Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

взгляд, малиновые губы.
12 Однако Аттила, принадлежавший к финской или урало-алтайской расе,
изображается Иорнандесом с приплюснутым носом, маленькими впалыми глазами,
огромной головой и темным цветом кожи.
13 Кошут походил внешностью на гунна и гордился этим. Но были ли большие
основания для такой гордости?
14 Familles eugeniques, составляющие как бы этническую аристократию.
15 Германские народы или считающие себя таковыми обвиняют кельтские расы в
нечистоплотности, но как объяснить в таком случае, что галлы изобрели мыло? По
свидетельству Аммьена Марцелина они, напротив того, обращали большое внимание на
уход за своим телом, и их никогда нельзя было увидеть одетыми в грязные
лохмотья.
16 Известно, что галльские друиды пользовались, по свидетельству Цезаря, важными
преимуществами: они были освобождаемы от военной службы и от всех налогов; они
имели право запретить совершение жертвоприношения, т. е. подвергнуть настоящему
отлучению. Все друиды, включая сюда и их высших членов, были выборные. Для
избрания требовалось длинное подготовление, так как обучение было только устное
и продолжалось, как говорят, двадцать лет. Наука друидов славилась в древности;
но этому нельзя придавать большого значения: известно, как древние увлекались
всеми иноземными тайнами. Во всяком случае друиды изготовляли законы и судили
большинство тяжб и преступлений. Цезарь прибавляет, что они обучали юношество,
объясняя ему «течение звезд, величину мира и земель, силу и могущество богов».
Они в особенности внушали ему, «что душа не умирает, но после смерти переходит в
тело другого». Цезарь вероятно заблуждался относительно последнего пункта, если
только какие-нибудь более ученые друиды не познакомились на юге Галлии с
греческими и пифагорейскими доктринами. Но идея метампсихоза противоречит всему,
что социология сообщает нам о верованиях первобытных народов вообще и галльских
в частности.
17 Когда галлам случалось быть недовольными Римом, им отвечали, указывая на их
вековых врагов, германцев, всегда готовых перейти Рейн: «В Германии существуют
те же причины, что и прежде, вторгнуться в Галлию (так говорил им Цериалий):
любовь к деньгам и удовольствиям, желание переменить место, германцы всегда
будут рады покинуть свои болота и пустыни и броситься на плодородную Галлию,
чтобы завладеть вашими полями и поработить вас самих». Действительно, Рим уже
спас южную Галлию от страшного нашествия кимвров и тевтонов. Когда Цезарь
вступил в Галлию, разве он не был призван самими галлами? Если эдуены обратились
к нему за помощью, то только потому, что свевы уже перешли Рейн, и Ариовист уже
называл Галлию «своей». «Необходимо случится, — говорил один галл,— что через
несколько лет все галлы будут изгнаны из Галлии и все германцы перейдут Рейн,
потому что германская почва не может сравниться с галльской, а также и образ
жизни обитателей этих стран». Таким образом честолюбие Цезаря было полезно самой
Галлии, так как охраняло ее от германского варварства.
18 Известны слова Вольтера: «Через какой бы город вы ни проезжали, будь то во
Франции, в Испании, на берегах Рейна или в Англии, вы везде встретите добрых
людей, которые будут хвастаться тем, что у них был Цезарь. Каждая провинция
оспаривает у соседней ту честь, что она первая получила от Цезаря удар плетью».
Все народы восхищаются теми, кто их хорошо наказывает, будут ли то кельты или
германцы.
19 Некогда, писал Страбон в первом веке по Р. Х., галлы думали более о войне,
чем о труде. «Теперь, когда римляне заставили их сложить оружие, они принялись с
тем же жаром обрабатывать свои поля, они с той же охотой усвоили более
цивилизованные нравы». По словам Плиния, римляне смотрели на галлов, — так же
как и на греков, — как «на самый промышленный народ». В конце первого века
Иосиф говорил о Галлии: «Источники богатства выходят там из глубины почвы и
разливаются потоком по всей стране». И он желал своим восточные компатриотам
быть «храбрыми, как германцы, искусными, как греки, и богатыми, как галлы».
20 Что касается до природного вкуса к искусствам, то он обнаружился у галлов, в
замечательных произведениях, немедленно же после того, как они познакомились с
римскими образцами. Сначала они довольствовались доведенным до совершенства
подражанием скульптуре их предшественников; в стеклянных, металлических и
мозаичных изделиях они скоро сделались настоящими мастерами.
21 После завоевания, как и до него, галлы всегда проявляли ту же любовь к
опасностям и битвам. Они доставляли римским армиям наиболее смелых пехотинцев и
наиболее стойких всадников. В конце империи только они одни умели сражаться; ими
были даны последние упорные сражения германцам и персам. «Они хорошие солдаты во
всяком возрасте, — говорит Аммьен Марцелин; — юноши и старики несут службу с
равной энергией, их тела укреплены постоянными упражнениями, и они презирают
всякие опасности». По словам поэта Клавдиана, галлов побеждает не сила, а
случай: Sitgue palam Gallos casu, non robore vinci.
В последние дни империи, когда государи хотели иметь солдат, которые не были бы
варварами и вместе с тем не отступали бы перед врагом, они требовали их у
Галлии, «этой страны сильных людей, мужественно относящихся к войне».
22 По мнению Фюстель де Куланжа, существует аналогия между отношением патронов и
клиентов в древнем Риме и Галлии и крепостным правом германцев; между медленной
революцией, обратившей клиента в арендатора, а потом собственника земли, и
революцией, обратившей феодальных крепостных сначала в связанных определенными
обязательствами по отношению к помещику, а затем в крестьян собственников; между
преобразованием армии в древних республиках, после того как в нее вошел плебс, и
преобразованием армии средних веков после учреждения коммун; между самими
коммунами, основанными на развитии благосостояния среднего класса, и древней
демократией, возникшей благодаря торговле и замене недвижимой собственности
движимой.
23 Сын великого Фихте писал: «То, что отличает французов в их научной
деятельности и что глубже, чем обыкновенно думают, связано с верной оценкой
истины, — это ясность, гармоническая законченность идеи, строгость изложения,
точность определений… Поскольку французы усваивают наши теории, постольку мы
можем судить с внешней стороны о степени ясности и научной законченности этих
теорий: они первые и неоспоримые судьи ясности, зрелости и точности идеи».
Введение к французскому переводу «Способа достигнуть счастливой жизни», стр. 4,
6.
