Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

Старый Катон был рыжим. Вергилий, галльского происхождения, был белокур, Тит
Ливий был кимвр. В средние века высшие классы во Франции и в других странах
несомненно принадлежали к галльской или германской расе, т. е. были
долихо-белокурыми11. Короткоголовые кельты с более или менее смуглым цветом лица
и среднего роста составляли в Галлии массу низшего населения. Собственно же
галлы, длинноголовые, с длинными белокурыми волосами и длинным корпусом
представляли собой расу победителей так же, как позднее франки. Согласно Дюрану
де Гро, дворянские фамилии во Франции, сохранившие относительную чистоту своей
расы, более или менее белокуры; на центральном плоскогорье, где преобладают
брахицефалы, дворяне резко отличаются от остального населения. Утверждали даже,
что сами «бичи Божии», шествовавшие во главе тюркских и монгольских орд, были,
согласно описания историков, белокуры и длинноголовы, т. е. принадлежали к нашей
расе12. В России, а особенно в Польше народные массы состоят из кельто-славян
или финнов и татар, короткоголовых и среднего роста; но правящие классы, потомки
скандинавских основателей государства, норманнов или германцев, — высокого
роста и белокуры. В Германии и Англии старый кельтический слой покрыт германским
и скандинавским. Почти все владетельные династии в Европе, даже в Испании и
Италии, сохраняют до сих пор арийский тип. В последних двух странах пропорция
белокурых гораздо выше среди аристократии, чем в народной массе.
В этих пределах рассматриваемая теория несомненно представляет научный интерес и
имеет значение как исторический тезис; его можно принять, пока не будет доказано
противное, как принимают лекарство, пока оно помогает.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЭТНИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ
I. — Чтобы выяснить вопрос о нашем этническом происхождении и о составе нашей
национальности в настоящее время, было бы очень желательно, чтобы во Франции
делалось то же, что делается в Италии и что делает по собственному почину доктор
Коллиньон, а именно, чтобы по распоряжению военного министра при приеме
новобранцев производились антропологические измерения вместимости их черепов,
определение черепного показателя, формы носа, цвета волос, глаз и т. д. Это
составило бы очень важные документы для статистики. То же самое могло бы
делаться в школах и лицеях. Для нас вовсе не безразлично знать об изменениях,
какие произошли и еще могут происходить во французском населении, а также о
направлении, в каком они происходят.
По вопросу об этнической характеристике французов господствует большая
неурядица. Одни, повторяя беспрестанно о «латинском упадке», считают нас
латинянами; другие — кельтами; с таким же основанием можно было бы признать нас
германцами. Дело в том, что французское население представляет собой сочетание
трех главнейших элементов, к которым в Европе сводятся все остальные. Цезарь в
начале своих Комментариев очень отчетливо различает три этнические группы:
аквитан, кельтов и бельгийцев. Когда Август разбил Gallia nova на три провинции,
он сохранил эту группировку, и Галлия была разделена на иберийскую Аквитанию,
центральную Кельтику и Бельгию, где преобладали галатский и германский элементы.
Наиболее древний слой галльского населения состоял из смуглолицего народа с
продолговатым черепом, родственного иберийцам и принадлежавшего к
«средиземноморскому» типу антропологов. Позднее, вдоль Альпийского хребта,
проникает в Галлию новый смуглый народ, короткоголовый и низкорослый; некоторые
представители его казались похожими на монголов; это были лигуры. Тем же путем
входят в Галлию кельты, также брахицефалы и, быть может, также азиатского
происхождения. Наконец, в железный период, спускаются с севера высокорослые,
белокурые и длинноголовые завоеватели. Смешавшись с иберо-лигурами и кельтами,
они образуют галльский народ, известный римлянам.
Мы не можем согласиться с мнением Мортилье, согласно которому не существовало
никакого различия между кельтами и галлами или галатами. Мы полагаем, вместе с
Ланьо, что, несмотря на обычную путаницу у древних историков, совокупность
текстов и антропологические исследования заставляют различать здесь две расы:
смуглую и белокурую, явившуюся с севера. Аммьен Марцеллин превосходно резюмирует
относящиеся сюда предания, говоря: «некоторые утверждают, что первоначально
видели в этой стране аборигенов, называемых кельтами, и друиды действительно
рассказывают, что часть населения состоит из туземцев, но что пришел другой
народ с отдаленных островов и из-за Рейна, изгнанный из своей страны частыми
войнами и морскими наводнениями». Здесь ясно говорится о вторжениях германцев,
приходивших из Великобритании или Голландии, Дании, Швеции, из-за Рейна, словом,
из гиперборейских стран; ясно указаны также самые причины их появления: взаимные
войны, недостаток продовольствия, захваты моря.
Существовал ли во времена Цезаря большой контраст между Галлией и Германией с
антропологической точки зрения? Ни в каком случае. Если в Галлии встречались
большие кельтические массы с широкими черепами, то подобные же массы и в такой
же степени компактные попадались также и в Германии. О галлах постоянно говорят
как о кельтах; это — ошибка. Они были преимущественно германского
происхождения: высокие, белокурые и с голубыми глазами. И между тем какая
разница в судьбах Галлии и Германии!
Мы видели, что белокурый и длинноголовый тип, неправильно называемый арийским по
имени одного из его племен, переселившегося в Азию, примыкает по скелету к
четвертичным и неолитским расам Западной Европы и что колыбели его, согласно
господствующему теперь мнению, следует искать не в Азии, а в Европе.
Предполагается, что жители севера, партия за партией, спускались с берегов
Северного моря, по мере того как из-под их ног уходила почва, поглощаемая водой
(см. предыдущую главу). Несомненно во всяком случае, что произошел ряд вторжений
северных людей, не имевших в себе ничего азиатского. Галлия была первой из
стран, завоеванных этими северянами; отсюда они направлялись в Италию и Испанию.
Согласно данным филологии, движение на восток произошло позднее. Найдя южный
путь закрытым первыми полчищами, северяне стали искать выхода с восточной
стороны Балтики и около сорока веков назад «организовали» первобытных славян,
греков и наконец персов и индийцев. Что касается бельгийцев, германцев, в тесном
смысле слова, и норманнов, то они представляют собой третью группу позднейших
эмиграций.
Галлы распространились по другую сторону Рейна вплоть до Вислы. Им обязаны своим
происхождением многие большие европейские города: Краков, Вена; Коимбра в
Португалии, Йорк в Англии, Милан в Италии носят имена галльского происхождения,
свидетельствующие о том, чем эти города обязаны нашей расе.
Св. Жером, писавший в IV столетии нашей эры, сообщает, что галаты, наряду с
греческим языком, пользовались своим собственным наречием, напоминавшим наречие
жителей Трира. Некоторые немецкие ученые заключают отсюда, что христиане, к
которым обращено одно из посланий св. Павла, были германцы, как и жители Трира.
Но это были, без сомнения, не настоящие германцы в узком и историческом смысле
слова, а те белокурые долихоцефалы так называемого «арийского» происхождения,

которые ранее германцев вторглись в западную и южную Европу и смешались с
кельтами в собственном смысле слова. Все три Галлии, цизальпинская,
трансальпинская и галатская, были населены жителями одной и той же расы,
говорившими на галльском наречии. На том же наречии говорили и в Трире,
служившем оплотом против германцев. Галлы, образовавшие в Испании смешанное
кельто-иберийское население, галлы, занявшие великобританские острова,
основавшие в Италии вторую, цизальпинскую Галлию, победившие римлян при Аллии и
остановившиеся лишь у подножия Капитолия, занявшие долину Дуная, ограбившие
Грецию и проникшие даже в Азию, где они учредили небольшое государство,
названное греками Галатией, все эти галлы вовсе не были чистыми кельтами, хотя
они вели за собой огромные толпы кельто-славян; это были настоящие норманны того
времени, такие же предприимчивые и устремлявшиеся, подобно им, на завоевание
всего мира.
Не надо забывать, однако, читая описания галлов, оставленные древними, что
римляне имели в виду преимущественно вождей армий. Не подлежит спору, что
главнейшие вожди и даже значительное число простых воинов принадлежали именно к
белокурой расе. Галльская аристократия, составлявшая потомство древних
германских и скандинавских завоевателей, должна была неизбежно сохранить их тип.
Напротив того, галльские крестьяне должны были состоять в значительной части из
потомков более ранних обитателей страны с круглым черепом.
В древности слово кельт не имело твердо установленного значения: оно понималось
то в узком, то в неопределенном смысле. Цезарь означает им жителей центральной
Галлии; другие авторы, как мы видели, подразумевали под страной кельтов также
север Испании, долину Дуная, ретический и карнийский склоны Альп и северную
Италию, страны, где антропологи встречают и теперь людей с коротким и широким
черепом и невысокого роста; таковы именно и были настоящие кельты, родственные
славянам и называемые антропологами кельто-славянами. Смешавшись с ними,
белокурые северяне приняли их имя, особенно в Галлии.
Таким образом фундамент французского населения был заложен еще в век железных
орудий. Позднее новые вторжения германцев, франков и норманнов только усилили
высокорослый и белокурый элемент: они оттеснили чистых кельтов в Бретань, в
центральную горную область, в Севенны и Альпы. Если верить Арбуа де Жюбэнвиллю,
то большую часть французов следует считать потомками забытых народов, иберов и
особенно лигуров, которых наши «предполагаемые предки», галлы, победили ранее,
чем были сами побеждены римлянами. Но нам кажется, что ученый профессор придает
слишком мало значения скандинавскому и германскому элементу в заселении Галлии.
Из того факта, что конница, собранная Верцингеториксом для последней роковой
борьбы, не превышала численностью 15.000 человек, Арбуа считает возможным
сделать тот вывод, что каста завоевателей, настоящих галлов, состояла не более
чем из 60.000 душ, а что все остальное население было иберийским или лигурским.
Но это слишком смелая индукция. Если бы дело обстояло так, то чем объяснить
присутствие в Галлии такого количества белокурых долихоцефалов, которыми не
могли быть ни иберы, ни лигуры, ни даже кельты в этническом значении этого
слова, и которые могли принадлежать лишь к германо-скандинавской расе? Наконец
Страбон прямо говорит, что люди галльской расы походят на германцев физически,
обладают теми же учреждениями и признают то же происхождение. И не только
Страбон: Цезарь и Диодор Сицилийский говорят нам, что «галлы были высокого
роста, белокожи и с белокурыми волосами». Это изображение не могло относиться к
кельто-славянам. Это — черты северной расы, вполне приложимые также и к
германцам. У настоящих кельтов передняя область черепа широка и выпукла; их
гладкие, невьющиеся волосы, белокурые или светло-каштанового цвета в детстве,
становятся в зрелом возрасте более или менее темно-каштановыми; между носом и
лбом у них наблюдается довольно значительная впадина; глаза — более или менее
темного цвета; лицо — широкое и часто румяное, подбородок круглый, шея довольно
коротка, плечи широкие и горизонтальные, грудь широкая и хорошо развитая,
кривизна шеи, спины и поясницы не значительны; руки и ноги мускулисты, но, так
же как и корпус, немного коротки и коренасты; наконец, рост — средний и все
развитие направлено скорее в ширину, чем в длину. Представление об этом типе
можно составить себе, наблюдая кельтов Бретани, Оверня, Севенн и Савойи. Диодор
прибавляет, что галлы страшны на вид и обладают сильным и грубым голосом; «они
мало говорят», что составляет скорее германскую, чем кельтскую привычку; они
выражаются загадочно, не высказывая прямо всего, что у них на уме; часто
прибегают к гиперболам, для того чтобы похвалить себя или унизить других; их
речь угрожающа, надменна и легко принимает трагический характер. Все эти черты
также скорее приложимы к скандинавам и германцам, чем к кельто-славянам.
Подобным же образом, когда Диодор изображает нам этих гигантов страшного вида,
закрывающихся щитами в человеческий рост, носящих огромные медные шлемы,
украшенные рогами или рельефными изображениями птиц и четвероногих, сражающихся
голыми или в железных кирасах, размахивающих с геркулесовской непринужденностью
мечами, «почти не уступающими по длине дротикам других народов» или бросающих
тяжелые копья, «наконечники которых длиннее их мечей», как не признать, что
гораздо ранее прибытия франков галлы уже представляли собой резко определенный
северо-западный тип гораздо более, нежели кельто-славянский? Это подтверждается
также всеми найденными черепами, относящимися к той эпохе.
Даже и в настоящее время на севере, востоке и северо-западе Франции попадаются
индивиды большого роста, белокурые, светлоглазые и длинноголовые — потомки
галатов, кимров, бельгийцев, франков или норманнов. Южные и юго-западные
департаменты населены по преимуществу темноволосыми брюнетами среднего или
низкого роста; одни из них брахицефалы, потомки кельтов и лигуров; другие —
длинноголовые потомки расы Средиземного моря или иберов (предков басков). Однако
довольно много блондинов встречается в департаментах Двух Севров, Нижней Шаранты
(вероятно, благодаря алэнам, давшим свое имя провинции Aunis), наконец — Дромы
и Воклюзы. Распределение блондинов и брюнетов во Франции, о котором можно
составить себе представление, руководствуясь картой Топинара, служит наглядным
подтверждением галльских и германских нашествий, оттеснивших иберов, лигуров и
кельтов. Мы уже говорили, что завоеватели, пришедшие с севера, заставили
брахицефалов удалиться в горы, которые представляли преграду для вторжений;
согласно этому мы находим в настоящее время брахицефалов сосредоточенными: 1) в
Вогезах, где они сохранили широкую голову, но приняли светлую окраску; в Юре, в
департаменте Саоны-и-Луары; 2) в центральной горной стране, где они раскинуты по
направлению к Обюссону и Крезе, покрывают всю Коррезу, округ Сарлат в Дордонье и
часть округа Бержерака, а затем сливаются с широкоголовым населением Канталя,
Верхней Луары и Лозеры (в этих трех департаментах признаки брахицефалии выражены
наиболее резко). Другие блондины пришли прямо с берегов океана через Нижнюю
Шаранту, а именно: саксы, норманны и англичане. Повсюду происходило смешение.
Житель Шера одновременно высок, белокур и широкоголов, подобно лотарингцу;
житель Перигора обязан своим типом смешению белокурого долихоцефала с смуглым
средиземноморским долихоцефалом Кро-Маньона; гасконец произошел от смешения той
же кроманьонской расы с брахицефалом; это — настоящий кельто-ибериец. Смуглый
долихоцефал Монпелье обнаруживает, по-видимому, большое сходство с жителями
Северной Африки. В
Бретани смешались кимры с кельтами, хотя в некоторых кантонах кельты сохранились
в более чистом виде.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

