Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

воспоминаниями о кельте Тиндалле, относиться к обездоленной расе? Согласно
Ренану, кельты одновременно вдумчивы и наивны; без сомнения, благодаря
историческим и географическим причинам, они привязаны к традициям; но они
обладают горячей любовью к нематериальному и прекрасному, склонностью к
идеализму, умеряемой фатализмом и покорностью судьбе. Робкий и нерешительный
перед лицом великих сил природы, бретонец находится в тесном общении с духами
высшего мира: «Лишь только он заручился их ответом и поддержкой, ничто не может
сравниться с его преданностью и героизмом». Даже антропологи, создавшие эпопею о
белокурых, не могут отказать кельто-славянам в уме, часто «равняющемся уму самых
способных арийцев». Трудно в самом деле утверждать, что Абеляру, Декарту,
Паскалю, Мирабо, Лесажу, Шатобриану, Ламеннэ, Ренану (если говорить только о
французах) недоставало ума. Среди славян Петр Великий, в жилах которого впрочем
текла также и немецкая кровь, имел очень смуглый цвет лица, очень черные глаза и
волосы, выдающиеся скулы, жидкие усы и бороду, словом тип, напоминавший
монгольский; это не мешало ему однако обладать большим умом и многими пороками,
как обладала ими и белокурая ангальтская уроженка, Екатерина II. Несмотря на все
это, утверждают, что, в общем, кельты и славяне выставили менее гениальных
людей, а особенно людей с могучей волей. Это утверждение трудно, если не
невозможно проверить. Если кельтский или славянский ум может часто равняться
скандинавскому или германскому, то весьма вероятно, что в действительности
скорее исторические, географические и прочие обстоятельства более
благоприятствовали одной расе, нежели другой в том, что касается талантов. Так,
например, Бретань, Овернь и Савойя не представляли собой центров, удобных для
проявления гениальности, что однако не помешало появлению в них крупных
талантов. Что касается могучей воли, то кто может указать, как она
распределялась? В Бретани родились Оливье де Клиссон, Дюгесклен, Моро, Камбронн,
Латур де Овернь, Сюркуф, Дюгэ-Труен, Ламот-Пике, Дюкуёдик; разве этим людям
недоставало воли? А если даже долихоцефалы в общем и обладают более сильной
волей, если брахицефалы более терпеливы и упрямы, то может ли это служить
основой для «зоологической» классификации? Баран ни вообще, ни в частности не
похож на волка; потому они и считаются зоологически отличными один от другого.
Если бы даже история доказывала, что гении и энергичная воля чаще встречаются
среди людей с продолговатыми черепами, то наиболее естественное объяснение этому
факту следовало бы искать не в различии рас или первоначального происхождения.
Завоеватели были несомненно смелыми и часто свирепыми людьми; но они утвердились
повсюду не в силу действительного умственного и нравственного превосходства, а
очень часто в силу именно своей грубости. Раз утвердившись, они и их потомство
составляли господствующие классы; а так как эти последние имели все средства
проявить содержавшиеся в них таланты, то удивительно ли, что в течение многих
веков гении рождались преимущественно в среде аристократии? Отсюда еще нельзя
заключить, что это обусловливалось формой их черепа.
Согласно де Кандоллю, карта, показывающая распределение в Европе людей с
гениальными способностями, окрашена наиболее слабым пунктиром по сравнению со
всеми остальными признаками; но густота окраски видимо сосредоточивается около
линии, идущей от Эдинбурга к Швейцарии. Другой, менее заметной осью служит
линия, начинающаяся у устьев Сены, направляющаяся вкось к берегам Балтики и
пересекающая первую линию около Парижа. Вне этих двух больших продолговатых
пятен, отдельные точки разбросаны на большем или меньшем расстоянии одна от
другой по всей Европе. Верхняя и средняя Италия, долина Роны, южная Германия и
Австрия представляют слабые признаки второстепенных центров, как, например,
место, где родились Гайдн и Моцарт; но северное пятно одно занимает четыре пятых
всего окрашенного пространства. По этому поводу антропологи замечают, что карта
белокурых долихоцефалов почти соответствует карте распределения гениальных
людей. Мы возразим однако на это, что в Шотландии существует кельтический слой,
что в Швейцарии число талантов гораздо выше пропорции долихоцефалов. Правда,
последний факт объясняют огромным количеством талантливых семей, внесенных в
Швейцарию французскими эмигрантами. Третья карта, показывающая распределение
главных центров цивилизации и густоту населения, также совпадает приблизительно
с двумя первыми; главное пятно на ней охватывает Лондон, Париж, Бельгию,
Голландию, Нижнюю Германию и Берлин. Прекрасно, скажем мы еще раз; ее конечная
цель заключается в том, чтобы узнать, где причина и где следствие. Потому ли
проявляется более талантов, что цивилизация и населенность достигли своего
максимума, а вместе с ними культура и доступ ко всякого рода поприщам; или же
цивилизация достигла наибольшего развития вследствие появления большого числа
талантов? Потому ли в данной стране замечается развитие промышленности,
торговли, науки и т. д., что там господствуют белокурые, или же потому, что
цивилизация, бывшая сначала южной и восточной, передвигается в настоящее время к
западу и северу, переходя к менее истощенным расам? Статистика также полна
«миражей», и всякое заключение здесь преждевременно.
Когда эллины только начали расселяться по обоим берегам Эгейского моря, а Рима
еще не существовало; когда жилищами для германцев служили лишь «темные леса», о
которых говорит Тацит, желтокожие могли считать себя первой расой в мире. По их
владениям проходила «ось» всякого рода превосходств. Позднее она проходила через
Афины, Малую Азию и Сицилию; где была тогда знаменитая ось Лондон — Париж —
Берлин? Разве греки не могли признать себя расой, отличной от нас,
гиперборейских варваров? И они на самом деле думали так. Еще позднее ось гениев
прошла через Рим. Куда передвинется она через тысячу лет? Мы не знаем этого.
Из 89 новаторов, революционеров и т. д. нам называют лишь двадцать брахицефалов:
Сен Винцент де Поля, Паскаля, Гельвеция, Мирабо, Верньо, Петиона, Марата,
Демулэна, Дантона, Робеспьера, Массену и т. д.; и противопоставляют им более или
менее достоверный список 69 долихоцефалов, смуглолицых и особенно белокурых:
Франсуа I, Генрих IV, Людовик ХIV, Жанна д’Арк, Байярд, Конде, Тюреннь, Вобан,
Лопиталь, Сюлли, Ришелье, Ларошфуко (бывший, впрочем, очень смуглолицым),
Мольер, Корнель, Расин, Буало, Лафонтен, Малэрб, Боссюэ, Фенелон, Ле-Пуссен,
Дидро, Вольтер, Бюффон, Руссо, Кондорсе, Лавуазье, Бертолле, Лагранж, Сен-Жюст,
и Шардота Кордэ, Наполеон I (имевший голубые глаза) и т. д. Но скольких Кондорсе
или Сен-Жюстов стоил один Паскаль? Кроме того, Декарт был брюнет с широкой
головой, со всеми отличительными признаками кельта. Подобные списки, смешанный
характер которых слишком бросается в глаза, оставляют огромное место фантазии.
Предполагается (ибо это простая гипотеза), что сила характера зависит от длины
мозга. Когда череп, говорят нам, не достигает 19 сантиметров или около того,
сообразно росту индивидуума и толщине кости, то расе не достает энергии,
инициативы и индивидуальности. Напротив того, умственная сила связана с шириной
передней части мозга. Но в таком случае брахицефалы должны обладать большим умом
и давать больше талантов, по крайней мере в интеллектуальной области. Отношение
двух измерений черепа, если исключить крайние и анормальные случаи,
представляется нам очень грубым способом оценки, особенно когда речь идет об

одной или двух сотых. Весьма вероятно, что развитие цивилизации требует
одновременно известной нормальной длины и известной нормальной ширины мозга, и
если ширина будет возрастать, а нормальная длина не будет уменьшаться, то мы
получим приближение к брахицефалии, совместимое с умственным превосходством.
В Европе, говорят нам еще, исключая Францию, с точки зрения количества
выставляемых талантов, один человек высшего класса равняется, согласно де
Кандоллю, восьми среднего и шестистам низшего. Во Франции он равняется двадцати
первых и только двумстам вторых.
Следовательно, два крайних класса выше во Франции соответственных классов в
остальной Европе; средний класс во Франции ниже и падает все более и более в
течение последних ста лет; французская буржуазия ХVIII века вчетверо
превосходила талантами современную; между тем наша современная буржуазия
обладает всем необходимым для проявления своих талантов, когда они окажутся у
нее. Допустим; но если она не проявляет их, то потому ли это, что ее череп стал
менее продолговатым, а не потому ли скорее, что в силу исторических условий
своего развития она должна была слишком привязаться к деньгам, стать менее
бескорыстной, менее возвышенной в своих стремлениях. Что касается французского
народа, то, если он, будучи значительно выше народных масс других стран, все еще
проявляет в «двести раз менее таланта», чем высшие классы, то не объясняется ли
это всего проще теми затруднениями, которые встречают его таланты для своего
проявления? Легко ли какому-нибудь каменщику обнаружить таящегося, быть может, в
нем «мертворожденного поэта», а жестянщику или столяру выказать талант оратора,
мыслителя или государственного человека? Гений проявляется не там «где он
хочет», а там, где может. Даже существующая пропорция талантов в наших народных
массах должна быть отнесена всецело к их чести, хотя бы они были «кельтические»
или даже туранские.
Утверждают еще, что люди с длинной головой и особенно белокурые отличаются очень
религиозным характером, что объясняется какой-то «случайностью в их развитии».
Напротив того, кельто-славяне, несмотря на их общий «более низкий уровень»,
обладают, как уверяют нас, тем частным превосходством, что они оказываются
гораздо менее религиозными. Как не заметить еще раз всей произвольности этой
психологии? Прежде всего, мы не можем допустить предполагаемого превосходства
менее религиозных рас, если таковые существуют. Религия — это первая ступень
идеализма, первое усилие человека выйти из своих собственных рамок, раздвинуть
узкий горизонт видимого мира. Кроме того, распределение религиозных рас в Европе
— вещь очень спорная. Менее ли религиозны кельты нашей Бретани, чем их соседи
нормандцы? Слывут ли русские славяне за неверующих? Точно так же, наблюдаются ли
кельтические легкомыслие и веселость в мечтательной и созерцательной Бретани,
которую нам описал Ренан, или в Юверни, а также у брахицефалов Эльзаса и кротких
и тяжеловесных кельтов Баварии? А вот другой пример: настоящие бретонцы в
Арморике, говорят нам, долихоцефалы и высокого роста; носы у них длинные и
узкие, цвет лица «свежий, глаза и волосы светлые; таков по крайней мере тип
чистого бретонца IV века, тип кимра, прекрасные образчики которого еще
встречаются и в настоящее время; кельты Арморики, напротив того, приземисты,
отличаются широкими, плоскими и короткими лицами, с резко обозначенными дугами
бровей. Но замечается ли хоть малейшее различие между этими двумя этническими
наслоениями нашей Бретани в области характера, нравов и верований?
Вслед за религиозностью или нерелигиозностью, считаемых антропологами признаками
превосходства или низшей расы, сообразно их личным взглядам, ссылаются на
воинственный дух и любовь к приключениям северян, как на уже несомненный признак
превосходства. Но, во-первых, кельты также имеют на своем счету крупные
нашествия и завоевания: мы видели, какое обширное пространство охватывала
древняя Кельтика (не говоря уже о Китае). Подобная территория не могла быть
захвачена трусами или «пассивными» людьми. Покорив Галлию, которая была занята
тогда «неукротимыми» лигурами, кельты оттеснили последних к юго-востоку,
придвинулись к Гаронне, завоевали Испанию, утвердились на Эльбе и к VII в. до
Рождества Христова основали Кельто-Иберию. Равным образом они заняли Арморику и
Великобританские острова. Если, следовательно, признать воинственный дух,
встречающийся впрочем повсюду и у всех народов, несомненным признаком
превосходства, то нет оснований ставить кельто-славян ниже скандинавов или
германцев. Что же касается до утверждения, что эти огромные массы кельтов
необходимо должны были иметь своими предводителями белокурых долихоцефалов, то
это значит заменять историю поэмой о белокурых людях. История говорит нам о двух
нашествиях, из которых первое было кельтским и по всей вероятности нашествием
смуглолицых людей, а второе — галльским и следовательно нашествием белокурой
расы.
Кроме того кельто-славянская или туранская психология заключает в себе следующее
основное противоречие: если массы азиатских монголов представляют собой
«запоздавших савойяров», то чем объяснить, что савойяры, оверньяты и
нижне-бретонцы так мало походят на своих кочевых предков? Название туранцы
означает неарийских номадов, а слово тура выражает быстроту всадника;
спрашивается, кто же был менее привязан к земле, менее «миролюбив» и «спокоен»,
чем эти туранские номады? Ришпэн, считающий их своими предками (хотя он родился
в семье, живущей в департаменте Aisne), так передает нам их «Песню крови»:
Ранее арийцев, возделывающих землю,
Жили кочевники и губители — туранцы.
Они шли, грабя все, пожирая время и пространство,
Не жалея о вчерашнем, не думая о будущем.
Они ценили лишь момент настоящего,
Которым можно наслаждаться, имея его под рукой.
Да, это мои предки, ибо, хотя я и живу во Франции,
Но я ни француз, ни латинянин, ни галл;
У меня тонкие кости, желтая кожа, медовые глаза,
Корпус всадника, и я презираю законы.
Каково же будет разочарование искусного версификатора и ритора, певца туранцев,
когда он узнает, на каком плохом счету находятся в настоящее время «савойяры,
запоздавшие в своем переселении»13. Что бы ни думали об этом, но трудно
согласить спокойствие и миролюбие савойяров, бретонцев и оверньятов с
историческими документами, относящимися к свирепым монгольским племенам, их
завоеваниям и грабежам. Впрочем завоевания, сами по себе, ничего не доказывают.
Вскоре после Саламина, Греция вторглась в Азию и перешла Инд; Тирская колония
чуть не привела Италию на край гибели; вандалы, неведомые дотоле миру, прошли
победоносно всю Европу, угрожали Риму и Византии; арабы чуть не овладели
Европой. Всевозможные расы, с самой разнообразной формой черепа, вели войны и
одерживали победы. Ничто так не заурядно, как быть победителем или побежденным.
Существенным затруднением для теории, считающей арийцев выходцами из северных
стран, является необходимость объяснить происхождение арийской цивилизации.
Несомненно, что она не могла возникнуть ни в Скандинавии, ни в Германии, ни в
Сибири; естественно предположить, что ранние цивилизации развились в более
теплых странах, более благосклонных к человеку, и мы знаем, что с севера всегда
появлялись варвары. Чтобы обойти затруднение, приходится допустить, что
цивилизация, которой воспользовались белокурые долихоцефалы северо-запада, была
создана кельто-славянами, переселившимися из Азии. Но в таком случае почему