24 Извлекаем из Этимологического Словаря Браше следующую статистику современного
французского языка: 1) слов неизвестного происхождения — 650; 2) слов
латинского корня — 3,800, германского — 420; греческого — 20; кельтского —
20; 3) итальянских слов — 450; провансальских — 50; испанских — 100; немецких
— 60; английских — 100; славянских — 36; семитических — 110; восточных —
16; американских — 20; 4) исторических слов — 105; 5) звукоподражательных —
40. Итого — 5.977. Если вычтем из 27.000 слов, содержащихся в Академическом

Словаре, эту цифру 5.977, то останется 21.000 производных слов, образованных или
народом, путем развития коренных слов, или учеными, путем заимствований из
греческого и латинского языков.
25 Венедей (Venedey), в своей книге Les Allemands et les Franзais, d’apres
l’esprit de leur langue et de leurs proverbes, говорит: «язык — это народ», и
он находит, что во французском языке менее свободы и поэтического чувства, чем в
немецком. Затем, основываясь на изучении языка, он прибавляет: «Француз обладает
чувством своего права; немец — чувством лежащей на нем задачи; француз скорее
решается и более точен, нежели немец; он деятельнее и счастливее… Французы
говорят: я зарабатываю мой хлеб, тогда как в Германии надо его заслужить.
Француз знает, немец может; один знает язык, знает (умеет) сделать что-нибудь,
знает (умеет) молчать; другой может говорить на известном языке, может сделать
что-нибудь, может молчать». Venedey мог бы прибавить, что из этих двух языков
один проявляет более интеллектуальности, другой — большее преобладание воли и
силы над разумом».
26 В таком, например, роде: «Временное правительство республики, убежденное, что
величие души — высшая политика, что всякая революция, произведенная французским
народом, должна служить санкцией новой философской истины, и т. д., и т. д.,
декретирует».
27 К комическому и сатирическому жанру примыкают фаблио и Поэма о Ренаре-лисе; в
них, без сомнения, много злой наблюдательности, критического чутья, веселья и
ума; но на один такой фаблио, как Гризеледис, сколько мерзости во всех значениях
этого слова! Мы обязаны галльскому уму Ренье, Мольером, Лафонтеном и Вольтером,
но это не мешает ему быть слишком часто позором Франции.
28 Во время своей юности Наполеон ненавидел французов, завладевших Корсикой: он
жалеет о неудавшейся попытке Паоли. Откровенничая с Буррьенн, он сказал: «Я
причиню твоим французам все зло, какое буду в состоянии причинить». «Он
презирал, — говорит мадам де Сталь, — нацию, избранником которой желал быть».
«Мое происхождение, — говорил он сам, — заставляло всех итальянцев считать
меня своим соотечественником» (Memorial, 6 мая 1816 г.).
Когда папа колебался приехать короновать его, «итальянская партия в конклаве, —
рассказывает он, — одержала верх над австрийской, присоединив к политическим
соображениям следующий довод, ласкавший национальное самолюбие: В конце концов
это — итальянская династия, которая благодаря нам будет управлять варварами; мы
отомстим галлам».
29 Кант замечает мимоходом, до какой степени трудно перевести на другие языки, а
особенно на немецкий, некоторые французские слова, оттенки которых выражают
скорее черты национального характера, нежели определенные предметы, как,
например: «esprit (вместо bon sens), frivolite, galanterie, petit-maitre,
coquette, etourderie, point d’honneur, bon ton, bon mot, и т. д.». Как видно, мы
для Канта все еще оставались в XVIII веке.
30 Так Вольтер называл партию иезуитов.
31 Луи и наполеон — золотые монеты.
32 Во Франции, говорит Lagneau, как и в большинстве больших государств, военные
и политические власти считают своим долгом не собирать, а главное не
обнародовать сведений о потерях, причиненных войнами; когда же невозможно вовсе
скрыть этих потерь, они считают долгом ослаблять их значительность, чтобы не
устрашить население. Каковы бы ни были побуждения, которыми мотивируется это
утаивание или это смягчение истины, значительная часть смертности, вызванной
войной, легко смешивается с общей смертностью. Часто она кажется гораздо менее
действительной, потому что к ней относятся только смертные случаи от ран. Между
тем во всех войнах, а особенно продолжительных, число убитых на поле сражения и
умерших от ран гораздо менее числа умерших от болезней.
Смертность 1871 года, констатированная официальной статистикой, превосходит
своими громадными размерами все, что мы знаем о самых тяжелых исторических
эпохах. Приняв во внимание страшное уменьшение нашего народонаселения за эти два
года войны 1870—1871 гг., можно согласиться с Ланьо, находящим умеренной цифру
Фурнье де Флэ, который определяет в 2.500.000 человек потерю, причиненную
двадцатитрехлетними войнами Революции и Империи, не включая сюда жертв террора и
гражданских войн. Можно даже очень легко допустить вместе с Шарлем Рише, что
потери от одних войн Империи простирались до 3.000.000 людей, если присоединить
к умершим солдатам жертв обоего пола, которые должны были погибнуть во время
двух нашествий, независимо от дефицита, причиненного войною рождаемости. Если,
говорит Ланьо, мы прибавим цифру потерь за промежуток времени от 1852 до 1869
г., определенную нами в 356.428 человек (на основании сопоставления числа
призванных на службу и уволенных солдат) к 1.308.805 французам и француженкам,
погибшим за период 1869—1872 гг. благодаря бедственной войне 1870 г., то мы
получим дефицит в 1.500.000—1.600.000 жителей, погибших за период Второй
Империи, — цифру, также совпадающую с 1.500.000 умерших, которых насчитывает
Рише за тот же период нашей истории.
После бедственной войны 1870 г. для Франции снова наступил период мира. Несмотря
на занятие Туниса, оказавшееся столь убийственным благодаря тифозной эпидемии,
поднявшей в 1881 г. смертность в экспедиционном корпусе до 61,30 на 1000;
несмотря на экспедицию в Южный Оран; несмотря на занятие Тонкина, столь
убийственное благодаря холерной эпидемии, поднявшей в 1885 г. смертность в армии
до 96 человек на 1000; несмотря на экспедицию на Мадагаскар, в Верхний Сенегал и
Судан, общая смертность в армии, по-видимому, была не велика. «Однако она
оказалась бы значительно большей, если бы не продолжали воздерживаться от
сообщений о многочисленных умерших солдатах экспедиционных корпусов, посылаемых
в эти отдаленные страны» (Lagneau, Consequences demographiques qu’ont eues pour
la France les guerres depuis un siecle. Annales de l’Academie des sciences
morales, 1892).
