Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

упорством, не забывающим о своей цели. Это черты желчного темперамента, скорее
сосредоточенного, нежели экспансивного, темперамента, который, в соединении с
нервностью, удерживает последнюю внутри. Эти черты проявляются все сильнее и
сильнее по мере приближения к Африке. Первоначальных обитателей Лигурии (позднее
занятой брахицефалами) римляне называли неукротимыми; испанские иберы оказали
римлянам наиболее отчаянное и продолжительное сопротивление: кто не помнит
героизма жителей Нуманции? Иберийская раса, упрямая, терпеливая и мстительная,
менее общительна, нежели другие, более любит уединение и независимость. Иберийцы
охотно держались в стороне или оставались разделенными на мелкие горные племена.
Провансальские и итальянские представители расы Средиземного моря были менее
нелюдимы и сосредоточены, чем испанские; они обладали и еще обладают гибкостью
ума, веселым и живым нравом, большей потребностью в товариществе и совместной
жизни. Утверждали даже, что эти средиземноморцы — «горожане по преимуществу»,
т. е. чувствуют влечение к городской жизни и глубоко ненавидят сельское
существование: они ощущают потребность говорить, вступать во всякого рода
сношения, вести дела, обращаться с деньгами; в них есть что-то общее с
родственными им семитами. По мнению Лапужа, средиземноморец — Homo Arabicus
Бори, бербер, ибер, семит произошли от смешения европейского человека с черными
племенами северной Африки, очень умными и также долихоцефалами. Несомненно во
всяком случае, что от смешения иберийца с кельтом произошел гасконец, искрящийся
весельем, изящный и остроумный, насмешливый и говорливый. «Пылкий и сильный»
Лангедок составляет галльскую Испанию или даже Африку; Прованс, «горячий и
трепещущий, олицетворение грации и страсти», представляет собой экспансивную,
веселую и легкомысленную Италию, так сказать, элленизированную и
кельтизированную одновременно. Влияние расы Средиземного моря или, если хотите,
южан было, в общем, значительнее в Галлии, нежели в Германии. Мы уже говорили,
что по ту сторону Рейна и на Дунае раскинулись толстые слои кельтов,
сохраняющиеся и разрастающиеся по настоящее время; белокурый элемент там
преобладал когда-то, элемент же смуглых долихоцефалов часто отсутствовал. Отсюда
в Германии (если хотят непременно этнологических формул) состав населения можно
назвать германо-кельтским, тогда как в Галлии он
кельто-германо-средиземноморский.
Это слияние трех рас должно было произвести у нас очень удачную гармонию, своего
рода полный аккорд, в котором кельт послужил основным тоном, средиземноморец —
терцией, а германец — верхней квинтой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЭТНОГРАФИЯ И ПСИХОЛОГИЯ НАРОДОВ
На этнографии Европы и Франции хотят построить новую историческую концепцию. Вся
задача, говорят нам, состоит в том, чтобы определить относительное значение двух
главных элементов цивилизованных народов, — долихоцефального и брахицефального,
так как общая история сливается с историей их соотношений. Некоторые антропологи
пытались доказать, что прогресс права и религии соответствовал успехам
длинноголовой расы. Во Франции область господства обычного права совпадала с
районом наибольшего преобладания белокурого населения, чистого или смешанного.
Там именно настоящий галльский элемент, т. е. белокурый, был всего плотнее во
время римского завоевания и удержался (подвергнувшись изменению) до германского
нашествия. Подобным же образом все белокурое население — протестантское, за
исключением Бельгии и части прирейнской Пруссии; кельтская Ирландия, Франция,
снова ставшая в значительной степени кельтской, южная Германия, переполненная
кельтами, Италия, сделавшаяся короткоголовой, Испания с ее кельто-иберами,
Богемия, Польша и ее славяне-католики. Во Франции белокурый элемент, очень
многочисленный в галльскую эпоху, удержался, в уменьшающейся пропорции, в
аристократических семьях и в некоторой части народных масс; но в настоящее время
он почти уничтожен вследствие преобладания короткоголового типа в скрещивании и
влияния условий среды, более благоприятствующих расе брахицефалов.
Бессознательная борьба этих двух рас должна, по мнению Лапужа, объяснить почти
всю историю нашей страны; французская революция является в его глазах «высшим и
победоносным усилием туранской народности». Но мы дорого заплатим за эту победу:
согласно этим зловещим пророкам, нас ожидает самое мрачное будущее. В Англии,
напротив того, короткоголовый элемент почти исчез. Счастливая Англия! Военная и
промышленная гегемония — в руках арийского населения северной Германии; но
масса германцев принадлежит к брахицефалам; поэтому их благоденствие
«искусственно». Высший элемент, т. е. белокурый, настолько отличается там от
туранских масс, что падение произойдет «быстро и неизбежно» в тот день, когда
масса поглотит избранную часть населения. Вопрос будущего зависит главным
образом от социального подбора, и его решение предопределяется следующим общим
законом: «из двух соперничающих рас низшая вытесняет высшую». Повсюду, и где
белокурые долихоцефалы смешаны с смуглолицыми, их число постепенно уменьшается.
Чтобы избежать этого результата, необходим «целесообразно-организованный
подбор», который, по крайней мере в Европе, невозможен при нашем двойном
стремлении к плутократии и социализму. Механическое существование
социалистического общества наиболее благоприятно для наших европейских китайцев.
Варвар, по учению антропологов аристократической школы, не у границ
цивилизованного мира; он гнездится в «нижних этажах и мансардах». Будущее
человечества зависит не от возможного торжества желтых народов под белыми; оно
зависит всецело от исхода борьбы двух типов: «благородного и рабочего».
Возможно, что Европа попадет в руки желтокожих и даже чернокожих путем военного
завоевания или иммиграции, вызванной экономическими причинами; но еще ранее
этого великая борьба будет закончена.
Так некоторые антропологи после апофеоза арийцев в прошлом предрекают их
исчезновение в будущем. Если бы они ограничились тем, что приписали бы важную
роль в истории северным европейцам, то их теория могла бы выдержать критику:
вторжения так называемых арийцев хорошо известны. Но они идут далее: они хотят
установить в одной и той же стране расовые перегородки между различными
классами. Их задняя мысль та, что белокурый долихоцефал, Homo Europaeus Линнея,
не одного и того же «вида» и даже не одного первоначального происхождения с
другими расами и именно с Alpinus; таким образом не только белые считаются
неродственными неграм, но и белокурые становятся вполне чуждыми смуглолицым. По
нашему мнению это совершенно произвольное и в высшей степени неправдоподобное
предположение. Нет ни одной области, как бы мала она ни была, где один из этих
предполагаемых «видов» существовал бы без другого. Длинные, широкие и средние
черепа встречаются в каждом из крупных разветвлений, известных под
неопределенным и не вполне научным названием белых, желтых и черных рас; они
живут один возле другого во всех частях земного шара. В Европе долихоцефалы
появились впервые в лице средиземноморцев; то же самое вероятно пришлось бы
сказать и о других частях света, если бы не было установлено (впредь до новой
теории), что короткоголовые типы полинезийского негритоса и африканского негра

(характерным представителем которого являются аккасы) обладают физиономией очень
древних типов. Возможно ли поэтому придавать такое значение удлинению черепа,
наблюдаемому среди всех главнейших человеческих рас и во всех странах? Это не
более как две мало расходящиеся разновидности одного и того же типа. Нет,
возражают нам, так как скрещивание, продолжавшееся в течение бесконечного ряда
веков, не могло произвести слияния этих разновидностей. Но, напротив того, это
слияние наблюдается постоянно: принимая во внимание существование всевозможных
вариаций черепного показателя, необходимо придти к заключению, что вы имеете
перед собой на одном конце шкалы «долихоцефалов», на другом — «брахицефалов», а
в середине все промежуточные степени, происходящие от слияния двух типов. Зная о
существовании всевозможных носов, длинных, коротких, широких, тонких, орлиных и
т. д., а также разного цвета глаз, то черных, то голубых, серых и т. д., вы не
можете создать теорию отдельного первоначального происхождения, основанную на
крайних формах носа или наиболее резких цветах глаз. Во всех этих явлениях вы
имеете дело лишь с семейной наследственностью, среди одного и того же вида, а
иногда даже просто с игрой случая. Желая объяснить одновременное существование
повсюду длинных и коротких черепов, нас уверяют, что обладатели первых,
деятельные и воинственные, влекли за собой в своих передвижениях обладателей
вторых, пассивных и трудолюбивых; одни составляли главный штаб, другие играли
роль простых солдат. Но это лишь гипотеза, не подтверждаемая ни одним
достоверным историческим фактом. Примем ее однако; но следует ли отсюда, что
генеральный штаб и солдаты, походящие друг на друга во всем, за исключением
черепного показателя и цвета волос или глаз, составляют две расы и даже два
неизменных вида? «Диморфизм» является в этом случае гораздо более естественным
объяснением, и его следует держаться, пока не будет доказано противное, а
доказать это должны поклонники белокурой расы. Если термин арийский —
«псевдоисторический», то этикетки Homo Europaeus и Homo Alpinus —
псевдо-зоологические, и мы сильно опасаемся, не поддались ли в этом случае
Линней и Бори страсти к классификации, доведенной до крайности.
Далее, имеет ли различие в длине черепов то огромное психологическое значение,
какое желают ему приписать? Многие осторожные антропологи, как например
Мануврие, отрицают это. Если бы удлиненная форма головы оказывала такие
последствия на ум и волю, то чем объяснить, что негры в большинстве случаев
долихоцефалы, те самые негры, в которых мы не хотим признать наших братьев. Быть
может и тут станут обвинять Homo Alpinus, кельта или славянина, в том, что он
«заморозил» их цивилизацию? Нам отвечают, что негров следует считать
«отклонением» от первоначального длинноголового типа, но в таком случае они
все-таки же остаются нашими братьями, несчастными без сомнения, но все же
братьями. Утверждают также (хотя другие говорят противное), что ребенок более
долихоцефал, а равно и женщина; согласно антифеминистским теориям, пользующимся
благосклонностью большинства ученых, это должно было бы служить признаком низшей
расы, Говорят даже, что длинноголовость некоторых преступников указывает на
возврат к первобытной дикости; но каким же образом та же самая долихоцефалия
может служить признаком превосходства среди аристократических классов? А
обезьяны, принадлежат ли они к брахицефалам? «Несколько лишних сотых» в черепном
показателе — очень грубая мерка. Черепной показатель брюссельцев выражается
дробью 0,77 и 0,78; они более длинноголовы, чем пруссаки, черепной показатель
которых равен 0,79; но превосходят ли они последних вследствие этого на «одну
сотую»? Сардинцы очень длинноголовы (0,728); черепной показатель алжирских
арабов равен 0,74, корсиканцев — 0,752, испанских басков — 0,776; но мы не
видим, чтобы это удлинение черепа принесло им большую пользу. Сардинцы, с такой
чудесной головой, отличались особой скудостью во всех областях творческой
деятельности. Шведы представляют собой наиболее чистую скандинавскую расу; при
всем их уме, они, однако, не господствуют над миром. Различия в длине или ширине
черепов, встречающиеся, как мы видели, среди всех человеческих рас и во всех
странах, не могут быть основной причиной превосходства и нравственного
прогресса. Кроме того, Коллиньон утверждает, что черепной показатель может
изменяться на десять сотых среди одной и той же расы; следовательно он один еще
не составляет достаточного признака.
Обратите внимание на подробности в характеристике предполагаемых трех отдельных
рас, главные черты которых уже были указаны нами. Прежде всего, антропологи
согласны, что раса Средиземного моря и семиты настолько приближаются к
гиперборейцам, что отличаются от них лишь в оттенках. В самом деле, если
героические греки Гомера были, вообще говоря, белокуры, то где доказательства,
что позднее величайшие гении Греции были также белокуры? Были ли блондинами
Софокл, Эсхил, Эврипид, Пиндар, Демосфен, Сократ, Платон, Аристотель, Фидий? Что
касается длины черепа, то на бюстах великих людей, сохранившихся от древности,
мы видим головы всевозможных форм. Сократ, в особенности, в значительной степени
брахицефал. Среди средиземноморцев почетное место, по общему мнению, принадлежит
семитам в тесном значении слова, и вполне естественно, что мы не можем
относиться пренебрежительно к расе, которой обязаны своей религией. Вследствие
этого, в то время, как одни предрекают окончательное торжество арийцам, а другие
их неизбежное подавление массой кельто-славян и туранцев, третьи (Дюпон)
предвещают нам «всемирную республику, управляемую евреями, как высшей расой».
Одни евреи, говорят нам, могут жить во всех климатах, нисколько не теряя своей
«удивительной плодовитости». Доктор Будэн заявляет в своем Трактате по
медицинской географии и статистике, что евреи не подвержены эпидемиям. Они
занимают также привилегированное положение в умственной области, причем
обнаруживают превосходство не только в денежных делах, но успевают во всем, за
что берутся. Уже г. Gougenot des Mousseaux возвестил о «иудэизации современных
народов». Что же произойдет с арийцами, если мечта Дюма в la Femme de Claude
сбудется по отношению к израильскому племени? Все эти предположения исходят
однако из представления о евреях, как о чистой расе; но в действительности не
существует ничего подобного. Евреи уже в древности представляли различные типы:
палестинцы были смешением арийцев и семитов; в настоящее время встречаются
белокурые и смуглые евреи, долихоцефалы и брахицефалы, высокого и низкого роста.
Португальские евреи отличаются от немецких или польских. Тип с орлиным носом так
же распространен среди них, как и среди других народов. Ренан допускал не два, а
десять иудейских типов. Если евреи представляют некую сущность, говорит Топинар,
то эта сущность — не «естественная раса», а простая «историческая или
религиозная группа». Когда-то ошибочно говорили о лингвистических расах;
параллелью им могли бы служить религиозные расы, а также и психологические.
Истинную силу евреев составляет не длина черепа, а еврейский дух, сидящий под
этим черепом, еврейское воспитание, их согласие между собой, их союз,
позволяющий им всюду проникать и упрочивать свое положение.
Мы уже видели, что согласно некоторым измерителям черепов, только одни
брахицефалы являются париями белого человечества. В то время как раса
Средиземного моря, семиты и арийцы признаются стоящими почти на одном и том же
уровне, кельто-славяне оказываются гораздо ниже всех остальных. Почему это? По
мнению Грант Аллена, кельт обладает «железным организмом, страстной энергией,
неукротимой жаждой опасности и приключений, лихорадочным воображением,
неистощимым и немного цветистым красноречием, нежностью сердца и неиссякаемым
великодушием». Может ли этот портрет, нарисованный англосаксом и внушенный

