — Он отпустил портьеру,
откинулся в кресле и, глядя в потолок, спросил: — Как поживает старый
Барбридж?
— Барбридж? Стервятник Барбридж под наблюдением. Калека, в средствах
не нуждается. С Зоной не связан. Содержит четыре бара, танцкласс и
организует пикники для офицеров гарнизона и туристов. Дочь, Дина, ведет
рассеянный образ жизни. Сын, Артур, только что окончил юридический
колледж.
Господин Лемхен удовлетворенно покивал.
— Отчетливо, — похвалил он. — А что поделывает Креон Мальтиец?
— Один из немногих действующих сталкеров. Был связан с группой
«Квазимодо», теперь сбывает хабар институту, через меня. Я держу его на
свободе: когда-нибудь кто-нибудь клюнет. Правда, последнее время он сильно
пьет и, боюсь, долго не протянет.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25