33 Искусства, литература и науки нигде не находят так много средств и побуждений
для работы, так много случаев сделать известными и заставить оценить свои
произведения. Гениальный человек, говорит Левассер, может родиться где угодно;
но «полное развитие таланта — удел городов». Если, следовательно,
художественные, литературные и научные таланты составляют «цвет цивилизации» и
являются источником социального усовершенствования, то приходится простить
городам некоторые их невыгодные стороны, принимая во внимание оказываемые ими
услуги. Иногда города бывают «беспокойны» и при господстве централизованной
демократии могут дать политике направление, на краю которого зияет бездна, но
чтобы оценить роль городов, «не следует принимать во внимание лишь один Париж, а
в Париже — лишь крайности демагогии; необходимо понять великое движение
социальных идей, которые бродят в них и которые далеко не бесплодны». Это
движение, так же как искусство и науки, способствует прогрессу цивилизации.
Если рассматривать нацию как живой организм, то можно сказать, что «деревни
производят более людей, чем сколько утилизируют, а города поглощают и потребляют
часть этого излишка, возвращая взамен того нации значительную ценность в форме
богатства и цивилизации». Чем более совершенны орудия производства и
экономическая организация, тем более значительную часть населения нация может
посвятить работе больших городов; «поэтому именно пропорция городского населения
выше в промышленных государствах, чем в чисто земледельческих, и стремится
увеличиться в наше время как в старой Европе, так и в молодой Америке».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

34 Необходимо иметь двух детей, чтобы заменить отца и мать, и третьего ребенка
для уравновешения смертности среди не достигших брачного возраста.
35 Впрочем это общее явление в Европе. Из трехсот семидесяти двух светских пэров
Англии, существующих в настоящее время, говорил еще Монталамбер, лишь двадцать
четыре пэрства возникли ранее 1500 года; да из них многие сохранились только
потому, что могли перейти в женские линии. Не более семнадцати относятся к XVI
столетию, и около шестидесяти — к XVII-му считая даже замененные высшим титулом
в позднейшую эпоху. Из пятидесяти трех наследственных пэрств и герцогств,
существовавших во Франции в 1789 г., только четыре восходили к XVI столетию.
36 Некоторые врачи боятся также злоупотребления велосипедом, которое не только
предрасполагает к сердечным болезням, но, вызывая прилив крови в области таза,
действует непосредственно на половые органы. Женщинам, по их словам, это
упражнение особенно опасно и грозит бесплодием.
37 «В Нормандии, — говорит Бодрильяр, — решают не иметь детей или ограничивают
их число, потому что хотят обеспечить одному или немногим детям безбедное
существование. Нормандского крестьянина более всего заботит мысль, что после его
смерти его имущество подвергнется разделу». То же утверждается по отношению к
Пикардии: «Среди богатых или просто достаточных классов, — говорит Бодрильяр,
— принято решение иметь не более одного или двоих детей».
«Всем известно, — говорил недавно Рейналь в палате депутатов, — что в
некоторых департаментах крестьянин считает себя заинтересованным не иметь
слишком многих детей и заставляет вписывать в брачный контракт, что после
рождения одного ребенка у супругов не должно быть более детей». Это должно было
бы быть запрещено».
(Заседание 12 мая 1891 г.).
Бесплодие Нормандии в настоящее время представляет резкий контраст с быстрым
размножением ее выходцев в Канаде. В 1763 г., когда Людовик XV уступил
англичанам эти «несколько десятин снегу», канадцев насчитывалось 60.000 человек.
В настоящее время французско-канадское население превышает 1.500.000 душ, не
считая более полумиллиона французских канадцев, живущих в Соединенных Штатах.
38 Ланкри приводит любопытный пример повышения рождаемости в местах, где
отсутствует забота о будущем. Возле Дюнкирхена существует коммуна Фор-Мардик,
основанная Людовиком XIV на следующих принципах, остающихся в силе и до
настоящего времени. Всякая новая семья, в которой один из супругов родился в
коммуне, а муж записан моряком, получает в пользование 22 ара земли (около 500
кв. сажен) и, кроме того, место на морском прибрежье для ловли рыбы сетью. Эта
коммуна получила от Людовика 125 гектаров земли; та ее часть, которая не роздана
в пользование, сдается в аренду за 5.000 франков в пользу коммуны. Семьи,
пользующиеся землей, «могут передавать свои участки только детям, причем эти
участки ни в каком случае не должны дробиться». Отсюда следует, что участок не
может попасть в руки кредитора; он не может ни увеличиться, ни быть разделенным.
Он не отчуждаем, не делим и не может расшириться. Браки очень многочислены в
этой коммуне (около 11 на 100 жителей) и заключаются настолько рано, насколько
это позволяет морская служба; средний возраст вступающих в брак для мужчины —
24 года; незаконнорожденные очень редки (1 на 60 рождений). Законная рождаемость
чрезвычайно высока: достигает 43 рождений на 1000 жителей и уступает в Европе
лишь рождаемости в России. Но — чего не бывает в России — из этих 43
рождающихся живыми детей 33 достигают двадцатилетнего возраста.
Арсен Дюмон описывает подобное же явление в другой области Франции. В Фуэссане
(департамент Финистера) всякий мужчина, возвращающийся из военной службы,
предлагает собственнику ландов уступить ему на очень долгое время клочок этой
необработанной почвы. Он расчищает ее, устраивается на ней, женится и имеет
многих детей, так как ему нечего беспокоиться о судьбе своего потомства. Ланды
бесконечны, и он знает, что его дети могут также обрабатывать участок их.
Собственнику выгодно иметь через известный промежуток времени землю, приносящую
доход, вместо необработанной почвы, а земледельцу выгодно провести на ней свою
жизнь без излишних забот. Таким образом приходится согласиться с Бертильоном,
что даже во Франции, раз исчезает забота о сохранении состояния (т. е. о
недроблении его), рождаемость принимает значительные размеры.
Канада представляет в этом случае «превосходное опытное поле». Провинция Квебек
населена преимущественно французами, очень похожими на нас, такими же
трудолюбивыми и бережливыми. Но закон признает там свободу завещаний, и
нотариусы заявляли Бертильону, что отцы семейств очень часто пользуются ею. Они
не оставляют ничего дочерям (потому что, по их мнению, их зятья должны будут
заботиться о содержании своей семьи) и ничего тем из сыновей, которые получили
профессиональное образование и сделались врачами, священниками, адвокатами и
пр., потому что, по их мнению, полученное образование уже составляет достаточное
наследство; из своих остальных сыновей они выбирают того, кто, по их мнению,
наиболее способен продолжать их промышленное или торговое предприятие, и
передают ему свое состояние и свои дела. Последствием этого является то, что
рождаемость среди французского населения провинции Квебек достигает 48 рождений
на 1000 жителей, т. е. более чем вдвое превышает нашу и превосходит все, что мы
видим в Европе. (La question de la depopulation par Bertillon. Revue politique
et parlementaire).