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

стремлению женщины к вирилизации. Этим термином Эрикур называет стремление
современных женщин уподобить свое существование мужскому путем усвоения мужских
работ, удовольствий, даже мужского костюма, словом, всего, «в чем женщина думает
найти эмансипацию, о которой ей проповедуют, и какое-то смутное счастье,
составляющее, по ее мнению, удел мужского пола». При таких условиях материнство
становится признаком слабости, стеснением, от которого необходимо избавиться
прежде всего: это «клеймо пола» признается некоторыми женщинами в настоящее
время как бы унизительным для них; кроме того, несомненно, что материнство —
помеха как для профессиональных занятий, так и для новейших удовольствий. «Чтобы
успешно бороться с мужчиной на этой новой арене борьбы за существование, к
которой их так неблагоразумно призывают некоторые моралисты и многочисленные
политики, необходимо прежде всего перестать быть женщиной; и вот мы начинаем
замечать, что некоторым женщинам это до известной степени удается. В то время
как признается элементарной истиной, что всякий прогресс происходит путем
специализации и дифференциации, проповедуется равное распределение социальных
функций между мужчиной и женщиной. Будучи логичнее своих советников, женщина
поняла, что равенство необходимо полное, и вот мы готовимся пожинать результаты
опыта физиологического уравнения, вирилизации, которая для женщины может быть
только стерилизацией. Мы не понимаем хорошо, что выиграют от этого женщины, но
мы ясно видим, куда это ведет наши старые цивилизации. Зло, указанное Эрикуром,
— реально, и оно особенно распространено в Америке; но во Франции вирилизация
женщин, по крайней мере в этом отношении, еще слишком мало подвинулась вперед,
чтобы можно было приписать ей недостаточность нашей рождаемости.
В Швейцарии, как и повсюду, классы, пользующиеся привилегией зажиточности и
культуры, постепенно вытесняются возвышающимися новыми классами. Читая историю
Ваатландского кантона, говорит Секретан, нельзя не удивляться, что множество
влиятельных семейств прошлых столетий сошло со сцены. В Женеве число исчезнувших
буржуазных семейств громадно35. Все население действительно женевского
происхождения постепенно убывает. По мнению Вюарэна и Секретана, в Женеве
сосредоточены все условия, задерживающие рождаемость: городская жизнь и очень
малочисленное земледельческое население; наследственная бережливость и
предусмотрительность в буржуазии, наконец бедный класс, состоящий
преимущественно из пришельцев. «Таким образом женевская кровь постепенно
иссякает; Женева увековечится лишь в женевском духе, которым проникаются ее
новые жители и их потомство». Лозаннская буржуазия не увеличивается численно вот
уж в течение более ста лет. В Лозанне существует только 2.525 граждан, и эта
цифра остается неподвижной, несмотря на принятие новых членов.
В Бельгии процент рождаемости, доходивший в период времени от 1830 до 1840 г. до
32,33 и даже 35 на 1000, постепенно упал до 28. За последние десять лет, т. е. с
1886 г. число рождений в Бельгии никогда не доходило до 30 на 1000; между тем
такой процент считался прежде чрезвычайно низким.
Скандинавские государства и Голландия могли бы доставить новые элементы для
доказательства нашего положения. Если в Австрии, Германии и Италии процент
рождаемости поддерживается на известной высоте — хотя, по словам Леруа-Больё, в
Германии он уже колеблется — то только благодаря тому, что эти страны, по
крайней мере их наиболее глубокие слои, почти избегли до сих пор «новейших
демократических веяний». В Германии, в провинциях, начинающих
«демократизироваться», ясно обнаруживается падение процента рождаемости.
Последняя достигает своего максимума в восточных провинциях: 43,3 на 1000
жителей в Познанской провинции; 43 и 40,4 на 1000 жителей в двух прусских
провинциях; 41,6 в Силезии; всего же сильнее упала она «в наиболее
социал-демократизированных» германских странах: 32,9 в герцогстве Баденском,
32,5 в курфиршестве Гессенском, 32 в Нассау, не говоря уже о нашей
Эльзасе-Лотарингии, где она наименьшая в империи, а именно — 30,4 на 1000.
Возрастающее переселение в города не замедлит отозваться новым понижением
процента рождаемости.
В общем, в Бельгии и Англии, платящих меньше налогов, нежели мы, и не несущих
военной службы, в Швейцарии и даже в Германии замечается, как и во Франции,
уменьшение рождаемости, хотя начавшееся позднее.
Уменьшение рождаемости — наиболее серьезный из аргументов, приводимых в
доказательство нашего вырождения. Чрезвычайно трудно определить, зависит ли оно
лишь от волевых и психических причин, или же отчасти также и от непроизвольной,
механической и физиологической. Один из лучших способов, предложенных для
разрешения этой тревожной проблемы, заключается в сопоставлении всех рождающихся
с числом новорожденных мальчиков. Семьи, добровольно ограничивающие число своих
детей, желают иметь преимущественно сыновей; часто даже, если их первенец
мужского пола, супруги уже не производят более детей. Отсюда следует, что там,
где уменьшение рождаемости чисто произвольное, должен возрастать процент
рождающихся мальчиков. Напротив того, уменьшение числа новорожденных мужского
пола дает основание предполагать физиологическое истощение. В самом деле, отцы
производят наиболее мальчиков в самый цветущий возраст, с двадцати шести и до
пятидесяти лет. Когда какая-нибудь растительная или животная раса ослабевает и
даже подвергается опасности счезновения, ее бесплодие проявляется прежде всего
со стороны мужского потомства. У гибридных растений, очень трудно
оплодотворяющихся, обыкновенно остается большое число цветков с хорошо
сформированными яичками, между тем как пыльники у них атрофированы, и цветочная
пыль почти инертна. Во французских коммунах, которых эмиграция (часто вызванная
филлоксерой) лишает наиболее здоровой части населения, немедленно же замечается
одновременное уменьшение рождаемости и процента рождающихся мальчиков, что
указывает, что и самое понижение рождаемости объясняется в таких случаях
непроизвольными причинами. В некоторых департаментах, как например в Жерском,
очень слабая рождаемость соединяется, напротив того, с очень высоким процентом
новорожденных мужского пола; это доказывает, что слабая рождаемость зависит от
волевых причин. В деревнях рождается больше мальчиков, чем в городах, а в
последних больше, чем в столицах; между тем города и столицы населены семьями,
наиболее склонными к воздержанию от деторождения и даже довольствующимися одним
мальчиком. Это доказывает, что уменьшение рождаемости в городах объясняется не
только желанием родителей, но и физиологической усталостью. Какие же выводы
можно сделать из этих положений относительно всей Франции? Вот что говорят
факты. Хотя во Франции число детей, приходящихся на каждую супружескую пару,
постоянно уменьшалось в течение целого столетия и хотя, вследствие этого,
процент единственных сыновей должен был увеличиться, мы видим, что процент
новорожденных мужского пола, хотя медленно, но очень правильно понижался с
начала этого столетия и до наших дней. В 1801 г. 107 мальчиков приходилось на
100 девочек; в настоящее время на 100 родившихся девочек приходится 104
мальчика. Отсюда заключают, что если уменьшение рождаемости в нашей стране и
объясняется в значительной степени волевыми причинами, но так как оно совпадает

с понижением процента новорожденных мужского пола, то оно должно зависеть также
и от причин физиологического характера. Таким образом во Франции одновременно
уменьшаются и желание родителей и их способность иметь много детей; первое —
очень быстро, второе — очень медленно, как бы в предостережение об опасности,
угрожающей расе.
Но одного увеличения рождаемости еще недостаточно. Арсений Дюмон показал, что за
последние годы процент рождаемости повысился в коммуне Эссан и почти удвоился в
кантонах Лильебоне и Изинви; между тем население этих коммун уменьшается. Дело в
том, что увеличение рождаемости объясняется в них пьянством, развращенностью и
непредусмотрительностью. Дети родятся хилыми, число мальчиков уменьшается, и
смертность прогрессирует быстрее рождаемости. Отсюда видна сложность этих
проблем.
К счастью, понижение процента новорожденных мужского пола еще очень слабо и
медленно у нас, чтобы оно могло указывать на действительное вырождение. Правда,
что к нему присоединяется еще один печальный симптом: прогрессивное возрастание
семей, вовсе не имеющих детей, семей, большинство которых должны быть
бесплодными. В среднем таких семей оказывается 1 на 10. Доктор Морель
приписывает это артритизму, исходной точкой которого является полнокровие, а
результатами — подагра, ревматизм, песок и камни в мочевом пузыре, сердечные
расстройства, диабет, альбуминурия. Артритизм сопровождается бесплодием не при
самом своем возникновении, а лишь сделавшись наследственным; что же касается до
причин, вызывающих его, то, по мнению доктора Мореля, таковыми являются:
излишнее питание, существующее повсюду среди богатых классов, злоупотребление
азотистой пищей в соединении с винами, ликерами, кофе, чаем и пр. Этой
физической причиной вместе с моральной, т. е. воздержанием от деторождения,
объясняется возрастающее бесплодие высших классов36. Что бы ни думать об этих
теориях, но факты заставляют опасаться ухудшения общего здоровья, истинной
причиной чего, по нашему мнению, является ослабление естественного и социального
подбора. В самом деле, при малой рождаемости, подбор не находит достаточно
случаев, чтобы действовать в пользу наиболее сильных и наилучше «приспособленных
к среде».
Семьи искусственно ограничивают свои размеры несколькими членами, и эти члены,
за отсутствием деятельной конкуренции вне, пользуются выгодами своей
малочисленности; они сами искусственно сохраняются, как бы слаб ни был их
организм. В конце концов это может отразиться на целой нации понижением того,
что физиологи называют жизненным тоном. Отсюда — при общем
нервно-сангвиническом темпераменте — ослабление сангвинического элемента в
пользу нервного: нервы лишаются своего регулятора. Будучи опасной для
индивидуума, нервозность тем более опасна для нации; во Франции она может только
усилить наш основной недостаток: неустойчивость воли, отсутствие настойчивости и
упорства.
Если врачи приписывают все зло главным образом физиологическим причинам: нервным
и венерическим болезням, наследственному артритизму и т. д., то антропологи
настаивают особенно на антропологических. По мнению некоторых из них, а именно
Лапужа, карта черепных показателей Коллиньона представляет большую аналогию с
картой рождаемости. Департаменты с высокой рождаемостью в то же время и наиболее
долихоцефальные или же наиболее брахицефалические, что как бы указывает, что
плодовитость пропорциональна чистоте расы и постоянству местных скрещиваний. Но
такое совпадение, не говоря уже о том, что оно далеко не полно, не может
служить, по нашему мнению, убедительным доказательством. Местности, где в
наиболее чистом виде сохранились расы, как Корсика, департаменты Лозеры, Верхней
Луары, Савойи, Верхней Савойи и пр., в то же время благодаря их географическому
положению очень часто наиболее удалены от новейших веяний; поэтому все, что
приписывается форме черепа, может еще с гораздо большим основанием быть
приписано нравам, понятиям, верованиям, экономическому положению и т. д.
Согласно Спенсеру, умственная деятельность может развиваться не иначе, как в
ущерб воспроизводительной, чем именно и объясняется понижение рождаемости. Но
люди, интенсивная умственная жизнь которых убивает в них животную природу, очень
редки, слишком редки, чтобы вызвать понижение рождаемости в нации. Можно
утверждать лишь, что чрезмерное развитие умственной жизни в народе может
ослабить его физически и этим путем отразиться на проценте рождаемости; но и
такого рода влияние совершенно недостаточно для объяснения современных фактов.
Оно во всяком случае должно быть связано с более общей причиной, так хорошо
выясненной самим Спенсером; а именно — индивидуацией, в смысле поднятия уровня
индивидуальной жизни.
Теории Поля Леруа-Больё и Арсения Дюмона примыкают к теории Спенсера. В
частности Арсений Дюмон выставляет следующие положения:
Прогресс рождаемости обратно пропорционален общественной капиллярности, т. е.
стремлению каждого подняться от низших общественных функций до более высоких.
Развитие индивидуальности прямо пропорционально общественной капиллярности.
Отсюда вытекает третье положение, в силу которого численное развитие расы
обратно пропорционально индивидуальному развитию ее членов.
Арсению Дюмону возражали, что он совершенно произвольно распространяет свою
«капиллярность» на каждую социальную молекулу и что его объяснение слишком
проникнуто туманным спиритуализмом. Но, не придавая особого значения метафоре
капиллярности, мы думаем, что желание возвыситься — явление, присущее
человечеству, и составляет прежде всего психический факт, который отражается в
экономической области. Чем больше испытывает наслаждений человек, тем больше он
желает испытывать их, так же как жажда знания возрастает вместе с приобретением
их. Присоедините сюда также инстинкт подражания, на котором особенно настаивает
Тард: если один индивидуум возвышается в каком-нибудь отношении, то и у других
является стремление возвыситься. Желание возвыситься, характеризующее
человечество и составляющее его великий психологический двигатель, проявляется в
постоянном стремлении освободиться от ручного труда. Это стремление имеет целью
обеспечить возможность досуга и наслаждений или же высшего труда в умственной,
артистической или политической сфере, который сам по себе является источником
высшего наслаждения. Чем интеллектуальнее становится народ, тем более
усиливается это стремление к возвышению. Это именно и происходит во Франции.
Кроме того, демократия уничтожает все препятствия, которые могли бы задерживать
это движение. В прежние времена одни привилегированные классы были освобождены
от физического и ежедневного труда; они достигали покоя и обеспеченности путем
завоевания, иногда же благодаря оказанным ими реальным услугам и действительному
умственному или культурному превосходству. Этот аристократический строй был
заменен демократическим, который сделал честолюбие и предусмотрительность
всеобщими и, как показал Поль Леруа-Болье, стремится повсюду понизить
рождаемость.
Согласно школе Маркса, исповедующей «исторический материализм», не следует
примешивать психологических и моральных соображений к истолкованию экономических
и социальных явлений; не следует подменять объективных результатов «чисто
объективными понятиями». Эта школа восстает против «идеалистических умов,
продолжающих приписывать нравам, воспитанию и предрассудкам способность
оказывать влияние на ход истории и общественный механизм». Если верить этой
школе, то в вопросе о движении народонаселения все может быть объяснено

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

воспоминаниями о кельте Тиндалле, относиться к обездоленной расе? Согласно
Ренану, кельты одновременно вдумчивы и наивны; без сомнения, благодаря
историческим и географическим причинам, они привязаны к традициям; но они
обладают горячей любовью к нематериальному и прекрасному, склонностью к
идеализму, умеряемой фатализмом и покорностью судьбе. Робкий и нерешительный
перед лицом великих сил природы, бретонец находится в тесном общении с духами
высшего мира: «Лишь только он заручился их ответом и поддержкой, ничто не может
сравниться с его преданностью и героизмом». Даже антропологи, создавшие эпопею о
белокурых, не могут отказать кельто-славянам в уме, часто «равняющемся уму самых
способных арийцев». Трудно в самом деле утверждать, что Абеляру, Декарту,
Паскалю, Мирабо, Лесажу, Шатобриану, Ламеннэ, Ренану (если говорить только о
французах) недоставало ума. Среди славян Петр Великий, в жилах которого впрочем
текла также и немецкая кровь, имел очень смуглый цвет лица, очень черные глаза и
волосы, выдающиеся скулы, жидкие усы и бороду, словом тип, напоминавший
монгольский; это не мешало ему однако обладать большим умом и многими пороками,
как обладала ими и белокурая ангальтская уроженка, Екатерина II. Несмотря на все
это, утверждают, что, в общем, кельты и славяне выставили менее гениальных
людей, а особенно людей с могучей волей. Это утверждение трудно, если не
невозможно проверить. Если кельтский или славянский ум может часто равняться
скандинавскому или германскому, то весьма вероятно, что в действительности
скорее исторические, географические и прочие обстоятельства более
благоприятствовали одной расе, нежели другой в том, что касается талантов. Так,
например, Бретань, Овернь и Савойя не представляли собой центров, удобных для
проявления гениальности, что однако не помешало появлению в них крупных
талантов. Что касается могучей воли, то кто может указать, как она
распределялась? В Бретани родились Оливье де Клиссон, Дюгесклен, Моро, Камбронн,
Латур де Овернь, Сюркуф, Дюгэ-Труен, Ламот-Пике, Дюкуёдик; разве этим людям
недоставало воли? А если даже долихоцефалы в общем и обладают более сильной
волей, если брахицефалы более терпеливы и упрямы, то может ли это служить
основой для «зоологической» классификации? Баран ни вообще, ни в частности не
похож на волка; потому они и считаются зоологически отличными один от другого.
Если бы даже история доказывала, что гении и энергичная воля чаще встречаются
среди людей с продолговатыми черепами, то наиболее естественное объяснение этому
факту следовало бы искать не в различии рас или первоначального происхождения.
Завоеватели были несомненно смелыми и часто свирепыми людьми; но они утвердились
повсюду не в силу действительного умственного и нравственного превосходства, а
очень часто в силу именно своей грубости. Раз утвердившись, они и их потомство
составляли господствующие классы; а так как эти последние имели все средства
проявить содержавшиеся в них таланты, то удивительно ли, что в течение многих
веков гении рождались преимущественно в среде аристократии? Отсюда еще нельзя
заключить, что это обусловливалось формой их черепа.
Согласно де Кандоллю, карта, показывающая распределение в Европе людей с
гениальными способностями, окрашена наиболее слабым пунктиром по сравнению со
всеми остальными признаками; но густота окраски видимо сосредоточивается около
линии, идущей от Эдинбурга к Швейцарии. Другой, менее заметной осью служит
линия, начинающаяся у устьев Сены, направляющаяся вкось к берегам Балтики и
пересекающая первую линию около Парижа. Вне этих двух больших продолговатых
пятен, отдельные точки разбросаны на большем или меньшем расстоянии одна от
другой по всей Европе. Верхняя и средняя Италия, долина Роны, южная Германия и
Австрия представляют слабые признаки второстепенных центров, как, например,
место, где родились Гайдн и Моцарт; но северное пятно одно занимает четыре пятых
всего окрашенного пространства. По этому поводу антропологи замечают, что карта
белокурых долихоцефалов почти соответствует карте распределения гениальных
людей. Мы возразим однако на это, что в Шотландии существует кельтический слой,
что в Швейцарии число талантов гораздо выше пропорции долихоцефалов. Правда,
последний факт объясняют огромным количеством талантливых семей, внесенных в
Швейцарию французскими эмигрантами. Третья карта, показывающая распределение
главных центров цивилизации и густоту населения, также совпадает приблизительно
с двумя первыми; главное пятно на ней охватывает Лондон, Париж, Бельгию,
Голландию, Нижнюю Германию и Берлин. Прекрасно, скажем мы еще раз; ее конечная
цель заключается в том, чтобы узнать, где причина и где следствие. Потому ли
проявляется более талантов, что цивилизация и населенность достигли своего
максимума, а вместе с ними культура и доступ ко всякого рода поприщам; или же
цивилизация достигла наибольшего развития вследствие появления большого числа
талантов? Потому ли в данной стране замечается развитие промышленности,
торговли, науки и т. д., что там господствуют белокурые, или же потому, что
цивилизация, бывшая сначала южной и восточной, передвигается в настоящее время к
западу и северу, переходя к менее истощенным расам? Статистика также полна
«миражей», и всякое заключение здесь преждевременно.
Когда эллины только начали расселяться по обоим берегам Эгейского моря, а Рима
еще не существовало; когда жилищами для германцев служили лишь «темные леса», о
которых говорит Тацит, желтокожие могли считать себя первой расой в мире. По их
владениям проходила «ось» всякого рода превосходств. Позднее она проходила через
Афины, Малую Азию и Сицилию; где была тогда знаменитая ось Лондон — Париж —
Берлин? Разве греки не могли признать себя расой, отличной от нас,
гиперборейских варваров? И они на самом деле думали так. Еще позднее ось гениев
прошла через Рим. Куда передвинется она через тысячу лет? Мы не знаем этого.
Из 89 новаторов, революционеров и т. д. нам называют лишь двадцать брахицефалов:
Сен Винцент де Поля, Паскаля, Гельвеция, Мирабо, Верньо, Петиона, Марата,
Демулэна, Дантона, Робеспьера, Массену и т. д.; и противопоставляют им более или
менее достоверный список 69 долихоцефалов, смуглолицых и особенно белокурых:
Франсуа I, Генрих IV, Людовик ХIV, Жанна д’Арк, Байярд, Конде, Тюреннь, Вобан,
Лопиталь, Сюлли, Ришелье, Ларошфуко (бывший, впрочем, очень смуглолицым),
Мольер, Корнель, Расин, Буало, Лафонтен, Малэрб, Боссюэ, Фенелон, Ле-Пуссен,
Дидро, Вольтер, Бюффон, Руссо, Кондорсе, Лавуазье, Бертолле, Лагранж, Сен-Жюст,
и Шардота Кордэ, Наполеон I (имевший голубые глаза) и т. д. Но скольких Кондорсе
или Сен-Жюстов стоил один Паскаль? Кроме того, Декарт был брюнет с широкой
головой, со всеми отличительными признаками кельта. Подобные списки, смешанный
характер которых слишком бросается в глаза, оставляют огромное место фантазии.
Предполагается (ибо это простая гипотеза), что сила характера зависит от длины
мозга. Когда череп, говорят нам, не достигает 19 сантиметров или около того,
сообразно росту индивидуума и толщине кости, то расе не достает энергии,
инициативы и индивидуальности. Напротив того, умственная сила связана с шириной
передней части мозга. Но в таком случае брахицефалы должны обладать большим умом
и давать больше талантов, по крайней мере в интеллектуальной области. Отношение
двух измерений черепа, если исключить крайние и анормальные случаи,
представляется нам очень грубым способом оценки, особенно когда речь идет об