более детей и менее взрослых. Так как возрасты, дающие особенно много смертных
случаев, т. е. детство и старость, представлены в Париже очень слабо, то его
смертность надо высчитывать не для совокупности его населения, а по возрастам, и
тогда окажется, что она почти на треть превышает смертность в провинциях.
Так как города являются театром борьбы за существование, то, в среднем, победа
одерживается в них индивидами, одаренными известными расовыми свойствами. Таким
образом, промышленная и коммерческая борьба стремится сделаться вместе с тем и
этнической. С этой точки зрения, антропологи утверждают, что города поглощают
главным образом белокурых и смуглых долихоцефалов, оказывая сильное
притягательное действие на эти две предприимчивые, умные и беспокойные расы,
вовсе не склонные к домоседству по инстинкту, враждебные деревенскому
одиночеству. Действительно, по исследованиям Аммона, долихоцефалы преобладают в
городах по сравнению с деревнями, так же как в высших классах гимназий по
сравнению с низшими и в протестантских учебных заведениях по сравнению с
католическими (где брахицефалия особенно сильна в герцогстве Баденском). Аммон
произвел также любопытные наблюдения над типами баденских сенаторов. Итак,
несомненно, что деревни все более и более теряют своих долихоцефалов, становясь
все более и более брахицефалическими. Притягиваясь городами сильнее всех других,
долихоцефалы достигают в них успеха и благоденствуют в течение одного или двух
поколений; но их потомство тает там, как снег на солнце.
Принимая во внимание обратное движение в деревни, а также перемещения из одних
городов в другие, приходится все-таки сказать, что большие города являются
потребителями населения и что, при всех равных условиях, элементы,
переселившиеся из деревни в город, имеют тенденцию сделаться «потерянными
элементами для всего населения». Другими словами, движение в города служит
подготовительной стадией к «уничтожению путем подбора». «Для определения будущих
свойств населения данного государства, — говорит Клоссон, профессор
университета в Чикаго, — в высшей степени важно знать, из каких элементов
состоит главным образом эмиграция страны, а особенно — эмиграция в большие
города. Во Франции все перечисленные нами причины вызывают прогрессивное
поглощение белокурых и смуглых долихоцефалов массой смуглых брахицефалов. Со
времени средних веков наш черепной показатель увеличился на одну сотую в сторону
широкого черепа; рост уменьшился, цвет сделался более темным. Таким образом мы
снова становимся все более и более кельто-славянами и «туранцами», какими мы
были до появления галлов; между тем как количество и влияние так называемого
арийского элемента все более и более уменьшается среди нас. Таково явление,
приводящее в беспокойство антропологов. Но мы уже видели, что оно происходит у
всех других европейских народов, хотя на северо-западе с меньшей интенсивностью
и быстротой. Происходит, так сказать, общее и медленное обрусение Европы,
включая сюда даже и Германию; это своего рода самопроизвольный панславизм или
панкельтизм. Несмотря на предсказания антропологов, в настоящее время еще нельзя
с точностью определить, хорошие или дурные последствия этой перемены; можно лишь
сказать, что равновесие между тремя нашими составными расами изменяется
благодаря постоянному приливу новых элементов, обусловленному нашей
систематической бездетностью, нашими продолжительными войнами и, наконец,
влиянием больших городов. Вторжение с юга кельтов Средиземного моря до известной
степени уравновешивается в настоящее время вторжением с севера более или менее
кельтизированных германцев. Кроме того, Франция обладает необычайной
способностью ассимилировать привходящие в нее элементы благодаря ее в высшей
степени симпатичному, общественному, открытому для всего и всех характеру. Тем
не менее было бы предпочтительней, если бы Франция сама пополняла свое население
и даже колонизовала бы другие страны. Менее чем в одно столетие, число
европейцев вне Европы возросло с 9 миллионов до 82; Англия дала 7 миллионов
эмигрантов, Германия — 3 миллиона. Неужели Франция будет по-прежнему
безучастным зрителем этой бьющей через край плодовитости других наций? Неужели
она согласится, вместо того чтобы населить мир, очистить свою почву даже от
собственной расы и принять к себе иностранцев?
Антропологи видят в этом универсальном смешении длинных голов с широкими,
достигающем наивысшей степени во Франции, еще другой неблагоприятный признак, с
этнической точки зрения: в дисгармонии форм, усматриваемой ими у этих «метисов»,
они находят отражение внутренней дисгармонии. В наших городах, говорят они, мы
только и встречаем, что людей со светлыми глазами и темными волосами, и
наоборот, или же широкие лица в сочетании с округленными черепами; бороды
другого типа, чем волосы на голове; «у брахицефалов арийские головы», что
составляет узурпацию; с другой стороны, «маленькие головы расы Средиземного моря
сидят на длинных арийских шеях и увенчивают гигантские туловища». Что сказали бы
эти пессимисты, если бы увидели мадам де Севинье, у которой, как говорят, один
глаз был голубым, а другой — черным? Не пройдет много времени, продолжают они,
и вы увидите, как нарушение симметрии органов сделается «причиной гибели этих
смешанных населений». В моральном отношении, сколько видим мы людей, терзаемых
противоположными стремлениями, думающих «утром как арийцы, а вечером как
брахицефалы», меняющих характер, волю и поведение по капризу случая! Вот
зрелище, представляемое психологией жителей «смешанной крови» наших долин и
городов. Антропологи прибавляют еще, что отличительной чертой этих метисов, так
же как и метисов от смешения белокожих с чернокожими, являются «эгоизм,
непостоянство, вульгарность и трусость». Уже у кельта наблюдается огромная
забота о своей особе, о своих интересах и интересах своих близких — о всем, что
не выходит из пределов его довольно узкого горизонта. При смешении кельта с
германцем, энергичный индивидуализм последнего усиливает личные тенденции
первого; с другой стороны, германские инстинкты солидарности нейтрализуются
узостью и мелочностью кельта. В конечном результате — эгоизм. Такова
антропологическая химия характеров. К счастью эти выводы еще более
проблематичны, чем все предыдущие. Мы уже видели, что связь душевных свойств с
теми или другими особенностями черепа слишком плохо установлена, чтобы можно
было предвидеть результаты скрещивания, особенно между белокурыми и смуглыми
расами. При подобном смешении рас существенные черты типа передаются каждая
отдельно, независимо от других, так что при скрещивании белокурых долихоцефалов
с смуглыми брахицефалами, например, могут получиться смуглые долихоцефалы и
белокурые брахицефалы, кроме небольшого числа потомков, воспроизводящих в
неприкосновенности первоначальные типы. По прошествии многих веков, в
окончательном результате получается почти равномерное распределение цвета среди
различных форм черепа. Collignon констатировал это по отношению к новобранцам
департамента Северных Берегов (Cфtes-du-Nord); Аммон — в герцогстве Баденском.
Баденцы продолжают оставаться белокурыми и голубоглазыми, в то время как
долихоцефалия почти исчезла среди них. Каждая раса обладает тем, что Коллиньон
называет сильными или устойчивыми признаками, которые она стремится передавать в
течение неопределенно долгого времени своим метисам, даже очень отдаленным

(таковы голубые глаза для северных рас); но она обладает также и слабыми, менее
устойчивыми признаками, легко исчезающими при скрещиваниях. Таким образом, очень
часто встречающийся признак может оказаться, однако, случайным или добавочным:
голубые глаза еще не указывают на продолговатый череп; цвет волос может
сохраниться при изменении формы головы. Подобным же образом, прибавим мы, весьма
вероятно, что свойства мозговой структуры, с которыми связаны наследственные
психические качества, стремятся под влиянием многочисленных скрещиваний
постепенно диссоциироваться от длины черепа и распределиться по разным формам
черепов, так же как эти последние сочетались с различными цветами глаз и волос.
Все, что можно сказать более или менее правдоподобного относительно скрещиваний,
сводится к тому, что если, например, у отца много ума и мало настойчивости, а у
матери много последней и мало ума, то они могут иметь детей следующих четырех
типов: 1) точное воспроизведение отца; 2) воспроизведение матери; 3) ум в
соединении с настойчивостью, что обеспечит успех (si qua fata aspera…), 4)
мало настойчивости и мало ума — тип, обреченный на неуспех и на исчезновение.
Что в нашем французском обществе, как и во всех современных обществах,
встречается много неуравновешенных людей, — мы не отрицаем этого. Больше ли их,
чем в былые времена? Мы не знаем этого. Несомненно лишь одно, а именно — что
физическими причинами неуравновешенности, особенно во Франции, являются гораздо
менее скрещивание кельтов с германцами, чем прогрессивное распространение
алкоголизма и других болезней, злоупотребление табаком, пребывание в городах,
отсутствие гигиены, сидячая жизнь, переутомление и т. д.; но главнейшие причины
— морального характера: борьба и противоречия наших идей, чувств, верований
религиозных и не религиозных, наших политических и социальных теорий,
распущенность нашей прессы, порнография, всякого рода возбуждения к пороку, и т.
д. Черепной показатель и скрещивания не имеют ни малейшего отношения ко всему
этому.
Тем не менее, под влиянием теорий Гальтона и Кандолля, нам предлагается в виде
спасительного средства «союз арийцев». Всех арийцев и близких к ним метисов,
говорят нам, насчитывается не более тридцати миллионов как в Европе, так и в
Соединенных Штатах; но это слабое меньшинство представляет собой почти всю
интеллектуальную силу человеческого рода; когда эта семья великанов захочет
воспользоваться своей силой и «присущей ее типу смелостью», она сделает все, что
ей будет угодно. Евреи показывают своим примером, как легко расе изолироваться,
оставаясь вместе с тем «вездесущей», составлять один народ, живя в двадцати
странах. В Америке уже возникли ассоциации с целью образовать условную
аристократию, избегать всякого нечистого скрещивания, всякого «осквернения»,
выдавать премии, стипендии и приданные наиболее совершенным индивидам и наиболее
плодовитым талантами семействам («евгеническим», как выражается Гальтон). Мы
сильно сомневаемся в успехах новой касты, а особенно в ее полезности. Если
вполне понятно, что белолицые колеблются потопить себя в массе черной или даже
желтой расы, то гораздо менее понятна претензия белокурых долихоцефалов
образовать из себя особое человечество во имя проблематического превосходства
формы их черепа и цвета волос. В Европе в средние века дворянский класс называл
себя потомками Иафета, чтобы отделиться от деревенского населения, которое
объявлялось происшедшим от Хама. Несомненно, что тот же характер носит и это
противопоставление арийцев кельто-славянам. Единство крови имеет наибольшее
физиологическое значение в области чувств, так как чувства гораздо более других
душевных явлений зависят от физиологического строения и темперамента; отсюда —
неудобство для нации состоять из двух слишком отдаленных рас. Но когда речь идет
о некоторых различиях в черепах одной и той же белой расы, то здесь трудно было
бы ссылаться на неизбежную противоположность чувств. Пусть даже раса белокурых
долихоцефалов будет более предприимчивой и подвижной, а раса брахицефалов —
более спокойной и пассивной, но здесь все еще нет достаточных причин, чтобы
народу разделиться внутри самого себя. Если скрещивания действительно опасны
между слишком отдаленными расами как, например, белой и черной, то они скорее
полезны между двумя настолько близкими разновидностями как длинноголовая и
широкоголовая. Сами антропологи еще недавно утверждали, что скрещивания могут
представлять большие выгоды, что предоставленные самим себе, слои общества,
стоящие наиболее высоко по своему уму и таланту, скоро истощаются и становятся
менее плодовитыми, добровольно ли, вследствие ли непроизвольного подавления
физической стороны жизни развитием интеллектуальных способностей, в силу ли
деморализации, часто порождаемой привилегированным положением, или же, наконец,
благодаря так называемой «регрессивной эволюции», доведшей многие знаменитые
семьи до окончательного идиотства и сумасшествия. Этот результат был выставлен
на вид Якоби, и на нем же в свою очередь настаивал Густав Лебон. Превосходство в
одном направлении слишком часто достигается ценой низкого уровня и вырождения в
других. Допуская, что в былые времена преувеличивали опасность браков, не
выходящих из пределов одной и той же касты или одного и того же общественного
класса, остается тем не менее несомненным, что с ранних времен цивилизации
происходили бесчисленные скрещивания между различными национальностями, что у
всех у нас течет в жилах смешанная кровь белокурых и смуглых рас, германская,
кельтская и расы Средиземного моря, что это смешение возрастает вместе с
цивилизацией и что, в конце концов, человечество, по-видимому, не регрессирует,
несмотря на то, что с каждым веком оно делается более смуглым.
Некоторые торговцы невольниками устраивали в Южных Штатах настоящие человеческие
заводы: «этот возобновленный способ старого Катона содействовал, как утверждают,
образованию превосходной черной расы креолов; по отношению к африканскому негру,
негр Соединенных Штатов несомненно является продуктом подбора». Лапуж излагает
некоторые английские, американские, французские и немецкие системы подбора. С
точки зрения чистой науки, осуществление подобного плана кажется ему вполне
возможным. «Не подлежит сомнению, — думает он, — что, путем строгого подбора,
через известный промежуток времени, можно было бы получить желаемое число
индивидов, представляющих тип избранной расы. Затем, в очень короткое время
можно было бы достигнуть эстетического усовершенствования этих индивидов, так
как идеальная красота достигалась бы тем легче, что вместе с этнической
дисгармонией исчезла бы и моральная. Считая по три поколения на столетие,
достаточно было бы нескольких сот лет, чтобы населить земной шар морфологически
совершенным человечеством, до такой степени совершенным, что нам невозможно
представить себе ничего высшего». Даже и этот срок можно было бы значительно
сократить путем искусственного оплодотворения. «Это была бы замена животного и
самопроизвольного воспроизведения зоотехническим и научным, окончательным
разделением трех уже начинающих диссоциироваться явлений: любви, сладострастия и
плодовитости». Мы должны сознаться, что относимся скептически к диссоциации
того, что было всегда нераздельно; мы считаем подобную моральную пертурбацию
гораздо важнее диссоциации этнических элементов. Эта этика конских заводов,
основанная на гипотезах натуралиста и мечтах утописта, не выдерживает сравнения
с истинно человеческой моралью. Развивая далее свои ренановские грезы, Лапуж
думает, что можно было бы получить желаемый психический тип однообразного
умственного уровня, «равного уровню наиболее возвышенных умов современного
общества». Подобным же образом можно бы было сфабриковать «человечество
музыкантов, гимнастов или, лучше сказать, общество, в котором были бы расы
музыкантов, гимнастов, натуралистов, рыболовов, земледельцев, кузнецов». Раса

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

При поверхностном исследовании, лингвистика, по-видимому, противоречит данным
этнологии в том, что касается древних обитателей Галлии. Но филологи, слишком
исключительно опирающиеся на кельтский язык, сделали много ошибочных выводов в
этом вопросе. Этнологи не без основания возражали им, что сходство языков еще не
предполагает сходства рас: бельгийцы, французы, итальянцы и испанцы говорят на
языках, происшедших от одного и того же латинского. Филология сама по себе не
может решить спора о нашем кельтском или германо-скандинавском происхождении.
Был ли кельтский язык, принадлежащий, как известно, к индоевропейской группе,
внесен в Галлию белокурыми долихоцефалами, или же на нем говорили первоначально
широкоголовые брюнеты? Эта проблема представляется с первого взгляда
неразрешимой, так как, хотя кельты и германцы Галлии составляли две отдельные
этнические единицы, но несомненно, что они говорили на одном и том же языке.
Ответ может быть однако основан на соображениях иного рода. В самом деле, среди
всех народов, в составе которых преобладает белокурая раса, вы не встретите ни
одного, который говорил бы не на арийском наречии; между тем как известная часть
смуглых брахицефалов пользовалась языками, принадлежащими к другим группам, а
именно к урало-алтайской; они пользовались ими в недалеком прошлом,
свидетельством чему служит часть России и Германии (центр и юг); они
пользовались ими также и в древности в Аквитании и Испании, где они говорили на
языке басков. Отсюда делается тот вывод, что арийские языки были внесены в среду
смуглых рас белокурой расой, но что они усвоили их только отчасти. Следовательно
кельтский язык является не первоначальным языком настоящих смуглых брахицефалов,
а занесен к ним белокурой расой. Кельты, подобно славянам, были «арианизированы»
длинноголовыми завоевателями, галлами в тесном значении слова, галатами,
кимрами, германцами и скандинавами; так называемый кельтский язык вернее было бы
называть галльским, так как он внесен в среду кельтов различными племенами
галлов, народа, родственного германцам и норманнам. Таким образом кажущееся
противоречие между антропологией и филологией разрешается в окончательном
выводе.
В общем, хотя раса Средиземного моря и кельты составляли более глубокие и
древние слои населения Галлии, особенно на юге, в центральной части и на западе,
но германский и скандинавский элементы были также весьма значительны, особенно
на востоке и севере. Англия, населенная сначала иберийцами и кельтами, сделалась
впоследствии германской и скандинавской в большей половине своего населения;
можно допустить, на основании всего, что было найдено в могилах, что почти то же
самое произошло и в Галлии. В очень давние времена наша страна представляла
смешанное население, в котором смуглые и белокурые долихоцефалы имели
преобладающее этническое влияние, а может быть даже преобладали и численно. Это
была почти та же этническая картина, какую в настоящее время представляют
Великобритания и Северная Германия, взятые в их целом: белокурые долихоцефалы
составляют там немного более половины всего населения.
II. — Если само происхождение европейских рас гипотетично, то в еще гораздо
большей степени это можно сказать о их умственном строении. Здесь мы можем лишь
делать догадки на основании исторической роли различных рас, которая в свою
очередь весьма недостоверна. Посмотрим, однако, что в этом случае считают себя
вправе утверждать ученые.
Физиология мозга еще слишком мало разработана, чтобы можно было с достоверностью
локализировать умственные способности, распределив их по различным областям
головного мозга; более или менее точные выводы достигнуты лишь по отношению к
способности речи; что касается способности мышления, то на этот счет мы имеем
лишь неопределенные сведения, что ее главные органы находятся в лобных лопастях.
Волевая энергия, быть может, зависит до известной степени от степени
продолговатости мозга и от отношения между его передними и задними частями, а
следовательно, — между его длиной и шириной.
Утверждают, что, в общем, раса Средиземного моря и семитская отличаются
умственными способностями; что по-своему моральному характеру, так же как и по
морфологическим свойствам, они приближаются к расе, которую принято называть
арийской; г. Лапуж утверждает однако, что в них менее высших свойств, не говоря
впрочем, на чем основано такое утверждение.
Что касается смуглого брахицефала, то ему приписываются следующие моральные
свойства: он миролюбив, трудолюбив, воздержан, умен, осторожен, ничего не
предоставляет случаю, склонен к подражанию, консервативен, но без инициативы.
Привязанный к земле и родной почве, он отличается узостью кругозора,
потребностью в однообразии, духом рутины, заставляющим его противиться
прогрессу. Послушный и даже любящий находиться под управлением других, он всегда
был как бы «прирожденным подданным» арийцев и семитов.
Белокурая и длинноголовая раса пользуется особым предпочтением
психологов-антропологов; она обладает, говорят они, большой впечатлительностью,
быстрым и проницательным умом, соединенным с активностью и неукротимой энергией.
Как раса беспокойная, не выносящая неравенства, предприимчивая, честолюбивая и
ненасытная, она ощущает все возрастающие потребности и непрерывно стремится к их
удовлетворению. Она более способна приобретать и завоевывать, чем сохранять свои
завоевания. Она приобретает только затем, чтобы более тратить. Ее
интеллектуальные и артистические способности часто возвышаются до таланта и
гениальности. У северных долихоцефалов, высокорослых и с крепкими мускулами,
воля, по-видимому, сильнее; она часто принимает бурный характер и в то же время
упорнее. В основе их натуры лежит известная дикость, зависящая, быть может, от
того, что затылочная область служит скорее седалищем сильных страстей и животной
энергии. Северный климат, способствуя развитию лимфатизма, умеряет эти страсти
известной медлительностью мысли и действия. Белокурый северянин, бывший долгое
время варваром, является по существу индивидуалистом; в нем сильнее развито его
«я». Он более способен отступать от средней мерки; эти уклонения бывают иногда
вверх, иногда вниз. В первом случае получаются необыкновенные люди
преимущественно с выдающейся предприимчивостью, сангвиники как в моральном, так
и в физическом отношении, рискующие всем и для всего; во втором случае
получаются люди низшего разряда с вялым умом и той степенью тяжеловесности и
лимфатизма, какая не встречается, например, среди кельтов-брахицефалов.
Вследствие этого последние достигают очень высокого среднего уровня, хотя, быть
может, дают менее индивидуальных порывов к высшим областям.
Прибавим к этому, что, согласно Ламброзо, Марро, Боно и Оттолонги, среди
кретинов и эпилептиков пропорция белокурых очень слаба. Среди пьемонтцев
количество смуглых преступников вдвое более, чем белокурых, хотя только треть
населения смуглолица. Если к белокурым присоединить рыжих, то явление выступит
еще резче, несмотря на пословицу о рыжих. Зато в преступлениях, связанных с
половой развращенностью, белокурые занимают высшее место. Несмотря на всю
неопределенность этой психологии рас, считают возможным придти к тому
заключению, что у цивилизованных народов деление на классы почти всегда