39 Reforme economique приводит, в виде документа, приходорасходную запись одной
парижской семьи с 20 апреля 1872 г. по 19 апреля 1897. Речь идет о семье
служащего, жена которого, чрезвычайно заботливая и опытная хозяйка, не допускала
ни роскоши, ни бесполезных трат. Семья возникла в Париже 20 апреля 1872 г.;
таким образом записи ежегодных расходов указаны за 25 лет и останавливаются на
19 апреля 1897 г. В апреле 1873 г. родился ребенок мужского пола, а в мае 1880
г. — девочка; так как мать сама выкормила обоих детей, то не было расходов на
кормилицу. Оба ребенка учились в Париже; мальчик сначала был полупансионером в
гимназии, а затем пансионером в лицее, по выходе из которого поступил в
Сен-Сирскую школу; его сестра прошла курс женских учебных заведений и получила
все обычные дипломы. Подводя итоги расходам, внесенным в эту семейную запись,
видим, что семья затратила на воспитание сына до выхода его из Сен-Сирской школы
сорок восемь тысяч франков, а на воспитание дочери до того времени, когда она
сдала свои последние экзамены, двадцать пять тысяч пятьсот франков.
40 «Трудно было бы представить себе прием более вредный для будущности расы и
более способный подорвать могущество нации, чем тот, при котором из нее
постоянно извлекаются люди, обладающие врожденными способностями. Это именно и
происходит, когда лучшие граждане начинают, ради выгод или почестей, уклоняться
от своих обязанностей по отношению к расе, т. е. перестают быть отцами
многочисленных детей». John Berry Haycraft, Darvinism and Race-progress.
41 Мы быть может еще самый богатый народ, но мы, по-видимому, находим
удовольствие в том, чтобы ослаблять наше экономическое превосходство: «Этот
бюджет в четыре миллиарда, — говорит наш враг, доктор Роммель, — представляет

величественное зрелище. Если подумать, каким быстрым шагом ведут Францию к
банкротству, то можно спросить себя, как могут честные и рассудительные люди,
привязанные к своей стране, терпеть это поистине неслыханное возрастание
расходов, даже более: поощрять его и вотировать четырехмиллиардный бюджет, не
задумываясь над необузданным хищением, многочисленными синекурами, двойными
жалованиями т. д.». На этот раз наш враг говорит правду.
42 Сбавка с суммы уплачиваемого налога, пропорциональная числу детей, допущена в
Пруссии, Саксонии, в большинстве второстепенных германских государств (Гамбурге,
Бремене, Любеке, Антгальте, Саксен-Альтенбурге, Саксен-Кобурге, Саксен-Готе,
Шварцбург-Зондергаузене, и т. д.), в Сербии, Норвегии, Швеции, во многих
швейцарских кантонах.
В Австрии министры финансов, Штейнбах и Пленер, предлагали один за другим
уменьшить обложение отцов семейств на 25 флоринов (62 франка 50 сант.) за
каждого ребенка свыше двух в городах и свыше четырех в деревнях.
43 Было предложено много реформ, требующих рассмотрения: бесплатная медицинская
помощь беременным бедным женщинам; родильные дома для нуждающихся; особые
богадельни для женщин на шестом месяце беременности; родильные дома с
мастерскими; увеличение вспомоществования беременным бедным женщинам; запрещение
работать женщинам, не оправившимся от родов; учреждение для них общественного
призрения; обязательная выдача им пособия на отдых и выздоровление; расширение
материнских прав: право матерей быть опекуншами, право для них заключать
контракты без разрешения мужа и свободно располагать своим личным заработком
(под условием справедливого участия в общих расходах), право быть облеченными
родительской властью в случае смерти или отсутствия отца, или же потери им
семейных прав.
44 Особенно необходимо также организовать, по инициативе администрации, более
полную и правильную охрану детского возраста: ясли, детские сады, курсы для
сиделок, школьные столовые. Необходимо увеличить бесплатные профессиональные
школы, которые давали бы возможность зарабатывать хлеб; организовать
попечительства для детей, подвергающихся дурному обращению или испорченных.
Существенным вопросом является строгий и постоянный надзор за трудом
несовершеннолетних в мастерских и на фабриках, а также отмена для них ночного
труда. Если бы Германии угрожало уменьшение населения, в ней уже давно бы были
приняты меры этого рода.
45 В окрестностях Кана, Байе и Шербурга фабрикация кружев происходит при помощи
ручного труда женщин и молодых людей и занимает не менее 70.000 лиц. Женщины
работают у себя на дому. Дети с ранних лет находят для себя заработок.
Крестьянин не боится здесь, как в других местах, увеличения своей семьи.
46 Что касается в частности абсента, то французское население уже в 1885 г.
потребляло его 57.732 гектолитра, — цифра, поистине, чудовищная; в 1894 г. оно
поглотило 165.000 гектолитров.
47 Парвилль рассказывает в журнале Nature о любопытном опыте, произведенном в
Соединенных Штатах. Заставили работать двадцать человек, пивших только воду и
другие двадцать, пивших вино, пиво и бренди. По прошествии двадцати дней было
определено количество произведенной ими работы. В первые шесть дней рабочие,
подкреплявшиеся спиртными напитками, имели перевес, затем наступил как бы период
реакции, и в конце концов пившие одну воду одержали верх, исполнив по крайней
мере втрое больше работы. Чтобы проверить опыт, были переменены роли: пившие
только воду должны были на двадцать дней подчиниться спиртному режиму, а
потребители крепких напитков — перейти на чистую воду. И на этот раз рабочие,
пившие воду, произвели значительно большее количество работы. Заключение
вытекает само собой. При продолжительном действии алкоголь уменьшает мускульную
силу, другими словами, человеческая машина, приводимая в движение водой,
развивает более энергии, чем при алкоголе. Вино возбуждает и действительно
придает силы для какого-нибудь кратковременного напряжения, но не для
продолжительной работы. Пьющие люди мало едят, на этом основании пьяницы
говорят, что «алкоголь поддерживает силы». На самом же деле у потребителей
большого количества спиртных напитков пищеварение происходит очень медленно. При
употреблении чистой воды пищеварение совершается быстро, и желудок извещает вас
об этом. Через три или четыре часа после еды уже чувствуется голод. Люди, не
умеющие рассуждать, естественно заключают отсюда, что вино их питает, а вода не
поддерживает их сил. Иллюзия получается полная. Это немного похоже на то,
говорит Парвилль, как если бы утверждать, что какой-нибудь источник тепла, печь
или камин, действует лучше, когда горение замедляется в нем и тянется дольше.