одной или двух сотых. Весьма вероятно, что развитие цивилизации требует
одновременно известной нормальной длины и известной нормальной ширины мозга, и
если ширина будет возрастать, а нормальная длина не будет уменьшаться, то мы
получим приближение к брахицефалии, совместимое с умственным превосходством.
В Европе, говорят нам еще, исключая Францию, с точки зрения количества
выставляемых талантов, один человек высшего класса равняется, согласно де
Кандоллю, восьми среднего и шестистам низшего. Во Франции он равняется двадцати
первых и только двумстам вторых.
Следовательно, два крайних класса выше во Франции соответственных классов в
остальной Европе; средний класс во Франции ниже и падает все более и более в
течение последних ста лет; французская буржуазия ХVIII века вчетверо
превосходила талантами современную; между тем наша современная буржуазия
обладает всем необходимым для проявления своих талантов, когда они окажутся у
нее. Допустим; но если она не проявляет их, то потому ли это, что ее череп стал
менее продолговатым, а не потому ли скорее, что в силу исторических условий
своего развития она должна была слишком привязаться к деньгам, стать менее
бескорыстной, менее возвышенной в своих стремлениях. Что касается французского
народа, то, если он, будучи значительно выше народных масс других стран, все еще
проявляет в «двести раз менее таланта», чем высшие классы, то не объясняется ли
это всего проще теми затруднениями, которые встречают его таланты для своего
проявления? Легко ли какому-нибудь каменщику обнаружить таящегося, быть может, в
нем «мертворожденного поэта», а жестянщику или столяру выказать талант оратора,
мыслителя или государственного человека? Гений проявляется не там «где он
хочет», а там, где может. Даже существующая пропорция талантов в наших народных
массах должна быть отнесена всецело к их чести, хотя бы они были «кельтические»
или даже туранские.
Утверждают еще, что люди с длинной головой и особенно белокурые отличаются очень
религиозным характером, что объясняется какой-то «случайностью в их развитии».
Напротив того, кельто-славяне, несмотря на их общий «более низкий уровень»,
обладают, как уверяют нас, тем частным превосходством, что они оказываются
гораздо менее религиозными. Как не заметить еще раз всей произвольности этой
психологии? Прежде всего, мы не можем допустить предполагаемого превосходства
менее религиозных рас, если таковые существуют. Религия — это первая ступень
идеализма, первое усилие человека выйти из своих собственных рамок, раздвинуть
узкий горизонт видимого мира. Кроме того, распределение религиозных рас в Европе
— вещь очень спорная. Менее ли религиозны кельты нашей Бретани, чем их соседи
нормандцы? Слывут ли русские славяне за неверующих? Точно так же, наблюдаются ли
кельтические легкомыслие и веселость в мечтательной и созерцательной Бретани,
которую нам описал Ренан, или в Юверни, а также у брахицефалов Эльзаса и кротких
и тяжеловесных кельтов Баварии? А вот другой пример: настоящие бретонцы в
Арморике, говорят нам, долихоцефалы и высокого роста; носы у них длинные и
узкие, цвет лица «свежий, глаза и волосы светлые; таков по крайней мере тип
чистого бретонца IV века, тип кимра, прекрасные образчики которого еще
встречаются и в настоящее время; кельты Арморики, напротив того, приземисты,
отличаются широкими, плоскими и короткими лицами, с резко обозначенными дугами
бровей. Но замечается ли хоть малейшее различие между этими двумя этническими
наслоениями нашей Бретани в области характера, нравов и верований?
Вслед за религиозностью или нерелигиозностью, считаемых антропологами признаками
превосходства или низшей расы, сообразно их личным взглядам, ссылаются на
воинственный дух и любовь к приключениям северян, как на уже несомненный признак
превосходства. Но, во-первых, кельты также имеют на своем счету крупные
нашествия и завоевания: мы видели, какое обширное пространство охватывала
древняя Кельтика (не говоря уже о Китае). Подобная территория не могла быть
захвачена трусами или «пассивными» людьми. Покорив Галлию, которая была занята
тогда «неукротимыми» лигурами, кельты оттеснили последних к юго-востоку,
придвинулись к Гаронне, завоевали Испанию, утвердились на Эльбе и к VII в. до
Рождества Христова основали Кельто-Иберию. Равным образом они заняли Арморику и
Великобританские острова. Если, следовательно, признать воинственный дух,
встречающийся впрочем повсюду и у всех народов, несомненным признаком
превосходства, то нет оснований ставить кельто-славян ниже скандинавов или
германцев. Что же касается до утверждения, что эти огромные массы кельтов
необходимо должны были иметь своими предводителями белокурых долихоцефалов, то
это значит заменять историю поэмой о белокурых людях. История говорит нам о двух
нашествиях, из которых первое было кельтским и по всей вероятности нашествием
смуглолицых людей, а второе — галльским и следовательно нашествием белокурой
расы.
Кроме того кельто-славянская или туранская психология заключает в себе следующее
основное противоречие: если массы азиатских монголов представляют собой
«запоздавших савойяров», то чем объяснить, что савойяры, оверньяты и
нижне-бретонцы так мало походят на своих кочевых предков? Название туранцы
означает неарийских номадов, а слово тура выражает быстроту всадника;
спрашивается, кто же был менее привязан к земле, менее «миролюбив» и «спокоен»,
чем эти туранские номады? Ришпэн, считающий их своими предками (хотя он родился
в семье, живущей в департаменте Aisne), так передает нам их «Песню крови»:
Ранее арийцев, возделывающих землю,
Жили кочевники и губители — туранцы.
Они шли, грабя все, пожирая время и пространство,
Не жалея о вчерашнем, не думая о будущем.
Они ценили лишь момент настоящего,
Которым можно наслаждаться, имея его под рукой.
Да, это мои предки, ибо, хотя я и живу во Франции,
Но я ни француз, ни латинянин, ни галл;
У меня тонкие кости, желтая кожа, медовые глаза,
Корпус всадника, и я презираю законы.
Каково же будет разочарование искусного версификатора и ритора, певца туранцев,
когда он узнает, на каком плохом счету находятся в настоящее время «савойяры,
запоздавшие в своем переселении»13. Что бы ни думали об этом, но трудно
согласить спокойствие и миролюбие савойяров, бретонцев и оверньятов с
историческими документами, относящимися к свирепым монгольским племенам, их
завоеваниям и грабежам. Впрочем завоевания, сами по себе, ничего не доказывают.
Вскоре после Саламина, Греция вторглась в Азию и перешла Инд; Тирская колония
чуть не привела Италию на край гибели; вандалы, неведомые дотоле миру, прошли
победоносно всю Европу, угрожали Риму и Византии; арабы чуть не овладели
Европой. Всевозможные расы, с самой разнообразной формой черепа, вели войны и
одерживали победы. Ничто так не заурядно, как быть победителем или побежденным.
Существенным затруднением для теории, считающей арийцев выходцами из северных
стран, является необходимость объяснить происхождение арийской цивилизации.
Несомненно, что она не могла возникнуть ни в Скандинавии, ни в Германии, ни в
Сибири; естественно предположить, что ранние цивилизации развились в более
теплых странах, более благосклонных к человеку, и мы знаем, что с севера всегда
появлялись варвары. Чтобы обойти затруднение, приходится допустить, что
цивилизация, которой воспользовались белокурые долихоцефалы северо-запада, была
создана кельто-славянами, переселившимися из Азии. Но в таком случае почему

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

«экономическими причинами». В подтверждение этой теории, Анри Деган указывает в
журнале Revue de metaphysique et de morale, что закон народонаселения, не будучи
единым, постоянным и неизменным, применимым in abstracto к целым нациям, —
особый для различных социальных групп или «общественных классов» и меняется
вместе с экономическими условиями существования. И это совершенно верно. Но
каким же иным путем могут действовать эти условия, как не развивая
предусмотрительность, боязнь иметь детей, эгоизм или альтруизм, словом, все
чувства, которые желают устранить и которые являются истинными двигателями?
Можно подумать, что воля, это «субъективное начало» не играет никакой роли в
данном случае и что дети рождаются помимо родителей, под таинственным влиянием
«экономических условий».
Деган справедливо замечает, впрочем, что в эпоху возникновения в стране
мануфактурной промышленности (противопоставляемой в этом случае машинной)
значительная полезность рабочих рук устраняет опасность интенсивного развития
пауперизма в рядах рабочего класса: каждая семья находит выгоду в увеличении
числа своих членов, потому что каждый ребенок становится добытчиком. Таким
образом в мануфактурный период Англии, от 1840 до 1870 г., ее рождаемость
поднялась с 32,6 до 36 рождений на 1000 жителей. Это — поразительный факт, но
он как нельзя лучше доказывает вместе с тем влияние психологических двигателей,
без которых экономические условия не могли бы действовать. При мануфактурном
способе производства, каждая многочисленная семья «увеличивает шансы своего
благосостояния, и народонаселение возрастает», потому что отец семейства не
видит неудобства в произрождении детей, а это психологическая, а не механическая
причина. Затем появляются машины; вместе с ними — уменьшение ручного труда,
увеличение числа незанятых рабочих, безработица, «прогрессивно возрастающая
замена в мастерских мужчины женщиной, и как неизбежный результат всего этого —
понижение рождаемости, увеличение детской смертности, депопуляция». Так как в
Англии нуждающееся население превосходит численно совокупность среднего и
высшего класса, то Деган заключает отсюда, что понижение общего процента
рождаемости объясняется именно уменьшением числа рождений в бедной части
населения, т. е. в рабочем классе. Это возможно; но не следует, однако,
забывать, что средние классы также ограничивают свою плодовитость, и еще в
большей степени. Во всяком случае во Франции городское рабочее население,
занятое в машинном производстве, недостаточно многочисленно, чтобы его влиянием
объяснялось общее понижение рождаемости. Крестьяне вместе с буржуазией
содействуют последнему в большей степени. Следовательно не бедность, а
благосостояние является одной из главнейших причин слабой рождаемости во
Франции. Не следует конечно держаться того мнения, что богатство, вообще говоря,
препятствует росту населения, так как, напротив того, «человек, — говорит
Левассёр, — живет богатством, и чем более у него богатства, тем более у него
средств для содержания многочисленного населения»; если в Бельгии приходится в
двадцать раз более жителей на каждый квадратный километр, чем в Швеции, то это
потому, что она извлекает из почвы и своих мастерских достаточно средств для их
существования. «Но, — прибавляет Левассёр, — наибольший контингент приращения
населения доставляется, вообще говоря, не обеспеченными классами». Дело в том,
что обеспеченные классы не желают ни уменьшать своих собственных ресурсов,
налагая на себя лишние обязанности, ни подвергать своих детей опасности перейти
в низшее положение. Эгоизм сливается в этом случае для них с альтруизмом.
При известных формах цивилизации, говорит в свою очередь Демолэн, вопрос об
устройстве детей легко и естественно разрешается самым механизмом социальных
условий. Так бывает, например, в обществах, где еще более или менее сохранилась
семейная община: там родители могут рассчитывать на помощь общины в деле
воспитания и устройства своих детей. Известно, что Восток отличается обилием
детей. Во Франции сравнительно высокая рождаемость поддерживается лишь среди
«немногочисленного населения, более или менее сохранившего общинное устройство»,
как, например, в Бретани, в Пиренеях, в гористой центральной области. Демолэн
констатирует, что на противоположной оконечности социального мира та же
плодовитость наблюдается в обществах с индивидуалистической организацией. Там
судьба детей обеспечивается не общиной, а «интенсивным развитием личной
инициативы, воспитываемой в молодых людях способностью самим создавать свое
положение». Отцам семейств не приходится заботиться об устройстве своих детей;
они не дают им денежного обеспечения. Во Франции многочисленные семьи составляют
такое подавляющее бремя для родителей, что, при всей их доброй воле, у них
остается лишь одно средство: избегать их. Они не могут рассчитывать в деле
устройства детей ни на помощь общины, уже разложившейся, ни на инициативу
молодежи, мало развиваемую воспитанием. Отказавшись таким образом от надежды на
возможность воспитать и пристроить многочисленное семейство, сведя свои заботы к
минимуму, к устройству одного или двух детей, «они склонны предоставлять самим
себе наибольшую сумму наслаждений». К бездетным или малодетным родителям очень
приближается «тип эгоистов-холостяков». У них нет никаких побуждений к
сбережению и жертвам, вызываемым необходимостью воспитать и устроить
многочисленное семейство. С другой стороны, дети, привыкшие гораздо более
рассчитывать на помощь родителей, чем на собственную инициативу, мало склонны
создавать себе независимое положение во Франции или за границей; вследствие
этого они тяготеют преимущественно к административной карьере. Чтобы
противодействовать этому стремлению, «увеличивают количество экзаменов»; но это
не помогает. Толпа все возрастает, и для того чтобы пробить себе карьеру,
приходится «выбиваться из сил». Отсюда — переутомление в школах. Таким образом
различные причины понижения рождаемости, на которые ссылаются экономисты,
вытекают из единственной первоначальной причины: семейного положения,
обусловленного современным социальным строем.
Прибавим к этому, что новый способ воспитания, вместе с развитием скептицизма и
отрицательных верований, разрушил многие моральные сдерживающие силы в молодых
поколениях. Кроме того, наши дурные законы о печати и продаже спиртных напитков
дают возможность пороку всюду проникать со своими соблазнами и примерами; эти
законы даже обращают кабак и алкоголизм в необходимые орудия правительства. Но
беспорядочное поведение во всех его формах — враг плодовитости.
В занимающем нас вопросе был выдвинут на сцену еще один факт: влияние
католического духовенства. Одни видят в нем агента бесплодия, другие —
плодовитости. По мнению первых, учение римской церкви, рассматривающее
религиозное безбрачие мужчин и женщин как высшую добродетель, содействует
уменьшению числа браков. «Бельгийская статистика показывает, — говорит
Секретан, — что самая слабая рождаемость замечается среди населения, наиболее
подчиненного влиянию духовенства. Во Франции бретанское население плодовито не
потому, что оно клерикально, а потому, что оно невежественно и бедно. Это
доказывается тем, что свободомыслящий пролетариат городов также очень плодовит.
Отсутствие представлений о загробном мире не вредит рождаемости. Для всех