соответствует количеству длинноголовых элементов, входящих в состав правящих
классов.
Известно, что преобладающими чертами кельтов, принадлежащих вместе с славянами к
смуглым брахицефалам, признаются живость ума, подвижность характера, веселость,
преобладание ума над волевой энергией, известная овечья покорность, желание быть
управляемыми другими; Ф. Гальтон приписывает им вследствие этого стадные
наклонности. Но следует заметить, что последнее свойство связано с
господствующей чертой расы: общительностью, живой симпатией и восприимчивостью к
чувствам окружающих, потребностью в товариществе, в общении с другими. По нашему
мнению, это свойство является отчасти результатом сознания кельтами присущего им
недостатка волевой энергии. Кельт обыкновенно пополняет этот недостаток волевой
активности пассивным сопротивлением: это кроткий упрямец. Кроме того, не
чувствуя достаточно силы в самом себе, он инстинктивно стремится найти ее в
союзе, опереться на других, ощущать себя в общении с группой, часть которой он
составляет. По той же причине он по натуре миролюбив; раны и синяки не в его
вкусе. Благоразумный и предусмотрительный, он заботливо относится к самому себе
и к своему имуществу. Что касается ума, то кельты не уступают в этом отношении
германцам и скандинавам, по крайней мере в области собственно интеллектуальных
свойств, а не тех, которые зависят скорее от качеств воли: так, например,
способность понимания и усвоения, суждение, логика, память, воображение, все
это, по-видимому, развито у широкоголовых кельтов не менее, чем у длинноголовых
германцев; но что касается способности внимания, в значительной степени волевого
характера, то у первых она, по-видимому, слабее или менее устойчива. Точно так
же, все, требующее инициативы и решимости порвать привычную ассоциацию идей,
реже встречается у кельта, чем у северянина; он менее охотно подвергнет себя
случайностям неизвестного, опасностям открытий, не потому, чтобы он был менее
способен к изысканиям, а потому, что в нем менее смелости исследователя; он
более спокоен по натуре и не любит рисковать. Словом, здесь можно установить
различие, впрочем все еще очень проблематичное, скорее в характере чувства и
воли, чем в силе ума.
Житель Морвана (в центре Франции), хорошо изученный Говелаком, может служить
хорошим образчиком кельта: он трезв, экономен, мужествен, привязан к своей
стране, любопытен, хитер, подвижного ума, скрывающегося под наружной вялостью,
гостеприимен, обязателен без расчета. Достоинства и недостатки оверньята с его
упрямством, вошедшим в пословицу, хорошо известны. Овернь, в своей литературе,
«непоколебима и склонна к резонерству», Впрочем, для правильной оценки характера
оверньята необходимо принять во внимание влияние гор и привычек исключительно
сельской жизни, на которую были обречены кельты после своего удаления в горы. По
словам Топинара, брахицефалы всегда были «угнетенными жертвами долихоцефалов».
Последние, сварливые и беспокойные, вояки и грабители, отрывали их от полей и
заставляли следовать за собой в их безумных экспедициях то в Дельфы, то к
подножию Капитолия. Кельты не ощущают потребности рыскать по свету, пускать
стрелы в небеса и бороться с морем; они любят родную почву и привязаны к своей
семье; ими овладевает беспокойство, когда они не видят дыма, поднимающегося над
их крышей; они создают в воображении свой собственный мир, часто фантастический,
и путешествуют в нем, не покидая своего угла; они охотнее рассказывают о
приключениях, нежели бросаются в них. Будучи прозаиками, когда этого требуют
условия их жизни, они обладают однако мечтательной и волшебной поэзией; они
верят в фей, в духов, в постоянное общение живых с мертвыми. Верные религии
своих отцов, преданные часто до самоотвержения, они консервативны в политике,
пока их не доведут до крайности. Словом, они отличаются всеми достоинствами и
несовершенствами натур, скорее мягких, чем пылких, и скорее консервативных,
нежели революционных. Наша суровая и мечтательная Бретань, стоящая на краю
материка, окутанная туманами океана, населена кельтами более поэтического
характера, более склонными к меланхолии, с более интенсивным религиозным
чувством. Быть может, они обязаны своими особенностями, так же как в Ирландии,
Валлисе и Шотландии, смешению кельтской крови с известной долей крови белокурых
кимров и влиянию туманного и влажного климата. Бретонцы — сильная раса,
неукротимая в своем «консерватизме», а иногда также и в радикализме; обыкновенно
очень религиозные, они доходят порой в своем отрицании до святотатства. Их
единодушно изображают идеалистами, мечтателями, более склонными к поэзии, нежели
к живописи, со взором, устремленным во внутренний мир. Цветок Арморики, сказал
один из их поэтов, служит символом бретонской расы:
Золотое сердце, окруженное дротиками.
Абелар, Мопертюи, Ламеттри, Бруссэ, Шатобриан, Ламеннэ, Ренан, Леконт де Лиль
(подобно Ренану отчасти бретонец по происхождению), Лоти, родившийся в
провинции, соседней с Вандеей, служат выразителями различных сторон бретонского
духа. Быть может, бретонский идеализм объясняется отчасти соседством туманного и
дикого моря, видом ланд и друидических памятников, живучестью традиций,
кельтским наречием, религией, недостаточно частыми сношениями с остальной
Францией. Часто указывали на контраст между Бретанью и Нормандией. Эта
последняя, богатая и живописная страна, населенная преимущественно
предприимчивыми и смелыми скандинавами, любящая одерживать победы, а вследствие
этого — воевать или вести процессы, отличается скорее материалистическим духом.
По словам Стендаля, Нормандия если не самая умная, то, быть может, наиболее
цивилизованная часть Франции; вместе с тем она одна из наиболее преступных,
между тем как Бретань, а особенно Морбиган, окрашена гораздо бледнее на карте
преступности. Не следует искать в Нормандии глубокого поэтического настроения
Бретани. Г. Тьерсо, изучавший народные песни Франции, тщетно искал от Авранша до
Дюнкирхена песни, выражающей «чувство». Нормандцам, «большим мастерам выпить» и
любителям амурных похождений, знакомы лишь песни на темы о вине и любви. У них
есть свои поэты, среди которых Корнель служит «величавым представителем всего,
что существует прекрасного в гордом нормандце, индивидуалисте, не нуждающемся в
других» (Гавелок Эллис). Они особенно богаты великими живописцами, начиная с
Пуссэна и Жерико до Миллэ, и живописцами в прозе, каковы Бернардэн де Сен-Пьерр,
Флобер и Мопассан. У них есть также ученые, как Фонтенелль, Лаплас и Леверрье. В
нормандце не все может быть объяснено кровью белокурых германцев; сюда надо
присоединить еще традиции завоевания и отважных предприятий, свойственных
впрочем этой расе, а также влияние богатой страны, более быстрой и легче
достигнутой цивилизации.
Со всеми их достоинствами и недостатками, кельты составляли очень хороший сырой
материал для состава нации, — прочный и устойчивый, полезный даже своей
инертностью и тяжеловесностью; но они нуждались в том, чтобы более
индивидуалистическая, властная и стремительная нация дала им толчок и вместе с
тем дисциплинировала бы их. Поэтому для кельтов нашей страны было большим
счастьем, что в их среду были внесены скандинавский и германский элементы
сначала кимрами и галатами, потом визиготами и франками и наконец норманнами, —
всеми этими страшными товарищами, мешавшими им заснуть.
Что касается средиземноморского элемента, также по преимуществу длинноголового,
то он должен был доставить французам драгоценные качества. Мы видели, что в
психологическом отношении эта раса характеризуется умственной проницательностью
в соединении с известной южной страстностью. Кроме того, она обладает очень
важными признаками воли: внутренней энергией, умеющей сдерживаться и выжидать,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

натуралистов! Как будто свойство натуралиста предполагает другую мозговую
структуру, чем у рыболова или земледельца! Какова нужна смелость, чтобы на
основании столь смутных данных, как форма черепов и ее предполагаемая связь с
умственным превосходством, желать вмешиваться, путем искусственных и
механических приемов, в процесс воспроизведения людей, третируемых подобно
животным! Мы абсолютно не знаем истинных мозговых причин высших и низших
умственных свойств; мы не знаем, не уничтожили ли бы мы зародышей прекрасных и
важных качеств, уничтожая тех или иных индивидов, даже склонных к тем или другим
порокам. Утверждалось, что гениальность родственна безумию; кто знает, не
уничтожили ли бы мы, вместе с экстравагантностью всякого рода, также и
гениальности, сведя всех индивидов к одному среднему и нормальному типу данного
вида? Несомненно одно: уму нужна мораль, телу — гигиена, всему обществу —
справедливость и солидарность. Не будем же выходить из этих рамок, чтобы
пытаться осуществлять якобы научные теории, которые сегодня в моде, а завтра
будут отброшены.
ГЛАВА ВТОРАЯ
НИЗКИЙ ПРОЦЕНТ РОЖДАЕМОСТИ В СВЯЗИ С ФИЗИОЛОГИЕЙ И ПСИХОЛОГИЕЙ ФРАНЦУЗСКОГО
НАРОДА
I. — С вопросом о расе тесно связан вопрос о народонаселении, который в свою
очередь тесно примыкает к физиологии и психологии французского народа. Мы должны
поэтому исследовать эту сложную проблему со всем вниманием, какого она
заслуживает.
История вопроса о народонаселении может служить хорошим предостережением против
всякого злоупотребления теорией. Согласно мнению писателей — не натуралистов,
предшествовавших Мальтусу, возрастание населения всегда остается в пределах,
обусловленных средствами существования. Мальтус защищает противоположное учение.
Дарвин допускает вместе с Мальтусом, что рост населения стремится перейти за
пределы средств существования, но встречает при этом материальные препятствия, с
одной стороны — положительные и репрессивные, с другой — задерживающие. Дарвин
выводит отсюда свою теорию борьбы за существование, послужившую основой учения
об «эволюции». Как практическое заключение, он признает невмешательство и
порицает все предупредительные средства, так как считает размножение,
сдерживаемое лишь естественными препятствиями, выгодным для человеческого рода
вообще и для каждого народа в отдельности. Спенсер, также допуская естественное
стремление размножения перейти размеры средств существования, изучает быстроту
этого размножения у различных зоологических видов и доказывает, что она обратно
пропорциональна «индивидуации», т. е. развитию личности и способности
индивидуума к личному счастью. Он также приходит к выводу о невмешательстве,
пополняя его следующим советом: индивидуализируйте, развивайте личную жизнь;
этим самим вы уменьшите размножение.
Во всех новых странах обнаруживается преимущественно стремление к быстрому
размножению, на которое было указано Мальтусом; в передовых странах с густым
населением и утонченной цивилизацией дают себя чувствовать с возрастающей
энергией задерживающие факторы. Впрочем, как замечает Блокк, это вполне согласно
с учением Мальтуса.
Среди передовых стран, в которых задерживающие факторы действуют с чрезмерной
силой, Франция занимает первое место. В то время как на сто замужних женщин, не
достигших пятидесятилетнего возраста, в Пруссии приходится 29 рождений, в Англии
— 26, а в нашей стране их насчитывается лишь 16. Если бы наши женщины обладали
плодовитостью немок (Germania, говорит Тацит, officina gentium — Германия —
фабрика людей), Франция имела бы ежегодно дополнительный контингент в 500.000
детей или в 150.000 новобранцев двадцатилетнего возраста. Число рождений во
Франции, приходящихся на каждую брачную пару, упало с 4 на 3; между тем
вычисления показывают, что если число детей, приходящихся на каждую семью, менее
трех, население перестает пополняться и возрастать34.Число наших
незаконнорожденных, составлявшее ранее 7,5% всех рождающихся, доходит до 8,6%.
Но, как это показал Левассер, было бы ошибочно принимать процент
незаконнорожденных за мерило безнравственности народов; впрочем, при более
внимательном исследовании цифр, оказывается, что во Франции не увеличивается
процент незаконнорожденных, так как их число не превышало за последние годы
77.000, между тем как оно достигло 80.000 в 1859 году: «процент изменился
вследствие уменьшения числа законнорожденных детей».
Согласно Левассеру, французское население возрастало в XVIII столетии не
быстрее, чем в XIX. Можно, следовательно, жаловаться на медленный рост
французского населения; можно доказать с цифрами в руках, что оно самое
неподвижное из населений всех европейских государств, имеющих правильную
статистику; но «не следует противопоставлять в этом случае Францию самой себе,
упрекать настоящее ссылкой на прошедшее». Можно заметить даже, что уменьшение
роста населения было сильнее в первую половину века, чем во вторую, так как
средняя рождаемость за 1841—1850 гг. равнялась 27,4 на 1000 жителей, т. е. была
ниже на 4,8 средней рождаемости за 1801—1810 гг. и выше на 3,6 средней
рождаемости за 1881—1890 гг. Поэтому, по мнению Левассера, ошибочно возлагать
ответственность за это уменьшение исключительно или даже главным образом на
«настоящий период нашей истории».
Однако из того факта, что зло существует долгое время, нельзя заключить, чтобы
его не было вовсе. Если даже признать, что наше население возрастало в прошлом
веке так же медленно, как и в истекающем, мы не можем гордиться тем, что
израсходовали без пользы для нашего народонаселения все выгоды новейших
изобретений и в частности — улучшения средств сообщений, «которые сделали
невозможными в наше время голодовки, столь губительные в прежние эпохи, и даже
простой недостаток съестных припасов». Впрочем, о подобного рода явлениях
следует судить на основании международной сравнительной статистики. В течение
настоящего столетия население всей Европы удвоилось (175 миллионов в 1800 г. и
380 миллионов в 1897 г.), если даже не считать 82 миллионов эмигрантов,
доставленных ею другим частям света. Этим она дала меру того простора, который
был предоставлен размножению могучим ростом производительности, обусловленным
научными открытиями. Мы не воспользовались этим простором и даже испытываем
прямой недостаток в детях.
Впрочем уменьшение рождаемости свойственно в настоящее время не одной
французской нации; это явление наблюдается во всей Европе; наиболее резко оно
обнаруживается в Англии. Это видно из следующей таблицы, составленной на
основании статистических данных, опубликованных Вестминстерской Газетой и
указывающей число рождений, приходящихся на каждую тысячу жителей:
1876 г. 1883 г.