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

общительный характер, — прибавляет Вебер, — их пчелиная покорность своему
господину (лилии в сущности лишь плохо нарисованные пчелы) достаточно объясняют
их историю и их жизнь. Это — дети, которых конфетка излечивает от всех
болезней… В этом ребячестве или, если хотите, в этой женственности характера
самая отличительная черта расы. Их имена, их литература и философия носят
отпечаток женского ума, т. е. печать изящества, грации и легкомыслия; всем этим
они обязаны влиянию женщины, которое нигде так не велико, как во Франции. Их
интересует одно настоящее; прошлое забывается ими только потому, что оно —
прошлое; а будущее не беспокоит их. Нетерпеливые, непостоянные, лишенные чувства
справедливости, вечно колеблющиеся между двумя крайностями, они не способны
установить прочную свободу и не достойны ее. Их история и их новейшие учреждения
вполне подтверждают это. Французы кротки, скромны, послушны, добры по
наружности, если их не раздражать; но, приходя в возбуждение, они становятся
жестокими, надменными, неприязненными. Вольтер, хорошо знавший своих
современников, называл их тиграми-обезьянами». По мнению того же автора, взгляд
которого как нельзя лучше резюмируют суждения и предубеждения его современников,
«ни один народ не обладает в таком изобилии умом, как французы: они быстро
схватывают все и умеют привить свои идеи другим, иногда в ущерб
действительности. Одна звучная фраза способна воспламенить или успокоить гений
этого народа, так же как и отвратить его от гибельных ошибок. Остроумное слово,
переходя из уст в уста, всегда доставляло утешение французам в самых великих
несчастиях. Всем памятно действие, произведенное на солдат, боровшихся с голодом
и отчаянием в верхнем Египте, знаменитой надписью: дорога в Париж, замеченной на
одном столбе. О генерале Каффарелли, лишившемся ноги на Рейне, говорили: он все
же стоит одной ногой во Франции. Что касается Марии-Антуанеты, то о ней
говорили, что она приехала в Париж из-за Луи (т. е. Людовика), тогда как позднее
Мария-Луиза приехала из-за Наполеона31. Несмотря на все ужасы революции, этот
легкомысленный народ, живущий изо дня в день, вспоминает об этой эпохе, лишь как
о времени, когда чувствовался недостаток в топливе и освещении и когда соседи
поочередно приносили друг к другу вязанку хвороста, чтобы поболтать при огне.
Французы ослепляли наших предков модами, вкусом, нравами, языком; нас —
политической и религиозной свободой, а затем военными успехами. Это — греки, но
только в профиль! Греки и римляне победили другие народы своим языком; так же
поступили и французы, язык которых царит в Европе. Французской веселости, для
которой у немцев нет специального слова, так как им незнаком самый предмет, надо
искать не в Париже, а по ту сторону Луары и Жиронды. Какая тишина была в наших
деревнях, когда через них проходили немецкие войска! Но лишь только появились
французы, и лишь только они успевали удовлетворить первым требованиям голода и
жажды, деревня обращалась в настоящую ярмарку… Их незнание географии, их
равнодушие ко всему иностранному, их национальное фанфаронство и хвастовство —
достойны смеха; этим объясняется ненависть к ним других народов, которая
проявлялась гораздо ранее революции и на которую они ответили великодушием, так
как с 1789 г. хотят брататься со всем миром. Наряду со многим дурным, мы обязаны
этой нации многим хорошим. В какой другой стране, спрашиваю я вас, иностранец
бывает встречен, обласкан и может поступать по своему усмотрению, как в этой
веселой, радушной, предупредительной Франции? И так было всегда, даже в эпоху,
когда все французы считали себя великими людьми и героями, даже когда гениальный
Бюлов называл их амазонками. Мы были угнетаемы и тиранизируемы ими в течение
двадцати лет; но — положа руку на сердце — если бы мы, когда мы говорим на их
языке, могли хотя в слабой мере симпатизировать их уму и их живости, каких
великих вещей не предприняли бы мы вместе с ними? Кто хочет оценить любезность
французов, пускай отправится недели на две в Лондон».
В гораздо более недавнее время, Вагнер в своем письме к Габриелю Моно говорил:
«я признаю за французами удивительное умение придавать жизни и мысли точные и
изящные формы; о немцах же я скажу, напротив того, что они кажутся мне тяжелыми
и бессильными, когда стараются достигнуть этого совершенства формы… Я хотел
бы, чтобы немцы показали французам не карикатуру французской цивилизации, а
чистый тип истинно оригинальной и немецкой цивилизации. Осуждать с этой точки
зрения влияние французского ума на немцев — не значит осуждать самый
французский ум… В каком недостатке всего более упрекают ваших
соотечественников самые образованные и свободомыслящие французы? В незнании
иностранцев и в вытекающем отсюда презрении ко всему нефранцузскому. Результатом
этого у нации являются кажущиеся тщеславие и надменность, которые в данный
момент должны быть наказаны. Но я прибавляю, с своей стороны, что этот
недостаток должен быть извиняем французам, потому что у их ближайших соседей,
немцев, нет ничего, что могло бы заставить их изучать цивилизацию, отличную от
их собственной».
Это однообразие в суждениях о нашем национальном характере доказывает, как
справедливо замечает Гран-Картрэ, «что существует немецкая манера рассуждать о
всем французском, которой поддаются даже самые просвещенные умы». Так, когда
Гиллебранд говорит, что власть приличий у нас стоит выше всего, что все
добродетели французов носят в высшей степени общественный характер, что нигде
так не распространена честность, что отношения между слугами и господами у нас
превосходны, что любовь к порядку — выдающаяся черта нашего характера, что
кухня и туалет — два жизненных вопроса для французской хозяйки дома, что
француз в высшей степени чувствен, но на свой особый манер, что для этого по
преимуществу общественного существа религия — скорее партийная страсть, нежели
глубокая вера, что француженка — «артистка в разговоре» и т. д., он только
повторяет, что могли бы сказать Арндт, Коцебу, мадам Ларош, Гуцков, Ида Коль и
другие. Но Гиллебранд, для которого не прошло безнаказанно его двадцатилетнее
пребывание во Франции, признает еще, что «француз способен на самую благородную,
бескорыстную и преданную дружбу, чего многие не признавали за ним», что он
«более обязателен и услужлив, чем германец», что он экономен по преимуществу,
что «супружеская неверность реже встречается у него, чем это можно было бы
думать на основании известной литературы». Отделяя хорошее от дурного,
Гиллебранд находит много общего между французом и ирландцем: та же любезность,
говорит он, та же общительность, тот же ум, та же грация, то же хвастливое
добродушие. Но, «раз человеку не достает руководительства и правила, он мечется,
как безумный, по воле всех ветров».
Мариус Фонтан посещает в 1870 г. главнейшие северные и восточные города Франции,
объезжает поля сражений, записывая свои наблюдения и все слышанное им от других.
Он встречает прусских офицеров, восторженно отзывающихся о французах, а особенно
одного, который говорит ему: «я должен признать, что вступал в дружеские
отношения со всеми семьями, у которых оставался более недели. Я покинул со
слезами на глазах мою последнюю квартиру в Нормандии и поддерживаю переписку со
многими из моих хозяев. Я живу во Франции девять месяцев и не только не встретил
ни малейшей невежливости, но, напротив того, встречаю любезности и внимание

всякого рода». В другом месте, в Седане, высший офицер, превосходительство,
также с похвалой говорит ему о французах и француженках. «Они могут быть
болтливы, хвастливы, плохие политики; но они деликатны, умны, мужественны; и в
этот раз они храбро сражались. Было бы трудно доказать их физический упадок.
Если они действительно распутны, то они были такими всегда. А женщины? Я вас
уверяю, что французская женщина нисколько не упала ни в физическом, ни в
нравственном отношении. Большинство из тех, с которыми я встречался, производили
на меня импонирующее впечатление. Кокетки! Но что это значит? В них есть что-то
пикантное и блестящее; приветствие и комплимент еще имеют для них большое
значение; они любят веселье и удовольствия, но наряду с этим они очень хорошо
понимают серьезные стороны жизни, трудолюбивы, экономны, религиозны и отличаются
хорошей нравственностью».
Известно, как Карл Фохт, отвечая на нападки Моммзенов и Фишоров, возвысил голос
в пользу побежденной Франции в своих Политических Письмах. «Услуги, оказанные
Францией европейской цивилизации даже при правлении Наполеонов, так значительны,
— говорит он, — ее содействие прогрессу и культуре нашего времени настолько
необходимо, что, несмотря на все совершенные ею ошибки и на всю ответственность,
навлеченную ею на себя, симпатии возвращаются к ней, по мере того как судьба
наносит ей свои удары. Все декламации нашей прессы по поводу деморализации и
нравственной испорченности Франции, даже ее действительные преступления
бессильны против этого: симпатии берут верх и будут брать все более и более… Я
говорю себе, что Европа без Франции была бы хилой, что без нее нельзя обойтись и
что в случае, если бы она исчезла, ее должны были бы заменить другие, менее
способные играть ее роль. Эти французы составляют нечто, и всякий, отрицающий
это, вредит самому себе».
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ВЫРОЖДЕНИЕ ИЛИ КРИЗИС
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВЛИЯНИЕ СУЩЕСТВУЮЩЕЙ ФОРМЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ВОЙН И ПЕРЕСЕЛЕНИЙ В ГОРОДА
Вырождение может быть физиологическим или психологическим. В первом случае оно
отзывается на темпераменте и органическом строении, т. е. на условиях
жизнеспособности и плодовитости. Существует мнение, что французский народ
вырождается в этом направлении. Но, прежде всего, многие из явлений,
указывающих, по-видимому, на ослабление темперамента или организма французской
нации, — лишь усиленное проявление общих последствий, вызываемых у всех народов
современной цивилизацией, которую, впрочем, также считают общей причиной
вырождения. Вместе с возрастающим разделением труда, продуктом промышленного и
научного прогресса, различные функции ума и тела упражняются неравномерно,
происходит переутомление или вредная работа в одной части и недостаточное
упражнение или полное бездействие в другой; отсюда и частичное разрушение
различных органов, общее расстройство здоровья, нарушение равновесия в
организме, в темпераменте, в характере. Мозг или скорее некоторые его области
часто слишком возбуждены, в то время как остальное тело в пренебрежении. «Во
многих отношениях, — говорит английский физиолог Балль, — воспитание и
цивилизация способствуют энервации и ослаблению организма, подрывают природные
силы и здоровье человеческого существа». Алкоголь, табак, чай, кофе, чрезмерный
умственный труд, бессонные ночи, излишества в удовольствиях, сидячая жизнь,
искусственное поддерживание существования слабых и многие другие причины вредят
в новейшее время органическому строению и темпераменту. Вместе с ростом
цивилизации подбор происходит все более и более в пользу ума, а результатом
этого является ослабление в подборе наиболее крепких организмов. Работник,
слабый физически, но смышленый и образованный, достигнет лучшего положения; ему
будет легче жениться и оставить потомство; напротив того, крепко сложенный и
более сильный работник будет прозябать на низших должностях и часто умрет
бездетным. Отсюда, по истечении известного времени, нарушение равновесия в
народном организме в пользу мозга и в ущерб некоторым свойствам, более
приближающимся к животной жизни. К несчастью эти «животные» свойства являются
также основой воли, если рассматривать последнюю с точки зрения количества
энергии, а не ее качества или направления. Можно следовательно опасаться, чтобы
ослабление физических сил не повлекло за собой известного упадка моральной
энергии: мужества, пыла, постоянства, твердости — всего, что зависит от
накопления живой и движущей силы. Ум обостряется вместе с нервами, а воля
ослабляется с ослаблением мускулов. Тогда необходимо, чтобы сила характера была
заменена силой идей; но если к несчастью и в самых идеях царствует беспорядок,
то он не может не отразиться и на поведении.
Как мы уже сказали, во всех цивилизованных обществах высшее положение и средства
жизни обеспечиваются в борьбе за существование не нормальным строением
организма, а часто именно ненормальным развитием некоторых специальных
способностей, полезных для промышленности, искусства или какой-либо общественной
функции. Тогда тот или другой частный общественный интерес подчиняет себе
физиологический интерес расы, интерес нормального строения индивидуума.
Нарушения равновесия между различными способностями, развитие одних и атрофия
других встречаются повсюду все чаще и чаще, потому что из них можно извлечь
непосредственную пользу. Опасность лежит именно в этой полезной стороне; это
более отдаленная опасность, но она несомненна. Существуют условия равновесия,
отступить от которых раса не может, не жертвуя, ради потребностей настоящего,
своей будущей жизнеспособностью. Если мы не можем, по совету Руссо, вернуться к
лесной жизни, то мы должны по крайней мере поддерживать телесное здоровье, чтобы
иметь здоровую душу. Но к сожалению мы не то видим в действительности. Условия
современной цивилизации не похожи на условия жизни античных обществ и грозят
несомненными опасностями расе. В прежние времена слабая физическая организация
чаще всего влекла за собой устранение потомства; в настоящее время самым хилым и
самым недостойным индивидам предоставлена полная свобода размножаться; кроме
того их потомство ограждается всеми способами от естественного вымирания. В
конце концов, как замечают дарвинисты, получается борьба между соперничающими и
ничем несдерживаемыми способностями размножения. Индивидуум, стоящий нравственно
выше других, все более и более сторонится этой борьбы, предоставляя размножаться
низшим элементам. Таким образом подбор действует в обратном смысле, в пользу
всего худшего.
Прибавим к этому, что наследственность гораздо успешнее передает дурные
приобретенные привычки, нежели хорошие. Она скорее передает безумие и невроз,
чем предшествовавшую им силу мозга. Она увековечивает и усиливает повреждения в
органах цивилизованного человека, как, например, близорукость. «Могучая для зла
и медленная для добра», она быстро сообщает эпилепсию морским свинкам, но скупо
передает приобретения гения. Вследствие этого естественный или искусственный
подбор наиболее способных индивидов, вопреки всему противодействующему ему в
настоящее время, еще надолго останется «единственным средством гарантировать
расу от возрастающего стремления к вырождению, которое в конце концов поглотило
бы все выгоды цивилизации» (Балль).
Тем, кто жалуется на частое появление в настоящее время конституционных и
нервных заболеваний, оптимисты отвечают, что не следует судить о действительном
числе больных по статистическим сведениям и беспрерывно обогащающимся спискам
болезней современной медицины. Наши ученые констатировали множество болезней,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

национальные умы по различным степеням их ассимилирующей и творческой
способности. Первая позволяет понять, удержать в памяти и утилизировать
различные явления, совокупность которых составляет искусства, науки,
промышленность, словом — цивилизацию; «некоторые цивилизованные народы, а
именно азиатские, обладают этой способностью в высокой степени, но обладают
только одной ей». Вторая способность позволяет беспрерывно расширять поле
человеческой деятельности; ей мы обязаны всеми открытиями, на которых покоится
современная цивилизация; «эта способность встречается лишь у некоторых из
европейских народов». Но следует остерегаться в этом случае преждевременных
обобщений: недостаток творческой способности может объясняться и другими
обстоятельствами, а не только свойствами национального ума.
Самой основной чертой национального, так же, как и индивидуального характера,
является воля. Под волей мы разумеем общее направление наклонностей, врожденное
или приобретенное. Совокупность всех стремлений, в конце концов, получает скорее
то, нежели иное направление, вследствие чего у каждой нации, в различных
обстоятельствах народной или международной жизни, оказывается свой обычный
способ самоопределения. Можно ожидать с ее стороны скорее одного, нежели другого
поступка, симпатии или недоброжелательства, мстительности или способности забыть
прошлое, бескорыстных или эгоистических наклонностей. Semper idem velle atque
idem nolle (всегда тождествен в своих желаниях как и в нежеланиях), говорили
стоики, желая указать на привычный способ хотения, в котором выражается
настоящий характер. Даже если нация очень непостоянна, у нее имеется свой
сравнительно неизменный способ хотения, состоящий именно в стремлении непрерывно
изменять свои решения. Ее воля, так сказать, постоянно непостоянна. Итак,
истинный характер всегда определяется привычным способом желать или не желать.
Темперамент влияет главным образом на способ наслаждаться или страдать, а также
выражать в движениях чувства и желания; характер влияет преимущественно на форму
самого желания и на направление воли.
Общий темперамент и строение некоторых специальных органов составляют, так
сказать, статику коллективного характера; но у него имеется своя динамика,
которой определяется его развитие; она обусловлена географической и особенно
социальной средой, а также взаимодействиями между умами и волями. Наследственное
строение тела и различных органов, в которых проявляются прирожденные свойства
впечатлительности и деятельности, составляет как бы центростремительную силу
национального характера; ум и отраженная воля составляют его центробежную силу.
III. — Из предыдущего ясно, что физиология народов, показывающая, что есть
наследственного в самом их строении, составляет первую основу их психологии.
Прежде всего необходимо принять в соображение анатомическую структуру. Рост,
развитие груди, мускулов, нервной системы и особенно мозга служат для групп, так
же, как и для индивидов, признаками более или менее сильной организации и, кроме
того, большей или меньшей способности к физическому или умственному труду.
Какова наследственная организация, таковы и способности; мозг оказывается
приспособленным к такому-то движению и в таком то направлении, а не в другом.
Если даже не принимать в соображение веса исключительно тяжелых ее мозгов
(Кювье, Кромвеля, Байрона, Тургенева и др.), то все-таки окажется, что в среднем
мозг замечательных людей на 100 граммов тяжелее. Существует следовательно
известное отношение, но только общее, между умом и весом мозга. Однако это еще
очень недостаточный элемент оценки, так как разница в абсолютном весе мозга
может зависеть от многих причин и главным образом от общих размеров организма.
То же самое следует сказать относительно объема мозга. Средний объем мозга
полинезийцев на 27 кубических сантиметров превышает объем мозга парижан; но это
объясняется их высоким ростом. Вместимость черепа у бенгальцев, бедного и
обездоленного населения Индостана, благодаря их небольшому росту, равняется лишь
1.362 кубическим сантиметрам, в то время как для парижан эта цифра равняется
1.560, а для полинезийцев — 1.587. Меньшей массе организма соответствует
меньшая мозговая масса. В этом также главная причина меньшего объема женского
мозга. Несмотря на трудность измерений, объем, вес и особенно очертание мозга, а
также его еще малоизвестные химические и электрические свойства имеют
неоспоримое значение для общей оценки. Овальная и продолговатая форма мозга
(долихоцефальная), или же круглая и расширенная (брахицефальная) также имеют,
как мы это увидим, огромное значение при определении расовых подразделений. Они,
по-видимому, указывают на различные направления, в каких развивался мозг, что
может влечь за собой различия в умственных наклонностях. Даже среди
продолговатых черепов важно знать, произошло ли удлинение в области лба или
затылка: первое соответствует преимущественно развитию умственных способностей;
второе же — развитию чувственных страстей.
Кроме органического строения, главным образом мозгового, необходимо принять в
соображение темперамент народов. Антропологи, поглощенные всецело сравнениями и
измерениями в области анатомии, не уделяют ему достаточного внимания. Между тем
строение тела еще не составляет всего: важно знать способы и интенсивность его
функционирования. Известно, что темпераментом определяется самый темп
жизнедеятельности организма и ее направление в сторону накопления или
расходования. Это направление, приобретаемое силами, накопленными в организме,
определяет в то же время наследственное направление характера, т. е.
преобладающее направление впечатлительности и деятельности человека. Ясно, что,
выражая собой, таким образом, первоначальный способ функционирования, присущий
всему организму, а особенно нервной системе, темперамент должен стремиться
передаваться наследственно расе, как передаются «форма и строение организма.
Кроме того, изменения темперамента, вызванные возрастом, переменами в состоянии
здоровья или постоянным воздействием воли и ума на организм, должны оказывать
известное влияние на самые зародыши. Ребенок, родившийся от больного и
расслабленного отца, может быть сам поражен наследственной слабостью; сын,
зачатый в старости, не походит на детей, зачатых в зрелом возрасте или в
молодости; он наследует темперамент, изменившийся под влиянием лет. У народов,
так же как и у индивидов, темперамент не может не изменяться в зависимости от
количества крови, мускулов и особенно нервов, заведующих накоплением,
распределением и расходованием сил. Некоторые народы, взятые в массе, более
сангвиники, что зависит не только от климата, но также и от расы. Вообще говоря,
сангвиниками оказываются северные народы, хорошо питающиеся в силу
необходимости, обусловленной низкой температурой воздуха, но являющиеся также, в
большинстве случаев, потомками белокурой расы с румянцем на лице и быстро
обращающейся кровью; часто сангвиническая страстность умеряется у них известной
дозой флегмы. Юг изобилует желчными и нервно-желчными темпераментами, благодаря
усиленному обмену питательных веществ, вызываемому более ярким и горячим
солнцем. Нервный темперамент часто встречается также среди кельтов и славян;
известная нервозность даже составляет по-видимому их отличительную черту.
Нервность французов почти вошла в пословицу. Все сказанное нами о темпераментах