сомневающихся желание бессмертия может быть удовлетворено лишь в форме
потомства. Это, как говорил Наполеон, единственное средство избегнуть смерти». В
подтверждение этого чрезмерно преувеличенного положения ссылаются еще на тот
факт, допускающий очень различные толкования, что в Париже наибольшей
неподвижностью отличается народонаселение религиозных, но богатых кварталов.
Согласимся прежде всего, что вместе со многим хорошим мы обязаны католицизму
также и многим дурным. Католические страны производили внутри себя вредный
подбор, благодаря злоупотреблению безбрачием и нетерпимости. Безбрачие мешало
оставлять потомство наиболее религиозным, наиболее глубоко и страстно верующим
индивидам; таким образом католицизм сам исторгал из своих недр большую часть
своих высших элементов, свое избранное меньшинство святых и идеалистов. Этот
процесс сравнивали с проектом некоторых криминалистов, желавших уничтожить
преступность, препятствуя преступникам оставлять потомство. Буддизм почти погиб
в Индии, благодаря косвенному влиянию колоссального развития аскетизма,
продолжавшемуся в течение долгого периода. Действуя против своего собственного
избранного меньшинства, католицизм в то же время истреблял другие энергичные умы
и характеры, склонявшиеся к независимости мнений, ереси и страстному неверию,
которое само очень часто является формой религиозного энтузиазма. Испания, как
это показал Гальтон, с особой энергией предавалась этой кровавой операции,
лишавшей ее лучших органов. Франция, благодаря религиозным войнам и отмене
Нантского эдикта (как позднее путем революции), истребила или выгнала за границу
драгоценные умственные элементы, энергические характеры и преисполненные верой
души. Не разделяя утверждений некоторых дарвинистов, что наш настоящий
индифферентизм и скептицизм объясняются этим двойным, продолжавшимся целые века
устранением верующих католиков и не-католиков, — так как развитие философии и
наук также должно быть принято во внимание, — нельзя не признать однако, что
католицизм усердно трудился над своим собственным прогрессивным падением и
уничтожением. Присоедините сюда его стремление материализировать культ, придать
внешний характер религиозному чувству, сделать формальной религию, все значение
которой в ее внутренней основе, и вы поймете, что целым рядом этих подборов в
обратную сторону противники язычества достигали того, что все более и более
обращали в язычество католические страны. Самыми поразительными примерами этого
служат Италия и Испания; но даже и Франция не избегла подобной участи.
В самом деле, во всех европейских странах относительное число католиков
уменьшается в пользу евреев и протестантов. Взяв на удачу цифры одной переписи,
доктор Ланьо констатировал, что во Франции приращение католиков, протестантов и
евреев выразилось следующими цифрами 0,33%; 1,10%; 2,27%. В Пруссии вычисления,
произведенные за большие промежутки времени дали те же результаты. Загляните в
Готский Альманах, и вы убедитесь, что каждая перепись указывает на относительное
уменьшение немецких католиков. В 1871 г., в Германии приходилось на 1000 жителей
362 католика; в 1890 г. их оказалось уже только 357. То же самое подтверждается
относительно всей Европы: с 1851 по 1864 г. ежегодное возрастание числа
католиков определялось в 0,48%, тогда как возрастание числа протестантов и
евреев равнялось 0,98% и 1,53%. Эти цифры относятся между собой, как 1 к 2 и
3,3. «Невозможно допустить, — говорил когда-то Монтескьё, — чтобы католическая
религия просуществовала в Европе еще пятьсот лет. Протестанты будут становиться
более богатыми и могущественными, а католики — более слабыми».
Несмотря на это, мы не можем согласиться с мнением, что в вопросе о
народонаселении католические верования не оказывали и не оказывают до сих пор
благотворного влияния. Известно, что католическое духовенство грозит проклятием
семьям, добровольно ограничивающим число своих детей. То же самое впрочем
следует сказать и о протестантстве. Но почему же в таком случае, спрашивают нас,
у католиков оказывается менее детей, чем у протестантов? Мы думаем, что в числе
других причин это объясняется и тем, что, несмотря на свои формальные
запрещения, католическая религия насаждает в настоящее время менее суровую
мораль. Под влиянием мысли, что достаточно отпущения греха, полученного рано или
поздно на исповеди, практикуются всякого рода сделки с совестью. Часто также
религия мужа более поверхностна и формальна, нежели у жены, и последняя в конце
концов пассивно подчиняется воле главы семейства. Впрочем ресурсы католической
казуистики неисчерпаемы; один из них заключается в молчании и закрывании глаз.
Школа Леплэ сильно обвиняла наши законы о наследстве, которые, говорит она,
применяясь систематически в течение ста лет, подорвали родительскую власть,
разрушили семейный очаг, ослабили все семейные узы. Эта причина, по словам
сторонников этой школы, оказывает свое влияние преимущественно на миллионы наших
мелких сельских собственников; между тем именно деревни, а не города, во все
времена и во всех странах производят достаточное число жизней, чтобы возместить
общие потери нации. Этот источник ослабляется боязнью раздела после смерти,
рассеивающего небольшое и с таким трудом приобретенное имущество.
В этих обвинениях много справедливого. Отцу семейства удается, путем долгого
труда, основать торговый дом или земельную собственность и обеспечить их, так
сказать, органическое единство, часто являющееся условием прочного
благосостояния. После его смерти вмешивается закон, обязывающий семью произвести
продажу при условиях, неизбежно понижающих цену имущества, и составляющий
настоящее посягательство на собственность, своего рода нарушение личного права и
косвенный грабеж. Если ни у кого из детей не оказывается достаточно денег, чтобы
выкупить отцовское имущество, последнее переходит в чужие руки или же,
разделенное на сравнительно жалкие части, бесследно исчезает, причем
значительная доля его достается нотариусам, стряпчим и судьям. Как назвать это
вторжение государства? Неужели думают, что такой грубой революционной мерой
охраняются права отца или даже детей? Единственное средство для отца семейства
обеспечить нераздельность своего имущества — иметь единственного сына. Вот его
защита против государства, и в конце концов государство оказывается побежденным.
Отец обходит закон об обязательном разделе, упраздняя младших сыновей. «Старый
порядок, — говорит Виэль Кастель, — создавал старших сыновей; настоящий
порядок создает единственных37». «Крестьянин, — говорит со своей стороны Гюйо,
— так же не допускает дробления своего поля, как дворянин — отчуждения замка
своих предков. Оба предпочитают скорее коверкать свои семьи, чем свои владения».

В России периодический передел земли происходит или по душам мужского пола, или
по дворам. Сразу же видно, говорит Анатоль Леруа-Больё, что эта система раздела
способствует увеличению населения. Каждый сын, явившийся на свет или достигший
известного возраста, приносит семье новый клочок земли. «Вместо того чтобы
уменьшать отцовское поле дроблением его, — замечает Леруа-Больё, —
многочисленное потомство увеличивает его…». Вследствие этого из всех
европейских стран в России совершается наиболее браков и последние наиболее
плодовиты. Даже во Франции, там, где закон не может оказывать влияния на
отцовские расчеты, замечается обилие детей. Так бывает часто (но не всегда)
среди пролетариата, которому нечего делать и который не тревожится мыслью о
разделе. Так бывает среди рыбаков, эксплуатирующих море, не подлежащее разделу.
Напрасно пытались объяснить их плодовитость употребляемой ими пищей: здесь мы
также имеем дело не с физиологическим, а с общественным явлением. «Рыбаки, —
говорит Шейссон, — имеют много детей, потому что они могут иметь их
безнаказанно, без дробления наследства, и потому что каждый юнга, как и ребенок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

такое презрение к кельто-славянам? С другой стороны, если бы они были туранцами
и номадами, то как могли бы они достигнуть этой степени цивилизации?
Таким образом мы возвращаемся к тому же вопросу: кем было положено начало
цивилизации? Приписать ее возникновение диким гиперборейцам, орды которых
позднее наводили ужас на римскую и греческую империю, было бы, мы повторяем,
наименее правдоподобно. Вот в какое безвыходное положение ставят нас все эти
доисторические истории.
Что же касается чудовищной картины внутренней борьбы между Homo Europaeus и Homo
Alpinus, подготовляемой формами черепа, борьбы, жертвой которой будет Франция,
то это чистейшая фантазия антропологов. Впрочем Лапуж в конце концов должен был
ответить на делаемые ему возражения, что умственное превосходство не составляет
привилегии какой-нибудь одной расы и что всякая чистая раса могла бы выработать
из себя высшую форму человечества. Но это значит придавать очень преувеличенное
значение чистоте расы: чернокожая раса могла бы достигнуть высшей степени
развития, но все погибло бы, если бы среди нее явилась примесь белой расы! Лапуж
утверждает, что некоторые расы богаче евгеническими семьями14, в которых высшие
качества передаются наследственно. Но этого-то именно и невозможно установить,
так как необходимо было бы доказать, что долихоцефалы производят в
действительности более евгенических семей, потому что они долихоцефалы; но каким
образом устранить все другие влияния?
Впрочем, если существуют восторженные поклонники длинных черепов, то находятся
также свои сторонники и у широких. Славянин Анучин доказывает превосходство
брахицефалов. Другие думают, вместе с Вирховым, что голова уширяется и должна с
течением времени делаться все шире, чтобы дать место всему, что заставляет ее
вмещать прогресс знаний; наибольшую массу мозга в наименьшем пространстве
позволяет вместить именно шарообразная форма головы. Тем не менее, прибавляют
они, объем мозга не может значительно увеличиться, не нарушая равновесия головы
и гармонии ее отдельных частей: передние лопасти могут увеличиваться, но только
до тех пор, пока вертикальная линия, проходящая через центр тяжести мозга, будет
пересекать середину основания черепа или лишь немного отступать от нее вперед;
при большем отдалении, глаза оказались бы слишком углубленными под нависшим
черепом. Все антропологи, впрочем, единодушно признают, что в действительности
долихоцефалия будет заменена всеобщей брахицефалией. Но неужели прогресс все
время двигался вспять, от доисторических пещерных долихоцефалов до современного
человечества, повинного в уширении своих черепов?
По мнению Гальтона, смуглолицые увеличиваются в числе, потому что они обладают
лучшим здоровьем, как это по-видимому доказывается статистическими данными,
относящимися к войне между южными и северными штатами Америки. По мнению де
Кандолля, увеличение пигмента предполагает более полную и энергичную
деятельность организма. Белокурые, согласно этому взгляду, оказываются менее
сильными физически, подобно бледным цветкам, а потому обязанными быть более
интеллигентными; отсюда — постепенный подбор в сторону умственного
превосходства. Чего только не приходится совершать подбору! Согласно другим,
кельто-славяне, потому оказываются преобладающими численно, что они вели более
спокойную жизнь, в то время как северяне истребляли друг друга; но когда борьба
будет перенесена на экономическую почву, они будут побеждены белокурыми. По
мнению третьих, белокурые не будут в состоянии бороться даже и на этой почве,
потому что театром борьбы являются преимущественно большие города, куда
устремляются белокурые долихоцефалы, но где они скоро погибают. Нет возможности
доверять всем этим противоречивым индукциям. Антропология еще слишком
неустановившаяся наука, чтобы внушать к себе полное доверие. Как полагаться на
психологические и социологические гипотезы, основанные на исторических
гипотезах, которые, в свою очередь, построены на антропологических. Мы думаем,
что по меньшей мере преждевременно обрекать одну половину человечества на
истребление другой из-за вопроса о длине черепной коробки и притом с
уверенностью в окончательной победе широких черепов.
Лебон также антрополог; но он однако соглашается, что не форма головы и не
черепной показатель дают нам возможность отличить «храброго раджпута от
трусливого бенгалийца». Только изучение их чувств, говорит он, позволит нам
измерить глубину, разделяющей их пропасти; можно было бы очень долго сравнивать
черепа англичан и индусов и все-таки не понять, каким образом триста миллионов
последних могут находиться под господством нескольких тысячей первых, но
изучение умственных и нравственных свойств обоих народов немедленно же открывает
нам одну из главных причин этого господства, показывая, до какой степени
настойчивость и воля развиты у одних и слабы у других.
Предоставим антропологам устранить, если они могут, все эти разногласия. Закон
солидарности достовернее всей истории, а особенно наших сведений о
доисторических временах. Что касается истинного средства восстановить социальное
равновесие, то его надо искать не в создании замкнутой «касты» белокурых
долихоцефалов, а в более внимательном отношении к бракам, физическому и
нормальному здоровью будущих супругов, в гигиенических мерах, в более
настойчивой и целесообразной борьбе с пороками, грозящими самому существованию
расы, — пьянством и развратом; наконец, в более широком распространении
морализующих идей, как в германских, так и в кельто-славянских головах, среди
англосаксов и среди оверньятов.
Один из главных социологов воинствующей школы, Гумплович, все еще настаивая на
«борьбе рас», в конце концов сходит с точки зрения чистых антропологов. В самом
деле, он понимает под «расами» простые группы, состоящие из значительного числа
всевозможных рас, медленно сливавшихся одна с другой. Раса, говорит он, — это
единица, создавшаяся в течение истории в процессе общественного развития и путем
этого развития. Первоначальные факторы народов — интеллектуального характера;
это — язык, религия, обычаи, право, цивилизация и т. д.; только «позднее»
выступает на сцену физический фактор: «единство крови». Это — цемент,
заканчивающий и поддерживающий единство. Но зачем же, в таком случае, Гумплович
называет историю борьбой рас? Он отнимает у этого слова его обычное и в то же
время научное значение; психология народов уже теряет тогда тот дарвинистский
характер, который он стремится придать ей.
В общем, теория краниологических типов напоминает нам знаменитую теорию
«преступного типа». Ламброзо имел основание обратить внимание на многочисленные
признаки вырождения, встречающиеся среди преступников; но он ошибался когда
допускал, что люди рождаются преступными, с типическими признаками преступности,
которые могут быть немедленно же обнаружены антропологом. Подобным же образом,
друзья длинных черепов имеют основание указывать нам на многочисленные признаки
неуравновешенности, наблюдаемые в наших всколыхавшихся и взбаламученных
обществах; но когда они выдают свой белокурый тип за единственного истинного
Homo, которому предстоит при случае истребить своих недостойных конкурентов, они
создают в форме этой псевдонаучной фантазии новый фермент нравственных

разногласий и общественного упадка духа. Пандолихоцефализм не более высокая и
надежная цель для человечества, чем пангерманизм, панславизм и всякого рода
поглощения слабых сильными.
Итак, скажем мы в заключение, психология народов должна остерегаться
социологических софизмов, построенных на естественной истории. Они становятся
так многочисленны и угрожающи в последнее время, что приходится останавливаться
на самых рискованных и произвольных гипотезах, как если бы они были серьезные;
очень часто они и оказываются таковыми на практике. У современных наций, а
особенно во Франции, где роль ума все возрастает, «софизмы рассудка» все более и
более порождают «софизмы сердца», вместе с внутренними или внешними войнами,
которые являются их кровавыми применениями. «Проповедуя царство силы, — говорит
русский писатель Новиков, — французские публицисты играют в руку Германии
железа и крови; их наивность и ослепление изумительны». Если бы так называемая
высшая раса в конце концов признала теорию силы, которой и мы увлекаемся теперь
по примеру Германии, то ей оставалось бы только вернуться к доисторической
морали, которой она следовала в период своего каннибальства; ее так называемое
превосходство оказалось бы призрачным; чувство справедливости под широким
черепом предпочтительнее несправедливости под удлиненным. Впрочем, как Франция
думала это всегда, справедливость сама по себе сила, и, быть может, величайшая
из всех, сила, влияние которой будет чувствоваться все более и более, по мере
того как будет возрастать роль моральных и общественных элементов в цивилизации.
Апофеоз силы — поворот к прошлому, а антропологическая история — не более как
антропологический роман. Вполне естественно, что в век, когда утрачено прежнее
общественное равновесие и еще не установлено новое, снова выползают на свет все
варварские и животные инстинкты, которые псевдонаука пытается оправдать и
возвести в теорию. Наша эпоха переживает полный кризис атавизма; благодаря
соперничеству белых, желтокожих и чернокожих ей угрожает даже настоящая и
последняя борьба рас, которая может, впрочем, остаться мирной борьбой; но не
следует представлять себе в той же форме расовой борьбы соперничества французов
с немцами или «благородных» французов с «подлыми». Это — чисто семейные ссоры,
не имеющие ничего общего с естественной историей; только история в собственном
смысле слова, только общественная и политическая наука могут дать объяснение
такого рода борьбе. Напрасно рисуют нам мрачные картины «несовместимости
темпераментов» различных европейских рас или различных этнических слоев
французской нации, несовместимости, которой, как говорят нам, объясняются наши
непрерывные войны: мы уже показали, что эти воображаемые расы — простые
психологические типы, мозговые особенности которых нам еще неизвестны, и о
которых не может дать ни малейшего понятия никакое изучение черепов. Это не
«естественноисторические», а прежде всего социальные продукты; они порождены не
наследственностью и не географической средой, а главным образом моральной,
религиозной и философской. «Расы» — это воплощенные чувства и мысли; борьба рас
перешла в борьбу идей, усложненную борьбой страстей и интересов; измените идеи и
чувства, и вы устраните войны, признаваемые неизбежными.
КНИГА ВТОРАЯ
ХАРАКТЕР ГАЛЛОВ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ХАРАКТЕР И УЧРЕЖДЕНИЯ ГАЛЛОВ
Если мы соберем и классифицируем все сведения, сообщаемые нам древними о галлах,
то мы увидим в них подтверждение согласующихся между собой данных антропологии и
психологии, а также доказательство полного контраста между так называемыми
французскими латинами и настоящими итальянскими латинами или чистыми германцами.

Обратите внимание на основные свойства характера, явившиеся результатом смешения
различных этнических элементов в Галлии, и вы увидите прежде всего, что
чувствительность наших предков уже и тогда характеризовалась нервной
подвижностью, в которой нас упрекают в настоящее время, как в признаке
«вырождения». Цезарь называл эту нервную подвижность «слабостью галлов». Римляне
констатировали также у наших предков, как резкое отличие от их собственного
характера, крайнюю склонность воспламеняться целыми группами и усиливать
возбуждение каждого возбуждением всех. Современная наука называет это явление
нервной индукцией. Этот результат несомненно явился благодаря смешению белокурых
сангвиников, а не флегматиков с нервными и экспансивными кельтами. Белокурая
раса отличается всеми своими признаками серьезности и постоянства только на
севере, потому что именно там вносится элемент лимфатизма, умеряющий
сангвинический и нервный темперамент, в котором постоянство не является основным
свойством. Обратите внимание на эллинов, смешанных с пелазгами, т. е. на
белокурых и длинноголовых гиперборейцев, смешанных с смуглой и длинноголовой
расой Средиземного моря: в этой смеси много общего с характером галлов, в том,
что касается ума и легкомыслия. Кельтский элемент всегда придает
германо-скандинавскому больше живости и подвижности. По-видимому, все народы с
большой примесью кельто-славянского элемента, как, например, ирландцы и поляки,
менее флегматичны и менее владеют собой. Под умеренным небом Галлии, белокурое и
смуглолицее население, по-видимому, соперничали между собой в подвижности и
заразительной страстности. Враги уединения, галлы охотно соединялись в большие
толпы, быстро осваивались с незнакомцами, заставляя их садиться и рассказывать
об отдаленных странах, «смешивались со всеми и вмешивались во все». Благодаря
легкости, с какой они вступали в сношения с чуждыми народами и поддавались их
влиянию в качестве победителей или побежденных, они сливались с другими народами
или были поглощаемы ими. Отсюда большое число смешанных наций, в которые они
входили одним из составных элементов: кельто-скифы, кельто-лигуры, галло-римляне
и т. д.
Дух общительности и быстро возникающая симпатия порождают великодушие. Известно
то место, где Страбон говорит, что галлы охотно берут в свои руки дело
угнетенных, любят защищать слабых против сильных. Они наказывают смертью
убившего чужестранца и в то же время осуждают лишь на изгнание убившего своего
согражданина; наконец, они охраняют путешественников. Полибий и Цезарь говорят
также об обществах «братства», члены которых, молодые воины, окружавшие
какого-нибудь знаменитого вождя, связывали себя взаимным обязательством быть
безусловно преданными ему и «всходили на костер одновременно с тем, кто их
любил». Здесь германец и кельт сливаются воедино. Как на теневую сторону этой
картины, историки указывают нам на чувственность галлов, доводившую их до всяких
излишеств, на «легкие и распущенные нравы, заставляющие их погружаться в
разврат». Мишле думает, что если галлы и были развратны, то им по крайней мере
было чуждо пьянство германцев; однако Аммьен Марцелин сообщает нам, что «жадные
до вина, галлы изыскивают все напитки, напоминающие его; часто можно видеть
людей низшего класса, оскотиневших от постоянного пьянства и шатающихся,
описывая зигзаги». Народ напивался преимущественно различными сортами пива
(cervisia, zythus) и рябиновым сидром (corma). Даже и в настоящее время наши
бретонские кельты не отличаются трезвостью. В лучшем случае можно только
предположить, что у кельтов пьянство носило менее мрачный характер, чем у
германцев. По правде говоря, пороки варваров почти везде одни и те же. Однако
трезвость южных народов, каковы римляне и греки, еще в древние времена резко
отличалась от невоздержанности северян.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