Англия 36,3 30,8
Шотландия 35,0 31,0

Ирландия 26,4 23,0
Все Соединенное королевство 34,8 30,6
Германия 40,9 36,7
Пруссия отдельно 40,7 37,5
Италия 39,2 36,6
Австрия 40,0 36,2
Бельгия 33,2 29,5
Швейцария 32,8 28,5
Франция 22,6 22,1
Рождаемость Франции почти неподвижна, между тем как в Англии она быстро падает
(5,5 в течение семи лет).
Великобритания стремится к неподвижности народонаселения, хотя превышение
рождаемости над смертностью, зависящее главным образом от низкого уровня
последней, все-таки еще очень значительно в ней. Каждый ежегодный отчет
Registrar general констатирует одновременное понижение процента рождаемости и
относительного числа браков, а иногда даже и абсолютного числа последних.
Известный английский экономист Маршаль свидетельствует, что «с некоторых пор в
Англии замечается стремление среди наиболее способной и развитой части рабочего
класса избегать больших семей». Он указывает также, что это понижение процента
рождаемости и числа браков в английском народе совпадает с распространением и
успехами ремесленных союзов (Trades-unions). Фрэнсис Гальтон доказал, что слабая
рождаемость среди английской аристократии в значительной степени зависит от
женитьбы пэров на богатых наследницах, относительное бесплодие которых часто
наследственно. Из числа жен пэров 100 богатых наследниц рождают 208 сыновей и
206 девочек, а 100 не наследниц — 336 сыновей и 284 девочек. Доктор Огль
(Ogle), изучив большое число случаев, занесенных в брачные списки за 1889 г.,
нашел следующие средние цифры для возраста вступающих в брак в Англии в
различных слоях населения.
Профессия мужа Средний возраст
мужа жены

Рудокопы 24,06 22,46
Ткачи 24,38 23,43
Сапожники и портные 24,92 24,31
Ремесленники 25,35 23,70
Чернорабочие 25,56 23,66
Приказчики 26,25 24,43
Торговцы 26,67 24,22
Состоятельные земледельцы 29,23 26,91
Либеральные профессии 31,32 26,40
Сравнительно слабая рождаемость среди высших классов, констатируемая этими
цифрами для Англии, составляет общее явление. Его можно признать общим правилом
по отношению к европейским нациям. Аналогичное стремление наблюдается среди
высших каст Индии.
Что касается общей рождаемости, то ее понижение является постоянным признаком
современной цивилизации. После Франции, наиболее слабой рождаемостью отличаются
Соединенные Штаты. Согласно цифрам, извлеченным Пьером Леруа-Болье из двух
последних американских переписей, общая рождаемость в Соединенных Штатах
равнялась, в 1890 году, 26,68 на 1000; французская рождаемость в настоящее время
определяется цифрой 22,5 на 1000. Но необходимо заметить, что цифра Соединенных
Штатов показывает средний процент для всего Союза, включающего в себя штаты,
стоящие на очень различных ступенях цивилизации. Наибольшая рождаемость
приходится на южные и юго-западные штаты:
Новая Мексика 34,0
Арканзас 33,8
Техас 31,3
Утах 31,2
Южная Каролина 31,1
Теннесси 30,6
Западная Виргиния 30,4
Алабама 30,4
Джорджия 30,3
Миссисипи 30,1
Десять штатов с наименьшей рождаемостью следующие:
Орегон 22,5
Род-Айленд 22,4
Йоминг 21,8
Массачусетс 21,5
Коннектикут 21,3
Калифорния 19,4
Вермонт 18,5
Нью Гэмпшир 18,4
Мэн 17,99
Невада 16,3
Читатель видит, что в этих десяти штатах процент рождаемости ниже французского.
В южных штатах находится большое количество негров, остававшихся невольниками до
1865 г., людей примитивных, стремящихся в отдаленных штатах, обитаемых почти
исключительно ими, вернуться к варварству. Даже белые, по крайней мере poor
white, бедные белые, образуют в этих штатах очень отсталое население. До отмены
невольничества, общество южных штатов было организовано на аристократический
лад; большинство белых занимало в нем вполне подчиненное положение по отношению
к крупным плантаторам, клиентами которых они были «в римском значении этого
слова». Следы такого порядка далеко не изгладились и до сих пор. Белые,
обитающие в горных областях Аллеган и Аппалахских гор, в центре южных штатов, —
также крестьяне с простыми и патриархальными нравами, словом, юг, так сказать,
не затронутый вольной европейской эмиграцией, — во всех отношениях «отсталая»
страна, вполне отличная от других частей великой республики; в нем очень много
неграмотных. В то время как для всех Соединенных Штатов средняя цифра
неграмотных среди белых выше десятилетнего возраста равняется 7,7%, для Техаса,
южного штата, где их насчитывается всего менее, эта цифра поднимается до 10,8%,
а в Северной Каролине она достигает 23%. Среди черного населения процент
неграмотных несравненно выше: он колеблется между 44,4% в Западной Виргинии) и
72,1% (в Луизиане). Рабочая плата также невысока в южных штатах, и белые
работницы, работающие на хлопчатобумажных мануфактурах обеих Каролин или
Джорджии, получают на одну треть меньше, чем работницы в окрестностях Бостона.
Напротив того, на север, если оставить в стороне недавно заселенные штаты
рудокопов (Калифорния, Орегон, Йоминг и Невада), шесть самых старых штатов
Союза, образующих Новую Англию, страдают болезнью низкой рождаемости еще в
большей степени, нежели Франция; причем следует еще иметь в виду, что в
Соединенных Штатах нет военной службы и обязательного равного раздела наследства
между детьми, так как там установлена полная свобода завещаний.
По мнению Эрикура, многообразные причины, совокупностью которых объясняется
недостаточная рождаемость в Соединенных Штатах и даже в Европе, можно свести к

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

упорством, не забывающим о своей цели. Это черты желчного темперамента, скорее
сосредоточенного, нежели экспансивного, темперамента, который, в соединении с
нервностью, удерживает последнюю внутри. Эти черты проявляются все сильнее и
сильнее по мере приближения к Африке. Первоначальных обитателей Лигурии (позднее
занятой брахицефалами) римляне называли неукротимыми; испанские иберы оказали
римлянам наиболее отчаянное и продолжительное сопротивление: кто не помнит
героизма жителей Нуманции? Иберийская раса, упрямая, терпеливая и мстительная,
менее общительна, нежели другие, более любит уединение и независимость. Иберийцы
охотно держались в стороне или оставались разделенными на мелкие горные племена.
Провансальские и итальянские представители расы Средиземного моря были менее
нелюдимы и сосредоточены, чем испанские; они обладали и еще обладают гибкостью
ума, веселым и живым нравом, большей потребностью в товариществе и совместной
жизни. Утверждали даже, что эти средиземноморцы — «горожане по преимуществу»,
т. е. чувствуют влечение к городской жизни и глубоко ненавидят сельское
существование: они ощущают потребность говорить, вступать во всякого рода
сношения, вести дела, обращаться с деньгами; в них есть что-то общее с
родственными им семитами. По мнению Лапужа, средиземноморец — Homo Arabicus
Бори, бербер, ибер, семит произошли от смешения европейского человека с черными
племенами северной Африки, очень умными и также долихоцефалами. Несомненно во
всяком случае, что от смешения иберийца с кельтом произошел гасконец, искрящийся
весельем, изящный и остроумный, насмешливый и говорливый. «Пылкий и сильный»
Лангедок составляет галльскую Испанию или даже Африку; Прованс, «горячий и
трепещущий, олицетворение грации и страсти», представляет собой экспансивную,
веселую и легкомысленную Италию, так сказать, элленизированную и
кельтизированную одновременно. Влияние расы Средиземного моря или, если хотите,
южан было, в общем, значительнее в Галлии, нежели в Германии. Мы уже говорили,
что по ту сторону Рейна и на Дунае раскинулись толстые слои кельтов,
сохраняющиеся и разрастающиеся по настоящее время; белокурый элемент там
преобладал когда-то, элемент же смуглых долихоцефалов часто отсутствовал. Отсюда
в Германии (если хотят непременно этнологических формул) состав населения можно
назвать германо-кельтским, тогда как в Галлии он
кельто-германо-средиземноморский.
Это слияние трех рас должно было произвести у нас очень удачную гармонию, своего
рода полный аккорд, в котором кельт послужил основным тоном, средиземноморец —
терцией, а германец — верхней квинтой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЭТНОГРАФИЯ И ПСИХОЛОГИЯ НАРОДОВ
На этнографии Европы и Франции хотят построить новую историческую концепцию. Вся
задача, говорят нам, состоит в том, чтобы определить относительное значение двух
главных элементов цивилизованных народов, — долихоцефального и брахицефального,
так как общая история сливается с историей их соотношений. Некоторые антропологи
пытались доказать, что прогресс права и религии соответствовал успехам
длинноголовой расы. Во Франции область господства обычного права совпадала с
районом наибольшего преобладания белокурого населения, чистого или смешанного.
Там именно настоящий галльский элемент, т. е. белокурый, был всего плотнее во
время римского завоевания и удержался (подвергнувшись изменению) до германского
нашествия. Подобным же образом все белокурое население — протестантское, за
исключением Бельгии и части прирейнской Пруссии; кельтская Ирландия, Франция,
снова ставшая в значительной степени кельтской, южная Германия, переполненная
кельтами, Италия, сделавшаяся короткоголовой, Испания с ее кельто-иберами,
Богемия, Польша и ее славяне-католики. Во Франции белокурый элемент, очень
многочисленный в галльскую эпоху, удержался, в уменьшающейся пропорции, в
аристократических семьях и в некоторой части народных масс; но в настоящее время
он почти уничтожен вследствие преобладания короткоголового типа в скрещивании и
влияния условий среды, более благоприятствующих расе брахицефалов.
Бессознательная борьба этих двух рас должна, по мнению Лапужа, объяснить почти
всю историю нашей страны; французская революция является в его глазах «высшим и
победоносным усилием туранской народности». Но мы дорого заплатим за эту победу:
согласно этим зловещим пророкам, нас ожидает самое мрачное будущее. В Англии,
напротив того, короткоголовый элемент почти исчез. Счастливая Англия! Военная и
промышленная гегемония — в руках арийского населения северной Германии; но
масса германцев принадлежит к брахицефалам; поэтому их благоденствие
«искусственно». Высший элемент, т. е. белокурый, настолько отличается там от
туранских масс, что падение произойдет «быстро и неизбежно» в тот день, когда
масса поглотит избранную часть населения. Вопрос будущего зависит главным
образом от социального подбора, и его решение предопределяется следующим общим
законом: «из двух соперничающих рас низшая вытесняет высшую». Повсюду, и где
белокурые долихоцефалы смешаны с смуглолицыми, их число постепенно уменьшается.
Чтобы избежать этого результата, необходим «целесообразно-организованный
подбор», который, по крайней мере в Европе, невозможен при нашем двойном
стремлении к плутократии и социализму. Механическое существование
социалистического общества наиболее благоприятно для наших европейских китайцев.
Варвар, по учению антропологов аристократической школы, не у границ
цивилизованного мира; он гнездится в «нижних этажах и мансардах». Будущее
человечества зависит не от возможного торжества желтых народов под белыми; оно
зависит всецело от исхода борьбы двух типов: «благородного и рабочего».
Возможно, что Европа попадет в руки желтокожих и даже чернокожих путем военного
завоевания или иммиграции, вызванной экономическими причинами; но еще ранее
этого великая борьба будет закончена.
Так некоторые антропологи после апофеоза арийцев в прошлом предрекают их
исчезновение в будущем. Если бы они ограничились тем, что приписали бы важную
роль в истории северным европейцам, то их теория могла бы выдержать критику:
вторжения так называемых арийцев хорошо известны. Но они идут далее: они хотят
установить в одной и той же стране расовые перегородки между различными
классами. Их задняя мысль та, что белокурый долихоцефал, Homo Europaeus Линнея,
не одного и того же «вида» и даже не одного первоначального происхождения с
другими расами и именно с Alpinus; таким образом не только белые считаются
неродственными неграм, но и белокурые становятся вполне чуждыми смуглолицым. По
нашему мнению это совершенно произвольное и в высшей степени неправдоподобное
предположение. Нет ни одной области, как бы мала она ни была, где один из этих
предполагаемых «видов» существовал бы без другого. Длинные, широкие и средние
черепа встречаются в каждом из крупных разветвлений, известных под
неопределенным и не вполне научным названием белых, желтых и черных рас; они
живут один возле другого во всех частях земного шара. В Европе долихоцефалы
появились впервые в лице средиземноморцев; то же самое вероятно пришлось бы
сказать и о других частях света, если бы не было установлено (впредь до новой
теории), что короткоголовые типы полинезийского негритоса и африканского негра