прилагается к группам, так же как и к индивидам.
IV. — Три главные причины, действующие в различных направлениях, формируют
нацию, способствуют образованию и поддержанию национального темперамента и
характера: наследственность, закрепляющая расовые признаки; приспособление к
физической среде; приспособление к моральной и социальной среде. С течением
времени, мало-помалу исчезают наименее приспособленные индивиды и переживают
преимущественно те, организация которых гармонирует с условиями совместной
жизни. Две первые причины представляют собой физические факторы национального
характера; третья причина составляет психический и социальный фактор. Но, под
влиянием общего развития, выясняется великий закон, который можно сформулировать
так: по мере того как народ приближается к новейшему типу, влияние общественной
среды берет перевес над влиянием физической; мало того: самые физические факторы
стремятся превратиться в социальные.
Некоторые приобретенные свойства, когда они проникают так глубоко в организм,
что видоизменяют темперамент и даже структуру индивидуума, особенно мозговую,
передаются по наследству и накопляются у потомков. Таким образом у народа, путем
подбора, происходит постепенно усиливающееся отклонение от первоначального типа,
и это отклонение может происходить в сторону прогресса или упадка. Предположим,
что у одного из индивидов какого-либо зоологического вида известный признак
получает усиленное развитие, переходящее нормальные пределы (но достаточно
впрочем установленные); это изменение создаст индивидуальную разновидность; если
эта разновидность сделается наследственной, она положит начало новому виду или
подвиду, подобно гороховому дереву без шипов (faux acacia), открытому в 1803
году Друэ в его питомнике в Сэн-Дени и сделавшемуся предком всех растений этого
вида, так часто встречающихся в наших садах. Аналогичные явления происходят в
человеческих обществах. То, что Брока так хорошо назвал социальным подбором,
представляет собой постоянного деятеля, стремящегося поддержать в одних
отношениях и изменить в других национальный характер путем непрерывного
приспособления и переприспособления новых элементов населения к старым условиям
физической и психической среды. Чтобы лучше понять этот важный закон, стоит
только обратить внимание на явления акклиматизации. Из среды новых поселенцев
одни умирают, другие выживают, смотря по способности перенести новый климат;
дети последних обнаруживают еще большую выносливость. В виде аналогии, указывают
на любопытный пример приспособления к новой среде крыс и кошек в Америке. Крысы
в конце концов акклиматизировались в помещениях, где хранится в замороженном
состоянии мясо, предназначенное для европейских рынков, и стали размножаться,
обратившись путем подбора в животное с густой шерстью. Тогда начали отыскивать
для борьбы с ними кошек; но последние плохо приспособлялись к температуре,
никогда не превышающей точки замерзания. Только одной ангорской кошке удалось
перенести эту температуру, а ее потомство так хорошо приспособилось к ней, что в
настоящее время его представители заболевают и гибнут при нормальной
температуре. Аналогичные же результаты получаются при акклиматизации
человеческих рас. Среди колонистов известной расы, переживают наиболее
приближающиеся к туземцам по органическим признакам, обеспечивающим
приспособление к данному климату. Тщетно целая серия очень различных рас сменяют
одна другую в какой-нибудь стране с резкими климатическими условиями; из среды
этих различных рас переживают только индивиды, наилучше воспроизводящие местный,
«областной тип». Переселяясь в Америку, англичане трансформируются и стремятся
приблизиться к краснокожим. Катрфаж утверждает, что американский англо-саксонец
уже со второго поколения приобретает черты индийского типа, делающие его похожим
на ирокеза. Система желез получает минимальное развитие; кожа делается сухой;
свежесть красок и румянец щек заменяются у мужчины землистым цветом, а у женщины
безжизненной бледностью; волосы становятся гладкими и темнеют; радужная оболочка
принимает темную окраску; взгляд делается острым и диким. По-нашему мнению, все
эти признаки указывают на превращение сангвинического типа в нервно-желчный,
являющееся результатом климатических условий, влияющих на внутренние процессы:
темперамент, в котором, преобладала прежде интеграция, приобретает склонность к
расходованию внутренних сил и к дезинтеграции. В конце концов этот результат
приводит к вторичным изменениям в самом строении органов: голова уменьшается,
округляясь или принимая остроконечную форму; лицо удлиняется, скулы и мускулы
щек развиваются; впадины на висках углубляются, челюсти делаются массивными; все
кости удлиняются, особенно верхних конечностей, так что Франция и Англия шьют
для Северной Америки особые перчатки с удлиненными пальцами. Гортань становится
широкой; голос хриплым и крикливым. Даже самый язык стремится к полисинтетизму
наречий краснокожих, воспроизводя их слова-фразы и фразы-формулы. Вкус к ярким
цветам, по-видимому, представляет еще одну сходную черту. Что касается
характера, то он необходимо отражает на себе изменения темперамента и
органического строения: это уже не англичанин, а янки. Когда такое изменение
англосаксонского типа в Америке не объясняется смешанными браками, оно указывает
на упадок и часто на «регрессию» в сторону низшего типа предков.
Аналогичные явления происходят в моральной сфере. Идеи и чувства эмигрирующих
рас принимают как бы окраску новых стран. Народы, поселившиеся во Франции,
приобрели как физические, так и нравственные черты, наилучше обеспечивавшие им
успех в этой стране, — черты наиболее ценившиеся, всего сильнее влиявшие на
общественное мнение, наиболее полезные с экономической, моральной, религиозной,
политической и др. точек зрения. Таким образом происходит подбор, поддерживающий
или видоизменяющий мало-помалу национальный характер.
V. — Изучить этнический состав народов и отсюда вывести их относительные
свойства, их шансы на успех в борьбе за существование, определить, если это
возможно, численно степень превосходства передовых наций земного шара, — такова
надежда современных антропологов.
Согласно Аммону, Лапужу и Клоссону, каждая нация, с этнической точки зрения,
представляет собой ряд наслоений, состоящих из тождественных элементов, но
только перемешанных между собой в различных пропорциях, меняющихся от основания
и до самого верха. Высшие антропологические элементы могут находиться в большем
количестве в самых верхних слоях. Морфологическое строение не только различно в
различных классах населения, но оно изменяется также и в зависимости от времени.
Наблюдение показывает, что одна и та же система наслоения не удерживается в
течение долгого времени. «Вообще говоря, эти элементы всегда располагаются в
одном и том же порядке по степени их плотности, но их пропорция изменяется в
каждом слое, смотря по эпохе. Если устранить гипотезу иммиграций и эмиграций, то
при изучении прогрессирующего народа можно констатировать обогащение верхних
слоев высшими элементами; если народ в периоде упадка, замечается стремление к
установлению однообразия в составе слоев, и высшие элементы стремятся исчезнуть
повсюду. В составе известного населения индивиды одной определенной расы могут
оказаться в таком значительном количестве, что все остальные индивиды могут быть
выкинуты из счета; «тогда говорят, ради упрощения, что это население — чистой
расы». При таком определении расы, она представляет собой понятие зоологического
порядка; она не имеет постоянной связи с каким-нибудь определенным наречием.
Следует также тщательно отличать ее от расы в историческом смысле, образуемой
индивидами различных рас, соединенных в течение веков в одно государство,
подчиненных одним и тем же учреждениям, руководимые однообразными верованиями.
Эти «вторичные» расы, для которых хорошо было бы найти другое название,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

такое презрение к кельто-славянам? С другой стороны, если бы они были туранцами
и номадами, то как могли бы они достигнуть этой степени цивилизации?
Таким образом мы возвращаемся к тому же вопросу: кем было положено начало
цивилизации? Приписать ее возникновение диким гиперборейцам, орды которых
позднее наводили ужас на римскую и греческую империю, было бы, мы повторяем,
наименее правдоподобно. Вот в какое безвыходное положение ставят нас все эти
доисторические истории.
Что же касается чудовищной картины внутренней борьбы между Homo Europaeus и Homo
Alpinus, подготовляемой формами черепа, борьбы, жертвой которой будет Франция,
то это чистейшая фантазия антропологов. Впрочем Лапуж в конце концов должен был
ответить на делаемые ему возражения, что умственное превосходство не составляет
привилегии какой-нибудь одной расы и что всякая чистая раса могла бы выработать
из себя высшую форму человечества. Но это значит придавать очень преувеличенное
значение чистоте расы: чернокожая раса могла бы достигнуть высшей степени
развития, но все погибло бы, если бы среди нее явилась примесь белой расы! Лапуж
утверждает, что некоторые расы богаче евгеническими семьями14, в которых высшие
качества передаются наследственно. Но этого-то именно и невозможно установить,
так как необходимо было бы доказать, что долихоцефалы производят в
действительности более евгенических семей, потому что они долихоцефалы; но каким
образом устранить все другие влияния?
Впрочем, если существуют восторженные поклонники длинных черепов, то находятся
также свои сторонники и у широких. Славянин Анучин доказывает превосходство
брахицефалов. Другие думают, вместе с Вирховым, что голова уширяется и должна с
течением времени делаться все шире, чтобы дать место всему, что заставляет ее
вмещать прогресс знаний; наибольшую массу мозга в наименьшем пространстве
позволяет вместить именно шарообразная форма головы. Тем не менее, прибавляют
они, объем мозга не может значительно увеличиться, не нарушая равновесия головы
и гармонии ее отдельных частей: передние лопасти могут увеличиваться, но только
до тех пор, пока вертикальная линия, проходящая через центр тяжести мозга, будет
пересекать середину основания черепа или лишь немного отступать от нее вперед;
при большем отдалении, глаза оказались бы слишком углубленными под нависшим
черепом. Все антропологи, впрочем, единодушно признают, что в действительности
долихоцефалия будет заменена всеобщей брахицефалией. Но неужели прогресс все
время двигался вспять, от доисторических пещерных долихоцефалов до современного
человечества, повинного в уширении своих черепов?
По мнению Гальтона, смуглолицые увеличиваются в числе, потому что они обладают
лучшим здоровьем, как это по-видимому доказывается статистическими данными,
относящимися к войне между южными и северными штатами Америки. По мнению де
Кандолля, увеличение пигмента предполагает более полную и энергичную
деятельность организма. Белокурые, согласно этому взгляду, оказываются менее
сильными физически, подобно бледным цветкам, а потому обязанными быть более
интеллигентными; отсюда — постепенный подбор в сторону умственного
превосходства. Чего только не приходится совершать подбору! Согласно другим,
кельто-славяне, потому оказываются преобладающими численно, что они вели более
спокойную жизнь, в то время как северяне истребляли друг друга; но когда борьба
будет перенесена на экономическую почву, они будут побеждены белокурыми. По
мнению третьих, белокурые не будут в состоянии бороться даже и на этой почве,
потому что театром борьбы являются преимущественно большие города, куда
устремляются белокурые долихоцефалы, но где они скоро погибают. Нет возможности
доверять всем этим противоречивым индукциям. Антропология еще слишком
неустановившаяся наука, чтобы внушать к себе полное доверие. Как полагаться на
психологические и социологические гипотезы, основанные на исторических
гипотезах, которые, в свою очередь, построены на антропологических. Мы думаем,
что по меньшей мере преждевременно обрекать одну половину человечества на
истребление другой из-за вопроса о длине черепной коробки и притом с
уверенностью в окончательной победе широких черепов.
Лебон также антрополог; но он однако соглашается, что не форма головы и не
черепной показатель дают нам возможность отличить «храброго раджпута от
трусливого бенгалийца». Только изучение их чувств, говорит он, позволит нам
измерить глубину, разделяющей их пропасти; можно было бы очень долго сравнивать
черепа англичан и индусов и все-таки не понять, каким образом триста миллионов
последних могут находиться под господством нескольких тысячей первых, но
изучение умственных и нравственных свойств обоих народов немедленно же открывает
нам одну из главных причин этого господства, показывая, до какой степени
настойчивость и воля развиты у одних и слабы у других.
Предоставим антропологам устранить, если они могут, все эти разногласия. Закон
солидарности достовернее всей истории, а особенно наших сведений о
доисторических временах. Что касается истинного средства восстановить социальное
равновесие, то его надо искать не в создании замкнутой «касты» белокурых
долихоцефалов, а в более внимательном отношении к бракам, физическому и
нормальному здоровью будущих супругов, в гигиенических мерах, в более
настойчивой и целесообразной борьбе с пороками, грозящими самому существованию
расы, — пьянством и развратом; наконец, в более широком распространении
морализующих идей, как в германских, так и в кельто-славянских головах, среди
англосаксов и среди оверньятов.
Один из главных социологов воинствующей школы, Гумплович, все еще настаивая на
«борьбе рас», в конце концов сходит с точки зрения чистых антропологов. В самом
деле, он понимает под «расами» простые группы, состоящие из значительного числа
всевозможных рас, медленно сливавшихся одна с другой. Раса, говорит он, — это
единица, создавшаяся в течение истории в процессе общественного развития и путем
этого развития. Первоначальные факторы народов — интеллектуального характера;
это — язык, религия, обычаи, право, цивилизация и т. д.; только «позднее»
выступает на сцену физический фактор: «единство крови». Это — цемент,
заканчивающий и поддерживающий единство. Но зачем же, в таком случае, Гумплович
называет историю борьбой рас? Он отнимает у этого слова его обычное и в то же
время научное значение; психология народов уже теряет тогда тот дарвинистский
характер, который он стремится придать ей.
В общем, теория краниологических типов напоминает нам знаменитую теорию
«преступного типа». Ламброзо имел основание обратить внимание на многочисленные
признаки вырождения, встречающиеся среди преступников; но он ошибался когда
допускал, что люди рождаются преступными, с типическими признаками преступности,
которые могут быть немедленно же обнаружены антропологом. Подобным же образом,
друзья длинных черепов имеют основание указывать нам на многочисленные признаки
неуравновешенности, наблюдаемые в наших всколыхавшихся и взбаламученных
обществах; но когда они выдают свой белокурый тип за единственного истинного
Homo, которому предстоит при случае истребить своих недостойных конкурентов, они
создают в форме этой псевдонаучной фантазии новый фермент нравственных

разногласий и общественного упадка духа. Пандолихоцефализм не более высокая и
надежная цель для человечества, чем пангерманизм, панславизм и всякого рода
поглощения слабых сильными.
Итак, скажем мы в заключение, психология народов должна остерегаться
социологических софизмов, построенных на естественной истории. Они становятся
так многочисленны и угрожающи в последнее время, что приходится останавливаться
на самых рискованных и произвольных гипотезах, как если бы они были серьезные;
очень часто они и оказываются таковыми на практике. У современных наций, а
особенно во Франции, где роль ума все возрастает, «софизмы рассудка» все более и
более порождают «софизмы сердца», вместе с внутренними или внешними войнами,
которые являются их кровавыми применениями. «Проповедуя царство силы, — говорит
русский писатель Новиков, — французские публицисты играют в руку Германии
железа и крови; их наивность и ослепление изумительны». Если бы так называемая
высшая раса в конце концов признала теорию силы, которой и мы увлекаемся теперь
по примеру Германии, то ей оставалось бы только вернуться к доисторической
морали, которой она следовала в период своего каннибальства; ее так называемое
превосходство оказалось бы призрачным; чувство справедливости под широким
черепом предпочтительнее несправедливости под удлиненным. Впрочем, как Франция
думала это всегда, справедливость сама по себе сила, и, быть может, величайшая
из всех, сила, влияние которой будет чувствоваться все более и более, по мере
того как будет возрастать роль моральных и общественных элементов в цивилизации.
Апофеоз силы — поворот к прошлому, а антропологическая история — не более как
антропологический роман. Вполне естественно, что в век, когда утрачено прежнее
общественное равновесие и еще не установлено новое, снова выползают на свет все
варварские и животные инстинкты, которые псевдонаука пытается оправдать и
возвести в теорию. Наша эпоха переживает полный кризис атавизма; благодаря
соперничеству белых, желтокожих и чернокожих ей угрожает даже настоящая и
последняя борьба рас, которая может, впрочем, остаться мирной борьбой; но не
следует представлять себе в той же форме расовой борьбы соперничества французов
с немцами или «благородных» французов с «подлыми». Это — чисто семейные ссоры,
не имеющие ничего общего с естественной историей; только история в собственном
смысле слова, только общественная и политическая наука могут дать объяснение
такого рода борьбе. Напрасно рисуют нам мрачные картины «несовместимости
темпераментов» различных европейских рас или различных этнических слоев
французской нации, несовместимости, которой, как говорят нам, объясняются наши
непрерывные войны: мы уже показали, что эти воображаемые расы — простые
психологические типы, мозговые особенности которых нам еще неизвестны, и о
которых не может дать ни малейшего понятия никакое изучение черепов. Это не
«естественноисторические», а прежде всего социальные продукты; они порождены не
наследственностью и не географической средой, а главным образом моральной,
религиозной и философской. «Расы» — это воплощенные чувства и мысли; борьба рас
перешла в борьбу идей, усложненную борьбой страстей и интересов; измените идеи и
чувства, и вы устраните войны, признаваемые неизбежными.
КНИГА ВТОРАЯ
ХАРАКТЕР ГАЛЛОВ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ХАРАКТЕР И УЧРЕЖДЕНИЯ ГАЛЛОВ
Если мы соберем и классифицируем все сведения, сообщаемые нам древними о галлах,
то мы увидим в них подтверждение согласующихся между собой данных антропологии и
психологии, а также доказательство полного контраста между так называемыми
французскими латинами и настоящими итальянскими латинами или чистыми германцами.