русской общины, приносит свой пай38″. Гражданский кодекс, направленный против
крупной собственности, произвел последствия, не предусмотренные якобы
непогрешимой мудростью Наполеона. «Введите в действие гражданский кодекс в
Неаполе, писал он королю Иосифу, и через несколько лет все, не приставшие к вам,
будут уничтожены; останутся лишь те знатные семьи, которых вы сами сделаете
вашими вассалами. Это именно и заставило меня прославлять гражданский кодекс и
ввести его в действие» (Письмо от 5 июня 1806 г.). К несчастью, другое
последствие, непредусмотренное этим зловещим политиком, заставляет самую
многочисленную часть нашего населения иметь лишь по одному ребенку на семью, что
далеко не содействует национальному величию. На конгрессе 1815 г. английский
дипломат, которому не удалось сузить наших границ в желательных для него
размерах, воскликнул: «В конце концов французы достаточно ослаблены их законами
о наследстве». Сохранилось также воспоминание о более недавних и более жестких
словах, произнесенных в германском парламенте человеком проницательнее
Наполеона: «Их бесплодие равносильно для них потере ежедневно одного сражения;
через некоторое время врагам Франции уже не придется более считаться с ней»
(Мольтке).
Влияние закона о наследстве не составляет однако ни неизменного правила, ни
главной причины бесплодия. Во Франции, при действии одной и той же системы,
рождаемость далеко не одинакова в различных департаментах; кроме того,
существуют страны, как например, Бельгия, Дания и прирейнская Пруссия, где та же
часть наследства, т. е. лишь четверть его, предоставлена законом на усмотрение
завещателя и где рождаемость доходит до 31—39 рождений на 1000 жителей.
Левассёр, в третьем томе своей книги Population francaise приводит таблицу 11
государств и провинций, в которых закон не дозволяет завещателю свободно
распоряжаться по крайней мере половиной наследства и в которых тем не менее
рождаемость сильнее французской. Но из того, что действие какой-либо причины
нейтрализуется другими причинами, еще не следует, чтобы она не оказывала своего
влияния. Во многих странах хотя и принят наполеоновский кодекс в его целом, но
значительно увеличена свобода завещателя. В Италии он может располагать
половиной своего имущества, как бы ни было велико число детей. В великом
герцогстве Баденском и части левого побережья Рейна обычай передавать наследство
в распоряжение одного лица с обязательством денежной выплаты другим наследникам
дает возможность избегать раздела имущества.
Главная причина, стремящаяся ограничить рождаемость, была, как мы думаем, вполне
выяснена Гюйо; она заключается в еще относительно недавнем упрочении
капиталистического режима. «Капитал, в его эгоистической форме, — говорит Гюйо,
— враг увеличения населения, потому что он враг раздела, а всякое умножение
людей более или менее сопровождается дроблением богатств». Своекорыстная или
бескорыстная предусмотрительность, вот к чему сводится в конце концов причина,
сдерживающая рождаемость. Каковы бы ни были экономические, моральные или
социальные условия, вызывающие эту предусмотрительность, но действует всегда
именно она; а эта причина, что бы ни говорила школа Маркса, психологического
характера; даже более: двигателем, в конце концов, является интеллектуальный
мотив. Сравните рождаемость городов с рождаемостью деревень в средних классах.
При полевых работах ребенок может быть «естественным и желательным сотрудником»;
это — лишняя «пара рук, не стоящая почти ничего и могущая принести большую
пользу». В городах, напротив того, воспитание стоит дорого39. Малодостаточные
семьи удручаются не столько прямыми, сколько косвенными налогами: таможенными
пошлинами, заставными пошлинами, пошлинами на сахар и другие предметы народного
потребления; а эти пошлины возрастают для семьи пропорционально числу детей. Для
семьи из мелкой буржуазии, существующей на несколько тысяч франков,
зарабатываемых отцом, второй ребенок часто уже вносит стеснение в хозяйство, а
третий — бедность. Кроме того большие города значительно облегчают холостую
жизнь. Тацит замечает, что законы Юлия и Паппия не увеличили ни числа браков, ни
числа детей, потому что были «слишком большие выгоды» не иметь их (Анналы, кн.
III, гл. XXV). В новых странах с еще не утилизированной плодородной почвой
земледельческое население отличается особой плодовитостью. Увеличение числа рук
совпадает там с желанием обогащения и с потребностью к защите. В наших старых
странах дети уже не приносят дохода своим родителям, даже при земледельческих
занятиях. Кроме того, развитие образования, демократических идей, вкус к
роскоши, более ожесточенная конкуренция в различных профессиях заставляют
опасаться появления большого числа детей в семье. Во Франции все вакантные места
в либеральных профессиях, в сфере преподавательской деятельности, торговли и др.
более чем заняты. Наконец понижение процента, «кризис дохода», делающий более
трудным праздную жизнь на проценты с капитала, также приводит к ограничению
числа детей. Настанет несомненно время, когда, как надеются экономисты, дети
почувствуют необходимость труда, который, при мужественном отношении к нему,
может оказаться спасением для буржуазии; с своей стороны, отцы, привыкнув к
мысли, что их сыновья должны сами устраивать свою жизнь, как в Соединенных
Штатах, и перестав считать себя обязанными обеспечивать им привилегированное
положение богатства и праздности, будут освобождены от забот, заставляющих их
ограничивать численность своих семей. Но это время еще далеко от нас. В
настоящую минуту дороговизна жизни и понижение стоимости денег вызывают крайнюю
предусмотрительность; возрастающее благосостояние само увеличивает потребности,
вместо того чтобы насыщать их; потребности возрастают скорее, чем могут быть
удовлетворены. Исчезновение колонизаторского духа (которым Франция обладала в
прошлом столетии и которй никогда не покидал Англию с ее густым населением)
влечет за собой исчезновение еще одного фактора плодовитости. Наконец, закон о
воинской повинности отдаляет браки и, кроме того, отрывает молодых людей от
сельских занятий, толкая их в города, где, как мы только что видели, бесплодие
возрастает.
II. — Под влиянием всех этих причин в двенадцати французских департаментах
приходится 3 смертных случая на 2 рождения, причем демография рисует следующую
схематическую картину положения: когда оба родителя умирают, они оставляют двоих
детей, из которых один умирает ранее, чем производит потомство. При таком
положении дела достаточно одного поколения, чтобы разорить страну. В некоторых
кантонах дело обстоит еще хуже: там одно рождение приходится на два смертных
случая. Таково положение, стремящееся сделаться общим. В некоторых частях
Котантена (деп. Ламанша) Арсений Дюмон проследил историю каждой семьи из
поколения в поколение; в настоящее время из этих семей не остается почти ни
одной: «немногие пережитки мальтузианства переселились в Париж, чтобы сделаться
там чиновниками, привратниками, гарсонами в трактирах». Целые деревни
«представляют собой лишь груду полуразрушившихся домов»; самые бедственные
войны, пожар, чума не произвели бы более ужасных опустошений. Но между
насильственным опустошением и мальтузианством, говорят нам, существует та
разница, что последнее бедствие, медленно уничтожая страну, не доставляет

никаких страданий ее обитателям: до такой степени верно, что интересы индивидов
могут быть вполне противоположны интересам общества. «Это, — говорит Бертильон,
— смерть от хлороформа. Она безболезнена, но это все-таки смерть».
Смерть, без сомнения, слишком сильное слово. Следует быть очень осторожным в
своих пророчествах, особенно пессимистических, которые сами стремятся вызвать
то, что объявляется ими неизбежным. Кто мог бы вычислить, на основании данных
1801 г., справедливо спрашивает Левассёр, численность населения Европы в 1897
г.? Оно более чем удвоилось в течение века, потому что промышленной гений Европы
создал особенно благоприятные для этого экономические условия. Если бы применить
ретроспективно ту же быстроту удвоения населения к его возрастанию в прошлые
века, то пришлось бы придти к тому абсурдному выводу, что в 1300 году в Европе
имелось не более 6.000.000 жителей. Приходится следовательно не доверять
гипотетическим вычислениям этого рода. К концу XVI столетия в Англии не
насчитывалось 5 миллионов жителей; к концу XVII века ее население возросло лишь
на один миллион (16—17%). Английский народ составлял до тех пор преимущественно
земледельческое население, состоял из мелких фермеров и ремесленников, умеренно
плодовитых и очень осторожных в заключении браков. Начиная с 1760 г., как это
доказывает английский экономист Маршаль, были применены научные открытия к
созданию крупной промышленности; мануфактуры привлекают к себе мужчин, женщин и
детей, предлагая последним плату, которая могла обеспечить их содержание, а по
достижении ими десяти или двенадцати лет уже давала излишек. Быстрое расширение
рынков вызвало тогда необычайную плодовитость. Если бы к концу XVII столетия
какой-либо статистик захотел определить заранее население Англии к концу 1900
года или только к концу XVIII века, то он, как это показывает Поль Леруа Больё,
определил бы его лишь в 9 или 10 миллионов. Так же и для Франции через известное
время могут возникнуть обстоятельства, которых мы не предвидим. Все,
следовательно, условно в данном случае. Но сделав эти оговорки, вызываемые нашим
неведением будущего, мы можем рассуждать лишь по аналогии с настоящим, которое
одно известно нам. Настоящее же неблагоприятно для нас.
Во-первых, являются неудобства международного характера. В конце XVII века в
Европе существовало только три великих державы, так как Испания уже потеряла
тогда свое значение. Во Франции было тогда 20 миллионов жителей; в
Великобритании и Ирландии — от 8 до 10 миллионов; в Германской империи — 19
миллионов; в Австрии от 12 до 13 миллионов; в Пруссии — 2 миллиона.
Следовательно во всей Западной Европе насчитывалось около 50 миллионов, и
население Франции составляло 40% всего населения великих европейских держав. В
1789 г. во Франции было 26 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии — 12
миллионов; в России — 25 миллионов; в Германской империи — 28 миллионов; в
Австрии — 18 миллионов; в Пруссии — 5 миллионов. В общем итоге в 96 миллионов
население Франции уже составляло только 27% (а уже не 40%, как при Людовике
XIV). Население Германии возросло, и Россия заняла место среди великих держав. В
настоящее время во Франции 38 миллионов жителей; в Великобритании и Ирландии —
39 миллионов; в Австро-Венгрии — 50; в Германской империи — 53; в Италии —
30; в Европейской России — 130. Всего — 340 миллионов. Население Франции
составляет лишь 11% этого числа вместо прежних 40%. Следует еще прибавить, что
англичане, живущие в колониях, много содействуют британскому могуществу и что
Соединенные Штаты мало-помалу вмешиваются в европейскую политику.
Мы испытываем на себе в настоящее время последствия наших моральных и
политических ошибок; связав себя с несправедливой политикой обоих Бонапартов,
Франция сама подготовила ослабление своего могущества. Республика дала нам
рейнскую и альпийскую границы; цезаризм заставил нас потерять их. Первая Империя
оставила Францию с меньшей территорией, чем при старом порядке; вторая сначала
своими победами создала Франции нового противника и соперника, шестую великую
державу, Италию, а затем своими поражениями искалечила Францию. Таковы
результаты 18 брюмера и 2 декабря. Но если относительное ослабление Франции
объясняется отчасти политическими причинами, то оно зависит также, и главным
образом, от недостаточности нашего народонаселения. К 1850 году Германия и
Франция (предполагая у них их настоящие границы) имели почти равное число
жителей; в настоящее время разница в пользу Германии составляет 15 миллионов.
Германия каждые три года выигрывает «эквивалент Эльзаса-Лотарингии». На
протяжении сорока пяти лет Франция, если поставить ее с Германией, потеряла, так
сказать, девять раз население Эльзаса-Лотарингии! Франция, еще почти равняющаяся
по размерам Германии и более богатая, могла бы и должна была бы пропитывать
столько же жителей; между тем в каждые три года в Германии рождается 2.000.000
человек, а во Франции — 900.000. В то время как рождается один француз,
является на свет более двух немцев. «Французы каждый день теряют одно сражение»,
— сказал маршал Мольтке; и действительно, Германия приобретает ежедневно
полутора тысячами более жителей, чем Франция.
Без сомнения существует предел для приращения населения Германии; но этот предел
еще далеко не достигнут. Государства с быстро возрастающим народонаселением без
сомнения еще долго будут сохранять процент приращения выше французского.
Соединенное Королевство еще приобретает ежегодно 400.000 душ, благодаря
превышению в нем рождаемости над смертностью; при теперешнем понижении в нем
смертности оно дойдет до неподвижного состояния не ранее как через шестьдесят
лет и будет иметь тогда более 50 миллионов жителей; Италия несомненно будет
иметь тогда от 42 до 43 миллиона; Россия, если ее население будет по прежнему
увеличиваться в размере 1,4% в год, достигнет через сто лет 800 миллионов душ;
это предположение впрочем неправдоподобно, но статистики допускают, что оно
достигнет 390 миллионов жителей. Можно думать, что в течение ближайшего
полустолетия все германское население возрастет по крайней мере на 25 миллионов
душ. Следовательно, через пятьдесят лет будет насчитываться 76 миллионов немцев
и 38 миллионов французов, т. е. на каждого француза будет приходиться два немца.
Если в течение этого ближайшего пятидесятилетнего периода быстрота приращения
народонаселения останется неизменной и если карта Европы не потерпит новых
территориальных перераспределений, то к середине будущего века население Франции
будет составлять лишь 7% всего европейского населения, и Франция, в этом
отношении, перейдет из первого ряда в двадцатый.
Немцы охотно утверждают, что когда они сделаются вдвое многочисленнее нас, они
завладеют нашей страной. Они забывают, что по этой милой логике они сами должны
были бы оказаться добычей русской империи, население которой более превышает
население Германии, чем последнее — население Франции. «Политика рас неумолима,
— пишет галлофоб доктор Роммель. — Приближается момент, когда пять бедных
сыновей германской семьи, привлеченные богатством и плодородием Франции, легко
покончат с единственным сыном французской семьи. Когда возрастающая нация
примыкает к более разреженной, являющейся вследствие этого центром низкого
атмосферного давления, образуется воздушный ток, называемый вульгарно
нашествием, — явление, во время которого закон и мораль откладываются временно
в сторону». Но не образуется ли также «воздушных течений» и со стороны России?
Прекрасная французская территория создана не для того, говорит тот же доктор
Реммель, «чтобы на ней обитала французская раса, а для того, чтобы иметь в 1890
г. столько-то жителей на квадратный километр, в 1900 г. — столько-то, в 1910 г.
— столько-то, сообразно с ресурсами страны; если сама страна не в состоянии
заполнить своих квадратных километров в размерах, предписанных естественными