(характерным представителем которого являются аккасы) обладают физиономией очень
древних типов. Возможно ли поэтому придавать такое значение удлинению черепа,
наблюдаемому среди всех главнейших человеческих рас и во всех странах? Это не
более как две мало расходящиеся разновидности одного и того же типа. Нет,
возражают нам, так как скрещивание, продолжавшееся в течение бесконечного ряда
веков, не могло произвести слияния этих разновидностей. Но, напротив того, это
слияние наблюдается постоянно: принимая во внимание существование всевозможных
вариаций черепного показателя, необходимо придти к заключению, что вы имеете
перед собой на одном конце шкалы «долихоцефалов», на другом — «брахицефалов», а
в середине все промежуточные степени, происходящие от слияния двух типов. Зная о
существовании всевозможных носов, длинных, коротких, широких, тонких, орлиных и
т. д., а также разного цвета глаз, то черных, то голубых, серых и т. д., вы не
можете создать теорию отдельного первоначального происхождения, основанную на
крайних формах носа или наиболее резких цветах глаз. Во всех этих явлениях вы
имеете дело лишь с семейной наследственностью, среди одного и того же вида, а
иногда даже просто с игрой случая. Желая объяснить одновременное существование
повсюду длинных и коротких черепов, нас уверяют, что обладатели первых,
деятельные и воинственные, влекли за собой в своих передвижениях обладателей
вторых, пассивных и трудолюбивых; одни составляли главный штаб, другие играли
роль простых солдат. Но это лишь гипотеза, не подтверждаемая ни одним
достоверным историческим фактом. Примем ее однако; но следует ли отсюда, что
генеральный штаб и солдаты, походящие друг на друга во всем, за исключением
черепного показателя и цвета волос или глаз, составляют две расы и даже два
неизменных вида? «Диморфизм» является в этом случае гораздо более естественным
объяснением, и его следует держаться, пока не будет доказано противное, а
доказать это должны поклонники белокурой расы. Если термин арийский —
«псевдоисторический», то этикетки Homo Europaeus и Homo Alpinus —
псевдо-зоологические, и мы сильно опасаемся, не поддались ли в этом случае
Линней и Бори страсти к классификации, доведенной до крайности.
Далее, имеет ли различие в длине черепов то огромное психологическое значение,
какое желают ему приписать? Многие осторожные антропологи, как например
Мануврие, отрицают это. Если бы удлиненная форма головы оказывала такие
последствия на ум и волю, то чем объяснить, что негры в большинстве случаев
долихоцефалы, те самые негры, в которых мы не хотим признать наших братьев. Быть
может и тут станут обвинять Homo Alpinus, кельта или славянина, в том, что он
«заморозил» их цивилизацию? Нам отвечают, что негров следует считать
«отклонением» от первоначального длинноголового типа, но в таком случае они
все-таки же остаются нашими братьями, несчастными без сомнения, но все же
братьями. Утверждают также (хотя другие говорят противное), что ребенок более
долихоцефал, а равно и женщина; согласно антифеминистским теориям, пользующимся
благосклонностью большинства ученых, это должно было бы служить признаком низшей
расы, Говорят даже, что длинноголовость некоторых преступников указывает на
возврат к первобытной дикости; но каким же образом та же самая долихоцефалия
может служить признаком превосходства среди аристократических классов? А
обезьяны, принадлежат ли они к брахицефалам? «Несколько лишних сотых» в черепном
показателе — очень грубая мерка. Черепной показатель брюссельцев выражается
дробью 0,77 и 0,78; они более длинноголовы, чем пруссаки, черепной показатель
которых равен 0,79; но превосходят ли они последних вследствие этого на «одну
сотую»? Сардинцы очень длинноголовы (0,728); черепной показатель алжирских
арабов равен 0,74, корсиканцев — 0,752, испанских басков — 0,776; но мы не
видим, чтобы это удлинение черепа принесло им большую пользу. Сардинцы, с такой
чудесной головой, отличались особой скудостью во всех областях творческой
деятельности. Шведы представляют собой наиболее чистую скандинавскую расу; при
всем их уме, они, однако, не господствуют над миром. Различия в длине или ширине
черепов, встречающиеся, как мы видели, среди всех человеческих рас и во всех
странах, не могут быть основной причиной превосходства и нравственного
прогресса. Кроме того, Коллиньон утверждает, что черепной показатель может
изменяться на десять сотых среди одной и той же расы; следовательно он один еще
не составляет достаточного признака.
Обратите внимание на подробности в характеристике предполагаемых трех отдельных
рас, главные черты которых уже были указаны нами. Прежде всего, антропологи
согласны, что раса Средиземного моря и семиты настолько приближаются к
гиперборейцам, что отличаются от них лишь в оттенках. В самом деле, если
героические греки Гомера были, вообще говоря, белокуры, то где доказательства,
что позднее величайшие гении Греции были также белокуры? Были ли блондинами
Софокл, Эсхил, Эврипид, Пиндар, Демосфен, Сократ, Платон, Аристотель, Фидий? Что
касается длины черепа, то на бюстах великих людей, сохранившихся от древности,
мы видим головы всевозможных форм. Сократ, в особенности, в значительной степени
брахицефал. Среди средиземноморцев почетное место, по общему мнению, принадлежит
семитам в тесном значении слова, и вполне естественно, что мы не можем
относиться пренебрежительно к расе, которой обязаны своей религией. Вследствие
этого, в то время, как одни предрекают окончательное торжество арийцам, а другие
их неизбежное подавление массой кельто-славян и туранцев, третьи (Дюпон)
предвещают нам «всемирную республику, управляемую евреями, как высшей расой».
Одни евреи, говорят нам, могут жить во всех климатах, нисколько не теряя своей
«удивительной плодовитости». Доктор Будэн заявляет в своем Трактате по
медицинской географии и статистике, что евреи не подвержены эпидемиям. Они
занимают также привилегированное положение в умственной области, причем
обнаруживают превосходство не только в денежных делах, но успевают во всем, за
что берутся. Уже г. Gougenot des Mousseaux возвестил о «иудэизации современных
народов». Что же произойдет с арийцами, если мечта Дюма в la Femme de Claude
сбудется по отношению к израильскому племени? Все эти предположения исходят
однако из представления о евреях, как о чистой расе; но в действительности не
существует ничего подобного. Евреи уже в древности представляли различные типы:
палестинцы были смешением арийцев и семитов; в настоящее время встречаются
белокурые и смуглые евреи, долихоцефалы и брахицефалы, высокого и низкого роста.
Португальские евреи отличаются от немецких или польских. Тип с орлиным носом так
же распространен среди них, как и среди других народов. Ренан допускал не два, а
десять иудейских типов. Если евреи представляют некую сущность, говорит Топинар,
то эта сущность — не «естественная раса», а простая «историческая или
религиозная группа». Когда-то ошибочно говорили о лингвистических расах;
параллелью им могли бы служить религиозные расы, а также и психологические.
Истинную силу евреев составляет не длина черепа, а еврейский дух, сидящий под
этим черепом, еврейское воспитание, их согласие между собой, их союз,
позволяющий им всюду проникать и упрочивать свое положение.
Мы уже видели, что согласно некоторым измерителям черепов, только одни
брахицефалы являются париями белого человечества. В то время как раса
Средиземного моря, семиты и арийцы признаются стоящими почти на одном и том же
уровне, кельто-славяне оказываются гораздо ниже всех остальных. Почему это? По
мнению Грант Аллена, кельт обладает «железным организмом, страстной энергией,
неукротимой жаждой опасности и приключений, лихорадочным воображением,
неистощимым и немного цветистым красноречием, нежностью сердца и неиссякаемым
великодушием». Может ли этот портрет, нарисованный англосаксом и внушенный

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

стремлению женщины к вирилизации. Этим термином Эрикур называет стремление
современных женщин уподобить свое существование мужскому путем усвоения мужских
работ, удовольствий, даже мужского костюма, словом, всего, «в чем женщина думает
найти эмансипацию, о которой ей проповедуют, и какое-то смутное счастье,
составляющее, по ее мнению, удел мужского пола». При таких условиях материнство
становится признаком слабости, стеснением, от которого необходимо избавиться
прежде всего: это «клеймо пола» признается некоторыми женщинами в настоящее
время как бы унизительным для них; кроме того, несомненно, что материнство —
помеха как для профессиональных занятий, так и для новейших удовольствий. «Чтобы
успешно бороться с мужчиной на этой новой арене борьбы за существование, к
которой их так неблагоразумно призывают некоторые моралисты и многочисленные
политики, необходимо прежде всего перестать быть женщиной; и вот мы начинаем
замечать, что некоторым женщинам это до известной степени удается. В то время
как признается элементарной истиной, что всякий прогресс происходит путем
специализации и дифференциации, проповедуется равное распределение социальных
функций между мужчиной и женщиной. Будучи логичнее своих советников, женщина
поняла, что равенство необходимо полное, и вот мы готовимся пожинать результаты
опыта физиологического уравнения, вирилизации, которая для женщины может быть
только стерилизацией. Мы не понимаем хорошо, что выиграют от этого женщины, но
мы ясно видим, куда это ведет наши старые цивилизации. Зло, указанное Эрикуром,
— реально, и оно особенно распространено в Америке; но во Франции вирилизация
женщин, по крайней мере в этом отношении, еще слишком мало подвинулась вперед,
чтобы можно было приписать ей недостаточность нашей рождаемости.
В Швейцарии, как и повсюду, классы, пользующиеся привилегией зажиточности и
культуры, постепенно вытесняются возвышающимися новыми классами. Читая историю
Ваатландского кантона, говорит Секретан, нельзя не удивляться, что множество
влиятельных семейств прошлых столетий сошло со сцены. В Женеве число исчезнувших
буржуазных семейств громадно35. Все население действительно женевского
происхождения постепенно убывает. По мнению Вюарэна и Секретана, в Женеве
сосредоточены все условия, задерживающие рождаемость: городская жизнь и очень
малочисленное земледельческое население; наследственная бережливость и
предусмотрительность в буржуазии, наконец бедный класс, состоящий
преимущественно из пришельцев. «Таким образом женевская кровь постепенно
иссякает; Женева увековечится лишь в женевском духе, которым проникаются ее
новые жители и их потомство». Лозаннская буржуазия не увеличивается численно вот
уж в течение более ста лет. В Лозанне существует только 2.525 граждан, и эта
цифра остается неподвижной, несмотря на принятие новых членов.
В Бельгии процент рождаемости, доходивший в период времени от 1830 до 1840 г. до
32,33 и даже 35 на 1000, постепенно упал до 28. За последние десять лет, т. е. с
1886 г. число рождений в Бельгии никогда не доходило до 30 на 1000; между тем
такой процент считался прежде чрезвычайно низким.
Скандинавские государства и Голландия могли бы доставить новые элементы для
доказательства нашего положения. Если в Австрии, Германии и Италии процент
рождаемости поддерживается на известной высоте — хотя, по словам Леруа-Больё, в
Германии он уже колеблется — то только благодаря тому, что эти страны, по
крайней мере их наиболее глубокие слои, почти избегли до сих пор «новейших
демократических веяний». В Германии, в провинциях, начинающих
«демократизироваться», ясно обнаруживается падение процента рождаемости.
Последняя достигает своего максимума в восточных провинциях: 43,3 на 1000
жителей в Познанской провинции; 43 и 40,4 на 1000 жителей в двух прусских
провинциях; 41,6 в Силезии; всего же сильнее упала она «в наиболее
социал-демократизированных» германских странах: 32,9 в герцогстве Баденском,
32,5 в курфиршестве Гессенском, 32 в Нассау, не говоря уже о нашей
Эльзасе-Лотарингии, где она наименьшая в империи, а именно — 30,4 на 1000.
Возрастающее переселение в города не замедлит отозваться новым понижением
процента рождаемости.
В общем, в Бельгии и Англии, платящих меньше налогов, нежели мы, и не несущих
военной службы, в Швейцарии и даже в Германии замечается, как и во Франции,
уменьшение рождаемости, хотя начавшееся позднее.
Уменьшение рождаемости — наиболее серьезный из аргументов, приводимых в
доказательство нашего вырождения. Чрезвычайно трудно определить, зависит ли оно
лишь от волевых и психических причин, или же отчасти также и от непроизвольной,
механической и физиологической. Один из лучших способов, предложенных для
разрешения этой тревожной проблемы, заключается в сопоставлении всех рождающихся
с числом новорожденных мальчиков. Семьи, добровольно ограничивающие число своих
детей, желают иметь преимущественно сыновей; часто даже, если их первенец
мужского пола, супруги уже не производят более детей. Отсюда следует, что там,
где уменьшение рождаемости чисто произвольное, должен возрастать процент
рождающихся мальчиков. Напротив того, уменьшение числа новорожденных мужского
пола дает основание предполагать физиологическое истощение. В самом деле, отцы
производят наиболее мальчиков в самый цветущий возраст, с двадцати шести и до
пятидесяти лет. Когда какая-нибудь растительная или животная раса ослабевает и
даже подвергается опасности счезновения, ее бесплодие проявляется прежде всего
со стороны мужского потомства. У гибридных растений, очень трудно
оплодотворяющихся, обыкновенно остается большое число цветков с хорошо
сформированными яичками, между тем как пыльники у них атрофированы, и цветочная
пыль почти инертна. Во французских коммунах, которых эмиграция (часто вызванная
филлоксерой) лишает наиболее здоровой части населения, немедленно же замечается
одновременное уменьшение рождаемости и процента рождающихся мальчиков, что
указывает, что и самое понижение рождаемости объясняется в таких случаях
непроизвольными причинами. В некоторых департаментах, как например в Жерском,
очень слабая рождаемость соединяется, напротив того, с очень высоким процентом
новорожденных мужского пола; это доказывает, что слабая рождаемость зависит от
волевых причин. В деревнях рождается больше мальчиков, чем в городах, а в
последних больше, чем в столицах; между тем города и столицы населены семьями,
наиболее склонными к воздержанию от деторождения и даже довольствующимися одним
мальчиком. Это доказывает, что уменьшение рождаемости в городах объясняется не
только желанием родителей, но и физиологической усталостью. Какие же выводы
можно сделать из этих положений относительно всей Франции? Вот что говорят
факты. Хотя во Франции число детей, приходящихся на каждую супружескую пару,
постоянно уменьшалось в течение целого столетия и хотя, вследствие этого,
процент единственных сыновей должен был увеличиться, мы видим, что процент
новорожденных мужского пола, хотя медленно, но очень правильно понижался с
начала этого столетия и до наших дней. В 1801 г. 107 мальчиков приходилось на
100 девочек; в настоящее время на 100 родившихся девочек приходится 104
мальчика. Отсюда заключают, что если уменьшение рождаемости в нашей стране и
объясняется в значительной степени волевыми причинами, но так как оно совпадает

с понижением процента новорожденных мужского пола, то оно должно зависеть также
и от причин физиологического характера. Таким образом во Франции одновременно
уменьшаются и желание родителей и их способность иметь много детей; первое —
очень быстро, второе — очень медленно, как бы в предостережение об опасности,
угрожающей расе.
Но одного увеличения рождаемости еще недостаточно. Арсений Дюмон показал, что за
последние годы процент рождаемости повысился в коммуне Эссан и почти удвоился в
кантонах Лильебоне и Изинви; между тем население этих коммун уменьшается. Дело в
том, что увеличение рождаемости объясняется в них пьянством, развращенностью и
непредусмотрительностью. Дети родятся хилыми, число мальчиков уменьшается, и
смертность прогрессирует быстрее рождаемости. Отсюда видна сложность этих
проблем.
К счастью, понижение процента новорожденных мужского пола еще очень слабо и
медленно у нас, чтобы оно могло указывать на действительное вырождение. Правда,
что к нему присоединяется еще один печальный симптом: прогрессивное возрастание
семей, вовсе не имеющих детей, семей, большинство которых должны быть
бесплодными. В среднем таких семей оказывается 1 на 10. Доктор Морель
приписывает это артритизму, исходной точкой которого является полнокровие, а
результатами — подагра, ревматизм, песок и камни в мочевом пузыре, сердечные
расстройства, диабет, альбуминурия. Артритизм сопровождается бесплодием не при
самом своем возникновении, а лишь сделавшись наследственным; что же касается до
причин, вызывающих его, то, по мнению доктора Мореля, таковыми являются:
излишнее питание, существующее повсюду среди богатых классов, злоупотребление
азотистой пищей в соединении с винами, ликерами, кофе, чаем и пр. Этой
физической причиной вместе с моральной, т. е. воздержанием от деторождения,
объясняется возрастающее бесплодие высших классов36. Что бы ни думать об этих
теориях, но факты заставляют опасаться ухудшения общего здоровья, истинной
причиной чего, по нашему мнению, является ослабление естественного и социального
подбора. В самом деле, при малой рождаемости, подбор не находит достаточно
случаев, чтобы действовать в пользу наиболее сильных и наилучше «приспособленных
к среде».
Семьи искусственно ограничивают свои размеры несколькими членами, и эти члены,
за отсутствием деятельной конкуренции вне, пользуются выгодами своей
малочисленности; они сами искусственно сохраняются, как бы слаб ни был их
организм. В конце концов это может отразиться на целой нации понижением того,
что физиологи называют жизненным тоном. Отсюда — при общем
нервно-сангвиническом темпераменте — ослабление сангвинического элемента в
пользу нервного: нервы лишаются своего регулятора. Будучи опасной для
индивидуума, нервозность тем более опасна для нации; во Франции она может только
усилить наш основной недостаток: неустойчивость воли, отсутствие настойчивости и
упорства.
Если врачи приписывают все зло главным образом физиологическим причинам: нервным
и венерическим болезням, наследственному артритизму и т. д., то антропологи
настаивают особенно на антропологических. По мнению некоторых из них, а именно
Лапужа, карта черепных показателей Коллиньона представляет большую аналогию с
картой рождаемости. Департаменты с высокой рождаемостью в то же время и наиболее
долихоцефальные или же наиболее брахицефалические, что как бы указывает, что
плодовитость пропорциональна чистоте расы и постоянству местных скрещиваний. Но
такое совпадение, не говоря уже о том, что оно далеко не полно, не может
служить, по нашему мнению, убедительным доказательством. Местности, где в
наиболее чистом виде сохранились расы, как Корсика, департаменты Лозеры, Верхней
Луары, Савойи, Верхней Савойи и пр., в то же время благодаря их географическому
положению очень часто наиболее удалены от новейших веяний; поэтому все, что
приписывается форме черепа, может еще с гораздо большим основанием быть
приписано нравам, понятиям, верованиям, экономическому положению и т. д.
Согласно Спенсеру, умственная деятельность может развиваться не иначе, как в
ущерб воспроизводительной, чем именно и объясняется понижение рождаемости. Но
люди, интенсивная умственная жизнь которых убивает в них животную природу, очень
редки, слишком редки, чтобы вызвать понижение рождаемости в нации. Можно
утверждать лишь, что чрезмерное развитие умственной жизни в народе может
ослабить его физически и этим путем отразиться на проценте рождаемости; но и
такого рода влияние совершенно недостаточно для объяснения современных фактов.
Оно во всяком случае должно быть связано с более общей причиной, так хорошо
выясненной самим Спенсером; а именно — индивидуацией, в смысле поднятия уровня
индивидуальной жизни.
Теории Поля Леруа-Больё и Арсения Дюмона примыкают к теории Спенсера. В
частности Арсений Дюмон выставляет следующие положения:
Прогресс рождаемости обратно пропорционален общественной капиллярности, т. е.
стремлению каждого подняться от низших общественных функций до более высоких.
Развитие индивидуальности прямо пропорционально общественной капиллярности.
Отсюда вытекает третье положение, в силу которого численное развитие расы
обратно пропорционально индивидуальному развитию ее членов.
Арсению Дюмону возражали, что он совершенно произвольно распространяет свою
«капиллярность» на каждую социальную молекулу и что его объяснение слишком
проникнуто туманным спиритуализмом. Но, не придавая особого значения метафоре
капиллярности, мы думаем, что желание возвыситься — явление, присущее
человечеству, и составляет прежде всего психический факт, который отражается в
экономической области. Чем больше испытывает наслаждений человек, тем больше он
желает испытывать их, так же как жажда знания возрастает вместе с приобретением
их. Присоедините сюда также инстинкт подражания, на котором особенно настаивает
Тард: если один индивидуум возвышается в каком-нибудь отношении, то и у других
является стремление возвыситься. Желание возвыситься, характеризующее
человечество и составляющее его великий психологический двигатель, проявляется в
постоянном стремлении освободиться от ручного труда. Это стремление имеет целью
обеспечить возможность досуга и наслаждений или же высшего труда в умственной,
артистической или политической сфере, который сам по себе является источником
высшего наслаждения. Чем интеллектуальнее становится народ, тем более
усиливается это стремление к возвышению. Это именно и происходит во Франции.
Кроме того, демократия уничтожает все препятствия, которые могли бы задерживать
это движение. В прежние времена одни привилегированные классы были освобождены
от физического и ежедневного труда; они достигали покоя и обеспеченности путем
завоевания, иногда же благодаря оказанным ими реальным услугам и действительному
умственному или культурному превосходству. Этот аристократический строй был
заменен демократическим, который сделал честолюбие и предусмотрительность
всеобщими и, как показал Поль Леруа-Болье, стремится повсюду понизить
рождаемость.
Согласно школе Маркса, исповедующей «исторический материализм», не следует
примешивать психологических и моральных соображений к истолкованию экономических
и социальных явлений; не следует подменять объективных результатов «чисто
объективными понятиями». Эта школа восстает против «идеалистических умов,
продолжающих приписывать нравам, воспитанию и предрассудкам способность
оказывать влияние на ход истории и общественный механизм». Если верить этой
школе, то в вопросе о движении народонаселения все может быть объяснено