Обратите внимание на основные свойства характера, явившиеся результатом смешения
различных этнических элементов в Галлии, и вы увидите прежде всего, что
чувствительность наших предков уже и тогда характеризовалась нервной
подвижностью, в которой нас упрекают в настоящее время, как в признаке
«вырождения». Цезарь называл эту нервную подвижность «слабостью галлов». Римляне
констатировали также у наших предков, как резкое отличие от их собственного
характера, крайнюю склонность воспламеняться целыми группами и усиливать
возбуждение каждого возбуждением всех. Современная наука называет это явление
нервной индукцией. Этот результат несомненно явился благодаря смешению белокурых
сангвиников, а не флегматиков с нервными и экспансивными кельтами. Белокурая
раса отличается всеми своими признаками серьезности и постоянства только на
севере, потому что именно там вносится элемент лимфатизма, умеряющий
сангвинический и нервный темперамент, в котором постоянство не является основным
свойством. Обратите внимание на эллинов, смешанных с пелазгами, т. е. на
белокурых и длинноголовых гиперборейцев, смешанных с смуглой и длинноголовой
расой Средиземного моря: в этой смеси много общего с характером галлов, в том,
что касается ума и легкомыслия. Кельтский элемент всегда придает
германо-скандинавскому больше живости и подвижности. По-видимому, все народы с
большой примесью кельто-славянского элемента, как, например, ирландцы и поляки,
менее флегматичны и менее владеют собой. Под умеренным небом Галлии, белокурое и
смуглолицее население, по-видимому, соперничали между собой в подвижности и
заразительной страстности. Враги уединения, галлы охотно соединялись в большие
толпы, быстро осваивались с незнакомцами, заставляя их садиться и рассказывать
об отдаленных странах, «смешивались со всеми и вмешивались во все». Благодаря
легкости, с какой они вступали в сношения с чуждыми народами и поддавались их
влиянию в качестве победителей или побежденных, они сливались с другими народами
или были поглощаемы ими. Отсюда большое число смешанных наций, в которые они
входили одним из составных элементов: кельто-скифы, кельто-лигуры, галло-римляне
и т. д.
Дух общительности и быстро возникающая симпатия порождают великодушие. Известно
то место, где Страбон говорит, что галлы охотно берут в свои руки дело
угнетенных, любят защищать слабых против сильных. Они наказывают смертью
убившего чужестранца и в то же время осуждают лишь на изгнание убившего своего
согражданина; наконец, они охраняют путешественников. Полибий и Цезарь говорят
также об обществах «братства», члены которых, молодые воины, окружавшие
какого-нибудь знаменитого вождя, связывали себя взаимным обязательством быть
безусловно преданными ему и «всходили на костер одновременно с тем, кто их
любил». Здесь германец и кельт сливаются воедино. Как на теневую сторону этой
картины, историки указывают нам на чувственность галлов, доводившую их до всяких
излишеств, на «легкие и распущенные нравы, заставляющие их погружаться в
разврат». Мишле думает, что если галлы и были развратны, то им по крайней мере
было чуждо пьянство германцев; однако Аммьен Марцелин сообщает нам, что «жадные
до вина, галлы изыскивают все напитки, напоминающие его; часто можно видеть
людей низшего класса, оскотиневших от постоянного пьянства и шатающихся,
описывая зигзаги». Народ напивался преимущественно различными сортами пива
(cervisia, zythus) и рябиновым сидром (corma). Даже и в настоящее время наши
бретонские кельты не отличаются трезвостью. В лучшем случае можно только
предположить, что у кельтов пьянство носило менее мрачный характер, чем у
германцев. По правде говоря, пороки варваров почти везде одни и те же. Однако
трезвость южных народов, каковы римляне и греки, еще в древние времена резко
отличалась от невоздержанности северян.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

как например диабет или брайтову болезнь, неизвестных в прежнее время.
Оскультация и микроскопическое исследование открыли целую серию туберкулезов.
Что касается нервных болезней, то мы имеем теперь блестящую коллекцию их; но
чудеса и беснование прежних времен показывают, по-видимому, что число истеричных
было и тогда довольно значительно. При всей недостоверности наших сведений,
трудно однако допустить a priori, чтобы прогрессивное развитие нервной и
мозговой жизни, особенно во Франции, не влекло за собой развития нервозности.
Другой причиной упадка признается вырождение антропологических свойств расы.
Можно ли утверждать, что во Франции действительно происходит этническое
вырождение? Заметим прежде всего, что французская раса, как результат слияния
значительного числа народов и народцев представляет гораздо менее однородности,
чем, например, в Англии, островной и замкнутой стране; если мы обязаны этому
обстоятельству очень большим разнообразием способностей, мы обязаны ему также и
менее устойчивым равновесием, при котором очень различные настроения сменяют
одно другое в виде внезапных порывов ветра. Попробуйте соединить в одном типе
бретонца, нормандца и гасконца, и вы получите отдаленное подобие среднего
современного француза; карикатура получилась бы еще грубее, если бы вы соединили
в одном типе поляка, немца, англичанина, испанца, итальянца и грека. Между тем
несомненно, что Франция резюмирует «собой всю Европу и что с точки зрения расы и
характера, так же как и климата, она заключает в себе элементы многих
европейских стран. Приобретение национального характера наиболее объединенного и
наиболее богатого составными элементами обусловливает единство духа и образа
действия и позволяет народу достигнуть вершины своего величия. Когда этот
характер начинает разлагаться и терять свою однородность, он порождает
изменчивость мнений и действий: разделенная внутри себя нация оказывается тогда
в неустойчивом равновесии. Отсюда опасность слишком быстрого вторжения чуждых
элементов, не ассимилированных или трудно ассимилирующихся. Но каково в этом
отношении положение Франции? В Англии все число живущих в ней иностранцев
составляет 5 человек на 1000 жителей; в Германии — 8, в Австрии — 17. Во
Франции эта пропорция быстро возрастает. В 1886 г. она уже составляла 30 на
1000; в настоящее время она приближается к 4 на 100: один иностранец на 25 или
30 жителей. В последние сорок лет число жителей во Франции возросло на 2.350.000
человек, из которых на долю иностранцев приходится 900.000, т. е. 39%. Другие
статистические данные показывают, что в 1893 г. в Париже было более итальянцев,
бельгийцев, швейцарцев, немцев, люксембуржцев, австро-венгерцев и русских, чем
когда-либо прежде. Вот соответствующие цифры приращения каждой из этих
национальностей за один год, с 1892 по 1893: 8.761; 5.781; 5.610; 5.037; 2.931;
2.120; 818. Число иностранцев растет на нашей территории в тринадцать раз
быстрее туземного элемента, так что если это будет продолжаться, то через
пятьдесят лет во Франции будет насчитываться 10 миллионов иностранцев.
«Итальянская колония, — писал le Petit Marselliais 3 марта 1885 г., — пускает
в нашем городе все более и более глубокие корни. Она разрастается, и при таком
ходе дела не пройдет десяти лет, как в Марселе окажется 100.000 итальянцев».
Прошло более десяти лет, с тех пор как написана эта статья, и теперь уже можно
констатировать, что число итальянцев достигло предсказанной цифры. Они
натурализуются в случае надобности, но в силу недавнего итальянского закона
сохраняют свою прежнюю национальность! Среди иностранцев, живущих во Франции,
замечается превышение числа рождений, между тем как среди французов, вот уже три
года подряд, констатируется превышение смертных случаев. Наибольшее число
рождений приходится на долю бельгийцев, составляющих почти половину всего числа
иностранцев; итальянцы чаще всего остаются во Франции лишь временно.
Умножение иностранцев имеет свои выгоды и неудобства: для Франции выгодно
получить работников, за издержки воспитания которых она не платила. Предположим,
говорит Модинари, что, вместо того чтобы впускать к себе этот миллион взрослых
рабочих, пополняющих дефицит ее населения, Франция воспитывала бы их сама; во
что бы ей это обошлось? Чтобы получить миллион человек двадцатилетнего возраста,
надо произвести на свет около 1.300.000 детей; на вскормление и воспитание
каждого миллиона детей до их совершеннолетия затрачивается в среднем около 3
миллиардов 500 миллионов. Следовательно, получая взрослых работников, вместо
того чтобы воспитывать их самой, Франция сберегает 3 с половиной миллиарда.
Разве не содействует это сбережение возрастанию общественного и частного
богатства? Не очевидно ли, что, если бы Франция получила даром из соседних стран
миллион быков, предназначенных для пополнения ее недостаточного производства
скота, она воспользовалась бы теми издержками, которые были сделаны на этот
предмет Бельгией, Швейцарией иди другими странами. Однако эта экономическая
выгода не обходится без своих неудобств, даже экономического характера. Кроме
того, наши слишком малочисленные дети представляют резкий контраст с людьми,
воспитанными в суровой школе многодетных семей; они не приучены с юного возраста
к мысли, что необходимо самому устраивать свою жизнь, а не рассчитывать на
наследство или приданое жены, что успех в жизни на стороне более трудолюбивых,
более смелых и предприимчивых. Наши «единственные сыновья», когда им приходится
конкурировать с детьми многочисленных семей, воспитанными в суровой дисциплине,
рискуют оказаться побитыми. В самой Франции, по мере того как наши деревни
теряют своих жителей, иностранцы завладевают землей: в настоящее время они уже
владеют в нашей стране не менее чем 45.000 квадратных километров земли, т. е.
1/10 всей удобной для обработки почвы, пространством, превышающим поверхность
Швейцарии и равняющимся восьми нашим департаментам! Не будучи в состоянии
обновлять и увеличивать наше население, мы пополняем его элементами,
заимствованными со всех сторон света: у Бельгии, Швейцарии, Германии и Италии.
Не переставая жалеть, что Франция не удовлетворяет сама своей потребности в
обновлении населения, мы можем, в конце концов, только радоваться иммиграции
чужеземных элементов, уравновешивающих недостаток нашей численности. Необходимо
прежде всего, чтобы Франция была населена и не сделалась добычей соседей. Наплыв
иностранцев, хотя сравнительно и быстрый, но происходящий не массами, не может
произвести пертурбацию в нашем национальном характере, открытом для всех и в
высшей степени общительном.
Однако, рассматривая этот вопрос с этнической точки зрения, антропологи боятся,
чтобы не изменилась пропорция составных элементов нашей расы. В течение нашей
истории мы уже потеряли огромное количество белокурых долихоцефалов,
истреблявших друг друга во время войн. Благодаря отмене нантского эдикта, мы
выгнали за границу целые семьи из числа лучших и наиболее нравственных.
Революция, в свою очередь, обезглавила массу достойных людей; затем Империя
рассеяла наиболее здоровую часть всего населения по полям сражений. Независимо
от всяких этнических соображений, не подлежит сомнению, что войны, покрывшие
кровью Европу, стоили нам четырех миллионов мужчин, набранных из лучшей части
нации, среди наиболее здоровой молодежи. Два с половиной миллиона из числа этих
молодых людей женились бы; такое же число женщин не могло найти себе мужей. Эти

войны стоили 73 миллиарда, увеличили государственный долг и возвысили налоги.
«Всякий народ, воинственный дух которого превосходит его плодовитость, должен
погибнуть», — говорит Лапуж. Продолжительные войны всегда отзываются
бедственными последствиями на нации; одним из главнейших является именно это
исчезновение или уменьшение наиболее здоровой части населения, той, которая
своим потомством наиболее способствовала бы поддержанию физических и умственных
сил расы. Предположите, как говорит Лилиенфельд, что стадо защищалось бы
исключительно своими наиболее сильными и молодыми членами, между тем как слабые
и старые оставались бы вне борьбы и почти одни давали бы потомство; ясно, что по
истечении известного времени стадо начало бы вырождаться: подбор в обратном
направлении вызвал бы понижение тона жизни. То же самое происходит и с народами:
их победы обходятся им так же дорого, как и поражения. Одна из причин, в силу
которых Англия сохранила в своем населении большую физическую силу, более
высокий рост и более чистую расу, чем все другие страны, заключается в ее
островном положении, позволившем ей принимать сравнительно слабое участие в
континентальных войнах, не тратить своих финансов и своего человеческого
капитала на содержание постоянных армий и международные бойни. Точно так же и
Скандинавия, давно уже держащаяся в стороне от наших распрей, сохранила сильную
и здоровую расу. Франция, напротив того, затратила лучшую часть своего мужского
населения на сражения и революции. Германия подвергалась подобным же
кровопусканиям. Народы, извлекшие меч из ножен, погибнут от меча; проливая кровь
других, они истощают свою собственную. Земля действительно принадлежит
миролюбивым, ибо воинственные исчезают со сцены вследствие взаимного
истребления. В настоящее время продолжительная война подорвала бы
жизнеспособность как победившей, так и побежденной расы. Борьба Франции и России
с тройственным союзом была бы не только экономическим, но и физиологическим
опустошением всех участников в войне, за исключением России, обладающей
громадным запасом человеческих сил. Чтобы воспользоваться этим всеобщим
опустошением как в промышленном и политическом, так и в этническом отношениях,
Англии стоило бы только держаться в стороне. Панегиристам войны следовало бы
поразмыслить над этими законами социальной физиологии, гласящими Vae victoribus
не менее чем и Vae victis32.
Революции с их гекатомбами, где часто погибают лучшие люди, составляют одну из
наиболее тяжелых форм войны. По мнению Лапужа, французская революция уничтожила
«антропологическую аристократию» (eugeniques) среди дворянства и буржуазии,
создав новый класс, обогатившийся путем спекуляций на национальные имущества и
давший «потомство без добродетелей, талантов и идеалов». Революция была прежде
всего «передачей власти из рук одной расы в руки другой». С ХVI века и по
настоящее время, по мнению того же автора, замечается правильная постепенность в
нашествии брахицефалов; но «революционной эпохе соответствует внезапный скачок,
заметное ускорение в рассеянии евгенического персонала». Не придавая большого
значения наплыву брахицефалов, можно спросить себя, не произвела ли у нас
революция, до известной степени, результатов, аналогичных произведенным
инквизицией в Испании? Во всяком случае будем остерегаться от повторения ее.
В отсутствие войн и революций, истребление наиболее деятельных и интеллигентных
элементов населения продолжается городами не только во Франции, но и в
большинстве других стран. В течение тридцати лет городские центры поглотили у
нас семь сотых всего населения, в ущерб небольшим коммунам. В то время как
деревни теряют своих жителей, население городов непрерывно возрастает. Пятьдесят
лет назад сельское население во Франции составляло три четверти всего населения;
в настоящее время оно составляет лишь две трети его (61%): с 1846 и по 1891 г.
деревня потеряла 2.921.843 жителей, а население городов возросло на 5.664.549
человек. В течение того же времени плотность парижского населения увеличилась с
11.000 на 31.000 жителей на квадратный километр, т. е. почти утроилась. Так как
средняя плотность населения для всей Франции равняется 13 жителям на квадратный
километр, то отсюда видно, что парижская плотность в 425 раз более средней. Если
бы, говорит Cheysson, вся Франция была населена, как Париж, то французское
народонаселение равнялось бы 15 миллиардам человек, т. е. в десять раз
превосходило бы народонаселение всего земного шара. Левассёр доказал, что это
движение в города усилилось с проведением железных дорог: удобство сообщений
способствовало перемещению жителей. Он приходит к тому выводу, что сила
притяжения человеческих групп, вообще говоря, прямо пропорциональна их массе,
так же как и для неодушевленной материи. Так как скопление масс в городах не
переставало возрастать, то концентрация населения должна была усиливаться.
Существует стремление считать скопление населения в городах свойственным
исключительно Франции. Но в Англии городское население, уже превышавшее сельское
в 1851 г. (51%), составляло в 1891 г. 71,7% всего населения. В Германской
империи городское население (считая города, имеющие более 2.000 жителей)
составляло в 1871 г. 36,1% всего ее населения, а в 1897 г. — уже 50%. В
Соединенных Штатах пропорция населения городов, имевших более 8.000 жителей,
определялась в 1820 г, 4,9 процентами, в 1850 г. — 12,25%, а в 1890 г. —
29,1%. Относительно Франции нам известно, что ее городское население (считая
города с населением, превышающим 2.000 жителей) составляло в 1846 г. 24,4% всего
населения, в 1872г. — 31%, а в 1891 г. — 37,4%. Следовательно, движение в
города в течение второй половины нашего столетия было менее ускоренным во
Франции, нежели в других цитированных странах, и общее городское скопление в ней
также меньше. В вышеуказанных трех странах, как и во Франции, возрастание
городов, более быстрое, нежели общее увеличение населения, объясняется отчасти
сельской эмиграцией. Если это представляет социальную опасность, говорит
Левассёр, то мы подвергаемся ей в многочисленной компании. Однако между этими
странами и Францией существует в данном случае разница, признаваемая самим
Левассёром: так как общее возрастание их населения происходит сравнительно
быстрее, то рост городского населения не производит в них таких опустошений в
деревнях, как во Франции, население которой почти неподвижно.
Выгоды больших городов были хорошо выяснены Левассёром. Вне больших городских
центров почти не существует крупной торговли. Кроме того, города являются
очагами умственной деятельности33. Но зато физиологическое влияние городов
пагубно. Во-первых, рождаемость в них меньше, чем где бы-то ни было, а
смертность больше. Потребность в комфорте порождает в них сознательное
воздержание от деторождения, наследственные болезни как результат чрезмерного
мозгового труда и сидячей жизни вызывают в них физиологическое изменение расы.
Города уничтожают не только детей, но также и взрослых. Защитники городов
указывают однако, что в Париже смертность лишь на 5% превышает среднюю
смертность Франции и постепенно уменьшается с прогрессом гигиены; что если
принять во внимание значительное число индивидов, переселяющихся в Париж с
намерением вести в нем жизнь «под высоким давлением», то условия существования,
по-видимому, благоприятнее там, чем в других местах. Допустим; но именно эта
жизнь под высоким давлением и сжигает человека, именно она и опасна для его
физического и морального равновесия. Разве не доказано, что семьи быстро угасают
в больших центрах, нуждающихся в непрерывном пополнении своего населения
выходцами из провинций? Cheysson указал кроме того на происходящий в статистике
оптический обман в пользу городов: цифры их рождений, браков и смертей не могут
быть сравниваемы с соответствующими цифрами нормального населения, содержащего