Правда, оно тянется дольше, но не дает тепла; еще немного, и оно прекратится.
«Животная клеточка создана не для того, чтобы быть переполненной алкоголем;
чтобы находиться в нормальном состоянии, ей нужна вода». В противном случае ее
функционирование затруднено. Это именно и вызывает болезненное состояние
организма, пропитанного алкоголем. Оно проявляется в замедлении питания и
сопровождается всеми характеризующими его симптомами: тучностью, каменной
болезнью, ревматизмом и т. д. Таким образом ложное представление об укрепляющем
действии спиртных напитков ведет непосредственно к неправильному
функционированию организма, потере сил и здоровья. У кого под влиянием алкоголя
замедлено пищеварение, тот уже болен. «Вода является для него лучшим средством,
чем все лекарства».
Шитендер и Ментель доказали лабораторными опытами, что спиртные напитки
задерживают химические процессы питания. Они приводят в соприкосновение
питательные вещества с пищеварительными жидкостями и констатируют, что действие
последних немедленно прекращается, если прибавить к ним 2% алкоголя. Виски,
содержащее около 50% алкоголя, примешанное лишь в количестве 1% к желудочному
соку, замедляет пищеварение на 6%. Мнение, что вино и спиртные напитки
подкрепляют, основано единственно на том, что эти напитки возбуждают нервную
систему и кажутся придающими силу.
Мы производили на самих себе и в своем семействе опыты, вполне подтвердившие
теорию, признаваемую в настоящее время большинством врачей и гигиенистов.
48 В городах вроде Парижа, увеселения и зрелища, носящие действительно
артистический характер, недоступны беднякам, вследствие этого в их распоряжении
остаются одни кафешантаны, развращающее влияние которых на неразвитые умы хорошо
выяснено Мисмером в его книге: Dix ans soldat. В других городах население
требует увеселений цирка и устремляется на бои быков с непременным условием,
чтобы проливалась кровь. Дети и женщины присутствуют на этих зрелищах и
приучаются находить удовольствие в жестокости. Правительство довольствуется
составлением протоколов, обходящихся нарушителям закона в 17 франков, при сборе
в 20.000 фр. По отношению ко многим вопросам у нас нет правительства.
49 В начале великого века Макс Нордау того времени мог бы поставить диагноз
вырождения. Истощение и бессилие гонгоризма, петраркизма и маринизма;
экстравагантность испанского и итальянского «экзотизма», «графомания» Гарди и
Скюдери с их последователями, шутовство Скаррона; «эротомания» литературных
кабаков; мистицизм, чередовавшийся у многих авторов с цинизмом; наконец,
«литературное безумие» во всех его формах предшествовали царству разума и
отчасти вызвали его. Маньяк Руссо и чудак Бернардэн де Сен-Пьерр были в числе
великих инициаторов болезненной «чувствительности», которой отличался «конец
века» при Людовиках XV и XVI.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

50 Кон приводит по этому поводу, в числе других, имена Джемса Дармстетера,
виконта Вогюэ, Брюнетьера, Поля Дежардэна; он вспоминает также «о великолепных и
столь искренних произведениях оплакиваемого Гюйо».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Биологическое и социальное в психике человека

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.Н. Леонтьев: Биологическое и социальное в психике человека

А.Н. Леонтьев. Биологическое и социальное в психике человека / Проб-
лемы развития психики. 4-е издание. М., 1981. С.193-218.

А.Н.Леонтьев
БИОЛОГИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ В ПСИХИКЕ ЧЕЛОВЕКА
1
Проблема биологического и социального имеет для научной психологии
решающее значение.
Я, разумеется, не имею в виду представить здесь обзор работ, которые
велись в Советском Союзе в рамках этой проблемы на протяжении многих
лет. Я ограничусь изложением только некоторых итогов последних исследо-
ваний, которые были выполнены мной вместе с моими сотрудниками Ю.Б.Гип-
пенрейтер, О.В.Овчинниковой и другими в Московском университете.
Исследования эти были посвящены изучению особенностей человеческого
слуха.
Почему же в ходе разработки проблемы биологического и социального мы
пришли к исследованию такой специальной области, как область слуховых
ощущений? В чем состоял замысел наших исследований?
Чтобы ответить на эти вопросы, я должен буду остановиться на тех иде-
ях и гипотезах, которые были для нас ведущими.
Это прежде всего идея о том, что развитие психических функций и спо-
собностей, специфических для человека, представляет собой совершенно
особый процесс.
Процесс этот принципиально отличается не только от процесса разверты-
вания биологически унаследованного поведения. Он отличается также и от
процесса приобретения индивидуального опыта.
Развитие, формирование психических функций и способностей, свойствен-
ных человеку как общественному существу, происходит в совершенно специ-
фической форме ¦ в форме процесса усвоения, овладения.
Постараюсь объяснить, что я под этим разумею.
На протяжении истории человеческого общества люди прошли огромный
путь в развитии своих психических способностей. Тысячелетия общественной
истории дали в этом отношении гораздо больше, чем сотни миллионов лет
биологической эволюции животных.
Конечно, достижения в развитии психических функций и способностей на-
капливались постепенно, передаваясь от поколения к поколению. Значит,
достижения эти так или иначе закреплялись. В противном случае их прог-
рессивное и к тому же все ускоряющееся развитие было бы невозможно.
Но как именно эти достижения могли закрепляться и передаваться следу-
ющим поколениям? Могли ли они закрепляться в форме морфологических, био-
логически наследуемых изменений?
Нет. Хотя биологическая наследственность, конечно, существует и на
уровне человека, однако ее действие прямо не распространяется на те при-
обретения в сфере психического развития, которые человечество сделало на
протяжении последних 40 или 50 тысячелетий, т. е. после того, как совре-
менный тип людей биологически окончательно сложился и человеческое об-
щество перешло от предыстории к историческому развитию ¦ процессу, пол-
ностью, управляемому действием объективных общественных законов.
Начиная с этого момента достижения в развитии психических способнос-
тей людей закреплялись и передавались от поколения к поколению в особой
форме, а именно в форме внешнепредметной, экзотерической.
Эта новая форма накопления и передачи филогенетического (точнее, ис-
торического) опыта возникла потому, что характерная для людей дея-
тельность есть деятельность продуктивная, созидательная. Такова прежде
всего основная человеческая деятельность ¦ труд.
Фундаментальное, поистине решающее значение этого факта было открыто
более 100 лет тому назад. Открытие это принадлежит основоположнику науч-
ного социализма Марксу.