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

воспоминаниями о кельте Тиндалле, относиться к обездоленной расе? Согласно
Ренану, кельты одновременно вдумчивы и наивны; без сомнения, благодаря
историческим и географическим причинам, они привязаны к традициям; но они
обладают горячей любовью к нематериальному и прекрасному, склонностью к
идеализму, умеряемой фатализмом и покорностью судьбе. Робкий и нерешительный
перед лицом великих сил природы, бретонец находится в тесном общении с духами
высшего мира: «Лишь только он заручился их ответом и поддержкой, ничто не может
сравниться с его преданностью и героизмом». Даже антропологи, создавшие эпопею о
белокурых, не могут отказать кельто-славянам в уме, часто «равняющемся уму самых
способных арийцев». Трудно в самом деле утверждать, что Абеляру, Декарту,
Паскалю, Мирабо, Лесажу, Шатобриану, Ламеннэ, Ренану (если говорить только о
французах) недоставало ума. Среди славян Петр Великий, в жилах которого впрочем
текла также и немецкая кровь, имел очень смуглый цвет лица, очень черные глаза и
волосы, выдающиеся скулы, жидкие усы и бороду, словом тип, напоминавший
монгольский; это не мешало ему однако обладать большим умом и многими пороками,
как обладала ими и белокурая ангальтская уроженка, Екатерина II. Несмотря на все
это, утверждают, что, в общем, кельты и славяне выставили менее гениальных
людей, а особенно людей с могучей волей. Это утверждение трудно, если не
невозможно проверить. Если кельтский или славянский ум может часто равняться
скандинавскому или германскому, то весьма вероятно, что в действительности
скорее исторические, географические и прочие обстоятельства более
благоприятствовали одной расе, нежели другой в том, что касается талантов. Так,
например, Бретань, Овернь и Савойя не представляли собой центров, удобных для
проявления гениальности, что однако не помешало появлению в них крупных
талантов. Что касается могучей воли, то кто может указать, как она
распределялась? В Бретани родились Оливье де Клиссон, Дюгесклен, Моро, Камбронн,
Латур де Овернь, Сюркуф, Дюгэ-Труен, Ламот-Пике, Дюкуёдик; разве этим людям
недоставало воли? А если даже долихоцефалы в общем и обладают более сильной
волей, если брахицефалы более терпеливы и упрямы, то может ли это служить
основой для «зоологической» классификации? Баран ни вообще, ни в частности не
похож на волка; потому они и считаются зоологически отличными один от другого.
Если бы даже история доказывала, что гении и энергичная воля чаще встречаются
среди людей с продолговатыми черепами, то наиболее естественное объяснение этому
факту следовало бы искать не в различии рас или первоначального происхождения.
Завоеватели были несомненно смелыми и часто свирепыми людьми; но они утвердились
повсюду не в силу действительного умственного и нравственного превосходства, а
очень часто в силу именно своей грубости. Раз утвердившись, они и их потомство
составляли господствующие классы; а так как эти последние имели все средства
проявить содержавшиеся в них таланты, то удивительно ли, что в течение многих
веков гении рождались преимущественно в среде аристократии? Отсюда еще нельзя
заключить, что это обусловливалось формой их черепа.
Согласно де Кандоллю, карта, показывающая распределение в Европе людей с
гениальными способностями, окрашена наиболее слабым пунктиром по сравнению со
всеми остальными признаками; но густота окраски видимо сосредоточивается около
линии, идущей от Эдинбурга к Швейцарии. Другой, менее заметной осью служит
линия, начинающаяся у устьев Сены, направляющаяся вкось к берегам Балтики и
пересекающая первую линию около Парижа. Вне этих двух больших продолговатых
пятен, отдельные точки разбросаны на большем или меньшем расстоянии одна от
другой по всей Европе. Верхняя и средняя Италия, долина Роны, южная Германия и
Австрия представляют слабые признаки второстепенных центров, как, например,
место, где родились Гайдн и Моцарт; но северное пятно одно занимает четыре пятых
всего окрашенного пространства. По этому поводу антропологи замечают, что карта
белокурых долихоцефалов почти соответствует карте распределения гениальных
людей. Мы возразим однако на это, что в Шотландии существует кельтический слой,
что в Швейцарии число талантов гораздо выше пропорции долихоцефалов. Правда,
последний факт объясняют огромным количеством талантливых семей, внесенных в
Швейцарию французскими эмигрантами. Третья карта, показывающая распределение
главных центров цивилизации и густоту населения, также совпадает приблизительно
с двумя первыми; главное пятно на ней охватывает Лондон, Париж, Бельгию,
Голландию, Нижнюю Германию и Берлин. Прекрасно, скажем мы еще раз; ее конечная
цель заключается в том, чтобы узнать, где причина и где следствие. Потому ли
проявляется более талантов, что цивилизация и населенность достигли своего
максимума, а вместе с ними культура и доступ ко всякого рода поприщам; или же
цивилизация достигла наибольшего развития вследствие появления большого числа
талантов? Потому ли в данной стране замечается развитие промышленности,
торговли, науки и т. д., что там господствуют белокурые, или же потому, что
цивилизация, бывшая сначала южной и восточной, передвигается в настоящее время к
западу и северу, переходя к менее истощенным расам? Статистика также полна
«миражей», и всякое заключение здесь преждевременно.
Когда эллины только начали расселяться по обоим берегам Эгейского моря, а Рима
еще не существовало; когда жилищами для германцев служили лишь «темные леса», о
которых говорит Тацит, желтокожие могли считать себя первой расой в мире. По их
владениям проходила «ось» всякого рода превосходств. Позднее она проходила через
Афины, Малую Азию и Сицилию; где была тогда знаменитая ось Лондон — Париж —
Берлин? Разве греки не могли признать себя расой, отличной от нас,
гиперборейских варваров? И они на самом деле думали так. Еще позднее ось гениев
прошла через Рим. Куда передвинется она через тысячу лет? Мы не знаем этого.
Из 89 новаторов, революционеров и т. д. нам называют лишь двадцать брахицефалов:
Сен Винцент де Поля, Паскаля, Гельвеция, Мирабо, Верньо, Петиона, Марата,
Демулэна, Дантона, Робеспьера, Массену и т. д.; и противопоставляют им более или
менее достоверный список 69 долихоцефалов, смуглолицых и особенно белокурых:
Франсуа I, Генрих IV, Людовик ХIV, Жанна д’Арк, Байярд, Конде, Тюреннь, Вобан,
Лопиталь, Сюлли, Ришелье, Ларошфуко (бывший, впрочем, очень смуглолицым),
Мольер, Корнель, Расин, Буало, Лафонтен, Малэрб, Боссюэ, Фенелон, Ле-Пуссен,
Дидро, Вольтер, Бюффон, Руссо, Кондорсе, Лавуазье, Бертолле, Лагранж, Сен-Жюст,
и Шардота Кордэ, Наполеон I (имевший голубые глаза) и т. д. Но скольких Кондорсе
или Сен-Жюстов стоил один Паскаль? Кроме того, Декарт был брюнет с широкой
головой, со всеми отличительными признаками кельта. Подобные списки, смешанный
характер которых слишком бросается в глаза, оставляют огромное место фантазии.
Предполагается (ибо это простая гипотеза), что сила характера зависит от длины
мозга. Когда череп, говорят нам, не достигает 19 сантиметров или около того,
сообразно росту индивидуума и толщине кости, то расе не достает энергии,
инициативы и индивидуальности. Напротив того, умственная сила связана с шириной
передней части мозга. Но в таком случае брахицефалы должны обладать большим умом
и давать больше талантов, по крайней мере в интеллектуальной области. Отношение
двух измерений черепа, если исключить крайние и анормальные случаи,
представляется нам очень грубым способом оценки, особенно когда речь идет об

одной или двух сотых. Весьма вероятно, что развитие цивилизации требует
одновременно известной нормальной длины и известной нормальной ширины мозга, и
если ширина будет возрастать, а нормальная длина не будет уменьшаться, то мы
получим приближение к брахицефалии, совместимое с умственным превосходством.
В Европе, говорят нам еще, исключая Францию, с точки зрения количества
выставляемых талантов, один человек высшего класса равняется, согласно де
Кандоллю, восьми среднего и шестистам низшего. Во Франции он равняется двадцати
первых и только двумстам вторых.
Следовательно, два крайних класса выше во Франции соответственных классов в
остальной Европе; средний класс во Франции ниже и падает все более и более в
течение последних ста лет; французская буржуазия ХVIII века вчетверо
превосходила талантами современную; между тем наша современная буржуазия
обладает всем необходимым для проявления своих талантов, когда они окажутся у
нее. Допустим; но если она не проявляет их, то потому ли это, что ее череп стал
менее продолговатым, а не потому ли скорее, что в силу исторических условий
своего развития она должна была слишком привязаться к деньгам, стать менее
бескорыстной, менее возвышенной в своих стремлениях. Что касается французского
народа, то, если он, будучи значительно выше народных масс других стран, все еще
проявляет в «двести раз менее таланта», чем высшие классы, то не объясняется ли
это всего проще теми затруднениями, которые встречают его таланты для своего
проявления? Легко ли какому-нибудь каменщику обнаружить таящегося, быть может, в
нем «мертворожденного поэта», а жестянщику или столяру выказать талант оратора,
мыслителя или государственного человека? Гений проявляется не там «где он
хочет», а там, где может. Даже существующая пропорция талантов в наших народных
массах должна быть отнесена всецело к их чести, хотя бы они были «кельтические»
или даже туранские.
Утверждают еще, что люди с длинной головой и особенно белокурые отличаются очень
религиозным характером, что объясняется какой-то «случайностью в их развитии».
Напротив того, кельто-славяне, несмотря на их общий «более низкий уровень»,
обладают, как уверяют нас, тем частным превосходством, что они оказываются
гораздо менее религиозными. Как не заметить еще раз всей произвольности этой
психологии? Прежде всего, мы не можем допустить предполагаемого превосходства
менее религиозных рас, если таковые существуют. Религия — это первая ступень
идеализма, первое усилие человека выйти из своих собственных рамок, раздвинуть
узкий горизонт видимого мира. Кроме того, распределение религиозных рас в Европе
— вещь очень спорная. Менее ли религиозны кельты нашей Бретани, чем их соседи
нормандцы? Слывут ли русские славяне за неверующих? Точно так же, наблюдаются ли
кельтические легкомыслие и веселость в мечтательной и созерцательной Бретани,
которую нам описал Ренан, или в Юверни, а также у брахицефалов Эльзаса и кротких
и тяжеловесных кельтов Баварии? А вот другой пример: настоящие бретонцы в
Арморике, говорят нам, долихоцефалы и высокого роста; носы у них длинные и
узкие, цвет лица «свежий, глаза и волосы светлые; таков по крайней мере тип
чистого бретонца IV века, тип кимра, прекрасные образчики которого еще
встречаются и в настоящее время; кельты Арморики, напротив того, приземисты,
отличаются широкими, плоскими и короткими лицами, с резко обозначенными дугами
бровей. Но замечается ли хоть малейшее различие между этими двумя этническими
наслоениями нашей Бретани в области характера, нравов и верований?
Вслед за религиозностью или нерелигиозностью, считаемых антропологами признаками
превосходства или низшей расы, сообразно их личным взглядам, ссылаются на
воинственный дух и любовь к приключениям северян, как на уже несомненный признак
превосходства. Но, во-первых, кельты также имеют на своем счету крупные
нашествия и завоевания: мы видели, какое обширное пространство охватывала
древняя Кельтика (не говоря уже о Китае). Подобная территория не могла быть
захвачена трусами или «пассивными» людьми. Покорив Галлию, которая была занята
тогда «неукротимыми» лигурами, кельты оттеснили последних к юго-востоку,
придвинулись к Гаронне, завоевали Испанию, утвердились на Эльбе и к VII в. до
Рождества Христова основали Кельто-Иберию. Равным образом они заняли Арморику и
Великобританские острова. Если, следовательно, признать воинственный дух,
встречающийся впрочем повсюду и у всех народов, несомненным признаком
превосходства, то нет оснований ставить кельто-славян ниже скандинавов или
германцев. Что же касается до утверждения, что эти огромные массы кельтов
необходимо должны были иметь своими предводителями белокурых долихоцефалов, то
это значит заменять историю поэмой о белокурых людях. История говорит нам о двух
нашествиях, из которых первое было кельтским и по всей вероятности нашествием
смуглолицых людей, а второе — галльским и следовательно нашествием белокурой
расы.
Кроме того кельто-славянская или туранская психология заключает в себе следующее
основное противоречие: если массы азиатских монголов представляют собой
«запоздавших савойяров», то чем объяснить, что савойяры, оверньяты и
нижне-бретонцы так мало походят на своих кочевых предков? Название туранцы
означает неарийских номадов, а слово тура выражает быстроту всадника;
спрашивается, кто же был менее привязан к земле, менее «миролюбив» и «спокоен»,
чем эти туранские номады? Ришпэн, считающий их своими предками (хотя он родился
в семье, живущей в департаменте Aisne), так передает нам их «Песню крови»:
Ранее арийцев, возделывающих землю,
Жили кочевники и губители — туранцы.
Они шли, грабя все, пожирая время и пространство,
Не жалея о вчерашнем, не думая о будущем.
Они ценили лишь момент настоящего,
Которым можно наслаждаться, имея его под рукой.
Да, это мои предки, ибо, хотя я и живу во Франции,
Но я ни француз, ни латинянин, ни галл;
У меня тонкие кости, желтая кожа, медовые глаза,
Корпус всадника, и я презираю законы.
Каково же будет разочарование искусного версификатора и ритора, певца туранцев,
когда он узнает, на каком плохом счету находятся в настоящее время «савойяры,
запоздавшие в своем переселении»13. Что бы ни думали об этом, но трудно
согласить спокойствие и миролюбие савойяров, бретонцев и оверньятов с
историческими документами, относящимися к свирепым монгольским племенам, их
завоеваниям и грабежам. Впрочем завоевания, сами по себе, ничего не доказывают.
Вскоре после Саламина, Греция вторглась в Азию и перешла Инд; Тирская колония
чуть не привела Италию на край гибели; вандалы, неведомые дотоле миру, прошли
победоносно всю Европу, угрожали Риму и Византии; арабы чуть не овладели
Европой. Всевозможные расы, с самой разнообразной формой черепа, вели войны и
одерживали победы. Ничто так не заурядно, как быть победителем или побежденным.
Существенным затруднением для теории, считающей арийцев выходцами из северных
стран, является необходимость объяснить происхождение арийской цивилизации.
Несомненно, что она не могла возникнуть ни в Скандинавии, ни в Германии, ни в
Сибири; естественно предположить, что ранние цивилизации развились в более
теплых странах, более благосклонных к человеку, и мы знаем, что с севера всегда
появлялись варвары. Чтобы обойти затруднение, приходится допустить, что
цивилизация, которой воспользовались белокурые долихоцефалы северо-запада, была
создана кельто-славянами, переселившимися из Азии. Но в таком случае почему