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

представляют собой менее устойчивые, хотя все-таки определенные комбинации и
отличаются от комбинаций произведенных теми же, но иначе сгруппированными
элементами рядом с ними. Лапуж предполагает назвать такого рода группы «etnes»
или «etnies»; они чаще всего находятся в антагонизме с зоологической расой.
Психологическое изучение рас, входящих в состав данного народа, представляет
величайшие затруднения. Если бы можно было изучить известное число чистокровных
индивидов и затем из наблюдений над этими единичными представителями вывести
присущий им общий характер, то мы получили бы драгоценные данные; но
«чистокровность» — недосягаемый идеал. Даже когда физические черты какой-либо
расы ясно обнаруживаются в индивидууме, например в типичном нормандце или
оверньяте всегда найдутся те или другие невидимые следы смешения рас, особенно в
таком сложном органе, как мозг. Сын может быть вылитым портретом отца и не
походить на него нравственно. С другой стороны, если в среде одной и той же
нации смешаны различные расы, то происходит такое сложное смешение характеров,
законы которого еще труднее найти, чем законы передачи физических признаков.
Различные органические особенности родителей могут передаваться независимо одна
от другой, так что, например один и тот же цвет глаз еще не предполагает
непременно одной и той же длины черепа, ни даже тождественного цвета волос.
Вейсманн отчасти объясняет, каким образом происходят эти чаще всего случайные
комбинации в зародышах. Это — как бы калейдоскоп, где несколько кусочков
разноцветных стекол комбинируются так или иначе, без всякой внутренней связи:
один из них не предполагает непременно соседства другого. В моральной сфере
невозможно допустить такого полного отсутствия солидарности между различными
способностями и стремлениями: сильная воля отражается на чувствительности и на
понимании, и обратно. Существуют, следовательно, законы, по которым составляются
сложные характеры, — законы, очень мало известные нам и приводящие к очень
сложным равнодействующим. Такого же рода психическая химия наблюдается в
грандиозных размерах среди целого народа: здесь мы находим те же результаты в
увеличенном масштабе, но еще труднее поддающиеся анализу.
Несмотря на все эти трудности, психология народов не невозможна, потому что она
может явиться результатом наблюдения над индивидами и группами. Даже по
отношению к расам можно создать своего рода схему, которая поможет довольно
верному воспроизведению их нравственной физиономии. Но не следует забывать, что
законы эволюции стремятся все более и более изгладить признаки древних рас, как
вследствие их взаимного влияния, так и вследствие возрастания индивидуальных
различий, заслоняющих и затушевывающих старую наследственную основу. Истинно
этнические черты, продукт наследственности, отступают на второй план, чтоб дать
место все более и более сложным и разнообразным признакам, индивидуальным или
вызванным ближайшими родственными связями. Так происходит даже с ростом и цветом
кожи. Изолированность эскимосов должна была бы, по-видимому, поддержать чистоту
их расы; тем не менее, по словам Катрфажа, «изменения в росте переходят у них
пределы, допустимые для индивидуальных различий». «В проливе Гольгэм эскимос
совершенно походит на негра; в проливе Спафаретт — на еврея», — говорит
Зееман. По словам Кинга, среди них нередко встречаются овальные лица с римскими
носами. Цвет их кожи иногда очень темный, иногда очень светлый. Гораздо
значительнее разнообразие и смешение физических и нравственных типов у
цивилизованных народов: в центральной Европе мы находим, одну подле другой, все
разновидности черепов, лиц, цветов кожи, темпераментов и характеров.
Независимо от каких бы то ни было влияний рас, один и тот же социальный быт,
особенно у примитивных народов, вызывает сходные нравы. Жизнь многочисленных
племен американских индейцев носит одинаковый характер с жизнью первобытных
племен Аравии, центральной Азии и Европы. Дикие нации, говорит Гумбольдт,
несмотря на кровное родство, разделены «на огромное количество племен,
смертельно ненавидящих одно другое и никогда не сливающихся между собой».
Главные враги индийского племени Варрам, говорит Аппун, индийцы караибы, часто
вторгающиеся в их территории, нападающие на них врасплох и истребляющие их.
Справедливо было сказано, что самые разнообразные формы социальной организации
встречаются в обществах, принадлежащих к одной и той же расе, в то время как
поразительное сходство наблюдается между обществами различных рас. Город
существовал у финикийцев так же как у греков и римлян, а в зачаточном состоянии
встречается и у кабиллов. Патриархальная семья была почти так же развита у
евреев, как и у индусов; но она не встречается у славян. Матриархат и родовое
устройство наблюдается повсюду. «Детали судебных доказательств и брачных обрядов
одни и те же у народов, самых различных с этнической точки зрения (Дюркгейм)».
Но следует ли однако заключить отсюда вместе с Дюркгеймом, что «психический
вклад», являющийся результатом этнических свойств, носит слишком общий характер,
чтобы он мог оказать влияние на «ход общественных явлений»? Если матриархат,
родовой быт, судебные доказательства и брачные церемонии встречаются повсюду, то
это объясняется тем, что здесь речь идет о таких социальных формах и обычаях,
которые оказываются необходимыми для всех рас при одних и тех же социальных
условиях; но разве можно объяснить таким же образом все происходящее в среде
одной и той же нации? Семья может быть организована тождественно у двух народов;
но один из них будет отличаться уважением к семье, а другой не будет. Верно ли
также, как это по-видимому допускает Дюркгейм, что развитие искусств у греков
зависело не от расовых свойств, а исключительно от социальных условий? Следует
ли думать, что и негры могли бы заменить афинян, или что их могли бы заменить
евреи, и наоборот? Мы не можем согласиться с тем, что приписывать развитие
греческих искусств эстетическим наклонностям — значит объяснять «огонь
флогистоном, а действие опиума его снотворным началом». Врожденный талант Фидия
несомненно играл некоторую роль в создании им образцовых произведений искусства,
а этот талант в свою очередь не был вполне независим от наследственности и той
расы, к которой принадлежал Фидий. «Мы не знаем ни одного общественного явления,
— говорит Дюркгейм, — зависимость которого от расовых свойств была бы
неоспоримо установлена». В Соединенных Штатах, отвечает ему Новиков, присутствие
7,5 миллионов негров среди 55 миллионов белых вызывает значительные затруднения,
зависящие не от среды, а от расы. Несомненно впрочем, что расовые вопросы все
более и более отступают на второй план, по мере роста цивилизации, и что
одновременно с этим увеличивается значение социальной и исторической среды.
VI. — По мнению Лебона средний моральный и интеллектуальный характер,
составляющий национальный тип, так же устойчив, как анатомические признаки,
позволяющие определять виды. Но одно дело — тот в высшей степени пластический и
изменчивый орган, который называется мозгом, и другое дело — анатомические
признаки, как например рост, лицевой угол, черепной показатель, цвет глаз или
волос и т. д.
Эволюция народов, как это хорошо выяснили дарвинисты может быть коллективной или
же происходить путем подбора. В первом случае, под влиянием тождественных
условий среды, климата и т. д., изменяется одновременно вся совокупность

общественных элементов; во втором случае переживают и оставляют потомство лишь
некоторые индивиды, которым их исключительная организация обеспечивает наилучшее
приспособление; тогда общество трансформируется путем постепенного удаления
известных этнических элементов. По мнению Аммона и Лапужа, второй способ играет
гораздо более важную роль. Во всяком случае подбор действует быстрее, нежели
среда и климат: но он требует гибели бесчисленного количества индивидов: «он
заставляет платить жизнями за этот выигрыш в скорости». Не следует поэтому
представлять себе, что народ переходит во всем своем составе «от юности к
зрелому возрасту, а затем к старости», как говорил Паскаль. Народ развивается
путем подбора, упрочения свойств, охраняющих отдельных индивидов; когда народ
стареет и вырождается, это значит, что его лучшие элементы в конце концов
затоплены, поглощены заступившими их место низшими элементами. Поль Брока,
по-видимому, первый употребил выражение: социальный подбор. «Главным театром
борьбы за существование, — справедливо замечает он, — является общество».
Война, колонизация, быстрота приращения народонаселения, борьба за
индустриальное, политическое и умственное превосходство, — таковы по мнению
неодарвинистов, наиболее заметные проявления подбора, происходящего между
различными народами. Что касается факторов подбора, действующих внутри одной и
той же нации, то к ним надо отнести: войны и военную службу, перемещения
населения внутри государства и развитие городов; наказание преступников,
вспомоществование нуждающимся классам, преследования и общественный остракизм на
религиозной или какой-либо иной почве, политический фаворитизм и политические
антипатии, безбрачие, законы и обычаи, социальные и религиозные идеи, касающиеся
брака и отношений между полами, стремление занять высшее положение в связи с
образом жизни и т. д. Это главнейшие факторы, которыми определяется рост или
упадок различных элементов, хороших или дурных, входящих в состав населения.
Так как естественный подбор допускает переживание только наиболее
приспособленных, то часто думали, что он обеспечивает размножение наиболее
высоких форм и типов и исчезновение наиболее низких. Это неверно по отношению к
миру животных, где приспособленность к наличным условиям среды не всегда
предполагает внутреннее превосходство. В социальном мире факторы подбора также
действуют в пользу типа, наилучше приспособленного к совокупности окружающих
условий; но эти условия еще не обеспечивают, в силу одного этого, сохранения
типов, наиболее необходимых для высшего развития человечества; часто, напротив
того, они допускают их истребление. Война и милитаризм, преследования,
религиозное безбрачие, погоня за более роскошными условиями существования,
общественное и профессиональное честолюбие, скученность населения, вот факторы,
часто мешающие приращению элементов, высших по своим физическим,
психологическим, и моральным качествам. Точно так же, во взаимной борьбе наций и
цивилизаций, «грубая сила стерла с лица земли расы, представлявшие огромное
значение для прогресса человечества» (Кольсон). Таким образом способность
приспособляться к окружающей среде не всегда соответствует общему превосходству
индивидуума или расы. «Нет никаких причин… чтобы в борьбе за существование
одерживал верх наиболее высокий, красивый или лучше вооруженный. Второстепенные
качества, как бы они ни были важны сами по себе, не составляют условия успеха в
борьбе: решающее значение имеет лишь та очень небольшая область, в которой
устанавливается соприкосновение с противником. Многие хорошо одаренные виды
обязаны переживанием не своим блестящим качествам, а немного большей способности
сопротивления яду микробов. Подобным же образом, в борьбе социальных элементов,
успех худших из них зависит от какого-нибудь заурядного свойства, а иногда даже
и от недостатка» (Лапуж). В настоящее время, по мнению пессимистов, общественный
подбор, заменивший собой в значительной мере естественный, действует во вред
высшим элементам, благоприятствуя победе и размножению» посредственности.
Военный подбор, например, мог производить удачную сортировку у дикарей,
обеспечивая высшее положение наиболее сильным, храбрым и ловким, но у
цивилизованных народов война и милитаризм — бичи, приводящие в конце концов к
понижению расы; они ослабляют ее гибелью сражающихся, затем гибелью не
сражающихся, но делающихся жертвами материальных последствий войны, и наконец
уменьшением рождаемости; даже более того: подбор благоприятствует в этом случае
слабым и дряхлым, увеличивая шансы смерти для наиболее сильных. В других
отношениях, милитаризм выбивает крестьянина из его колеи, приучает его к
праздности, городской жизни, дешевым удовольствиям. «Обезлюдение деревень и
развитие городов, — говорит Лапуж, — ускоряется вынужденным пребыванием в
гарнизонах большого количества молодых людей, которые, вернувшись в свои семьи,
скоро получают отвращение к своей первоначальной жизни и возвращаются в города,
внеся предварительно элемент дезорганизации в деревне». Политический подбор,
играющий, быть может, еще худшую роль, является великим фактором низости и
рабства. Прямо или косвенно, но он действует гибельным образом на народы.
«Политика положила конец Греции и Риму, а также цветущим итальянским
республикам. Она же погубила Польшу. Во внешних сношениях она протягивает руку
войне, которую поддерживает… Борьба за воспроизведение всецело
благоприятствует низшим классам, которые, не имея ничего, размножаются без числа
и воспитывают избыток своих детей на счет общественной благотворительности.
Будущее принадлежит не наилучшим, а разве только посредственности. По мере того
как развивается цивилизация, благодеяния естественного подбора обращаются в
бичи, истребляющие человечество» (Лапуж).
Необходимо признать, что в человечестве прогресс не совершается фатально,
действием одних «естественных законов»; нравственный прогресс требует
индивидуальной нравственности; общественный прогресс требует, чтобы общества
заботились сами о своих судьбах, а не полагались на животную борьбу за
существование. Но поскольку был ненаучен оптимизм древних школ, постольку же
малонаучен безусловный пессимизм некоторых дарвинистов, желающих свести историю
к простому проявлению расовой жизни3.
VII. — Кроме того что история и социология злоупотребляли и еще злоупотребляют
до сих пор ролью этнических факторов в вопросе о физиологии народов, они
усиленно настаивают на влиянии физической среды и приписывают ей иногда
творческую роль. Но современная социология должна, напротив того, настаивать на
обратном воздействии ума и воли, вызываемом самой этой средой. Обе стороны дела
одинаково необходимы, и от их соотношения зависит окончательный результат. Так,
например, влияние климата, столь преувеличенное Монтескье, является лишь одним
из факторов исторической эволюции, и его действие можно понять только в
сочетании с другими факторами, каковы раса и общественная среда. Лишь влияя
сначала на темперамент, климат может воздействовать на характер. Азиатские
народы, изнеженность которых ранее Монтескье отметил Гиппократ, часто обладали
желчным темпераментом, ослабленным жарким климатом. Интенсивное внутреннее
горение не оставляет достаточного запаса сил для проявления их во внешних
действиях. Чрезмерная жара слишком ускоряет обращение крови и других жидкостей
тела; она увеличивает выделение организмом жидких и твердых веществ, делая его
менее способным к усилию и труду. Разгорячая кровь и открывая все поры, она
делает нервы и кожу слишком чувствительными. Под влиянием жары люди становятся
более восприимчивыми, и в то же время вместе с их чувствительностью возбуждается
их воображение. В конце концов чрезмерная теплота утомляет и истощает самую
чувствительность. Холод, напротив того, увеличивает крепость и силу тела,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

Общительность и мысль о других естественно порождают тщеславие. Тщеславие галлов
хорошо известно. Черная шерстяная одежда иберов резко отличалась от ярких
разноцветных и клетчатых плащей галлов с вышитыми на них цветами. Массивные
золотые цепи покрывали их «белые, обнаженные шеи». Они особенно старались не
отпускать животов и даже, как говорит Страбон, наказывали юношей, полнота
которых переходила известные пределы15.
Фанфаронство и хвастовство галлов часто шокировало древних. Не следовало слишком
доверяться этим веселым товарищам, замечает Мишле: они с ранних времен любили
шутить. Слово не составляло для них ничего серьезного. Они давали обещание,
затем смеялись и тем кончалось дело. Впрочем, речь не стоила им большого труда;
они были неутомимые говоруны, и известно, как трудно было на их собраниях
охранять оратора от перерывов: «Человеку, на обязанности которого лежало
поддерживать тишину, — говорит Мишле, — приходилось бросаться с мечем в руке
на прерывающего». Галлов упрекали также за их любовь к грубым шуткам. Полиен
рассказывает, что однажды иллирийские кельты сделали вид, что обратились в
бегство и оставили в покинутом лагере множество кушаний с примесью
слабительного.
В умственном отношении галлы уже отличались живостью, понятливостью,
находчивостью. Цезарь восхищается не только их талантом подражания, но также и
их изобретательностью. Они изобрели множество полезных предметов, скоро вошедших
в употребление у других народов: кольчуги, ковры с украшениями, матрацы, сита из
конского волоса, бочки и пр. Все древние, и в частности Страбон, признают галлов
очень способными к культуре и просвещению. При их гибком и живом уме, они всем
интересуются и ко всему проявляют способность. Усваивательные способности этого
народа были так удивительны, что даже возбуждали беспокойство. Лишь только они
входят в соприкосновение с македонскими или марсельскими греками, как уже
перенимают греческий алфавит, обучаются оливковой и виноградной культуре,
заменяют воду вином, молоком и пивом, чеканят монеты по образцу греческих,
искусно копируют греческие статуи, в особенности Гермеса. Быстрота, с какой они
ознакомились с римской цивилизацией, поистине поразительна.
Что касается области воли, то самой выдающейся чертой галльского характера, если
судить по изображению его Цезарем, является та страстность, которую позднее
называли furia francese. Быть может, это было следствием смешения трех пылких
рас? Другой не менее известной чертой была храбрость и презрение к смерти,
доходившее до опьянения, напоминавшего сумасшествие: non paventi funera Galliae.
Галлы играли со смертью, искали ее; среди битвы они сбрасывали с себя одежды и
кидали в сторону щиты; после битвы они часто собственными руками раздирали свои
раны, чтобы увеличить их и гордиться ими. Первым правилом их чести было никогда
не отступать, а честь для этой в высшей степени общительной расы составляла все;
они пускали из лука стрелы в океан, шли с мечем в руке против неба; часто они,
чтобы выказать мужество, упорно оставались под пылающей крышей. Кто не читал тех
страниц Мишле, на которых он рассказывает, как они за известную сумму денег или
небольшое количество вина обязывались умереть? Они всходили на эстраду,
раздавали своим друзьям вино или деньги, ложились на щит и подставляли горло.
Согласно с Цезарем, Страбон дает нам следующее описание характера галла,
сделавшееся классическим: «раздражительный», до безумия воинственный, скорый на
битву, «но впрочем простой и незлобивый». При известном возбуждении, эти люди
«идут прямо на врага и нападают на него с фронта, не справляясь ни с чем.
Вследствие этого их легко победить хитростью. Их вовлекают в битву когда и где
угодно; поводы не имеют значения: они всегда готовы, хотя бы у них не было
другого оружия, кроме их рук и храбрости». Однако «путем убеждения их легко
склонить к полезным решениям». Невыносимые как победители, «они впадают в
уныние, когда побеждены». Так как они действуют под непосредственным
впечатлением и необдуманно, заключает Страбон, то их предприятия страдают
отсутствием политического смысла. Флавий Вописк называет галлов самым
беспокойным народом на земле, всегда готовым переменить вождя и правительство,
всегда ищущим опасных приключений.
При таком страстном и увлекающемся характере, галлы не чувствовали расположения
к дисциплине и иерархии. Мало склонные отступать от своих личных желаний, они
инстинктивно стремились к равенству. Даже привилегия возраста была им всегда
ненавистна. У них все братья получали равную долю, «как равна длина их мечей». В
Германии мечи также были равной длины; но старший кормил там своих братьев,
довольных тем, что каждый из них занимал соответствующее его возрасту место
среди единого и нераздельного домашнего очага. У кельтов закон равной доли в
наследстве обязывал каждое поколение к разделу, влек за собой постоянный переход
собственности, нескончаемую экономическую революцию. Это служило также поводом к
бесконечным распрям и вражде.
Нелегко различить у древних народов, что было следствием тех или других
особенностей их рас и что являлось результатом общих законов, применимых ко
всякому общественному развитию, или, выражаясь иначе, составляло
«социологический процесс». В области религии, земельных, имущественных и
семейных отношений, даже в области искусства и литературы существует правильная
последовательность явлений, наблюдаемая у всех народов и обусловленная
потребностями общественной жизни. Чистые историки, как древности, так даже и
современные, собрали массу исторического материала, не всегда умея объяснить
его: психология, а особенно социология чужды им. Отсюда эти запутанные споры о
религиях, собственности, феодальном режиме, в которых историки различных стран
патриотически восторгаются тем или другим древним учреждением или верованием
предков, тогда как социолог находит его повсюду и видит в нем необходимое звено
в цепи социальной эволюции.
Множество подробностей общи всем первобытным религиям, всем первоначальным
родовым и семейным учреждениям, всем искусствам, всем литературам примитивных
народов, каково бы ни было их этническое происхождение. Так называемая «заря
расы» не что иное, как заря общественного развития, а «сумерки расы» — не что
иное, как известные пертурбации, обусловленные критическими моментами
социального развития.
Тем не менее мифология галлов представляет некоторые любопытные черты, бросающие
новый свет на их характер. Известно, что древние часто упоминают о силе и
значении, какие имела в Галлии вера в бессмертие: смерть считалась только
моментом «длинной жизни», и это было одной из причин, в силу которых храбрые по
натуре галлы встречали смерть с улыбкой на устах. Впрочем, подобно всем дикарям,
они думали найти в будущей жизни своего «двойника», новую телесную оболочку,
подобную их земной, и общество, среди которого будет продолжаться их
воинственная жизнь. Они были безусловно уверены, что будут нуждаться там в
двойниках своих лошадей, колесниц, оружия и невольников. По словам Валерия
Максима, они были уверены даже, что встретят там тени своих кредиторов и что
смерть не освобождала их от земных долгов. Согласно Цезарю, все, чем обладал