Труд, осуществляя процесс производства (в обеих его формах ¦ матери-
альной и духовной), кристаллизуется в своем продукте, То, что со стороны
субъекта проявляется в форме деятельности (Unruhe), то в продукте высту-
пает в форме покоящегося свойства (ruhende Eigenschaft), в форме бытия
или предметности (Маркс).
Процесс этого превращения можно рассматривать с разных сторон и в
разных отношениях. Можно рассматривать его со стороны количества затра-
чиваемой рабочей силы в отношении к количеству произведенного продукта,
как это делает политическая экономия. Но можно рассматривать его и со
стороны содержания самой деятельности субъекта, абстрагируясь от других
его сторон и отношений. Тогда указанное превращение человеческой дея-
тельности в ее продукт выступит перед нами как процесс воплощения в про-
дуктах деятельности людей их психических особенностей, а история матери-
альной и духовной культуры ¦ как процесс, который во внешней, предметной
форме выражает достижения способностей человеческого рода
(Menschengattung).
Таким образом, процесс исторического развития, например ручных орудий
и инструментов, с этой стороны можно рассматривать как выражающий и зак-
репляющий достижения в развитии двигательных функций руки, усложнение
фонетики языков ¦ как выражение усовершенствования артикуляции и речево-
го слуха, а прогресс в произведениях искусств ¦ как выражение развития
эстетических способностей.
Даже в обыкновенной материальной промышленности под видом внешних ве-
щей мы имеем перед собой «опредмеченные» человеческие способности ¦
Wesen Krafte des Menschen (Маркс).
Мысль эта имеет для научной психологии совершенно генеральное значе-
ние. Однако в полной мере значение это выступает при анализе другой сто-
роны процесса: при рассмотрении его не со стороны опредмечивания
(Vergegenstandigung) человеческих способностей, а со стороны их усвое-
ния, присвоения (Aneignung) индивидами.
Перед вступающим в жизнь индивидом не «ничто» Хейдеггера, но объек-
тивный мир, преобразованный деятельностью поколений.
Однако этот мир предметов, воплощающих человеческие способности, сло-
жившиеся в процессе развития общественно-исторической практики, в этом
своем качестве не дан индивиду изначально. Чтобы это качество, эта чело-
веческая сторона окружающих объектов открылась индивиду, он должен осу-
ществить активную деятельность по отношению к ним, деятельность, адек-
ватную (хотя, конечно, и не тождественную) той, которую они в себе крис-
таллизовали.

Это, разумеется, относится и к объективным идеальным явлениям, соз-
данным человечеством, ¦ к языку, понятиям и идеям, творениям музыки и
пластических искусств.
Итак, индивид, ребенок не просто «стоит»» перед миром человеческих
объектов. Чтобы жить, он должен активно и адекватно действовать в этом
мире.
Но это только одно условие того специфического процесса, который мы
называем процессом усвоения, присвоения или овладения.
Другое условие состоит в том, чтобы отношения индивида к миру челове-
ческих объектов были опосредствованы его отношениями к людям, чтобы они
были включены в процесс общения. Это условие всегда налицо. Ведь предс-
тавление об индивиде, о ребенке, находящемся один на один с предметным
миром, ¦ это совершенно искусственная абстракция.
Индивид, ребенок не просто брошен н человеческий мир, а вводится в
этот мир окружающими людьми, и они руководят им в этом мире.
Объективная необходимость и роль общения в развитии человека доста-
точно хорошо изучены и психологии, и об этом нет надобности говорить.
Итак, общение в своей первичной форме, в форме совместной деятельнос-
ти, или в форме общения речевого составляет второе обязательное условие
процесса усвоения индивидами достижений общественно-исторического разви-
тия человечества.
Чтобы более полно выяснить смысл этого процесса, мне остается ска-
зать, что он представляет собой процесс воспроизведения индивидом спо-
собностей, приобретенных видом Homo Sapiens в период его общественно-ис-
торического развития. Таким образом, то, что на уровне животных достига-
ется действием биологической наследственности, то у человека достигается
посредством усвоения ¦ процесса, который представляет собой процесс оче-
ловечивания психики ребенка. И я могу лишь согласиться с мыслью профес-
сора Пьерона, который в лекции об очеловечивании говорил: «Ребенок в мо-
мент рождения лишь кандидат в человека, но он не может им стать в изоля-
ции: ему нужно научиться быть человеком в общении с людьми»1.
Действительно, все специфически человеческое в психике формируется у
ребенка прижизненно.
Даже в сфере его сенсорных функций (казалось бы, столь элементарных!)
происходит настоящая перестройка, в результате которой возникают как бы
совершенно новые сенсорные способности, свойственные исключительно чело-
веку.
Формирование новых специфически человеческих способностей в области
слухового восприятия мы и сделали предметом подробного экспериментально-
го изучения.
2
У животных не существует членораздельной звуковой речи, у них не су-
ществует и музыки. Мир звуков речи, как и мир музыки, ¦ это творение че-
ловечества.
В отличие от природных звуков речевые и музыкальные звуки образуют
определенные системы с присущими только им особыми образующими и конс-
тантами. Эти образующие, эти константы и должны выделяться слухом чело-
века.
Для речевых звуков (я имею в виду не тональные языки) главными обра-
зующими и константами являются, как известно, специфические тембры, ина-
че говоря, характеристики их спектра, Напротив, их основная частота не
несет смысло-различительной функции, и в восприятии речи мы от нее обыч-
но отвлекаемся.
Иначе обстоит дело с музыкальными звуками. Их главная образующая есть
высота, а их константы лежат в сфере звуковысотных отношений.
Соответственно речевой слух ¦ это слух в основе своей тембровый; му-
зыкальный же слух есть слух тональный, основанный на способности выделе-
ния из звукового комплекса высоты и высотных отношений.
Исследованием именно этой способности слуха мы и занялись в нашей ла-
боратории.
Мы начали с очень простой задачи: мы хотели измерить у наших испытуе-
мых пороги различения высоты двух последовательно предъявляемых звуков.
Но здесь мы натолкнулись на существенное затруднение, Это затруднение
состоит в том, что для успеха измерений такого рода необходимо, чтобы
звуки сравнивались только по искомому параметру, т. е. в нашем случае по
основной частоте. Однако, как это было неоднократно показано, в силу оп-
ределенных физико-физиологических причин любой звук, даже синусои-
дальный, получаемый посредством электрического генератора, воспринимает-
ся как обладающий тембровой окраской, которая меняется — при изменении
высоты. Так, например, высокие звуки воспринимаются в качестве более
«светлых», а более низкие ¦ в качестве более «темных» или более «тяже-
лых»2. Поэтому для нашей цели мы не могли ограничиться применением клас-
сического метода измерения порогов тонального слуха. Мы должны были най-
ти новый метод, который бы полностью исключал возможное влияние на оцен-
ку сравниваемых по основной частоте звуков неизбежно изменяющихся микро-
тембральных их компонентов.