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

«экономическими причинами». В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в
журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи
единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, —
особый для различных социальных групп или «общественных классов» и меняется
вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но
каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая
предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все
чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями?
Можно подумать, что воля, это «субъективное начало» не играет никакой роли в
данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием
«экономических условий».
Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране
мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной)
значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития
пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении
числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким
образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость
поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это — поразительный факт, но
он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей,
без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном
способе производства, каждая многочисленная семья «увеличивает шансы своего
благосостояния, и народонаселение возрастает», потому что отец семейства не
видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая
причина. Затем появляются машины; вместе с ними — уменьшение ручного труда,
увеличение числа незанятых рабочих, безработица, «прогрессивно возрастающая
замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого —
понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция». Так как в
Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и
высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента
рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части
населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако,
забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в
большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население,
занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием
объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией
содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а
благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во
Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря,
препятствует росту населения, так как, напротив того, «человек, — говорит
Левассёр, — живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него
средств для содержания многочисленного населения»; если в Бельгии приходится в
двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это
потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их
существования. «Но, — прибавляет Левассёр, — наибольший контингент приращения
населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами». Дело в том,
что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов,
налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти
в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.
При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об
устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных
условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась
семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле
воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием
детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди
«немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство»,
как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн
констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же
плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там
судьба детей обеспечивается не общиной, а «интенсивным развитием личной
инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое
положение». Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей;
они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют
такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них
остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле
устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу
молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на
возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к
минимуму, к устройству одного или двух детей, «они склонны предоставлять самим
себе наибольшую сумму наслаждений». К бездетным или малодетным родителям очень
приближается «тип эгоистов-холостяков». У них нет никаких побуждений к
сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить
многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более
рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны
создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие
этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы
противодействовать этому стремлению, «увеличивают количество экзаменов»; но это
не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру,
приходится «выбиваться из сил». Отсюда — переутомление в школах. Таким образом
различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты,
вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения,
обусловленного современным социальным строем.
Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и
отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых
поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков
дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти
законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но
беспорядочное поведение во всех его формах — враг плодовитости.
В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние
католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие —
плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее
религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует
уменьшению числа браков. «Бельгийская статистика показывает, — говорит
Секретан, — что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее
подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не
потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это
доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит.
Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех

сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме
потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти». В
подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот
факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей
неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов.
Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму
также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный
подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало
оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим
индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть
своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот
процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить
преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб
в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма,
продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного
избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы
и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию,
которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как
это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции,
лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене
Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу
драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой
души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий
индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века
устранением верующих католиков и не-католиков, — так как развитие философии и
наук также должно быть принято во внимание, — нельзя не признать однако, что
католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и
уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать
внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение
которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в
обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более
обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого
служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.
В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков
уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи,
доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и
евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления,
произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в
Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное
уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей
362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается
относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа
католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и
евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и
3,3. «Невозможно допустить, — говорил когда-то Монтескьё, — чтобы католическая
религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться
более богатыми и могущественными, а католики — более слабыми».
Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о
народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор
благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием
семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем
следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас,
у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе
других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные
запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую
мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или
поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также
религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце
концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической
казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз.
Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она,
применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть,
разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам
сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших
мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все
времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить
общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти,
рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.
В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого
труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так
сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного
благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести
продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий
настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и
косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы
выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же,
разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем
значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это
вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой
охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства
обеспечить нераздельность своего имущества — иметь единственного сына. Вот его
защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным.
Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. «Старый
порядок, — говорит Виэль Кастель, — создавал старших сыновей; настоящий
порядок создает единственных37». «Крестьянин, — говорит со своей стороны Гюйо,
— так же не допускает дробления своего поля, как дворянин — отчуждения замка
своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения».

В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или
по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела
способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший
известного возраста, приносит семье новый клочок земли. «Вместо того чтобы
уменьшать отцовское поле дроблением его, — замечает Леруа-Больё, —
многочисленное потомство увеличивает его…». Вследствие этого из всех
европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее
плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на
отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда)
среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о
разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу.
Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы
также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. «Рыбаки, —
говорит Шейссон, — имеют много детей, потому что они могут иметь их
безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

такое презрение к кельто-славянам? С другой стороны, если бы они были туранцами
и номадами, то как могли бы они достигнуть этой степени цивилизации?
Таким образом мы возвращаемся к тому же вопросу: кем было положено начало
цивилизации? Приписать ее возникновение диким гиперборейцам, орды которых
позднее наводили ужас на римскую и греческую империю, было бы, мы повторяем,
наименее правдоподобно. Вот в какое безвыходное положение ставят нас все эти
доисторические истории.
Что же касается чудовищной картины внутренней борьбы между Homo Europaeus и Homo
Alpinus, подготовляемой формами черепа, борьбы, жертвой которой будет Франция,
то это чистейшая фантазия антропологов. Впрочем Лапуж в конце концов должен был
ответить на делаемые ему возражения, что умственное превосходство не составляет
привилегии какой-нибудь одной расы и что всякая чистая раса могла бы выработать
из себя высшую форму человечества. Но это значит придавать очень преувеличенное
значение чистоте расы: чернокожая раса могла бы достигнуть высшей степени
развития, но все погибло бы, если бы среди нее явилась примесь белой расы! Лапуж
утверждает, что некоторые расы богаче евгеническими семьями14, в которых высшие
качества передаются наследственно. Но этого-то именно и невозможно установить,
так как необходимо было бы доказать, что долихоцефалы производят в
действительности более евгенических семей, потому что они долихоцефалы; но каким
образом устранить все другие влияния?
Впрочем, если существуют восторженные поклонники длинных черепов, то находятся
также свои сторонники и у широких. Славянин Анучин доказывает превосходство
брахицефалов. Другие думают, вместе с Вирховым, что голова уширяется и должна с
течением времени делаться все шире, чтобы дать место всему, что заставляет ее
вмещать прогресс знаний; наибольшую массу мозга в наименьшем пространстве
позволяет вместить именно шарообразная форма головы. Тем не менее, прибавляют
они, объем мозга не может значительно увеличиться, не нарушая равновесия головы
и гармонии ее отдельных частей: передние лопасти могут увеличиваться, но только
до тех пор, пока вертикальная линия, проходящая через центр тяжести мозга, будет
пересекать середину основания черепа или лишь немного отступать от нее вперед;
при большем отдалении, глаза оказались бы слишком углубленными под нависшим
черепом. Все антропологи, впрочем, единодушно признают, что в действительности
долихоцефалия будет заменена всеобщей брахицефалией. Но неужели прогресс все
время двигался вспять, от доисторических пещерных долихоцефалов до современного
человечества, повинного в уширении своих черепов?
По мнению Гальтона, смуглолицые увеличиваются в числе, потому что они обладают
лучшим здоровьем, как это по-видимому доказывается статистическими данными,
относящимися к войне между южными и северными штатами Америки. По мнению де
Кандолля, увеличение пигмента предполагает более полную и энергичную
деятельность организма. Белокурые, согласно этому взгляду, оказываются менее
сильными физически, подобно бледным цветкам, а потому обязанными быть более
интеллигентными; отсюда — постепенный подбор в сторону умственного
превосходства. Чего только не приходится совершать подбору! Согласно другим,
кельто-славяне, потому оказываются преобладающими численно, что они вели более
спокойную жизнь, в то время как северяне истребляли друг друга; но когда борьба
будет перенесена на экономическую почву, они будут побеждены белокурыми. По
мнению третьих, белокурые не будут в состоянии бороться даже и на этой почве,
потому что театром борьбы являются преимущественно большие города, куда
устремляются белокурые долихоцефалы, но где они скоро погибают. Нет возможности
доверять всем этим противоречивым индукциям. Антропология еще слишком
неустановившаяся наука, чтобы внушать к себе полное доверие. Как полагаться на
психологические и социологические гипотезы, основанные на исторических
гипотезах, которые, в свою очередь, построены на антропологических. Мы думаем,
что по меньшей мере преждевременно обрекать одну половину человечества на
истребление другой из-за вопроса о длине черепной коробки и притом с
уверенностью в окончательной победе широких черепов.
Лебон также антрополог; но он однако соглашается, что не форма головы и не
черепной показатель дают нам возможность отличить «храброго раджпута от
трусливого бенгалийца». Только изучение их чувств, говорит он, позволит нам
измерить глубину, разделяющей их пропасти; можно было бы очень долго сравнивать
черепа англичан и индусов и все-таки не понять, каким образом триста миллионов
последних могут находиться под господством нескольких тысячей первых, но
изучение умственных и нравственных свойств обоих народов немедленно же открывает
нам одну из главных причин этого господства, показывая, до какой степени
настойчивость и воля развиты у одних и слабы у других.
Предоставим антропологам устранить, если они могут, все эти разногласия. Закон
солидарности достовернее всей истории, а особенно наших сведений о
доисторических временах. Что касается истинного средства восстановить социальное
равновесие, то его надо искать не в создании замкнутой «касты» белокурых
долихоцефалов, а в более внимательном отношении к бракам, физическому и
нормальному здоровью будущих супругов, в гигиенических мерах, в более
настойчивой и целесообразной борьбе с пороками, грозящими самому существованию
расы, — пьянством и развратом; наконец, в более широком распространении
морализующих идей, как в германских, так и в кельто-славянских головах, среди
англосаксов и среди оверньятов.
Один из главных социологов воинствующей школы, Гумплович, все еще настаивая на
«борьбе рас», в конце концов сходит с точки зрения чистых антропологов. В самом
деле, он понимает под «расами» простые группы, состоящие из значительного числа
всевозможных рас, медленно сливавшихся одна с другой. Раса, говорит он, — это
единица, создавшаяся в течение истории в процессе общественного развития и путем
этого развития. Первоначальные факторы народов — интеллектуального характера;
это — язык, религия, обычаи, право, цивилизация и т. д.; только «позднее»
выступает на сцену физический фактор: «единство крови». Это — цемент,
заканчивающий и поддерживающий единство. Но зачем же, в таком случае, Гумплович
называет историю борьбой рас? Он отнимает у этого слова его обычное и в то же
время научное значение; психология народов уже теряет тогда тот дарвинистский
характер, который он стремится придать ей.
В общем, теория краниологических типов напоминает нам знаменитую теорию
«преступного типа». Ламброзо имел основание обратить внимание на многочисленные
признаки вырождения, встречающиеся среди преступников; но он ошибался когда
допускал, что люди рождаются преступными, с типическими признаками преступности,
которые могут быть немедленно же обнаружены антропологом. Подобным же образом,
друзья длинных черепов имеют основание указывать нам на многочисленные признаки
неуравновешенности, наблюдаемые в наших всколыхавшихся и взбаламученных
обществах; но когда они выдают свой белокурый тип за единственного истинного
Homo, которому предстоит при случае истребить своих недостойных конкурентов, они
создают в форме этой псевдонаучной фантазии новый фермент нравственных

разногласий и общественного упадка духа. Пандолихоцефализм не более высокая и
надежная цель для человечества, чем пангерманизм, панславизм и всякого рода
поглощения слабых сильными.
Итак, скажем мы в заключение, психология народов должна остерегаться
социологических софизмов, построенных на естественной истории. Они становятся
так многочисленны и угрожающи в последнее время, что приходится останавливаться
на самых рискованных и произвольных гипотезах, как если бы они были серьезные;
очень часто они и оказываются таковыми на практике. У современных наций, а
особенно во Франции, где роль ума все возрастает, «софизмы рассудка» все более и
более порождают «софизмы сердца», вместе с внутренними или внешними войнами,
которые являются их кровавыми применениями. «Проповедуя царство силы, — говорит
русский писатель Новиков, — французские публицисты играют в руку Германии
железа и крови; их наивность и ослепление изумительны». Если бы так называемая
высшая раса в конце концов признала теорию силы, которой и мы увлекаемся теперь
по примеру Германии, то ей оставалось бы только вернуться к доисторической
морали, которой она следовала в период своего каннибальства; ее так называемое
превосходство оказалось бы призрачным; чувство справедливости под широким
черепом предпочтительнее несправедливости под удлиненным. Впрочем, как Франция
думала это всегда, справедливость сама по себе сила, и, быть может, величайшая
из всех, сила, влияние которой будет чувствоваться все более и более, по мере
того как будет возрастать роль моральных и общественных элементов в цивилизации.
Апофеоз силы — поворот к прошлому, а антропологическая история — не более как
антропологический роман. Вполне естественно, что в век, когда утрачено прежнее
общественное равновесие и еще не установлено новое, снова выползают на свет все
варварские и животные инстинкты, которые псевдонаука пытается оправдать и
возвести в теорию. Наша эпоха переживает полный кризис атавизма; благодаря
соперничеству белых, желтокожих и чернокожих ей угрожает даже настоящая и
последняя борьба рас, которая может, впрочем, остаться мирной борьбой; но не
следует представлять себе в той же форме расовой борьбы соперничества французов
с немцами или «благородных» французов с «подлыми». Это — чисто семейные ссоры,
не имеющие ничего общего с естественной историей; только история в собственном
смысле слова, только общественная и политическая наука могут дать объяснение
такого рода борьбе. Напрасно рисуют нам мрачные картины «несовместимости
темпераментов» различных европейских рас или различных этнических слоев
французской нации, несовместимости, которой, как говорят нам, объясняются наши
непрерывные войны: мы уже показали, что эти воображаемые расы — простые
психологические типы, мозговые особенности которых нам еще неизвестны, и о
которых не может дать ни малейшего понятия никакое изучение черепов. Это не
«естественноисторические», а прежде всего социальные продукты; они порождены не
наследственностью и не географической средой, а главным образом моральной,
религиозной и философской. «Расы» — это воплощенные чувства и мысли; борьба рас
перешла в борьбу идей, усложненную борьбой страстей и интересов; измените идеи и
чувства, и вы устраните войны, признаваемые неизбежными.
КНИГА ВТОРАЯ
ХАРАКТЕР ГАЛЛОВ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ХАРАКТЕР И УЧРЕЖДЕНИЯ ГАЛЛОВ
Если мы соберем и классифицируем все сведения, сообщаемые нам древними о галлах,
то мы увидим в них подтверждение согласующихся между собой данных антропологии и
психологии, а также доказательство полного контраста между так называемыми
французскими латинами и настоящими итальянскими латинами или чистыми германцами.