умерший при жизни, бросалось на его погребальный костер: домашние животные,
оружие, невольники и даже клиенты. Диодор говорит, что туда бросались также
письма, адресованные умершим родственникам. Как все примитивные народы, германцы
снабжали мертвецов тем, что могло понадобиться им в загробной жизни: они сжигали
или зарывали в землю оружие и лошадь. При погребении знатных мертвецов
признавались обыкновенно необходимыми человеческие жертвы.
Культ мертвых, быть может более интенсивный и несомненно более долговременный в
Галлии, чем в государствах классического мира, должен был остаться одним из
самых живучих чувств нашей нации, общительность и привязчивость которой
проявлялись даже по отношению к загробной жизни.
Другой чертой кельтской мифологии, более оригинальной, чем предыдущая, являлось
поклонение, кроме богов дня, противопоставляемых богам ночи, еще некоторым
идейным божествам: триада из Бриана, Иншара и Уаара (Brоan, Inchar, Uaar)
олицетворяла гений, художественное и литературное вдохновение. Богу Огме
приписывалось изобретение огмеического письма. Существовал также бог
красноречия, изо рта которого, как известно, выходили золотые цепи. Эта
подробность имеет значение как свидетельство врожденной любви к красноречию, о
которой упоминает Цезарь, и способности поддаваться обаянию, «цепям» красивых
речей.
Последняя и наиболее важная черта — это сильная организация и могущество
жреческого сословия. Все писатели древности, интересовавшиеся Галлией,
поражались господством галльского духовенства; ничего подобного не существовало
тогда ни у греков, ни у римлян; надо было обратиться к Египту или Халдее, чтобы
встретить жреческую касту, равную по могуществу друидам. Римляне, у которых
религия имела чисто формальный и обрядовой характер, и была вполне подчинена
политике, совершенно не понимали силы религиозного чувства у галлов, которых они
называли «самой суеверной нацией в мире».
Древние оставили нам рассказы о том, как галлы искали «змеиных яиц» и собирали
омелу. Выслеживавший и подстерегавший человек, говорит Плиний, бросался,
схватывал в полотенце яйцо и убегал, потому что змеи преследовали его. Это яйцо
служило талисманом: оно помогало выигрывать тяжбы и приобретать расположение
сильных. Что касается дубовой омелы, вылечивавшей от всех болезней, то Плиний
описывает, как друид в белой одежде срезывал ее золотым серпом. Но в этих
суевериях не было ничего характерного, и дуб считался священным деревом по
преимуществу у многих арийских народов, начиная с греков и италийцев и кончая
германцами и галлами.
Согласно Цезарю16, германские жрецы не пользовались ни иерархическими
привилегиями, ни религиозной властью друидов; они были просто самыми старейшими
членами в общине. Этот контраст между германцами и галлами возбуждает гордость
немецких историков. Но в глазах социолога он служит доказательством не
«внутреннего характера» веры германцев, а скорее менее низкого уровня их
религиозного развития. То же самое следует сказать о почти совершенном
отсутствии идолов у германцев. Впрочем галлы также, по-видимому, относились к
идолам без большого уважения. «Когда Бренн, король галлов, — рассказывает
Диодор Сицилийский, — вошел в храм, он не обратил внимания на находившиеся там
золотые и серебряные приношения, а лишь взял в руки каменные и деревянные
изображения богов и стал смеяться над тем, что богам придавали человеческие
формы и фабриковали их из дерева или камня». Отсюда видно, что Бренн также
обладал «внутренним» религиозным чувством и презирал идолов.
Наконец указывали на то, что древние германцы приписывали женщинам «священный
характер и пророческий дар, sanctum et providum»; женское чувство и предчувствие
казались им часто выше науки и деятельности мужчин. Немецкие историки видят в
этом хорошую сторону нравственности и религии древних германцев: уважение к
женщине, восхищение целомудрием супруги и чистотой семейной жизни. В этом есть
доля правды; но в Галлии также были женщины с пророческим даром, друидессы и
чародейки, считавшиеся равными друидам, а иногда даже пользовавшиеся большим
почтением.
У галлов уже начинало складываться понятие о праве. По словам Цезаря, друиды
обучали своих учеников сначала естественному праву, а затем учреждениям и
законам. Римское влияние содействовало развитию общего представления о
правосудии.
После завоевания Галлии Цезарем, сознание своей национальности поддерживалось
некоторое время у галлов друидами. Тиберий, Клавдий, Нерон и Веспасьян потопили
его в крови; но следы древнего культа сохранялись еще долгое время. Богини лесов
и ручьев, могущественные феи, матери-покровительницы, Fatae et Matres на много
лет пережили религию наших предков. В 802 г. Карл Великий еще жаловался на
поклонение деревьям и источникам и на обращение с вопросами к колдунам, этим
последним отпрыскам друидизма.
Из всех этих фактов нельзя вывести восторженных и наивных заключений Анри
Мартэна и некоторых поклонников кельтов относительно кельтских религий,
«кельтского откровения» и пр. Кельты ничего не «открыли», равно как и германцы;
но мы видим, что религия галлов уже достигла довольно высокой ступени
мифологической эволюции, так как она уже представляла собой сильно
организованный культ.
Быть может, этой старой привычке к жреческой иерархии — единственной популярной
иерархии в Галлии — следует приписать легкость, с какой организовалось в этой
стране римское христианство.
В области семейных отношений в Галлии необходимо отметить некоторые черты,
имеющие отношение к психологии и социологии. Жена занимает в галльской семье
более высокое положение, чем у большинства других народов; она не покупается и
не продается, но свободно избирает себе мужа, которого сопровождает в военных
походах. Тем не менее муж имеет по отношению к ней традиционное право жизни и
смерти. Нельзя, следовательно, сказать, как это утверждалось, что в Галлии
женщина была «равная» своему мужу, но она скоро сделалась, особенно у
галло-римлян, госпожой дома, Matrona honestissima. Сомнительно, чтобы даже у
германцев женщина пользовалась большим уважением. Цезарь описывает своего рода
общность имущества, как бы признававшуюся между супругами: «Сколько, — говорит
он, — муж получал от жены в виде приданого, столько же он вкладывал из своего
собственного имущества, и все вместе принадлежало тому, кто переживал другого».
Жене поручалось воспитание детей до тех пор, пока им не давалось оружие.
Неслыханной вещью для греков и римлян было то, что в некоторых галльских
государствах женщины принимали участие в публичных совещаниях; рассказывают, что
когда Ганнибал проходил через южную Галлию, он должен был предоставить решению
женского трибунала свои споры с туземцами. Греки и римляне хвалили впрочем
грацию, стройность, белизну кожи галльских женщин. Laeta et gravis, fidelis,
pudica — вот нравственные качества, которые они им приписывали. Разве Эпонина,
давшая античному миру один из наиболее трогательных примеров супружеской
верности, не была женщиной римской Галлии?
Основой древнего галльского общества был патриархальный строй. Известное число
семейств, издавна утвердившихся в стране, владело землей и ее богатствами; это
были старинные скандинавские или германские завоеватели, «благородные», о
которых говорит Цезарь. Вместе с друидами и бардами они составляли
привилегированный класс. Что касается плебса, то, по выражению Цезаря, он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

более детей и менее взрослых. Так как возрасты, дающие особенно много смертных
случаев, т. е. детство и старость, представлены в Париже очень слабо, то его
смертность надо высчитывать не для совокупности его населения, а по возрастам, и
тогда окажется, что она почти на треть превышает смертность в провинциях.
Так как города являются театром борьбы за существование, то, в среднем, победа
одерживается в них индивидами, одаренными известными расовыми свойствами. Таким
образом, промышленная и коммерческая борьба стремится сделаться вместе с тем и
этнической. С этой точки зрения, антропологи утверждают, что города поглощают
главным образом белокурых и смуглых долихоцефалов, оказывая сильное
притягательное действие на эти две предприимчивые, умные и беспокойные расы,
вовсе не склонные к домоседству по инстинкту, враждебные деревенскому
одиночеству. Действительно, по исследованиям Аммона, долихоцефалы преобладают в
городах по сравнению с деревнями, так же как в высших классах гимназий по
сравнению с низшими и в протестантских учебных заведениях по сравнению с
католическими (где брахицефалия особенно сильна в герцогстве Баденском). Аммон
произвел также любопытные наблюдения над типами баденских сенаторов. Итак,
несомненно, что деревни все более и более теряют своих долихоцефалов, становясь
все более и более брахицефалическими. Притягиваясь городами сильнее всех других,
долихоцефалы достигают в них успеха и благоденствуют в течение одного или двух
поколений; но их потомство тает там, как снег на солнце.
Принимая во внимание обратное движение в деревни, а также перемещения из одних
городов в другие, приходится все-таки сказать, что большие города являются
потребителями населения и что, при всех равных условиях, элементы,
переселившиеся из деревни в город, имеют тенденцию сделаться «потерянными
элементами для всего населения». Другими словами, движение в города служит
подготовительной стадией к «уничтожению путем подбора». «Для определения будущих
свойств населения данного государства, — говорит Клоссон, профессор
университета в Чикаго, — в высшей степени важно знать, из каких элементов
состоит главным образом эмиграция страны, а особенно — эмиграция в большие
города. Во Франции все перечисленные нами причины вызывают прогрессивное
поглощение белокурых и смуглых долихоцефалов массой смуглых брахицефалов. Со
времени средних веков наш черепной показатель увеличился на одну сотую в сторону
широкого черепа; рост уменьшился, цвет сделался более темным. Таким образом мы
снова становимся все более и более кельто-славянами и «туранцами», какими мы
были до появления галлов; между тем как количество и влияние так называемого
арийского элемента все более и более уменьшается среди нас. Таково явление,
приводящее в беспокойство антропологов. Но мы уже видели, что оно происходит у
всех других европейских народов, хотя на северо-западе с меньшей интенсивностью
и быстротой. Происходит, так сказать, общее и медленное обрусение Европы,
включая сюда даже и Германию; это своего рода самопроизвольный панславизм или
панкельтизм. Несмотря на предсказания антропологов, в настоящее время еще нельзя
с точностью определить, хорошие или дурные последствия этой перемены; можно лишь
сказать, что равновесие между тремя нашими составными расами изменяется
благодаря постоянному приливу новых элементов, обусловленному нашей
систематической бездетностью, нашими продолжительными войнами и, наконец,
влиянием больших городов. Вторжение с юга кельтов Средиземного моря до известной
степени уравновешивается в настоящее время вторжением с севера более или менее
кельтизированных германцев. Кроме того, Франция обладает необычайной
способностью ассимилировать привходящие в нее элементы благодаря ее в высшей
степени симпатичному, общественному, открытому для всего и всех характеру. Тем
не менее было бы предпочтительней, если бы Франция сама пополняла свое население
и даже колонизовала бы другие страны. Менее чем в одно столетие, число
европейцев вне Европы возросло с 9 миллионов до 82; Англия дала 7 миллионов
эмигрантов, Германия — 3 миллиона. Неужели Франция будет по-прежнему
безучастным зрителем этой бьющей через край плодовитости других наций? Неужели
она согласится, вместо того чтобы населить мир, очистить свою почву даже от
собственной расы и принять к себе иностранцев?
Антропологи видят в этом универсальном смешении длинных голов с широкими,
достигающем наивысшей степени во Франции, еще другой неблагоприятный признак, с
этнической точки зрения: в дисгармонии форм, усматриваемой ими у этих «метисов»,
они находят отражение внутренней дисгармонии. В наших городах, говорят они, мы
только и встречаем, что людей со светлыми глазами и темными волосами, и
наоборот, или же широкие лица в сочетании с округленными черепами; бороды
другого типа, чем волосы на голове; «у брахицефалов арийские головы», что
составляет узурпацию; с другой стороны, «маленькие головы расы Средиземного моря
сидят на длинных арийских шеях и увенчивают гигантские туловища». Что сказали бы
эти пессимисты, если бы увидели мадам де Севинье, у которой, как говорят, один
глаз был голубым, а другой — черным? Не пройдет много времени, продолжают они,
и вы увидите, как нарушение симметрии органов сделается «причиной гибели этих
смешанных населений». В моральном отношении, сколько видим мы людей, терзаемых
противоположными стремлениями, думающих «утром как арийцы, а вечером как
брахицефалы», меняющих характер, волю и поведение по капризу случая! Вот
зрелище, представляемое психологией жителей «смешанной крови» наших долин и
городов. Антропологи прибавляют еще, что отличительной чертой этих метисов, так
же как и метисов от смешения белокожих с чернокожими, являются «эгоизм,
непостоянство, вульгарность и трусость». Уже у кельта наблюдается огромная
забота о своей особе, о своих интересах и интересах своих близких — о всем, что
не выходит из пределов его довольно узкого горизонта. При смешении кельта с
германцем, энергичный индивидуализм последнего усиливает личные тенденции
первого; с другой стороны, германские инстинкты солидарности нейтрализуются
узостью и мелочностью кельта. В конечном результате — эгоизм. Такова
антропологическая химия характеров. К счастью эти выводы еще более
проблематичны, чем все предыдущие. Мы уже видели, что связь душевных свойств с
теми или другими особенностями черепа слишком плохо установлена, чтобы можно
было предвидеть результаты скрещивания, особенно между белокурыми и смуглыми
расами. При подобном смешении рас существенные черты типа передаются каждая
отдельно, независимо от других, так что при скрещивании белокурых долихоцефалов
с смуглыми брахицефалами, например, могут получиться смуглые долихоцефалы и
белокурые брахицефалы, кроме небольшого числа потомков, воспроизводящих в
неприкосновенности первоначальные типы. По прошествии многих веков, в
окончательном результате получается почти равномерное распределение цвета среди
различных форм черепа. Collignon констатировал это по отношению к новобранцам
департамента Северных Берегов (Cфtes-du-Nord); Аммон — в герцогстве Баденском.
Баденцы продолжают оставаться белокурыми и голубоглазыми, в то время как
долихоцефалия почти исчезла среди них. Каждая раса обладает тем, что Коллиньон
называет сильными или устойчивыми признаками, которые она стремится передавать в
течение неопределенно долгого времени своим метисам, даже очень отдаленным