Такой метод нам удалось создать3. Он состоял в том, что мы давали для
сравнения по высоте два последовательных звука разного спектрального
состава. Один из них (постоянный) приближался по своему спектру к русс-
кой гласной у, другой (варьирующий) ¦ к резкому и.
Длительность звуков была 1 с, интервал между сравниваемыми звуками ¦
0,5 с. Уровень интенсивности был 60 дБ. Опыты проводились по схеме «ме-
тода постоянных раздражителей» в зонах частот от 200 до 400 Гц.
Описанный метод (я буду называть его «сопоставительным») ставит испы-
туемого перед очень своеобразной задачей: он должен сравнивать звуки ти-
па у и типа и только по их основной чистоте, отвлекаясь от их спект-
рального состава.
Задача эта, характерная для музыкального слуха, является в известном
смысле противоположной той, которая специфична для слуха речевого, темб-
рового.
Мы применяли этот метод вслед за измерением порогов по классическому
методу, т. е. с помощью сравнения высоты монотембральных звуков. Таким
образом, мы получали для каждого испытуемого два порога: один по обычно-
му методу, другой по предложенному нами.
Первый я буду, как обычно, называть дифференциальным порогом, второй
¦ «порогом выделения».
Мы начали с того, что измерили оба эти порога у 93 взрослых испытуе-
мых в возрасте от 20 до 35 лет.
Вот некоторые результаты, которые мы получили в этой первой серии
опытов.
Все наши испытуемые разделились на три следующие группы.
У первой группы (13%) переход к опытам со звуками разного тембра не
вызывал изменения порогов.

Страницы: 1 2 3 4

Биологическое и социальное в психике человека

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.Н. Леонтьев: Биологическое и социальное в психике человека

У второй, самой многочисленной группы (57%) пороги выделения по срав-
нению с дифференциальными порогами возрастали.
Наконец, испытуемые третьей группы (30%) оказались вовсе не способны-
ми решить задачу на сравнение звуков у и и по основной частоте: звук и
всегда воспринимался ими как более высокий даже в той случае, если
объективно он был ниже звука у более чем на октаву. И это после тща-
тельных разъяснений задачи и многих демонстраций!
Испытуемые этой группы обнаружили таким образом своеобразную то-
нальную глухоту ¦ явление, которое при применении классического метода
измерения порогов полностью маскируется, о чем ясно говорит факт от-
сутствия корреляции между величинами порогов, измеренными обоими метода-
ми.
Очевидно, в опытах по классическому методу испытуемые, принадлежащие
к этой группе, сравнивают звуки не по их основной частоте (т. е. по их
музыкальной высоте), а по их суммарной характеристике, включавшей микро-
тембральные компоненты, которые, по-видимому, являются для них доминиру-
ющими.
Обратимся теперь к испытуемым первой группы, у которых никакого повы-
шения порогов при переходе к оценке высоты звуков у и и не происходит.
Это испытуемые с хорошим тональным слухом. Действительно, когда мы соб-
рали дополнительные сведения о наших испытуемых, то оказалось, что испы-
туемые, принадлежащие к этой группе, проявляют известную музыкальность.
промежуточное место между первой и третьей группами занимает вторая
группа. У части испытуемых этой группы пороги выделения превышали пороги
различения менее чем в два раза, что говорит об удовлетворительном раз-
витии у них тонального слуха; наоборот, у некоторых испытуемых пороги
выделения были выше порогов различения во много раз, т. е. они приближа-
лись к группе тонально глухих.
Таковы были результаты наших первых. опытов4.
Они поставили ряд вопросов, которым мы и посвятили свои дальнейшие
исследования.
3
Прежде всего это был вопрос о том, по какой причине у значительной
части наших испытуемых тональный слух не сформировался.
Исходя из той идеи, что тембральный слух формируется в процессе овла-
дения языком, а слух тональный ¦ в процессе овладения музыкой, мы выдви-
нули следующее предположение: по-видимому, если ребенок очень рано овла-
девает тембровым по своей основе языком, что необходимо приводит к быст-
рому развитию вербального тембрового слуха, то формирование собственно
тонального слуха может у него затормозиться. Последнее тем более вероят-
но, что высокоразвитый вербальный слух способен в некотором смысле ком-
пенсировать недостаточное развитие слуха тонального. Поэтому если жизнь
данного индивида складывается так, что задачи, требующие выделения в
звуковых комплексах основной частоты, и в дальнейшем не становятся для
него актуальными, то тональный слух у него не формируется, и он остается
тонально глухим.
Можно ли проверить, хотя бы косвенно, это предположение?
Мм попытались это сделать. Мы рассуждали так: если наше предположение
правильно, то тогда среди испытуемых, родной язык которых принадлежит к
тональным языкам (т. е. таким, в которых смыслоразличительную функцию
имеют и чисто тональные элементы), не может быть тонально глухих, ведь
овладение родным языком должно одновременно формировать у них также и
тональный слух.
Действительно, опыты, проведенные с 20 вьетнамцами (вьетнамский язык
тональный), дали такие результаты: у 15 испытуемых из 20 переход к срав-
нению разнотембровых звуков или вовсе не вызвал повышения порога, или
вызвал незначительное их повышение; только у пяти испытуемых пороги по-
высились более значительно, но при этом четверо из них оказались из
средних районов Вьетнама, где население говорит на языке с менее выра-
женной ролью тональных элементов. Ни одного случая тональной глухоты или
очень резкого повышения порогов выделения в этой группе испытуемых мы не
нашли.5
Эти результаты, кстати сказать, полностью согласуются с фактом, отме-
ченным проф. Тейлором (Кейптаун) . По словам этого автора, «тональная
глухота» (tone deafness) при отсутствии физиологических дефектов, сос-
тавляя обычное явление в Англии или Америке, практически не известна
среди африканских племен, чей язык использует интонирование гласных»6.
Конечно, результаты опытов с вьетнамцами не дают еще прямого доказа-
тельства нашей гипотезы. Но как можно прямо доказать, что сенсорные спо-
собности, которые отвечают миру явлений, созданных обществом, являются у
человека не врожденными, а формируются прижизненно в результате овладе-
ния этими явлениями? Очевидно, это можно сделать только одним путем ¦
попытаться сформировать такую способность в лабораторных условиях.