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

Общительность и мысль о других естественно порождают тщеславие. Тщеславие галлов
хорошо известно. Черная шерстяная одежда иберов резко отличалась от ярких
разноцветных и клетчатых плащей галлов с вышитыми на них цветами. Массивные
золотые цепи покрывали их «белые, обнаженные шеи». Они особенно старались не
отпускать животов и даже, как говорит Страбон, наказывали юношей, полнота
которых переходила известные пределы15.
Фанфаронство и хвастовство галлов часто шокировало древних. Не следовало слишком
доверяться этим веселым товарищам, замечает Мишле: они с ранних времен любили
шутить. Слово не составляло для них ничего серьезного. Они давали обещание,
затем смеялись и тем кончалось дело. Впрочем, речь не стоила им большого труда;
они были неутомимые говоруны, и известно, как трудно было на их собраниях
охранять оратора от перерывов: «Человеку, на обязанности которого лежало
поддерживать тишину, — говорит Мишле, — приходилось бросаться с мечем в руке
на прерывающего». Галлов упрекали также за их любовь к грубым шуткам. Полиен
рассказывает, что однажды иллирийские кельты сделали вид, что обратились в
бегство и оставили в покинутом лагере множество кушаний с примесью
слабительного.
В умственном отношении галлы уже отличались живостью, понятливостью,
находчивостью. Цезарь восхищается не только их талантом подражания, но также и
их изобретательностью. Они изобрели множество полезных предметов, скоро вошедших
в употребление у других народов: кольчуги, ковры с украшениями, матрацы, сита из
конского волоса, бочки и пр. Все древние, и в частности Страбон, признают галлов
очень способными к культуре и просвещению. При их гибком и живом уме, они всем
интересуются и ко всему проявляют способность. Усваивательные способности этого
народа были так удивительны, что даже возбуждали беспокойство. Лишь только они
входят в соприкосновение с македонскими или марсельскими греками, как уже
перенимают греческий алфавит, обучаются оливковой и виноградной культуре,
заменяют воду вином, молоком и пивом, чеканят монеты по образцу греческих,
искусно копируют греческие статуи, в особенности Гермеса. Быстрота, с какой они
ознакомились с римской цивилизацией, поистине поразительна.
Что касается области воли, то самой выдающейся чертой галльского характера, если
судить по изображению его Цезарем, является та страстность, которую позднее
называли furia francese. Быть может, это было следствием смешения трех пылких
рас? Другой не менее известной чертой была храбрость и презрение к смерти,
доходившее до опьянения, напоминавшего сумасшествие: non paventi funera Galliae.
Галлы играли со смертью, искали ее; среди битвы они сбрасывали с себя одежды и
кидали в сторону щиты; после битвы они часто собственными руками раздирали свои
раны, чтобы увеличить их и гордиться ими. Первым правилом их чести было никогда
не отступать, а честь для этой в высшей степени общительной расы составляла все;
они пускали из лука стрелы в океан, шли с мечем в руке против неба; часто они,
чтобы выказать мужество, упорно оставались под пылающей крышей. Кто не читал тех
страниц Мишле, на которых он рассказывает, как они за известную сумму денег или
небольшое количество вина обязывались умереть? Они всходили на эстраду,
раздавали своим друзьям вино или деньги, ложились на щит и подставляли горло.
Согласно с Цезарем, Страбон дает нам следующее описание характера галла,
сделавшееся классическим: «раздражительный», до безумия воинственный, скорый на
битву, «но впрочем простой и незлобивый». При известном возбуждении, эти люди
«идут прямо на врага и нападают на него с фронта, не справляясь ни с чем.
Вследствие этого их легко победить хитростью. Их вовлекают в битву когда и где
угодно; поводы не имеют значения: они всегда готовы, хотя бы у них не было
другого оружия, кроме их рук и храбрости». Однако «путем убеждения их легко
склонить к полезным решениям». Невыносимые как победители, «они впадают в
уныние, когда побеждены». Так как они действуют под непосредственным
впечатлением и необдуманно, заключает Страбон, то их предприятия страдают
отсутствием политического смысла. Флавий Вописк называет галлов самым
беспокойным народом на земле, всегда готовым переменить вождя и правительство,
всегда ищущим опасных приключений.
При таком страстном и увлекающемся характере, галлы не чувствовали расположения
к дисциплине и иерархии. Мало склонные отступать от своих личных желаний, они
инстинктивно стремились к равенству. Даже привилегия возраста была им всегда
ненавистна. У них все братья получали равную долю, «как равна длина их мечей». В
Германии мечи также были равной длины; но старший кормил там своих братьев,
довольных тем, что каждый из них занимал соответствующее его возрасту место
среди единого и нераздельного домашнего очага. У кельтов закон равной доли в
наследстве обязывал каждое поколение к разделу, влек за собой постоянный переход
собственности, нескончаемую экономическую революцию. Это служило также поводом к
бесконечным распрям и вражде.
Нелегко различить у древних народов, что было следствием тех или других
особенностей их рас и что являлось результатом общих законов, применимых ко
всякому общественному развитию, или, выражаясь иначе, составляло
«социологический процесс». В области религии, земельных, имущественных и
семейных отношений, даже в области искусства и литературы существует правильная
последовательность явлений, наблюдаемая у всех народов и обусловленная
потребностями общественной жизни. Чистые историки, как древности, так даже и
современные, собрали массу исторического материала, не всегда умея объяснить
его: психология, а особенно социология чужды им. Отсюда эти запутанные споры о
религиях, собственности, феодальном режиме, в которых историки различных стран
патриотически восторгаются тем или другим древним учреждением или верованием
предков, тогда как социолог находит его повсюду и видит в нем необходимое звено
в цепи социальной эволюции.
Множество подробностей общи всем первобытным религиям, всем первоначальным
родовым и семейным учреждениям, всем искусствам, всем литературам примитивных
народов, каково бы ни было их этническое происхождение. Так называемая «заря
расы» не что иное, как заря общественного развития, а «сумерки расы» — не что
иное, как известные пертурбации, обусловленные критическими моментами
социального развития.
Тем не менее мифология галлов представляет некоторые любопытные черты, бросающие
новый свет на их характер. Известно, что древние часто упоминают о силе и
значении, какие имела в Галлии вера в бессмертие: смерть считалась только
моментом «длинной жизни», и это было одной из причин, в силу которых храбрые по
натуре галлы встречали смерть с улыбкой на устах. Впрочем, подобно всем дикарям,
они думали найти в будущей жизни своего «двойника», новую телесную оболочку,
подобную их земной, и общество, среди которого будет продолжаться их
воинственная жизнь. Они были безусловно уверены, что будут нуждаться там в
двойниках своих лошадей, колесниц, оружия и невольников. По словам Валерия
Максима, они были уверены даже, что встретят там тени своих кредиторов и что
смерть не освобождала их от земных долгов. Согласно Цезарю, все, чем обладал

умерший при жизни, бросалось на его погребальный костер: домашние животные,
оружие, невольники и даже клиенты. Диодор говорит, что туда бросались также
письма, адресованные умершим родственникам. Как все примитивные народы, германцы
снабжали мертвецов тем, что могло понадобиться им в загробной жизни: они сжигали
или зарывали в землю оружие и лошадь. При погребении знатных мертвецов
признавались обыкновенно необходимыми человеческие жертвы.
Культ мертвых, быть может более интенсивный и несомненно более долговременный в
Галлии, чем в государствах классического мира, должен был остаться одним из
самых живучих чувств нашей нации, общительность и привязчивость которой
проявлялись даже по отношению к загробной жизни.
Другой чертой кельтской мифологии, более оригинальной, чем предыдущая, являлось
поклонение, кроме богов дня, противопоставляемых богам ночи, еще некоторым
идейным божествам: триада из Бриана, Иншара и Уаара (Brоan, Inchar, Uaar)
олицетворяла гений, художественное и литературное вдохновение. Богу Огме
приписывалось изобретение огмеического письма. Существовал также бог
красноречия, изо рта которого, как известно, выходили золотые цепи. Эта
подробность имеет значение как свидетельство врожденной любви к красноречию, о
которой упоминает Цезарь, и способности поддаваться обаянию, «цепям» красивых
речей.
Последняя и наиболее важная черта — это сильная организация и могущество
жреческого сословия. Все писатели древности, интересовавшиеся Галлией,
поражались господством галльского духовенства; ничего подобного не существовало
тогда ни у греков, ни у римлян; надо было обратиться к Египту или Халдее, чтобы
встретить жреческую касту, равную по могуществу друидам. Римляне, у которых
религия имела чисто формальный и обрядовой характер, и была вполне подчинена
политике, совершенно не понимали силы религиозного чувства у галлов, которых они
называли «самой суеверной нацией в мире».
Древние оставили нам рассказы о том, как галлы искали «змеиных яиц» и собирали
омелу. Выслеживавший и подстерегавший человек, говорит Плиний, бросался,
схватывал в полотенце яйцо и убегал, потому что змеи преследовали его. Это яйцо
служило талисманом: оно помогало выигрывать тяжбы и приобретать расположение
сильных. Что касается дубовой омелы, вылечивавшей от всех болезней, то Плиний
описывает, как друид в белой одежде срезывал ее золотым серпом. Но в этих
суевериях не было ничего характерного, и дуб считался священным деревом по
преимуществу у многих арийских народов, начиная с греков и италийцев и кончая
германцами и галлами.
Согласно Цезарю16, германские жрецы не пользовались ни иерархическими
привилегиями, ни религиозной властью друидов; они были просто самыми старейшими
членами в общине. Этот контраст между германцами и галлами возбуждает гордость
немецких историков. Но в глазах социолога он служит доказательством не
«внутреннего характера» веры германцев, а скорее менее низкого уровня их
религиозного развития. То же самое следует сказать о почти совершенном
отсутствии идолов у германцев. Впрочем галлы также, по-видимому, относились к
идолам без большого уважения. «Когда Бренн, король галлов, — рассказывает
Диодор Сицилийский, — вошел в храм, он не обратил внимания на находившиеся там
золотые и серебряные приношения, а лишь взял в руки каменные и деревянные
изображения богов и стал смеяться над тем, что богам придавали человеческие
формы и фабриковали их из дерева или камня». Отсюда видно, что Бренн также
обладал «внутренним» религиозным чувством и презирал идолов.
Наконец указывали на то, что древние германцы приписывали женщинам «священный
характер и пророческий дар, sanctum et providum»; женское чувство и предчувствие
казались им часто выше науки и деятельности мужчин. Немецкие историки видят в
этом хорошую сторону нравственности и религии древних германцев: уважение к
женщине, восхищение целомудрием супруги и чистотой семейной жизни. В этом есть
доля правды; но в Галлии также были женщины с пророческим даром, друидессы и
чародейки, считавшиеся равными друидам, а иногда даже пользовавшиеся большим
почтением.
У галлов уже начинало складываться понятие о праве. По словам Цезаря, друиды
обучали своих учеников сначала естественному праву, а затем учреждениям и
законам. Римское влияние содействовало развитию общего представления о
правосудии.
После завоевания Галлии Цезарем, сознание своей национальности поддерживалось
некоторое время у галлов друидами. Тиберий, Клавдий, Нерон и Веспасьян потопили
его в крови; но следы древнего культа сохранялись еще долгое время. Богини лесов
и ручьев, могущественные феи, матери-покровительницы, Fatae et Matres на много
лет пережили религию наших предков. В 802 г. Карл Великий еще жаловался на
поклонение деревьям и источникам и на обращение с вопросами к колдунам, этим
последним отпрыскам друидизма.
Из всех этих фактов нельзя вывести восторженных и наивных заключений Анри
Мартэна и некоторых поклонников кельтов относительно кельтских религий,
«кельтского откровения» и пр. Кельты ничего не «открыли», равно как и германцы;
но мы видим, что религия галлов уже достигла довольно высокой ступени
мифологической эволюции, так как она уже представляла собой сильно
организованный культ.
Быть может, этой старой привычке к жреческой иерархии — единственной популярной
иерархии в Галлии — следует приписать легкость, с какой организовалось в этой
стране римское христианство.
В области семейных отношений в Галлии необходимо отметить некоторые черты,
имеющие отношение к психологии и социологии. Жена занимает в галльской семье
более высокое положение, чем у большинства других народов; она не покупается и
не продается, но свободно избирает себе мужа, которого сопровождает в военных
походах. Тем не менее муж имеет по отношению к ней традиционное право жизни и
смерти. Нельзя, следовательно, сказать, как это утверждалось, что в Галлии
женщина была «равная» своему мужу, но она скоро сделалась, особенно у
галло-римлян, госпожой дома, Matrona honestissima. Сомнительно, чтобы даже у
германцев женщина пользовалась большим уважением. Цезарь описывает своего рода
общность имущества, как бы признававшуюся между супругами: «Сколько, — говорит
он, — муж получал от жены в виде приданого, столько же он вкладывал из своего
собственного имущества, и все вместе принадлежало тому, кто переживал другого».
Жене поручалось воспитание детей до тех пор, пока им не давалось оружие.
Неслыханной вещью для греков и римлян было то, что в некоторых галльских
государствах женщины принимали участие в публичных совещаниях; рассказывают, что
когда Ганнибал проходил через южную Галлию, он должен был предоставить решению
женского трибунала свои споры с туземцами. Греки и римляне хвалили впрочем
грацию, стройность, белизну кожи галльских женщин. Laeta et gravis, fidelis,
pudica — вот нравственные качества, которые они им приписывали. Разве Эпонина,
давшая античному миру один из наиболее трогательных примеров супружеской
верности, не была женщиной римской Галлии?
Основой древнего галльского общества был патриархальный строй. Известное число
семейств, издавна утвердившихся в стране, владело землей и ее богатствами; это
были старинные скандинавские или германские завоеватели, «благородные», о
которых говорит Цезарь. Вместе с друидами и бардами они составляли
привилегированный класс. Что касается плебса, то, по выражению Цезаря, он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

законами, они будут заполнены иностранцами, и самый великий полководец в мире не
в силах помешать этому. Придется волей неволей сомкнуться теснее и предоставить
поглотить себя. Сомнительно, чтобы было достаточно инфильтрации иностранцев и их
потомства для уравновешения европейского давления; надо думать, что процесс,
происходящий в недрах этой великой нации, будет ускорен вторжением лавин,
подобных лавинам 1870 г.».
Не преувеличивая значения этих угроз, исходящих быть может даже не от настоящего
немца, а родившегося в Швейцарии, несомненно, однако, что мы никогда не должны
упускать из вида Германии. Италия, наш другой сосед, также становится все более
и более опасной для нас, так как она защищена от тех двух великих зол, которые
подрывают наши силы: систематического бесплодия и алкоголизма. Население Италии
быстро возрастает и стремится перерасти наше; кроме того, этому населению еще не
грозит алкоголизм. Благодаря климату и своим хорошим привычкам Италия — самая
трезвая из больших наций. Прибавьте сюда преимущества живого и гибкого ума,
терпеливой и настойчивой воли, быстро развивающейся промышленности, торговли,
стремящейся вытеснить нашу, удивительно искусной политики, не отступающей ни
перед чем, добивающейся всего, пользующейся всем, находящей способы заключать
одновременно союзы с Англией и Германией, и вы поймете, что мы должны
заглядывать не только за Вогезы, но также и за Альпы. Всякий успех наших соседей
должен служить для нас предостережением. Пусть наш счастливый союз с Россией не
ослепляет нас насчет грозящей нам опасности и не усиливает нашей апатии. Будут
ли обращать на нас внимание, когда мы сделаемся сравнительно небольшим народом
по отношению к значительно возросшим России и Германии и переполненной жителями
Италии? Будут ли дорожить нашей дружбой, которой ищут в настоящее время? Прочную
цену союзу с нами может придать только наша сила. Никакое нравственное
обязательство не может заставить Россию отречься от себя ради Франции. Великий
славянский народ с очень положительным и реалистическим складом ума не будет
держаться политики чувства и великодушия по отношению к нам, так же как ученая
Германия не держалась ее недавно по отношению к Греции. Мы должны следовательно
рассчитывать прежде всего на самих себя: недостойно Франции оказаться в один
прекрасный день вассалом другой нации, какова бы она ни была. Всякая страна,
население которой, вследствие роковых обстоятельств или по ее собственным ложным
расчетам, будет уменьшаться, в то время как население соседних стран будет
увеличиваться, приблизится естественным или искусственным путем к тем же
условиям, в которые превратности истории поставили Грецию, так слабо населенную
в настоящее время. Французы не должны были бы забывать этого.
Кроме внешней опасности, систематическое бесплодие вызывает внутри страны
естественный подбор в обратную сторону, в пользу низших типов, которыми
пополняется население. Семьи, достигнувшие, благодаря уму и усиленному труду,
известного благосостояния, и обнаружившие по этому самому, в среднем, известное
превосходство ума и воли, сами, своим добровольным бесплодием, устраняют себя с
арены жизни. Напротив того, непредусмотрительность, слабые умственные
способности, леность, пьянство, умственная и материальная нищета почти одни
оказываются плодовитыми и берут на себя главную роль в деле пополнения
населения. Если бы коннозаводчик или гуртовщик поступали таким же образом, то
что сталось бы с их лошадьми или быками40?
Без сомнения, наше относительное бесплодие является очень деятельной причиной
нашего обогащения. Если бы в 1876 г. процент немецкой рождаемости понизился с 40
на 1000 до процента французской, то число рождений упало бы в Германии с
1.600.000 до 1.040.000; 540.000 взрослых лиц, издержки воспитания которых,
считая по 400 франков на человека, составляют для Германии 1.400 миллионов.
Следовательно, Франция, уменьшая свое народонаселение, экономит ежегодно около
полутора миллиардов. Экономия разорительная, если справедливы слова Фридриха
Великого, что «число жителей составляет богатство государства».
В 1815 г. барон Гагерн писал: «Внутренние ресурсы Франции в виде людей, денег,
естественных продуктов и предметов обмена, необходимых для ее соседей, таковы,
что вся соединенная против нее Европа едва ли представляет для нее серьезного
противника. Чтобы ослабить ее, надо было бы истощить ее ресурсы». Так ли
благоприятно во всех отношениях наше настоящее положение41? Даже наше богатство
в конце концов подрывается неподвижным состоянием нашего народонаселения. В
1867—76 г. наш вывоз достигал, в среднем, 3.306 миллионов; в 1895 г. он
определялся 3.374 миллионами, т. е. возрос лишь на 68 миллионов. Между тем, за
это время германский вывоз с 2.974 миллионов франков (средняя цифра за 1872—76
годы) поднялся до 4.540 миллионов франков (приблизительная цифра за 1896 г.,
ниже действительной), т. е. возрос на полтора миллиарда. Согласно некоторым
экономистам, это объясняется тем, что число наших работников не увеличивается;
вследствие этого они не могут произвести более, чем прежде. В Германии, напротив
того, число рабочих возросло с 41 до 53 миллионов, т. е. у нее прибавилось 12
миллионов пар рабочих рук; отсюда — неизбежное увеличение производства. Быть
может скажут, что оно объясняется отчасти политическим положением Германии? В
ответ на это указывают на другой пример. Экономическое развитие Австрии, так же
как и в Германии, идет параллельно с ростом ее народонаселения; между тем
невозможно утверждать, что она обязана первым славе своего оружия. В 1869—1873
гг. Австрия вывозила, в среднем, на 1.055 миллионов франков товару (по
номинальной цене); в 1894 г. эта цифра почти удвоилась (1.988 миллионов). Это
легко объясняется тем, что она приобрела 9 миллионов новых работников (ее
население, равнявшееся в 1870 г. 37 миллионам, в настоящее время почти достигло
50 миллионов). Народонаселение — один из великих источников всякого богатства,
потому что, по справедливому замечанию Бертильона, и всякое богатство имеет
своим источником труд, а труд доставляется головой и руками. Население не только
производит богатства, но оно и истребляет их, вызывая этим потребность в новом
производстве.
При равном уровне цивилизации самый умственный труд можно рассматривать как
функцию числа. При других равных условиях многочисленная нация, если только она
не подавлена невежеством и бедностью, даст более выдающихся, деятельных и
предприимчивых умов, более писателей, художников, ученых, государственных людей
и полководцев. Желая, чтобы дети возвышались и приносили честь их имени, наши
отцы семейств забывают, что лучшим средством для этого является не ограничение,
а увеличение их числа, при котором возрастают благоприятные шансы и делается
возможным подбор.
Так как и самый ничтожный факт может иногда быть красноречивым, то я позволю
себе привести следующий пример: пишущий эти строки родился девятым в семье,
имевшей десятеро детей, семье, бретонской и кельтской по отцу, нормандской и
германской по матери, одинаково привязанной с той и другой стороны к старым
традициям, долгу и правилам, неспособной ни на какие сделки с совестью или
небом. В мальтузианской, утилитарной, скептической или легкомысленной семье,
преданной деньгам и удовольствиям, этот девятый ребенок не мог бы и явиться на