(таковы голубые глаза для северных рас); но она обладает также и слабыми, менее
устойчивыми признаками, легко исчезающими при скрещиваниях. Таким образом, очень
часто встречающийся признак может оказаться, однако, случайным или добавочным:
голубые глаза еще не указывают на продолговатый череп; цвет волос может
сохраниться при изменении формы головы. Подобным же образом, прибавим мы, весьма
вероятно, что свойства мозговой структуры, с которыми связаны наследственные
психические качества, стремятся под влиянием многочисленных скрещиваний
постепенно диссоциироваться от длины черепа и распределиться по разным формам
черепов, так же как эти последние сочетались с различными цветами глаз и волос.
Все, что можно сказать более или менее правдоподобного относительно скрещиваний,
сводится к тому, что если, например, у отца много ума и мало настойчивости, а у
матери много последней и мало ума, то они могут иметь детей следующих четырех
типов: 1) точное воспроизведение отца; 2) воспроизведение матери; 3) ум в
соединении с настойчивостью, что обеспечит успех (si qua fata aspera…), 4)
мало настойчивости и мало ума — тип, обреченный на неуспех и на исчезновение.
Что в нашем французском обществе, как и во всех современных обществах,
встречается много неуравновешенных людей, — мы не отрицаем этого. Больше ли их,
чем в былые времена? Мы не знаем этого. Несомненно лишь одно, а именно — что
физическими причинами неуравновешенности, особенно во Франции, являются гораздо
менее скрещивание кельтов с германцами, чем прогрессивное распространение
алкоголизма и других болезней, злоупотребление табаком, пребывание в городах,
отсутствие гигиены, сидячая жизнь, переутомление и т. д.; но главнейшие причины
— морального характера: борьба и противоречия наших идей, чувств, верований
религиозных и не религиозных, наших политических и социальных теорий,
распущенность нашей прессы, порнография, всякого рода возбуждения к пороку, и т.
д. Черепной показатель и скрещивания не имеют ни малейшего отношения ко всему
этому.
Тем не менее, под влиянием теорий Гальтона и Кандолля, нам предлагается в виде
спасительного средства «союз арийцев». Всех арийцев и близких к ним метисов,
говорят нам, насчитывается не более тридцати миллионов как в Европе, так и в
Соединенных Штатах; но это слабое меньшинство представляет собой почти всю
интеллектуальную силу человеческого рода; когда эта семья великанов захочет
воспользоваться своей силой и «присущей ее типу смелостью», она сделает все, что
ей будет угодно. Евреи показывают своим примером, как легко расе изолироваться,
оставаясь вместе с тем «вездесущей», составлять один народ, живя в двадцати
странах. В Америке уже возникли ассоциации с целью образовать условную
аристократию, избегать всякого нечистого скрещивания, всякого «осквернения»,
выдавать премии, стипендии и приданные наиболее совершенным индивидам и наиболее
плодовитым талантами семействам («евгеническим», как выражается Гальтон). Мы
сильно сомневаемся в успехах новой касты, а особенно в ее полезности. Если
вполне понятно, что белолицые колеблются потопить себя в массе черной или даже
желтой расы, то гораздо менее понятна претензия белокурых долихоцефалов
образовать из себя особое человечество во имя проблематического превосходства
формы их черепа и цвета волос. В Европе в средние века дворянский класс называл
себя потомками Иафета, чтобы отделиться от деревенского населения, которое
объявлялось происшедшим от Хама. Несомненно, что тот же характер носит и это
противопоставление арийцев кельто-славянам. Единство крови имеет наибольшее
физиологическое значение в области чувств, так как чувства гораздо более других
душевных явлений зависят от физиологического строения и темперамента; отсюда —
неудобство для нации состоять из двух слишком отдаленных рас. Но когда речь идет
о некоторых различиях в черепах одной и той же белой расы, то здесь трудно было
бы ссылаться на неизбежную противоположность чувств. Пусть даже раса белокурых
долихоцефалов будет более предприимчивой и подвижной, а раса брахицефалов —
более спокойной и пассивной, но здесь все еще нет достаточных причин, чтобы
народу разделиться внутри самого себя. Если скрещивания действительно опасны
между слишком отдаленными расами как, например, белой и черной, то они скорее
полезны между двумя настолько близкими разновидностями как длинноголовая и
широкоголовая. Сами антропологи еще недавно утверждали, что скрещивания могут
представлять большие выгоды, что предоставленные самим себе, слои общества,
стоящие наиболее высоко по своему уму и таланту, скоро истощаются и становятся
менее плодовитыми, добровольно ли, вследствие ли непроизвольного подавления
физической стороны жизни развитием интеллектуальных способностей, в силу ли
деморализации, часто порождаемой привилегированным положением, или же, наконец,
благодаря так называемой «регрессивной эволюции», доведшей многие знаменитые
семьи до окончательного идиотства и сумасшествия. Этот результат был выставлен
на вид Якоби, и на нем же в свою очередь настаивал Густав Лебон. Превосходство в
одном направлении слишком часто достигается ценой низкого уровня и вырождения в
других. Допуская, что в былые времена преувеличивали опасность браков, не
выходящих из пределов одной и той же касты или одного и того же общественного
класса, остается тем не менее несомненным, что с ранних времен цивилизации
происходили бесчисленные скрещивания между различными национальностями, что у
всех у нас течет в жилах смешанная кровь белокурых и смуглых рас, германская,
кельтская и расы Средиземного моря, что это смешение возрастает вместе с
цивилизацией и что, в конце концов, человечество, по-видимому, не регрессирует,
несмотря на то, что с каждым веком оно делается более смуглым.
Некоторые торговцы невольниками устраивали в Южных Штатах настоящие человеческие
заводы: «этот возобновленный способ старого Катона содействовал, как утверждают,
образованию превосходной черной расы креолов; по отношению к африканскому негру,
негр Соединенных Штатов несомненно является продуктом подбора». Лапуж излагает
некоторые английские, американские, французские и немецкие системы подбора. С
точки зрения чистой науки, осуществление подобного плана кажется ему вполне
возможным. «Не подлежит сомнению, — думает он, — что, путем строгого подбора,
через известный промежуток времени, можно было бы получить желаемое число
индивидов, представляющих тип избранной расы. Затем, в очень короткое время
можно было бы достигнуть эстетического усовершенствования этих индивидов, так
как идеальная красота достигалась бы тем легче, что вместе с этнической
дисгармонией исчезла бы и моральная. Считая по три поколения на столетие,
достаточно было бы нескольких сот лет, чтобы населить земной шар морфологически
совершенным человечеством, до такой степени совершенным, что нам невозможно
представить себе ничего высшего». Даже и этот срок можно было бы значительно
сократить путем искусственного оплодотворения. «Это была бы замена животного и
самопроизвольного воспроизведения зоотехническим и научным, окончательным
разделением трех уже начинающих диссоциироваться явлений: любви, сладострастия и
плодовитости». Мы должны сознаться, что относимся скептически к диссоциации
того, что было всегда нераздельно; мы считаем подобную моральную пертурбацию
гораздо важнее диссоциации этнических элементов. Эта этика конских заводов,
основанная на гипотезах натуралиста и мечтах утописта, не выдерживает сравнения
с истинно человеческой моралью. Развивая далее свои ренановские грезы, Лапуж
думает, что можно было бы получить желаемый психический тип однообразного
умственного уровня, «равного уровню наиболее возвышенных умов современного
общества». Подобным же образом можно бы было сфабриковать «человечество
музыкантов, гимнастов или, лучше сказать, общество, в котором были бы расы
музыкантов, гимнастов, натуралистов, рыболовов, земледельцев, кузнецов». Раса

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

содействуя более обильному питанию и более равномерному распределению вещества
во всей совокупности органов; отсюда — большая способность к усиленному труду.
Этой физической энергии соответствует большая нравственная энергия, потребность
действовать, двигаться, расходовать силы. Холод сокращает также фибры кожи,
уменьшая этим испарину; вибрация во всех сжатых частях тела, по-видимому,
становится тогда труднее, и чувствительность требует для своего возбуждения
более сильных воздействий. Но раз страсти вызваны под влиянием той или иной
серьезной причины, они оказываются более глубокими и устойчивыми. Тяжесть
воздуха, его влажность, чистота и движения также имеют свое влияние. Постоянная
влажность, например, заполняя поры тела, замедляет циркуляцию жидкостей,
ослабляет сосудо-двигательную систему, лишает организм энергии, притупляет
чувствительность, словом, предрасполагает к медлительности и инертности
флегматического темперамента. Самая пища оказывает непосредственное влияние на
темперамент народов, на их характер. Согласно Пифагору, излишек мясной пищи
придает человеку и расам нечто суровое и дикое, в то время, как злоупотребление
растительной пищей ослабляет побуждения к деятельности. Новейшие ученые
подтверждают эти наблюдения. Древние варвары и краснокожие, поедавшие много
мяса, были воинственны и предприимчивы; народы, питающиеся фруктами и злаками,
как например, индусы, египтяне и китайцы, отличаются более мирным характером.
Племя Тода, живущее на Индостане и питающееся исключительно одним молоком,
славится своей кротостью. Наконец очертание почвы и характер растительности
также оказывают свое влияние. Лесистые страны когда-то создавали охотничьи
племена, обыкновенно варварские и деспотические, какие встречаются еще и в
настоящее время в Южной Америке (и какими населена была древняя Галлия); степи
способствуют образованию пастушеских. кочевых племен, живущих патриархальными
семьями и обреченных на периодические переселения.
Но Монтескьё впадает в крайность, когда хочет объяснить влиянием климата
малейшие черты национального характера. Если верить ему, то жара, например,
порождает трусость. Но разве римляне были трусливее германцев или галлов? разве
нумидийцы и карфагеняне, жившие в Африке, были трусливее римлян? разве эфиопы,
страна которых, быть может, жарчайшая в мире, не покоряли несколько раз Египта?
Многие народы и завоеватели вышли из жарких стран, как например, арабы при Омаре
и Османе, альмогеды и альморавиды. Что касается «жестокости», которая, по мнению
Монтескьё, также вызывается жарким климатом, то мы встречаемся с ней в истории
всех народов, в Греции, Риме, Италии, Испании, Англии, России, так же как в
Египте, Ассирии и Персии. Эскимосы живут в холодной стране, но это не мешает им,
по словам Элдиса, быть «такими же свирепыми, как населяющие их пустыни волки и
медведи».
Часто повторяется также мнение древних историков относительно чистосердечия и
простоты белокурых народов севера, с твердым, открытым характером, и
относительно большей сосредоточенности и скрытности смуглых и черноволосых
народов южных стран. Но эти черты — скорее результат расы и воспитания, чем
климата. Римляне обвиняли Карфагенян в двуличии и лживости; греки жаловались на
недобросовестность финикийцев; галлы и германцы, в свою очередь, презирали
хитрость римлян и греков. По мере продвижения к югу, говорит Монтескьё, более
сильные страсти увеличивают число преступлений: «всякий стремится занять по
отношению к другим то положение, которое благоприятствует этим страстям». Мы
охотно допускаем и только что показали, что под влиянием яркого солнца и жаркой,
но не тропической температуры химические реакции в организме происходят быстрее,
сама кровь делается горячее, нервы восприимчивее, а вследствие этого, эмоции —
страстнее и концентрированнее. Но это все, с чем можно согласиться. Монтескьё
утверждает, что в странах с умеренным климатом, как например во Франции, народы
— «непостоянны в своих обычаях, даже в своих пороках и добродетелях, так как
климат там не отличается достаточной определенностью, чтобы мог установиться
самый их характер». Мы охотно допускаем еще раз, что тогда темперамент менее
стремится развиваться в одном неизменном направлении: во Франции, например, он
более независим от внешней среды и более зависит с одной стороны от
наследственности, а с другой — от индивидуального образа жизни. Но причем же
здесь пороки и добродетели? Миллионы китайцев живут в таком же климате, как и
Франция, но разве они отличаются той же любовью к переменам, какая составляет,
как говорят, одну из характерных черт француза, так же как она составляла одну
из характерных особенностей галла? Тасманийцы, жившие на плодородном острове,
климат которого напоминает французский, питались раковинами и кое-какой рыбой,
добывавшейся ими с великим трудом; они ходили совершенно нагими и поедали
насекомых, гнездившихся на их собственном теле. Живя без правительства и вождей,
они были независимы одни от других и осуществляли идеал анархии; они были слабы,
подозрительны, злы, лишены всякого любопытства и вкуса.
Перенесите теорию Монтескьё в Азию или в Америку, и вы не встретите там ни
одного факта для ее поддержки.
Причины изменений, приписываемых влиянию физической среды, очень многообразны.
Они чаще связаны с условиями материальной и общественной жизни, чем с обитаемой
местностью. Бедствия, недостаточное питание, чрезмерный труд, антигигиенические
отрасли производства, сидячая жизнь, пребывание в городах — вот неблагоприятные
условия, большей частью социального характера, которые могут остановить или, по
крайней мере, замедлить телесное развитие. Даже рост, представляющий, однако,
расовый и наследственный признак, изменяется под влиянием социальной среды.
Таким образом ни отдельный человек, ни народ не представляют собой того, что
Молешотт называл «продуктом родителей, кормилицы, агеста и времени рождения,
воздуха, температуры, звука, света и проч.»; если это даже верно по отношению к
животной природе человека, то неверно по отношению к его нравственной и
общественной природе. Влияние физической среды обнаруживается главным образом в
форме того материала, который она доставляет воле и разуму, в тех проблемах,
которые она ставит им, в больших или меньших трудностях, на которые они и
наталкиваются в ней; и при этом значение умственного фактора все более и более
усиливается. Так, например, слишком значительное плодородие почвы может вызвать
наклонность к лености и роскоши, т. е. явления морального и общественного
характера. Если плодородие почвы не слишком велико и не слишком ничтожно, как
например во Франции, оно будет способствовать, при всех других равных условиях,
развитию интеллекта; бесплодие почвы в некоторых странах содействовало развитию
воли. Но все это скорее воздействие самого человека, нежели прямое влияние
природы. Нравы неодинаковы во внутренних и приморских городах, — в Отёни и
Марселе, например; известно также возбуждающее влияние морского воздуха. Но
физические причины и в этом случае играют второстепенную роль и часто
стушевываются вовсе; на первый план выступают неизбежно социальные условия. В
одном месте идет простая, однообразная жизнь, и люди привязаны к старым обычаям,
являясь врагами всяких перемен; в другом месте жизнь разнообразна, и характеры
более восприимчивы, деятельны, подвижны, воображение живее, люди склонны к

переменам и с увлечением принимают новинки, привозимые иностранцами.
Экономические сношения являются в этом случае наиболее важным фактором. Находясь
в различных климатах и внешних условиях, Марсель и Брест, как морские города,
представляют многие сходные черты.
Нельзя не признать того влияния, какое среда через посредство внешних чувств
оказывает на характер воображения; но и в этом случае главное значение имеет
психическое воздействие. Если даже у отдельных лиц настроение меняется, смотря
по тому, сверкает ли солнце или опускается туман, то как может непрерывное
повторение такого рода влияний не вызвать у народа известного постоянного
настроения, которое, в конце концов, войдет составным элементом в его средний
темперамент? Существуют климаты, вызывающие меланхолию, так же как существуют
климаты, предрасполагающие к веселью и беззаботности. Сила воображения,
склонность к мечтательности и даже к галлюцинациям более или менее развиваются в
зависимости от климата, внешней среды и общего вида страны. Все путешественники
констатируют, до какой степени естественно казалось им изменяться самим вместе с
переменой окружающей обстановки: Лоти, бретонец на родине Ива, становится
восточным жителем на Востоке. Доктор Лебон, изъездивший весь земной шар, говорит
нам, что на туманных, но оживленных берегах Темзы; на лагунах Венеции с
фантастическими перспективами; во Флоренции, перед лицом образцовых произведений
природы и искусства; в Швейцарии, на суровых снежных вершинах; в Германии, на
берегах старого Рейна с его древними замками и легендами; в Москве на берегах
реки, над которой возвышается Кремль; в Индии, Персии и Китае — мир идей и
чувств, вызываемых меняющимися внешними условиями, представляет те же различия,
что и самые эти условия». Во Франции мы встречаемся с самыми разнообразными
картинами природы, и понятно, что воображение туманной Бретани не могло походить
на воображение солнечного Прованса; вообще говоря, в душе французской нации нет
ничего пасмурного и мрачного. Мрачное настроение Байрона, его пылкое
воображение, неукротимая гордость, любовь к опасности, потребность борьбы,
внутренняя экзальтация составляют национальные черты англичан. По мнению Тэна,
эта совокупность диких страстей порождена климатом; утверждать это — значит
забывать и расу и индивидуальный характер, но не подлежит сомнению, что
географическая среда влияет на настроение.
Чтобы проникнуться недостаточностью теории географической среды, когда ей
придается исключительное значение, попробуйте совершить мысленно следующее
путешествие: двигайтесь по изотермической линии, соответствующей температуре
+10оC; вы пересечете старый континент через Ливерпуль, Лондон, Мюнхен, Будапешт,
Одессу, Пекин и северные острова Ниппона; вы увидите, что одна и та же средняя
температура не вызвала одних и тех же физических и моральных типов. Вы встретите
на вашем пути ирландцев, валлийцев, англичан, немцев, мадьяр, узбеков, татар,
монгол, китайцев и японцев. Одна и та же температура произвела греков и
готтентотов, т. е., другими словами, не произвела ни тех, ни других. В Европе
белокурые и «чистосердечные» немцы живут между смуглыми или желтыми и мало
чистосердечными народами, под одной и той же изотермической линией. Знойный
климат не помешал возникновению цивилизаций ацтеков, майя, финикийцев и древних
мексиканцев. На новом континенте, первых очагов цивилизации приходится искать
между тропиками, на плоскогорье Анагуака, на Юкатане и берегах Титикака. Итак,
не следует отделять вопроса о климатах от вопроса о расах. Виктор Кузэн, также
видевший только одну сторону проблемы, хотел убедить нас, что «историческая
эпоха, предназначенная к воплощению идеи конечного и следовательно движения,
свободы индивидуальности», должна была иметь своим театром страну с длинной и
изрезанной береговой линией, с невысокими горами, умеренным климатом и т. д.,
словом, — Грецию. Такого рода пророчества задним числом не особенно трудны. В
действительности, это воплощение идеи конечного, — если только здесь было
конечное, — имело место в Греции лишь в Афинах. Оно также хорошо могло бы иметь
место во Франции. Живой гений афинян настолько же способствовал этому, как
географическое очертание страны. Гегель, под влиянием которого находился Кузэн,
сам сказал: «пусть не ссылаются более на голубое небо Греции, потому что оно
бесполезно сверкает теперь для турок; пусть мне не говорят более о нем и оставят
меня в покое». Точно также и Францию создало не голубое небо Галлии, а французы.
В Америке мы встречаем людей (также часто среди ирландцев или шотландцев, как и
англичан), которые снова составляют себе состояние; после того, как они десять
раз наживали и теряли его. Следует ли приписать эту непреодолимую энергию, это
терпение и упорство американскому климату или же просто англосаксонскому
происхождению? Нельзя забывать также и англосаксонского воспитания в соединении
с честолюбием, развивающимся в еще новой стране, открытой для всех надежд.
В общем, физические причины могут лишь ускорить или замедлить социальные
перемены, и этим ограничивается, по замечанию Огюста Конта, почти все их
влияние. Конт прибавляет также, что не следует забывать обратного действия
общества на природу; оно мало-помалу «социализирует» ее. Мы увидим, что из
данных этнической психологии и этнической социологии, — двух наук, в которых
история должна искать своих основных начал, — вытекает то заключение, что
наследственные расовые свойства и географическая среда оказывали свое влияние
преимущественно в начале общественной эволюции. Изречение primum vivere, deinde
philosophari (сначала жить, а потом философствовать) находило тогда свое
применение, и самые существенные условия жизни доставлялись тогда материальной
средой: пища, жилище, одежда, орудия н оружие, домашние животные. Человеческий
мозг еще не достиг тогда такой самостоятельности, чтобы оторваться от внешней
среды: он представлял собой tabula rasa философов, гладкую поверхность, готовую
воспринимать все впечатления извне. С другой стороны, общественные сношения были
тогда еще слишком ограничены и несложны, чтобы противодействовать физическому
влиянию расы. Но на нацию, уже сформировавшуюся, внешняя среда оказывает очень
слабое действие. Вместе с тем и непрестанные смешения рас ослабляют и отчасти
нейтрализуют наследственные влияния, усиливая этим влияние социальной среды.
Таким образом этнические и географические факторы национального характера не
единственные и не наиболее важные. Социальные факторы, однообразие образования,
воспитания, верований более чем уравновешивают различия этнического характера
или обусловленные физической средой. Средиземные сардинцы не одного
происхождения с кельтами-пьемонтцами, а корсиканцы с кельто-германцами
французами; но это не мешает тем и другим жить в совершенном согласии между
собой. Поляки охотнее ассимилируются с австрийцами, нежели с русскими. Эльзасцы
— французы сердцем, несмотря на их германские черты. Кельтическая Ирландия не
любит Англии; а не менее кельтический Валлис слился с ней, так же, как и
Шотландия, тоже кельтическая в своей значительной части и между тем столь мало
похожая на родную сестру Ирландии. Французские эмигранты, очень многочисленные в
Пруссии, замечает Лазарюс, не отличаются в настоящее время ни по уму, ни по
характеру от немцев.
Человеческий дух торжествует над расой также, как и над землей; народы суть
«духовные начала».
Видеть в эволюции обществ лишь борьбу рас среди более или менее благоприятной
географической обстановки — значит замечать только одну сторону вопроса,
наиболее примитивную, наиболее относящуюся к периоду чисто животной жизни; это
значит вернуться в область зоологии и антропологии. Даже у доисторических рас
главнейшим двигателем общественного прогресса было производство в виду