Обратите внимание на основные свойства характера, явившиеся результатом смешения
различных этнических элементов в Галлии, и вы увидите прежде всего, что
чувствительность наших предков уже и тогда характеризовалась нервной
подвижностью, в которой нас упрекают в настоящее время, как в признаке
«вырождения». Цезарь называл эту нервную подвижность «слабостью галлов». Римляне
констатировали также у наших предков, как резкое отличие от их собственного
характера, крайнюю склонность воспламеняться целыми группами и усиливать
возбуждение каждого возбуждением всех. Современная наука называет это явление
нервной индукцией. Этот результат несомненно явился благодаря смешению белокурых
сангвиников, а не флегматиков с нервными и экспансивными кельтами. Белокурая
раса отличается всеми своими признаками серьезности и постоянства только на
севере, потому что именно там вносится элемент лимфатизма, умеряющий
сангвинический и нервный темперамент, в котором постоянство не является основным
свойством. Обратите внимание на эллинов, смешанных с пелазгами, т. е. на
белокурых и длинноголовых гиперборейцев, смешанных с смуглой и длинноголовой
расой Средиземного моря: в этой смеси много общего с характером галлов, в том,
что касается ума и легкомыслия. Кельтский элемент всегда придает
германо-скандинавскому больше живости и подвижности. По-видимому, все народы с
большой примесью кельто-славянского элемента, как, например, ирландцы и поляки,
менее флегматичны и менее владеют собой. Под умеренным небом Галлии, белокурое и
смуглолицее население, по-видимому, соперничали между собой в подвижности и
заразительной страстности. Враги уединения, галлы охотно соединялись в большие
толпы, быстро осваивались с незнакомцами, заставляя их садиться и рассказывать
об отдаленных странах, «смешивались со всеми и вмешивались во все». Благодаря
легкости, с какой они вступали в сношения с чуждыми народами и поддавались их
влиянию в качестве победителей или побежденных, они сливались с другими народами
или были поглощаемы ими. Отсюда большое число смешанных наций, в которые они
входили одним из составных элементов: кельто-скифы, кельто-лигуры, галло-римляне
и т. д.
Дух общительности и быстро возникающая симпатия порождают великодушие. Известно
то место, где Страбон говорит, что галлы охотно берут в свои руки дело
угнетенных, любят защищать слабых против сильных. Они наказывают смертью
убившего чужестранца и в то же время осуждают лишь на изгнание убившего своего
согражданина; наконец, они охраняют путешественников. Полибий и Цезарь говорят
также об обществах «братства», члены которых, молодые воины, окружавшие
какого-нибудь знаменитого вождя, связывали себя взаимным обязательством быть
безусловно преданными ему и «всходили на костер одновременно с тем, кто их
любил». Здесь германец и кельт сливаются воедино. Как на теневую сторону этой
картины, историки указывают нам на чувственность галлов, доводившую их до всяких
излишеств, на «легкие и распущенные нравы, заставляющие их погружаться в
разврат». Мишле думает, что если галлы и были развратны, то им по крайней мере
было чуждо пьянство германцев; однако Аммьен Марцелин сообщает нам, что «жадные
до вина, галлы изыскивают все напитки, напоминающие его; часто можно видеть
людей низшего класса, оскотиневших от постоянного пьянства и шатающихся,
описывая зигзаги». Народ напивался преимущественно различными сортами пива
(cervisia, zythus) и рябиновым сидром (corma). Даже и в настоящее время наши
бретонские кельты не отличаются трезвостью. В лучшем случае можно только
предположить, что у кельтов пьянство носило менее мрачный характер, чем у
германцев. По правде говоря, пороки варваров почти везде одни и те же. Однако
трезвость южных народов, каковы римляне и греки, еще в древние времена резко
отличалась от невоздержанности северян.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

русской общины, приносит свой пай38″. Гражданский кодекс, направленный против
крупной собственности, произвел последствия, не предусмотренные якобы
непогрешимой мудростью Наполеона. «Введите в действие гражданский кодекс в
Неаполе, писал он королю Иосифу, и через несколько лет все, не приставшие к вам,
будут уничтожены; останутся лишь те знатные семьи, которых вы сами сделаете
вашими вассалами. Это именно и заставило меня прославлять гражданский кодекс и
ввести его в действие» (Письмо от 5 июня 1806 г.). К несчастью, другое
последствие, непредусмотренное этим зловещим политиком, заставляет самую
многочисленную часть нашего населения иметь лишь по одному ребенку на семью, что
далеко не содействует национальному величию. На конгрессе 1815 г. английский
дипломат, которому не удалось сузить наших границ в желательных для него
размерах, воскликнул: «В конце концов французы достаточно ослаблены их законами
о наследстве». Сохранилось также воспоминание о более недавних и более жестких
словах, произнесенных в германском парламенте человеком проницательнее
Наполеона: «Их бесплодие равносильно для них потере ежедневно одного сражения;
через некоторое время врагам Франции уже не придется более считаться с ней»
(Мольтке).
Влияние закона о наследстве не составляет однако ни неизменного правила, ни
главной причины бесплодия. Во Франции, при действии одной и той же системы,
рождаемость далеко не одинакова в различных департаментах; кроме того,
существуют страны, как например, Бельгия, Дания и прирейнская Пруссия, где та же
часть наследства, т. е. лишь четверть его, предоставлена законом на усмотрение
завещателя и где рождаемость доходит до 31—39 рождений на 1000 жителей.
Левассёр, в третьем томе своей книги Population francaise приводит таблицу 11
государств и провинций, в которых закон не дозволяет завещателю свободно
распоряжаться по крайней мере половиной наследства и в которых тем не менее
рождаемость сильнее французской. Но из того, что действие какой-либо причины
нейтрализуется другими причинами, еще не следует, чтобы она не оказывала своего
влияния. Во многих странах хотя и принят наполеоновский кодекс в его целом, но
значительно увеличена свобода завещателя. В Италии он может располагать
половиной своего имущества, как бы ни было велико число детей. В великом
герцогстве Баденском и части левого побережья Рейна обычай передавать наследство
в распоряжение одного лица с обязательством денежной выплаты другим наследникам
дает возможность избегать раздела имущества.
Главная причина, стремящаяся ограничить рождаемость, была, как мы думаем, вполне
выяснена Гюйо; она заключается в еще относительно недавнем упрочении
капиталистического режима. «Капитал, в его эгоистической форме, — говорит Гюйо,
— враг увеличения населения, потому что он враг раздела, а всякое умножение
людей более или менее сопровождается дроблением богатств». Своекорыстная или
бескорыстная предусмотрительность, вот к чему сводится в конце концов причина,
сдерживающая рождаемость. Каковы бы ни были экономические, моральные или
социальные условия, вызывающие эту предусмотрительность, но действует всегда
именно она; а эта причина, что бы ни говорила школа Маркса, психологического
характера; даже более: двигателем, в конце концов, является интеллектуальный
мотив. Сравните рождаемость городов с рождаемостью деревень в средних классах.
При полевых работах ребенок может быть «естественным и желательным сотрудником»;
это — лишняя «пара рук, не стоящая почти ничего и могущая принести большую
пользу». В городах, напротив того, воспитание стоит дорого39. Малодостаточные
семьи удручаются не столько прямыми, сколько косвенными налогами: таможенными
пошлинами, заставными пошлинами, пошлинами на сахар и другие предметы народного
потребления; а эти пошлины возрастают для семьи пропорционально числу детей. Для
семьи из мелкой буржуазии, существующей на несколько тысяч франков,
зарабатываемых отцом, второй ребенок часто уже вносит стеснение в хозяйство, а
третий — бедность. Кроме того большие города значительно облегчают холостую
жизнь. Тацит замечает, что законы Юлия и Паппия не увеличили ни числа браков, ни
числа детей, потому что были «слишком большие выгоды» не иметь их (Анналы, кн.
III, гл. XXV). В новых странах с еще не утилизированной плодородной почвой
земледельческое население отличается особой плодовитостью. Увеличение числа рук
совпадает там с желанием обогащения и с потребностью к защите. В наших старых
странах дети уже не приносят дохода своим родителям, даже при земледельческих
занятиях. Кроме того, развитие образования, демократических идей, вкус к
роскоши, более ожесточенная конкуренция в различных профессиях заставляют
опасаться появления большого числа детей в семье. Во Франции все вакантные места
в либеральных профессиях, в сфере преподавательской деятельности, торговли и др.
более чем заняты. Наконец понижение процента, «кризис дохода», делающий более
трудным праздную жизнь на проценты с капитала, также приводит к ограничению
числа детей. Настанет несомненно время, когда, как надеются экономисты, дети
почувствуют необходимость труда, который, при мужественном отношении к нему,
может оказаться спасением для буржуазии; с своей стороны, отцы, привыкнув к
мысли, что их сыновья должны сами устраивать свою жизнь, как в Соединенных
Штатах, и перестав считать себя обязанными обеспечивать им привилегированное
положение богатства и праздности, будут освобождены от забот, заставляющих их
ограничивать численность своих семей. Но это время еще далеко от нас. В
настоящую минуту дороговизна жизни и понижение стоимости денег вызывают крайнюю
предусмотрительность; возрастающее благосостояние само увеличивает потребности,
вместо того чтобы насыщать их; потребности возрастают скорее, чем могут быть
удовлетворены. Исчезновение колонизаторского духа (которым Франция обладала в
прошлом столетии и которй никогда не покидал Англию с ее густым населением)
влечет за собой исчезновение еще одного фактора плодовитости. Наконец, закон о
воинской повинности отдаляет браки и, кроме того, отрывает молодых людей от
сельских занятий, толкая их в города, где, как мы только что видели, бесплодие
возрастает.
II. — Под влиянием всех этих причин в двенадцати французских департаментах
приходится 3 смертных случая на 2 рождения, причем демография рисует следующую
схематическую картину положения: когда оба родителя умирают, они оставляют двоих
детей, из которых один умирает ранее, чем производит потомство. При таком
положении дела достаточно одного поколения, чтобы разорить страну. В некоторых
кантонах дело обстоит еще хуже: там одно рождение приходится на два смертных
случая. Таково положение, стремящееся сделаться общим. В некоторых частях
Котантена (деп. Ламанша) Арсений Дюмон проследил историю каждой семьи из
поколения в поколение; в настоящее время из этих семей не остается почти ни
одной: «немногие пережитки мальтузианства переселились в Париж, чтобы сделаться
там чиновниками, привратниками, гарсонами в трактирах». Целые деревни
«представляют собой лишь груду полуразрушившихся домов»; самые бедственные
войны, пожар, чума не произвели бы более ужасных опустошений. Но между
насильственным опустошением и мальтузианством, говорят нам, существует та
разница, что последнее бедствие, медленно уничтожая страну, не доставляет

никаких страданий ее обитателям: до такой степени верно, что интересы индивидов
могут быть вполне противоположны интересам общества. «Это, — говорит Бертильон,
— смерть от хлороформа. Она безболезнена, но это все-таки смерть».
Смерть, без сомнения, слишком сильное слово. Следует быть очень осторожным в
своих пророчествах, особенно пессимистических, которые сами стремятся вызвать
то, что объявляется ими неизбежным. Кто мог бы вычислить, на основании данных
1801 г., справедливо спрашивает Левассёр, численность населения Европы в 1897
г.? Оно более чем удвоилось в течение века, потому что промышленной гений Европы
создал особенно благоприятные для этого экономические условия. Если бы применить
ретроспективно ту же быстроту удвоения населения к его возрастанию в прошлые
века, то пришлось бы придти к тому абсурдному выводу, что в 1300 году в Европе
имелось не более 6.000.000 жителей. Приходится следовательно не доверять
гипотетическим вычислениям этого рода. К концу XVI столетия в Англии не
насчитывалось 5 миллионов жителей; к концу XVII века ее население возросло лишь
на один миллион (16—17%). Английский народ составлял до тех пор преимущественно
земледельческое население, состоял из мелких фермеров и ремесленников, умеренно
плодовитых и очень осторожных в заключении браков. Начиная с 1760 г., как это
доказывает английский экономист Маршаль, были применены научные открытия к
созданию крупной промышленности; мануфактуры привлекают к себе мужчин, женщин и
детей, предлагая последним плату, которая могла обеспечить их содержание, а по
достижении ими десяти или двенадцати лет уже давала излишек. Быстрое расширение
рынков вызвало тогда необычайную плодовитость. Если бы к концу XVII столетия
какой-либо статистик захотел определить заранее население Англии к концу 1900
года или только к концу XVIII века, то он, как это показывает Поль Леруа Больё,
определил бы его лишь в 9 или 10 миллионов. Так же и для Франции через известное
время могут возникнуть обстоятельства, которых мы не предвидим. Все,
следовательно, условно в данном случае. Но сделав эти оговорки, вызываемые нашим
неведением будущего, мы можем рассуждать лишь по аналогии с настоящим, которое
одно известно нам. Настоящее же неблагоприятно для нас.
Во-первых, являются неудобства международного характера. В конце XVII века в
Европе существовало только три великих державы, так как Испания уже потеряла
тогда свое значение. Во Франции было тогда 20 миллионов жителей; в
Великобритании и Ирландии — от 8 до 10 миллионов; в Германской империи — 19
миллионов; в Австрии от 12 до 13 миллионов; в Пруссии — 2 миллиона.
Следовательно во всей Западной Европе насчитывалось около 50 миллионов, и
население Франции составляло 40% всего населения великих европейских держав. В
1789 г. во Франции было 26 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии — 12
миллионов; в России — 25 миллионов; в Германской империи — 28 миллионов; в
Австрии — 18 миллионов; в Пруссии — 5 миллионов. В общем итоге в 96 миллионов
население Франции уже составляло только 27% (а уже не 40%, как при Людовике
XIV). Население Германии возросло, и Россия заняла место среди великих держав. В
настоящее время во Франции 38 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии —
39 миллионов; в Австро-Венгрии — 50; в Германской империи — 53; в Италии —
30; в Европейской России — 130. Всего — 340 миллионов. Население Франции
составляет лишь 11% этого числа вместо прежних 40%. Следует еще прибавить, что
англичане, живущие в колониях, много содействуют британскому могуществу и что
Соединенные Штаты мало-помалу вмешиваются в европейскую политику.
Мы испытываем на себе в настоящее время последствия наших моральных и
политических ошибок; связав себя с несправедливой политикой обоих Бонапартов,
Франция сама подготовила ослабление своего могущества. Республика дала нам
рейнскую и альпийскую границы; цезаризм заставил нас потерять их. Первая Империя
оставила Францию с меньшей территорией, чем при старом порядке; вторая сначала
своими победами создала Франции нового противника и соперника, шестую великую
державу, Италию, а затем своими поражениями искалечила Францию. Таковы
результаты 18 брюмера и 2 декабря. Но если относительное ослабление Франции
объясняется отчасти политическими причинами, то оно зависит также, и главным
образом, от недостаточности нашего народонаселения. К 1850 году Германия и
Франция (предполагая у них их настоящие границы) имели почти равное число
жителей; в настоящее время разница в пользу Германии составляет 15 миллионов.
Германия каждые три года выигрывает «эквивалент Эльзаса-Лотарингии». На
протяжении сорока пяти лет Франция, если поставить ее с Германией, потеряла, так
сказать, девять раз население Эльзаса-Лотарингии! Франция, еще почти равняющаяся
по размерам Германии и более богатая, могла бы и должна была бы пропитывать
столько же жителей; между тем в каждые три года в Германии рождается 2.000.000
человек, а во Франции — 900.000. В то время как рождается один француз,
является на свет более двух немцев. «Французы каждый день теряют одно сражение»,
— сказал маршал Мольтке; и действительно, Германия приобретает ежедневно
полутора тысячами более жителей, чем Франция.
Без сомнения существует предел для приращения населения Германии; но этот предел
еще далеко не достигнут. Государства с быстро возрастающим народонаселением без
сомнения еще долго будут сохранять процент приращения выше французского.
Соединенное Королевство еще приобретает ежегодно 400.000 душ, благодаря
превышению в нем рождаемости над смертностью; при теперешнем понижении в нем
смертности оно дойдет до неподвижного состояния не ранее как через шестьдесят
лет и будет иметь тогда более 50 миллионов жителей; Италия несомненно будет
иметь тогда от 42 до 43 миллиона; Россия, если ее население будет по прежнему
увеличиваться в размере 1,4% в год, достигнет через сто лет 800 миллионов душ;
это предположение впрочем неправдоподобно, но статистики допускают, что оно
достигнет 390 миллионов жителей. Можно думать, что в течение ближайшего
полустолетия все германское население возрастет по крайней мере на 25 миллионов
душ. Следовательно, через пятьдесят лет будет насчитываться 76 миллионов немцев
и 38 миллионов французов, т. е. на каждого француза будет приходиться два немца.
Если в течение этого ближайшего пятидесятилетнего периода быстрота приращения
народонаселения останется неизменной и если карта Европы не потерпит новых
территориальных перераспределений, то к середине будущего века население Франции
будет составлять лишь 7% всего европейского населения, и Франция, в этом
отношении, перейдет из первого ряда в двадцатый.
Немцы охотно утверждают, что когда они сделаются вдвое многочисленнее нас, они
завладеют нашей страной. Они забывают, что по этой милой логике они сами должны
были бы оказаться добычей русской империи, население которой более превышает
население Германии, чем последнее — население Франции. «Политика рас неумолима,
— пишет галлофоб доктор Роммель. — Приближается момент, когда пять бедных
сыновей германской семьи, привлеченные богатством и плодородием Франции, легко
покончат с единственным сыном французской семьи. Когда возрастающая нация
примыкает к более разреженной, являющейся вследствие этого центром низкого
атмосферного давления, образуется воздушный ток, называемый вульгарно
нашествием, — явление, во время которого закон и мораль откладываются временно
в сторону». Но не образуется ли также «воздушных течений» и со стороны России?
Прекрасная французская территория создана не для того, говорит тот же доктор
Реммель, «чтобы на ней обитала французская раса, а для того, чтобы иметь в 1890
г. столько-то жителей на квадратный километр, в 1900 г. — столько-то, в 1910 г.
— столько-то, сообразно с ресурсами страны; если сама страна не в состоянии
заполнить своих квадратных километров в размерах, предписанных естественными

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39