свет; между тем из десятерых детей он — единственный оставшийся в живых,
единственный, которому удалось наконец ценой суровой борьбы и упорного труда
«пробить себе дорогу». В настоящее время, среди моих философских размышлений,
мне трудно забыть этот конкретный, личный факт; трудно также без некоторой
грусти и беспокойства смотреть на быстрое исчезновение во Франции плодовитых и
вместе с тем держащихся строгих правил семейств, в то время как у соседних
наций, особенно со стороны севера, востока и юго-востока заботливо
поддерживается этот старый и сильный тип семьи. Существуют источники физической
и моральной жизни, с которыми следует обращаться осторожно и иссякание которых
гибельно. Жизнь — продукт скрытых и молчаливых сил, терпеливо накапливаемых
временем, не создающихся внезапно по желанию нетерпеливых умов. Чрезвычайно
опасно было бы для современных народов среди их законного и необходимого
прогресса внезапно освобождать и одновременно приводить в действие в их недрах
все разрушительные силы. Революции могут, подобно осеннему урагану, рассеять
мертвые листья, готовившиеся упасть, и в то же время вырвать с корнем много
молодых и старых деревьев; одна эволюция способна вызвать своевременно медленное
поднятие сока, необходимое для весеннего расцвета.
К военным и экономическим неудобствам медленного роста населения следует
присоединить все убывающее значение нашего языка на мировой сцене. Было время,
когда на французском языке говорило 27% европейского населения. В настоящую
минуту на нем говорят во всем мире лишь 46 миллионов человек (французы,
швейцарцы, бельгийцы, креолы, канадцы); 100 миллионов говорят на немецком языке;
115 миллионов на английском, а у 140 миллионов английский язык является
официальным. Торговые сношения устанавливаются преимущественно между народами,
говорящими на одном и том же языке; следует жалеть поэтому, что число людей,
говорящих по-французски, уменьшается. Кроме того, от этого не может не страдать
и общее влияние Франции.
Остается рассмотреть вопрос о колонизации, также тесно связанный с проблемой
народонаселения. На наших глазах происходит в настоящее время прогрессивно
возрастающее расселение по земному шару человеческого рода, особенно же белой
расы. Слишком густо населенные страны высылают свои рои занимать новые земли. В
конце концов должно будет установиться равновесие, и с того дня, когда повсюду
плотность населения будет одинакова, сила нации будет определяться размером ее
территории. По мнению экономистов, этим именно и объясняется торопливая
колониальная политика, заставляющая различные страны под влиянием «смутного
инстинкта» спешить принимать участие в «погоне за незанятыми еще пространствами
земли». Но чтобы воспользоваться этими новыми землями, нужно много людей. Между
тем, если наши соотечественники и начинают теперь эмигрировать, то известно, что
они менее всего эмигрируют в наши колонии; их привлекает главным образом Южная
Америка. В наших же колониях мы слишком часто основываем «города, в которых не
живем», проводим «дороги, по которым не ездим». Мы открываем огромные, ежегодно
возрастающие кредиты с целью развития во всех наших колониях местных богатств,
которые не эксплуатируются нами; в некоторых из наших владений, хотя пригодных
для разного рода промышленности, «число администраторов превышает число
жителей». Такое положение дела объясняется многообразными и хорошо
исследованными причинами: с одной стороны, домоседством, присущим французам; с
другой, — численной слабостью населения, нашими учебными программами, условиями
военной службы, пристрастием к чиновнической карьере, наконец — климатическими
условиями наших колоний, имеющими, быть может, наиболее решающее значение. Тем
не менее колониальная эмиграция необходима для Франции. Если она устранится от
этого движения, увлекающего соперничающие с ней державы, она подготовит для себя
неизбежное понижение; она рискует даже потерять место великой державы на
континенте.
В Алжире, находящемся совсем близко от нас, живет пока только 260.000 наших
соотечественников, между тем он мог бы прокормить по крайней мере 10 миллионов.
Чтоб водворить на алжирской почве эти 260.000 французов, нам пришлось
пожертвовать не менее чем полутораста тысячами людей и затратить пять
миллиардов. Наряду с этим статистики указывают нам на множество немцев,
беспрерывно с начала этого столетия увеличивающих население обеих Америк. С 1840
по 1880 год Соединенные Штаты приняли на свою территорию более 3 миллионов
немецких эмигрантов; пусть не забывают также о значительной массе эмигрантов (от
200 до 230 тысяч ежегодно), которую постоянно высылает Великобритания в свои
колонии или в Соединенные Штаты. Англия тратит не более 40 миллионов франков на
свою громадную империю, населенную более чем 350 миллионами душ; мы затрачиваем
двойную сумму на наших 35 или 40 миллионов колониальных подданных. Здесь, как и
в других областях, мы страдаем от недостаточности нашего народонаселения,
которое, слишком малочисленное и слишком увлеченное стремлением к благосостоянию
и покою, набрасывается на чиновничьи места и громко требует синекур, предпочитая
их истинно плодотворным занятиям.
III. — По мнению марксистов все предлагаемые средства морального, религиозного,
юридического и финансового характера недействительны, потому что «все происходит
в экономической области». Мы не отрицаем ни капитальной важности этой точки
зрения, ни полезности социальных реформ, особенно касающихся больших мастерских
и фабрик, где торжествующее машинное производство гнетет рабочее население и
вызывает среди него бесплодие, ни необходимости как можно скорее прекратить
промышленный труд детей и молодых девушек. Но мы не думаем, чтобы для
постепенного поднятия процента приращения населения необходимо было перевернуть
весь социальный строй. Не следует пренебрегать ни одной мерой в этом случае. По
словам Жюля Симона, надо пользоваться одновременно всеми средствами (конечно
законными), чтобы не рисковать упустить из вида ни одного хорошего.
На каждую французскую семью приходится в среднем три рождения; на немецкую —
немного более четырех. Спрашивается: представляется ли возможным побудить
французские семьи производить на свет одним ребенком более? Задача философа,
психолога и моралиста сводится к определению того, что можно признать
правомерным в различных общественных мерах, предлагаемых со всех сторон для
поднятия процента рождаемости.
Первое положение, поддерживаемое сторонниками этих мер заключается в следующем:
«Всякий человек, — говорит Бертильон, — обязан содействовать увековечению
своего отечества, так же как он обязан защищать его». Нам кажется, что это
положение неоспоримо и что нравственная обязанность в этом случае очевидна. Но
вытекает ли отсюда, как это утверждают, право для государства? Здесь начинаются
затруднения. Нуждаясь в защитниках, государство делает военную службу
обязательной для всех родившихся и достигших известного возраста; но государство
не может заставлять граждан производить на свет защитников: оно должно уважать
личную свободу. Можно лишь утверждать, что государство имеет право требовать
известного вознаграждения со стороны тех, кто умышленно или неумышленно наносит
ему ущерб, не способствуя увековечению отечества. Отсюда, как общий тезис, —
законность более высокого обложения бездетных или недостаточно плодовитых семей.

Второе выставленное положение таково: самый факт воспитания ребенка должен быть
рассматриваем как одна из форм налога. Но эта немного двусмысленная формула
требует разъяснения: нельзя утверждать, что государство требует от нас детей,
как части налога; можно говорить лишь о том, что факт воспитания уже рожденного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

находился более или менее в «рабском состоянии»; он состоял преимущественно из
кельтов. При управлении этой всемогущей аристократии между племенами происходили
постоянные гражданские войны. Различные кельтские народы, чаще всего
соперничавшие между собой, не были способны сосредоточить свои силы против
общего врага; они были покорены один после другого, потому что не умели
соединиться вместе. Кельтов часто упрекали в этой анархии, в этом бессилии
основать единое государство. Но не надо преувеличивать, как это обыкновенно
делается, разницы в этом случае между галлами и германцами или римлянами. Разве
мы не встречаем у древних германцев той же анархии? Германские «князья» были
вождями, избиравшимися за их физическую силу и военные доблести; они были
окружены «товарищами», избиравшими их добровольно; но их соединяли чисто
индивидуальные, а не общественные узы. Идеи государства, собственно говоря, еще
не существовало. У галлов же мы находим не только подобное «товарищество», но и
«покровительство», «клиентелу», что с точки зрения социологии представляет более
высокую степень организации. И эта система покровительства прилагалась не к
одним индивидам; она распространялась на целые племена: слабый народ был
клиентом сильного. Такого рода конфедерации охватывали почти всю Галлию. Надо ли
напоминать, что в эпоху Цезаря два соперничавших народа — эдуены и арверны
оспаривали друг у друга право покровительства по отношению к различным галльским
племенам? Такого рода организация еще в большей степени, нежели германская,
представляла собой первые зачатки феодальных отношений. Дело в том, что
общественный строй германцев оставался менее сложным; их раса была менее
смешанной, среди них не было такого глубокого различия между завоевателями и
побежденными; потому именно мы и находим у них не «клиентов», а товарищей. Но в
общем они проявляли не более общественного духа, чем галлы; подобно последним,
они были разъединены и были побеждены благодаря этому разделению. Они даже
оставались долее в состоянии анархии, чем галлы, которые немедленно же
подчинились римской централизации.
Можно признать только, что в общем кельты проявляли менее индивидуализма и, за
исключением религиозной области, менее склонности к иерархии, чем чистые
германцы. Как мы уже сказали, они всегда стремились к равенству, было ли это
равенство свободных или равенство подвластных людей. Кроме того, благодаря
большей общительности они достигли более высокой ступени социального развития.
Опираться на эти данные, чтобы извлекать из них выводы, приложимые к современной
эпохе, — значит создавать иллюзии. Одни считают нас кельтами и потому признают
склонными к анархии; другие считают нас римлянами и потому обреченными на
деспотическую централизацию. Здесь снова фатум рас является своего рода идолом.
Совершенно бесполезно противопоставлять «латинские» нации германским, как это
делается особенно в Германии; совершенно бесполезно причислять Францию к
«легкомысленным» латинским народам, которые якобы ощущают «врожденную
потребность в правительственной опеке», вместо того чтобы подобно германцам
чувствовать склонность к свободе и личной инициативе; Франция, как мы видели, не
латинская нация. Историки доказали даже, что среди западноевропейских стран ни
одна не оказывается более свободной от римской крови, чем Галлия. Без сомнения в
долинах Оды, Роны и Мозеля существовали довольно многочисленные римские или
итальянские колонии; но они были очень невелики, и, сверх того, контингент
колонистов, переселенных вначале, по-видимому, не возобновлялся в них.
Число римских колонистов, поселенных Цезарем и Августом, определяют в тридцать
тысяч; удвойте и даже утройте это число, если хотите; присоедините к нему
купцов, промышленников, чиновников и рабов, и вы все-таки получите очень
незначительную цифру римской иммиграции.
Даже в Провансе белокурые гречанки Арля с глазами сарацинок по всей вероятности
не гречанки и не сарацинки. Можно, конечно, встретить в Арле и других местах
некоторые следы римского типа; но где же она, эта «латинская кровь» во Франции?
ГЛАВА ВТОРАЯ
В КАКОМ СМЫСЛЕ ГАЛЛИЯ МОЖЕТ БЫТЬ НАЗВАНА НЕОЛАТИНСКОЙ
Францию можно назвать неолатинской нацией только в смысле ее культуры и
воспитания, явившихся результатом новой общественной среды, созданной
завоеванием. Из всех народов, покоренных Римом, галлы были ассимилированы
быстрее всех. Сами римляне поражались этим. Галлия оказала меньшее сопротивление
этой ассимиляции, чем Испания. Следует ли приписать этот факт свойству расы?
По-видимому, действительно галлы были более способны на интенсивное, нежели на
продолжительное сопротивление. Их порыв был настолько интенсивен, что почти
сразу же истощил весь запас национальных сил. Когда Верцингеторикс попытался
последний раз оказать сопротивление, то галлы проявили, по словам Цезаря, «такое
единодушное стремление снова завоевать свободу и вернуть прежнюю военную славу
своей расы, что даже бывшие друзья Рима забыли оказанные им благодеяния и все
без исключения, собрав все душевные силы и все материальные средства, думали
только о том, чтобы драться». Цезарь немного преувеличивает. Галлия не вся
поднялась сразу. Иберы ждали, чтобы нападение было сделано на их землю; юг не
«пошевелился». Верцингеториксу не удалось увлечь всех вождей. Дело независимости
защищал главным образом кельтский плебс, угнетенный римскими легионами и
итальянскими купцами. Верцингеторикс лишь казнями мог принудить аристократию
исполнять свой долг, но как только герой был побежден, она покорилась. Члены
аристократической партии предпочитали римское господство кельтской демократии;
они при случае даже оказывали поддержку Цезарю. В конце концов, десятилетняя
отчаянная и кровопролитная война в значительной степени уничтожила в Галлии
воинственные и беспокойные элементы галльского или германского происхождения.
После такой потери крови, раса белокурых долихоцефалов необходимо должна была
оказаться истощенной; осталось более послушное стадо кельтов, миролюбивых по
натуре, склонных покориться неизбежной участи, измученных аристократической
тиранией и не желавших ничего лучшего, как переменить своих многочисленных и
слишком хорошо известных им повелителей на одного, которого они еще не знали.
Каким образом страна, разделенная духовно, вследствие вражды рас, классов и
народностей, могла бы одержать победу над величайшим полководцем древности?
Кроме того Плутарх напоминает, что Цезарь уже овладел во Франции более чем
восемьюстами городов, покорил более трехсот народов, сражался в различные
времена против трех миллионов человек, из которых один миллион погиб на полях
битв, а другой миллион был обращен в рабство; один римский писатель сравнивает
истощенную Галлию с больным, истекшим кровью и потерявшим последнюю надежду.
Можно, следовательно, сказать, что чем централизованнее н единодушнее было
последнее сопротивление галлов, тем скорее оно могло быть подавлено одним
ударом; его интенсивность была куплена ценой его продолжительности.
Раз оказавшись победителем, Цезарь скоро нашел союзников в своих недавних
врагах: разве «легион жаворонков» не помог ему основать империю? Разве его не
упрекали в том, что он «с высоты Альп спустил с цепи бешеных кельтов» и ввел их
даже в сенат, так что «галльские штаны» появились в римских трибунах17?