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

находился более или менее в «рабском состоянии»; он состоял преимущественно из
кельтов. При управлении этой всемогущей аристократии между племенами происходили
постоянные гражданские войны. Различные кельтские народы, чаще всего
соперничавшие между собой, не были способны сосредоточить свои силы против
общего врага; они были покорены один после другого, потому что не умели
соединиться вместе. Кельтов часто упрекали в этой анархии, в этом бессилии
основать единое государство. Но не надо преувеличивать, как это обыкновенно
делается, разницы в этом случае между галлами и германцами или римлянами. Разве
мы не встречаем у древних германцев той же анархии? Германские «князья» были
вождями, избиравшимися за их физическую силу и военные доблести; они были
окружены «товарищами», избиравшими их добровольно; но их соединяли чисто
индивидуальные, а не общественные узы. Идеи государства, собственно говоря, еще
не существовало. У галлов же мы находим не только подобное «товарищество», но и
«покровительство», «клиентелу», что с точки зрения социологии представляет более
высокую степень организации. И эта система покровительства прилагалась не к
одним индивидам; она распространялась на целые племена: слабый народ был
клиентом сильного. Такого рода конфедерации охватывали почти всю Галлию. Надо ли
напоминать, что в эпоху Цезаря два соперничавших народа — эдуены и арверны
оспаривали друг у друга право покровительства по отношению к различным галльским
племенам? Такого рода организация еще в большей степени, нежели германская,
представляла собой первые зачатки феодальных отношений. Дело в том, что
общественный строй германцев оставался менее сложным; их раса была менее
смешанной, среди них не было такого глубокого различия между завоевателями и
побежденными; потому именно мы и находим у них не «клиентов», а товарищей. Но в
общем они проявляли не более общественного духа, чем галлы; подобно последним,
они были разъединены и были побеждены благодаря этому разделению. Они даже
оставались долее в состоянии анархии, чем галлы, которые немедленно же
подчинились римской централизации.
Можно признать только, что в общем кельты проявляли менее индивидуализма и, за
исключением религиозной области, менее склонности к иерархии, чем чистые
германцы. Как мы уже сказали, они всегда стремились к равенству, было ли это
равенство свободных или равенство подвластных людей. Кроме того, благодаря
большей общительности они достигли более высокой ступени социального развития.
Опираться на эти данные, чтобы извлекать из них выводы, приложимые к современной
эпохе, — значит создавать иллюзии. Одни считают нас кельтами и потому признают
склонными к анархии; другие считают нас римлянами и потому обреченными на
деспотическую централизацию. Здесь снова фатум рас является своего рода идолом.
Совершенно бесполезно противопоставлять «латинские» нации германским, как это
делается особенно в Германии; совершенно бесполезно причислять Францию к
«легкомысленным» латинским народам, которые якобы ощущают «врожденную
потребность в правительственной опеке», вместо того чтобы подобно германцам
чувствовать склонность к свободе и личной инициативе; Франция, как мы видели, не
латинская нация. Историки доказали даже, что среди западноевропейских стран ни
одна не оказывается более свободной от римской крови, чем Галлия. Без сомнения в
долинах Оды, Роны и Мозеля существовали довольно многочисленные римские или
итальянские колонии; но они были очень невелики, и, сверх того, контингент
колонистов, переселенных вначале, по-видимому, не возобновлялся в них.
Число римских колонистов, поселенных Цезарем и Августом, определяют в тридцать
тысяч; удвойте и даже утройте это число, если хотите; присоедините к нему
купцов, промышленников, чиновников и рабов, и вы все-таки получите очень
незначительную цифру римской иммиграции.
Даже в Провансе белокурые гречанки Арля с глазами сарацинок по всей вероятности
не гречанки и не сарацинки. Можно, конечно, встретить в Арле и других местах
некоторые следы римского типа; но где же она, эта «латинская кровь» во Франции?
ГЛАВА ВТОРАЯ
В КАКОМ СМЫСЛЕ ГАЛЛИЯ МОЖЕТ БЫТЬ НАЗВАНА НЕОЛАТИНСКОЙ
Францию можно назвать неолатинской нацией только в смысле ее культуры и
воспитания, явившихся результатом новой общественной среды, созданной
завоеванием. Из всех народов, покоренных Римом, галлы были ассимилированы
быстрее всех. Сами римляне поражались этим. Галлия оказала меньшее сопротивление
этой ассимиляции, чем Испания. Следует ли приписать этот факт свойству расы?
По-видимому, действительно галлы были более способны на интенсивное, нежели на
продолжительное сопротивление. Их порыв был настолько интенсивен, что почти
сразу же истощил весь запас национальных сил. Когда Верцингеторикс попытался
последний раз оказать сопротивление, то галлы проявили, по словам Цезаря, «такое
единодушное стремление снова завоевать свободу и вернуть прежнюю военную славу
своей расы, что даже бывшие друзья Рима забыли оказанные им благодеяния и все
без исключения, собрав все душевные силы и все материальные средства, думали
только о том, чтобы драться». Цезарь немного преувеличивает. Галлия не вся
поднялась сразу. Иберы ждали, чтобы нападение было сделано на их землю; юг не
«пошевелился». Верцингеториксу не удалось увлечь всех вождей. Дело независимости
защищал главным образом кельтский плебс, угнетенный римскими легионами и
итальянскими купцами. Верцингеторикс лишь казнями мог принудить аристократию
исполнять свой долг, но как только герой был побежден, она покорилась. Члены
аристократической партии предпочитали римское господство кельтской демократии;
они при случае даже оказывали поддержку Цезарю. В конце концов, десятилетняя
отчаянная и кровопролитная война в значительной степени уничтожила в Галлии
воинственные и беспокойные элементы галльского или германского происхождения.
После такой потери крови, раса белокурых долихоцефалов необходимо должна была
оказаться истощенной; осталось более послушное стадо кельтов, миролюбивых по
натуре, склонных покориться неизбежной участи, измученных аристократической
тиранией и не желавших ничего лучшего, как переменить своих многочисленных и
слишком хорошо известных им повелителей на одного, которого они еще не знали.
Каким образом страна, разделенная духовно, вследствие вражды рас, классов и
народностей, могла бы одержать победу над величайшим полководцем древности?
Кроме того Плутарх напоминает, что Цезарь уже овладел во Франции более чем
восемьюстами городов, покорил более трехсот народов, сражался в различные
времена против трех миллионов человек, из которых один миллион погиб на полях
битв, а другой миллион был обращен в рабство; один римский писатель сравнивает
истощенную Галлию с больным, истекшим кровью и потерявшим последнюю надежду.
Можно, следовательно, сказать, что чем централизованнее н единодушнее было
последнее сопротивление галлов, тем скорее оно могло быть подавлено одним
ударом; его интенсивность была куплена ценой его продолжительности.
Раз оказавшись победителем, Цезарь скоро нашел союзников в своих недавних
врагах: разве «легион жаворонков» не помог ему основать империю? Разве его не
упрекали в том, что он «с высоты Альп спустил с цепи бешеных кельтов» и ввел их
даже в сенат, так что «галльские штаны» появились в римских трибунах17?

Побежденные в конце концов стали восторженно относиться к своему победителю,
обнаруживая таким образом свою склонность следовать за великими полководцами,
увлекаться личностью и восхищаться всякой силой, умевшей заставить уважать себя,
если только эта сила проявляла в то же время умственное превосходство и внешние
признаки великодушия. Римский Бонапарт убедил их, что, живя среди них, он сам
сделался галлом; корсиканский Цезарь, вначале глубоко ненавидевший французов,
также убедил их, что он олицетворял собой Францию18. Галлы всего более нуждались
в единстве. Если до римского завоевания они обладали большей независимостью, то
после него они оказались более сплоченными. Мы уже говорили, что кельтам, вообще
говоря, недоставало политического смысла. Рим дал им Национальный Совет, общий
культ, привычку к одним и тем же идеям, сознание одних и тех же интересов,
чувство реальной солидарности. Всем этим римское государство не только не
уничтожило галльской национальности, но, напротив того, способствовало развитию
у галлов идеи отечества. Латинские и неолатинские нации, говорят нам, были и
остаются поклонницами единоличной власти. Однако не говоря уже о греках, живших
под республиканским управлением, римская республика существовала, по-видимому,
довольно долгое время и играла не малую роль в истории. Если Рим окончил
обожанием своих императоров, а Галлия скоро стала разделять это обожание с
Италией, то это объясняется тем, что империя обеспечивала мир, которого страстно
желали все. Императорское могущество казалось тогдашним умам своего рода
провидением. Подобно тому, как в ранние эпохи человечества, говорит Фюстель де
Куланж, поклонялись облаку, которое проливало дождь и оплодотворяло землю, и
солнцу, заставлявшему созревать жатву, люди стали обоготворять верховную власть,
казавшуюся им гарантией мира и источником всякого благоденствия. Эти поколения
не только терпели монархию; они желали ее. Следует ли им ставить это в вину,
видеть в этом недостаток расы? Нисколько. Если бывают времена, когда свобода
становится предметом культа, то легко понять, что бывают и другие, когда принцип
власти, являясь более необходимым, представляется заслуживающим большого
уважения. Римское завоевание было благодеянием; оно обеспечило порядок,
безопасность, хорошее управление, а позднее внесло христианство. Таким образом
галлы получили возможность, по выражению Фюстель де Куланжа, овладеть «тем
прекрасным плодом, который созрел, благодаря усилиям двадцати поколений греков и
римлян». Они преобразовались по собственной воле, а не под влиянием завоевания и
насилия. Вследствие этого почувствовав и поняв благодеяния римского мира, они
сделались более греко-латинами по духу, чем сами римляне. Добиваясь допущения в
сенат знатных галлов, император Клавдий мог сказать: «Эта страна, утомившая бога
Юлия десятилетней войной, заплатила за эти десять лет столетием неизменной
верности».
Галлия скоро сделалась средоточием богатства, промышленности и культуры19. Одним
из наиболее удивительных и многозначительных фактов является легкость, с какой
наши предки усвоили римский язык: в период времени от I по V век миллионы людей
успели позабыть свое старое кельтское наречие. Из четырех или пяти тысяч
первоначальных слов, составляющих основу нашего языка, лишь одна десятая
кельтических, германских, иберийских или греческих и одна десятая —
неизвестного происхождения; около же трех тысяч восьмисот остальных слов —
латинского происхождения. Они только сделались более короткими и глухими в силу
закона наименьшего усилия, которым объясняется, почему, по выражению Вольтера,
«варварам присуще сокращать все слова». Это торжество латинского языка
доказывает огромную способность ассимиляции, гибкость ума, любовь к новизне,
любознательность, заставлявшую галлов интересоваться книгами и официальными
изданиями римлян, влияние славы, заставлявшее подражать римской литературе всех
галлов, желавших выказать свой талант. Во всем этом мы узнаем французов. Но
следует также принять в соображение, что простонародный латинский язык был тогда
единственным общераспространенным языком, облегчавшим торговые, военные,
административные и судебные сношения. Провинциальные наречия были многочисленны
и неудобны; римский язык был удобен и один для всех. Ему одному обучали в
бесчисленных школах, которыми искусные римляне покрыли всю Галлию и которые
посещались высшими и средними классами; наконец он один был твердо установлен
писанными текстами и неразрушимыми памятниками. Вследствие этого, как свидетель
и продукт высшей цивилизации, он устоял позднее и против вторжения варварских
германских наречий, впрочем очень многочисленных, разнородных и непопулярных в
силу расовых и классовых антипатий. Карл Великий «любил говорить francigue в
своем дворце», но его полководцы велели произносить проповеди на латинском
языке; by God Роллона, когда он присягал Карлу, заставило смеяться французских
сеньоров, а то обстоятельство, что Гуго Капет разговаривал с Оттоном через
переводчика, потому что не знал немецкого языка, еще более увеличило его
популярность. Норманны, жившие в Нормандии, также забыли свой язык, хотя они
принадлежали к германской расе, а не кельтской, и стали говорить по-французски;
французский же язык, в виде очень многочисленных обрывков, они внесли в
германизированную Англию. В деле языка социальные причины имеют преобладающее
значение; потому-то, как мы уже говорили, так недостоверны этнические
соображения, основанные на филологии.
Из всех провинций римской империи в Галлии скоро стали говорить на наиболее
чистом латинском языке. Вскоре же после покорения римские школы более процветали
там, чем где-либо в другом месте. Первыми такими школами были отёнская и
марсельская, медики которых славились ранее медиков Монпелье. Наряду с
профессором философии, собиравшим вокруг себя толпу слушателей, чтобы доказывать
им бессмертие души, христианский священник обучал там религиозным догматам и
нравственным правилам. Вскоре первое место в ряду школ заняли трирская,
нарбоннская, тулузская и особенно бордосская: Аквитания стала, в конце империи,
«рассадником римской риторики». Красноречие служило тогда подготовкой к
общественной карьере, и Ювенал имел основание сказать: «риторика ведет к
консульству». Ни одна страна не доставляла империи более ораторов, чем Галлия.
Галлы всегда любили сражаться и говорить; потеряв возможность сражаться, они
стали говорить. В первом веке Галлия дала Риму двух из его знаменитейших
адвокатов: Монтануса из Нарбонны и Дониция Афера из Нима; последний был
величайшим оратором из известных Квинтилиану; им же написана в Диалоге об
ораторах прекрасная защита красноречия. Юлий Африканус, учитель Сентонжа,
оспаривает у него пальму первенства. В IV столетии галлы торжествуют в
литературе. Эвмен Отёнский и Озон Бордосский были знаменитейшими адвокатами
своего времени; Озон был вместе с тем поэтом. Поэзия и красноречие, — вот две
главные страсти Галлии. У Озона галльское происхождение проявляется
очаровательными описаниями природы, одушевлением, с которым он говорит о реках и
холмах своего отечества, о перевозчике, «поющем свои насмешливые припевы
запоздавшим земледельцам». Было замечено также, что истинный галл обнаруживается
в Озоне тем, что его поэзия, по существу своему, веселая. То же веселье и та же
любовь к природе проявляются у великого христианского поэта Галлии, Павлина
Бордосского, бывшего в 409 г. епископом в Ноле. Воспевая праздник св. Феликса,
он воспевает возврат весны, который возвещается этим праздником, «ласточку в
белом нагруднике, горлицу, сестру голубя, и щегленка, щебечущего в кустарнике».
Его благочестие — «радостное и цветущее». Из серьезных родов литературы в
Галлии всего более обнаруживается вкус к истории. Трог Помней принадлежал к
школе Фукидида; Сульпиций Север уже обладал, по замечанию Гастона Буассье,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39