Побежденные в конце концов стали восторженно относиться к своему победителю,
обнаруживая таким образом свою склонность следовать за великими полководцами,
увлекаться личностью и восхищаться всякой силой, умевшей заставить уважать себя,
если только эта сила проявляла в то же время умственное превосходство и внешние
признаки великодушия. Римский Бонапарт убедил их, что, живя среди них, он сам
сделался галлом; корсиканский Цезарь, вначале глубоко ненавидевший французов,
также убедил их, что он олицетворял собой Францию18. Галлы всего более нуждались
в единстве. Если до римского завоевания они обладали большей независимостью, то
после него они оказались более сплоченными. Мы уже говорили, что кельтам, вообще
говоря, недоставало политического смысла. Рим дал им Национальный Совет, общий
культ, привычку к одним и тем же идеям, сознание одних и тех же интересов,
чувство реальной солидарности. Всем этим римское государство не только не
уничтожило галльской национальности, но, напротив того, способствовало развитию
у галлов идеи отечества. Латинские и неолатинские нации, говорят нам, были и
остаются поклонницами единоличной власти. Однако не говоря уже о греках, живших
под республиканским управлением, римская республика существовала, по-видимому,
довольно долгое время и играла не малую роль в истории. Если Рим окончил
обожанием своих императоров, а Галлия скоро стала разделять это обожание с
Италией, то это объясняется тем, что империя обеспечивала мир, которого страстно
желали все. Императорское могущество казалось тогдашним умам своего рода
провидением. Подобно тому, как в ранние эпохи человечества, говорит Фюстель де
Куланж, поклонялись облаку, которое проливало дождь и оплодотворяло землю, и
солнцу, заставлявшему созревать жатву, люди стали обоготворять верховную власть,
казавшуюся им гарантией мира и источником всякого благоденствия. Эти поколения
не только терпели монархию; они желали ее. Следует ли им ставить это в вину,
видеть в этом недостаток расы? Нисколько. Если бывают времена, когда свобода
становится предметом культа, то легко понять, что бывают и другие, когда принцип
власти, являясь более необходимым, представляется заслуживающим большого
уважения. Римское завоевание было благодеянием; оно обеспечило порядок,
безопасность, хорошее управление, а позднее внесло христианство. Таким образом
галлы получили возможность, по выражению Фюстель де Куланжа, овладеть «тем
прекрасным плодом, который созрел, благодаря усилиям двадцати поколений греков и
римлян». Они преобразовались по собственной воле, а не под влиянием завоевания и
насилия. Вследствие этого почувствовав и поняв благодеяния римского мира, они
сделались более греко-латинами по духу, чем сами римляне. Добиваясь допущения в
сенат знатных галлов, император Клавдий мог сказать: «Эта страна, утомившая бога
Юлия десятилетней войной, заплатила за эти десять лет столетием неизменной
верности».
Галлия скоро сделалась средоточием богатства, промышленности и культуры19. Одним
из наиболее удивительных и многозначительных фактов является легкость, с какой
наши предки усвоили римский язык: в период времени от I по V век миллионы людей
успели позабыть свое старое кельтское наречие. Из четырех или пяти тысяч
первоначальных слов, составляющих основу нашего языка, лишь одна десятая
кельтических, германских, иберийских или греческих и одна десятая —
неизвестного происхождения; около же трех тысяч восьмисот остальных слов —
латинского происхождения. Они только сделались более короткими и глухими в силу
закона наименьшего усилия, которым объясняется, почему, по выражению Вольтера,
«варварам присуще сокращать все слова». Это торжество латинского языка
доказывает огромную способность ассимиляции, гибкость ума, любовь к новизне,
любознательность, заставлявшую галлов интересоваться книгами и официальными
изданиями римлян, влияние славы, заставлявшее подражать римской литературе всех
галлов, желавших выказать свой талант. Во всем этом мы узнаем французов. Но
следует также принять в соображение, что простонародный латинский язык был тогда
единственным общераспространенным языком, облегчавшим торговые, военные,
административные и судебные сношения. Провинциальные наречия были многочисленны
и неудобны; римский язык был удобен и один для всех. Ему одному обучали в
бесчисленных школах, которыми искусные римляне покрыли всю Галлию и которые
посещались высшими и средними классами; наконец он один был твердо установлен
писанными текстами и неразрушимыми памятниками. Вследствие этого, как свидетель
и продукт высшей цивилизации, он устоял позднее и против вторжения варварских
германских наречий, впрочем очень многочисленных, разнородных и непопулярных в
силу расовых и классовых антипатий. Карл Великий «любил говорить francigue в
своем дворце», но его полководцы велели произносить проповеди на латинском
языке; by God Роллона, когда он присягал Карлу, заставило смеяться французских
сеньоров, а то обстоятельство, что Гуго Капет разговаривал с Оттоном через
переводчика, потому что не знал немецкого языка, еще более увеличило его
популярность. Норманны, жившие в Нормандии, также забыли свой язык, хотя они
принадлежали к германской расе, а не кельтской, и стали говорить по-французски;
французский же язык, в виде очень многочисленных обрывков, они внесли в
германизированную Англию. В деле языка социальные причины имеют преобладающее
значение; потому-то, как мы уже говорили, так недостоверны этнические
соображения, основанные на филологии.
Из всех провинций римской империи в Галлии скоро стали говорить на наиболее
чистом латинском языке. Вскоре же после покорения римские школы более процветали
там, чем где-либо в другом месте. Первыми такими школами были отёнская и
марсельская, медики которых славились ранее медиков Монпелье. Наряду с
профессором философии, собиравшим вокруг себя толпу слушателей, чтобы доказывать
им бессмертие души, христианский священник обучал там религиозным догматам и
нравственным правилам. Вскоре первое место в ряду школ заняли трирская,
нарбоннская, тулузская и особенно бордосская: Аквитания стала, в конце империи,
«рассадником римской риторики». Красноречие служило тогда подготовкой к
общественной карьере, и Ювенал имел основание сказать: «риторика ведет к
консульству». Ни одна страна не доставляла империи более ораторов, чем Галлия.
Галлы всегда любили сражаться и говорить; потеряв возможность сражаться, они
стали говорить. В первом веке Галлия дала Риму двух из его знаменитейших
адвокатов: Монтануса из Нарбонны и Дониция Афера из Нима; последний был
величайшим оратором из известных Квинтилиану; им же написана в Диалоге об
ораторах прекрасная защита красноречия. Юлий Африканус, учитель Сентонжа,
оспаривает у него пальму первенства. В IV столетии галлы торжествуют в
литературе. Эвмен Отёнский и Озон Бордосский были знаменитейшими адвокатами
своего времени; Озон был вместе с тем поэтом. Поэзия и красноречие, — вот две
главные страсти Галлии. У Озона галльское происхождение проявляется
очаровательными описаниями природы, одушевлением, с которым он говорит о реках и
холмах своего отечества, о перевозчике, «поющем свои насмешливые припевы
запоздавшим земледельцам». Было замечено также, что истинный галл обнаруживается
в Озоне тем, что его поэзия, по существу своему, веселая. То же веселье и та же
любовь к природе проявляются у великого христианского поэта Галлии, Павлина
Бордосского, бывшего в 409 г. епископом в Ноле. Воспевая праздник св. Феликса,
он воспевает возврат весны, который возвещается этим праздником, «ласточку в
белом нагруднике, горлицу, сестру голубя, и щегленка, щебечущего в кустарнике».
Его благочестие — «радостное и цветущее». Из серьезных родов литературы в
Галлии всего более обнаруживается вкус к истории. Трог Помней принадлежал к
школе Фукидида; Сульпиций Север уже обладал, по замечанию Гастона Буассье,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

ребенка равносилен уплате налога. Действительно платеж налога составляет
денежное пожертвование в пользу защиты отечества или общего национального
прогресса; но это именно и делает отец, воспитывая ребенка. Так как поддержание
данной численности населения требует трех детей на каждую семью, то семья, не
воспитавшая троих детей (все равно, умышленно или нет), не принесла достаточной
жертвы ради будущего нации. Напротив того, семья, воспитавшая более трех детей,
понесла «дополнительные издержки», которые должны быть приняты во внимание при
распределении налогов и государственных льгот.
«Следовательно, вы хотите наказывать даже непроизвольное бесплодие?» — скажут
нам. Нисколько; это вы, не соразмеряя обложение со средствами плательщиков,
наказываете плодовитость. Когда вы стараетесь тронуть нас участью человека,
которому его нездоровье помешало, несмотря на все его желание, вступить в брак
или человека, несчастно полюбившего и оставшегося верным своим воспоминаниям, и
т. д., вы переносите вопрос совсем на другую почву. Лицо, которое не могло или
не должно было вступить в брак, оказывается тем не менее в более выгодном
материальном положении, чем отец семейства; следовательно, оно не может находить
несправедливым, чтобы было принято во внимание положение последнего. Закон, без
сомнения, должен уважать личную свободу, и мы не принадлежим к тем, кто желает
косвенными путями понуждать людей к деторождению; но мы хотим, чтобы при
распределении налогов не относились к людям, как к отвлеченным единицам, не
принимая во внимание их платежных способностей и их семейных обязанностей, как
будто можно, даже с математической точки зрения, поставить знак равенства между:
Павел +1 жена и 4 детей и Петр + 0 жены и 0 детей. Неужели вы будете отрицать,
что при равных доходах, семья, обремененная детьми, менее состоятельна?
Уменьшение налога, о котором идет речь, лишь восстановит равновесие, нарушаемое
в настоящее время фиском, обрушивающимся на многодетные семьи; оно имеет целью
равенство, а не неравенство.
Прямые и косвенные налоги, таможня, заставные пошлины, налог на движимость, на
двери и на окна, патентные сборы, пошлины при переходе имуществ из рук в руки и
при передаче наследства и т. д. падают тем тяжелее на семью, чем более в ней
детей. Для многодетных семей большая квартира не роскошь, а необходимость: нужны
особые комнаты для размещения детей, для отделения мужского пола от женского.
Соразмерять налог с квартирной платой как внешним признаком богатства, без
соответствующего вычета по числу детей, — значит побуждать отца семейства к
бездетности. В настоящее время единственные сыновья несут гораздо менее
издержек; они должны были бы нести их более. Все нотариальные расходы меньше для
них, чем для многочисленных наследников. Кроме того, последние могут уплачивать
их несколько раз: в самом деле, если один из осиротевших умрет (а вероятность
этого возрастает вместе с числом сирот), его братья и сестры должны будут снова
уплачивать пошлины с наследства. Эти двойные расходы не уравновешиваются
никакими дополнительными налогами на единственного наследника.
Существуют налоги на капитал, а именно взимающие 14% при известных случаях
передачи наследства. Наш гражданский кодекс не усматривает в этом посягательства
на право собственности. Все зависит от мотивов и цели этих налогов. Между тем
невозможно было бы оспаривать справедливости налога, имеющего целью уменьшить
платежи отцов семейств и увеличить платежи бездетных. В самом деле, дети еще не
граждане, подобно взрослым, пользующимся всеми правами; следовательно увеличение
прямых или косвенных налогов, падающее на отца из-за детей, не представляет
собой законного обложения этих последних, еще несовершеннолетних и
неправоспособных.
Таким образом, вы устанавливаете здесь мнимое равенство; заставляя платить по
столько-то с головы, как будто бы дело шло о рогатом скоте, вы смешиваете детей
с взрослыми людьми; вы приходите, в сущности, к тому, что наказываете отца за
имение детей. Если вы не можете выработать лучшей системы налогов, то должно, по
крайней мере, исправлять несправедливости существующей дополнительными мерами.
Принцип уменьшения обложения пропорционально числу детей был применен сначала
очень робко, а затем в немного более широких размерах нынешним министром
финансов. Следует открыто признать этот принцип42.
Что касается специального обложения холостяков, то эта мера окажет мало влияния.
Но по крайней мере будет найдено еще одно законное средство увеличить доход
казны.
Экономисты выставляют против этого законодательного и финансового воздействия на
рождаемость тот аргумент, что оно окажет очень мало влияния. Но оно будет иметь
косвенное моральное значение, напоминая каждому гражданину о его обязанности по
отношению к стране, заставляя его задуматься над потребностью для Франции
увеличить свое население, отрывая его от забот, навеянных необузданным эгоизмом.
Не следует пренебрегать никакой мерой, если только она справедлива; а в данном
случае справедливо, чтобы государство установило своего рода санкцию, хотя и
слабую материально, но поддерживающую право и истину. Было основательно указано,
что никакая печатная пропаганда не имеет такого влияния, как повестка сборщика
податей, и что если религиозные чувства в большом упадке во Франции, то
патриотическое чувство сохранилось в ней, хотя оно еще очень невежественно.
Надо, следовательно, обратиться к этому чувству и заставить понять всех, каково
истинное положение Франции, не входя ни в излишний пессимизм, ни в ложный
оптимизм.
Необходимо при этом, чтобы государство не считало себя собственником сумм,
которые будут получаться благодаря повышенному обложению бездетных семей; оно не
должно присваивать себе этот излишек, но обращать его в особый фонд, специальной
задачей которого будет оказывать помощь многодетным семьям, не в форме
благотворительности, а как должное им по справедливости. Таким образом можно
было бы, как это предлагал Грассери, обеспечить отцам и матерям больших семей
средства существования в их старости. Государство взыскивало бы эти издержки с
детей, когда это было бы возможно; в противном же случае оно черпало бы
необходимые средства из кассы, пополняемой налогами на семьи, не несущие
родительских забот. По этому случаю напоминали значительное влияние, оказываемое
на людей перспективой даже очень умеренной пенсии, ожидающей их в их старости.
До сих пор мы относились с одобрением к мерам, предлагающимся для поднятия
рождаемости; но некоторые идут дальше: они требуют поставить единственных
сыновей или дочерей, по отношению к наследству, в то же положение, в каком они
находились бы, если бы имели братьев или сестер. Если мы признаем принцип
справедливого уравновешения, то отсюда еще не следует, чтобы государство имело
право присваивать себе все, что получили бы несуществующие наследники. Очевидно,
что этот вывод заходит за пределы основной посылки. Мы не можем также
согласиться с мнением Бертильона, что «институт наследства не имеет другого
оправдания, кроме того, что он стимулирует труд». Наследство составляет частную
собственность, которую государство должно уважать, ибо тот, кто сберегал и
накоплял для своих детей, мог бы истратить все на самого себя. Не следует

только, чтобы забота о будущем детей доходила до того, что подрывала бы будущее
всей нации. Государство может вмешиваться здесь лишь в той мере, в какой
нарушаются его собственные права. Оно не представляет собой «не родившихся
братьев»; оно представляет коллективные интересы и права перед лицом
индивидуальных и семейных.
Для осуществления этого радикального и слишком социалистического проекта,
пришлось бы отменить всякий налог на наследство в тех случаях, когда родители
оставляют после себя четверых детей; установить очень слабый налог, например в
1%, когда родители оставляют троих детей, поднять его до тридцати процентов при
двух детях и до шестидесяти при единственном ребенке. Эти меры поставили бы
единственных наследников в то же положение, в каком они находились бы, если бы
имели братьев. Но подобная система равносильна конфискации, в форме пошлин с
наследства, трети имущества отца, оставляющего только двоих детей, и двух
третей, когда он оставляет лишь одного сына. Подобная конфискация государством
значительной части наследств, даже с похвальным намерением покровительствовать
повышению рождаемости, была бы и незаконна и недействительна. В Риме
изобретались тысячи уловок для обхода закона Паппия. Надо считаться с
значительными утаиваниями, всегда вызываемыми слишком высокими пошлинами на
наследство.
У нас перед глазами опыт Англии, где с 1894 г. установлены чрезмерные пошлины на
наследство, доходящие, при передаче даже по прямой линии, до 3, 4 и 6% со
средних наследств и до 7 и 8% с колоссальных (от 121/2 и до 25 миллионов
франков); этот пример говорит далеко не в пользу очень высокого обложения
наследств. Действительно, отчеты комиссаров по сбору внутренних доходов
свидетельствуют, что эти драконовские законы не достигают своей цели. В
последние годы общая стоимость наследств значительно понизилась в Англии
благодаря именно чрезмерному возвышению пошлин; цифру утаенного имущества
определяют в 600 миллионов и даже в миллиард франков в некоторые годы.
Следует также опасаться эмиграции движимых имуществ, которая будет неизбежно
вызвана всяким драконовским законом. Она уже началась недавно даже под влиянием
простого ожидания подоходного налога.
Существуют иные более надежные точки опоры для воздействия в пользу повышения
процента рождаемости. Отца четверых живых детей следовало бы освобождать от
всякой службы в запасе, даже в военное время. Бюджетных средств не хватает для
принятия на службу всего годового контингента рекрутов; нерационально поэтому
обращаться к жребию для назначения второго разряда этого контингента. «Это
значит, — говорит Гюйо, — обращаться к неравенству и милости под предлогом
равенства и права; будущее каждого общества зависит от уменьшения той роли,
которая предоставлена в нем несправедливой игре случая. Необходимо,
следовательно, распределить воинскую повинность, падающую на каждую семью,
сообразно числу ее детей. Всякий моралист согласится со справедливостью этого
принципа. Из него можно сделать еще тот вывод, что так как военному министру
приходится ежегодно увольнять после однолетней службы часть контингента армии,
то первыми должны увольняться женатые». По этому поводу указывают на то, с каким
ослеплением сыновья буржуазии набрасываются на переполненные кандидатами
либеральные профессии, чтобы сократить для себя срок военной службы; не лучше ли
было бы для самих заинтересованных и для всей страны, чтобы право на увольнение
давалось им браком, особенно — плодовитым? Таким образом, необходимо следовало
бы провести закон о сокращении военной службы до одного года для женатых
новобранцев. Требовали также, и не без основания, сокращения, по крайней мере
наполовину, двадцативосьмидневного и тринадцатидневного периодов, на которые
призываются состоящие в запасе, для отцов семейств, имеющих троих и более детей.

В другой области необходимо стремиться к расширению свободы завещания; Франция
— единственная из больших стран, в которой она до такой степени ограничена. Те,
кто усматривает социализм во всяком вмешательстве государства, должны были бы
спросить себя, по какому праву государство вмешивается в этом случае свыше того,
чего можно требовать от отца на воспитание ребенка и на необходимые затраты по
его первоначальному устройству. Известное ограничение воли завещателя в пользу
ребенка справедливо и необходимо; но нет никакой надобности доходить против воли
отца до обременительного дробления наследства и валового равенства в его
разделе. Можно понять, что закон заставляет делить между детьми крупную
собственность; но поддержание во всей их целости средней и мелкой представляет
большой общественный интерес. Следовательно, часть наследства, которой может
свободно располагать завещатель, должна была бы быть доведена по крайней мере до
половины, когда эта часть предназначается ребенку.
Другое, часто предлагавшееся средство заключается в обеспечении пропитания отцам
троих детей. Гюйо нарисовал трогательную картину старцев, вынужденных
выпрашивать у соседей или даже вымаливать по большим дорогам средства
существования, в которых им отказывают в их собственном доме; он показал, что
французский закон безоружен против сыновней неблагодарности, проявляющейся не в
побоях, а в простых оскорблениях. Закон уничтожает дарственные записи, сделанные
в пользу неблагодарных детей; «но он не может уничтожить того дара, каким
является само воспитание ребенка, и неблагодарные дети пользуются этим
положением». Отец должен был бы иметь право по крайней мере на минимум того,
чего можно требовать от детей, «каков бы ни был их характер». Гюйо желал бы,
чтобы закон способствовал даже искоренению из разговорного языка таких постыдных
выражений, как например: «быть на содержании у своих детей», особенно в
применении к тем, кто широко выполнил свои родительские обязанности. Он желал
бы, — и не без основания, — чтобы люди приучились смотреть на такого рода
заботы, не как на случайное бедствие для детей и несчастье, почти позор для
родителей, а как на последствия и на осуществление юридического права.
Одной из причин низкого процента рождаемости является все более и более поздний
возраст вступающих в брак, что кроме неизбежно вытекающего отсюда замедления
плодовитости, влечет за собой преувеличенную расчетливость и осторожность,
обыкновенно чуждые молодости. Законодатель является отчасти виновником такого
понижения числа браков, обусловливая их излишними формальными требованиями и
предоставляя родителям запрещающую власть. Для некоторого повышения рождаемости
было бы, быть может, достаточно простого покровительства бракам между молодыми
людьми. Во Франции очень многочисленны случаи самоубийств влюбленных от двадцати
до двадцатидвухлетнего возраста, которые умирают, потому что родители не
позволяют им вступить в брак. Еще больше число предающихся распутству и
следовательно пребывающих в бесплодии. Из боязни браков, которые позднее могли
бы повести за собой разводы, закон благоприятствует распутству и бесплодию.
Родители не желают, чтобы их дети женились молодыми, еще не заняв того
положения, какое они избирают для них; кроме того, родителям их дети всегда
кажутся моложе, чем они на самом деле; они смотрят на них, как на маленьких
детей, когда им уже по сорок лет. По этому поводу приводят слова столетнего
старца Шеврёля, который, потеряв сына, которому было уже семьдесят лет, сказал:
«Я всегда говорил, что этот мальчик не будет жить». Указывают также, что закон,
признающий двадцатиоднолетнего мужчину способным вотировать, оказывать влияние
на судьбы страны, делать займы, отчуждать и закладывать имущество, вести
торговлю, обогащаться или разоряться, не признает за ним права выбрать себе жену

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39