По этому пути мы и пошли.
4
Чтобы формировать процесс, нужно предварительно представить себе
структуру данного процесса, его физиологический механизм.
В настоящее время существуют, как известно, две точки зрения на общий
механизм сенсорных процессов. Одна из них, более старая, состоит в том,
что ощущение есть результат передачи в сенсорные зоны возбуждения, воз-
никшего в органе-рецепторе. С другой, противоположной точки зрения,
обоснованной в ХIХ в. выдающимся русским физиологом Сеченовым, сенсорные
процессы необходимо включают в свою структуру также моторные акты с их
проприоцептивной сигнализацией. Мы исходили из этой точки зрения. Вот
почему наше внимание привлекла к себе мысль В. Келера, высказанная им в
1915 г., о том, что существует интимная связь между возбуждением слухо-
вого нерва и иннервацией органов вокализации7.
Опираясь на эту мысль, на данные ряда современных исследований, а
также на некоторые собственные наблюдения, мы предприняли исследование
роли вокальной моторики в различении основной частоты звуков.
Мы продолжили опыты с нашими испытуемыми, измерив у них пороги «точ-
ности вокализации» (интонирования) заданной высоты в подходящем для каж-
дого диапазоне. Я не буду останавливаться на технике, примененной в этих
опытах, замечу лишь, что измерения контролировались осциллографически.
В результате этих измерений оказалось, что между величиной порогов
выделения основной частоты и средней ошибкой ее вокализации существует
очень высокая корреляция: (=0,83 при m( = 0,03.

Что же выражает эта связь? Зависит ли степень точности интонирования
от точности выделения основной частоты, или, наоборот, точность выделе-
ния зависит от точности интонирования?
Ответ на этот вопрос нам дали опыты, которые состояли в следующем. С
испытуемыми, обладающими неразвитым тональным слухом, мм повторили опыты
по сопоставительной методике, но с одним дополнением. От них требова-
лось, чтобы они громко интонировали (пропевали вслух) высоту предъявляе-
мых им звуков.
В результате оказалось, что у всех испытуемых включение вокализации
каждый раз понижало пороги выделения.
Приведу два наиболее выразительных примера.
Вот результаты, полученные у испытуемого 59, принадлежащего ко вто-
рой, промежуточной группе. (Я буду указывать величины порогов в центах,
т. е. в единицах музыкально логарифмической шкалы, равных 1/200 тона.)
Первый опыт (без пропевания) ¦ порог выделения равен 385 центам.
Во втором опыте вводится пропевание и порог падает более чем в 4 раза
¦ до 90 центов.
Третий опыт (без пропевания) ¦ порог 385.
Четвертый опыт (с пропеванием) ¦ порог снова 90.
Наконец, пятый опыт (без пропевания) ¦ порог опыта повышается до 335
центов.
Перехожу ко второму примеру.
Испытуемый 82. Он относится к группе тонально глухих.
В первом, третьем и пятом опытах, которые шли без пропевания, этот
испытуемый не мог дать правильного суждения об относительной высоте раз-
нотембровых звуков даже при различии их на 1200 центов.
В опытах же с пропеванием, т. е. во втором и четвертом, он смог про-
извести сравнение звуков по основной частоте и его пороги оказались рав-
ны 135 центам (что в зоне 300 Гц составляет около 22 Гц).
Итак, включение в процесс восприятия основной частоты звуков во-
кальной деятельности (пропевания) дает отчетливое уменьшение порогов вы-
деления8.
Для проверки этого положения мы провели некоторые контрольные и до-
полнительные эксперименты. Они полностью подтвердили наш вывод о решаю-
щей роли в выделении основной частоты активности вокального аппарата9.
Исходя из этого, мы перешли к экспериментам по активному формированию
собственно тонального слуха у тех испытуемых, у которых эта способность
оказалась несформировавшейся.
Конечно, испытуемые, с которыми мы вели опыты, обладали разными осо-
бенностями и, главное, имели не одинаковый начальный уровень. Прежде
всего среди наших испытуемых оказались такие, которые не могли достаточ-
но правильно «подстраивать» свой голос к звуку ¦ эталону, подаваемому
электрогенератором. Мы начали с того, что попытались «наладить» у них
этот процесс. Экспериментатор, указывая испытуемому на неточное интони-
рование, поощрял его попытки изменить высоту звука в правильном направ-
лении и, конечно, отмечал момент совпадения высоты вокализирующего звука
с высотой звучащего эталона. Обычно такая «наладка» занимала от 2 до 6
сеансов. Всего через такие «тренировочные» опыты было проведено 11 испы-
туемых.
Общий результат этих опытов состоял в том, что после них пороги выде-
ления сильно снижались, особенно в тех случаях, когда испытуемые науча-
лись подстраивать свой голос безошибочно10.
Вот несколько примеров.
Испытуемый 2: до опытов порог выделения ¦ 690 центов, после опытов ¦
60.
Испытуемый 7: до опытов ¦ 1105 центов, после опытов ¦ 172.
Интересен случай с испытуемым 9. Исходный порог был у него тоже очень
велик ¦ 1188 центов. Хотя наладить пропевание у него удалось, однако
оказалось, что после опытов величина порога осталась почти на том же
уровне ¦ свыше 1000 центов. Когда же экспериментатор предложил этому ис-
пытуемому воспользоваться при сравнении звуков умением громко пропевать
их высоту, то порог выделения сразу уменьшился у него в 5.5 раза.
Подобные случаи интересны в том отношении, что они позволяют выделить
еще один момент в формировании тонального слуха. Как мы видим, недоста-
точно, чтобы испытуемый мог подстраивать свой голос к воспринимаемому
звуку; необходимо еще, чтобы этот процесс был включен у него в акт восп-
риятия высоты звука. При прямом требовании пропевать вслух воспринимае-
мые звуки, даваемые в доступном для испытуемого певческом диапазоне, это
всегда возможно.
Дальнейший этап в формировании тонального слуха состоит в том, что
происходит переход к выделению высоты без громкого пропевания, молча, и
когда воспринимаются звуки, лежащие вне певческого диапазона испытуемо-
го.
В качестве примера я сошлюсь на уже упомянутого испытуемого 9, у ко-
торого порог выделения падал только при условии громкого пропевания. В
дальнейшем мы получили у этого испытуемого, у которого исходный порог
был более 1000 центов, его резкое уменьшение и при условии запрещения
громкого пропевания.
Основной прием, которым мы пользовались, чтобы перевести испытуемых
на этот дальнейший этап, состоял в следующем.
После того как «подстраивание» голоса к высоте эталона полностью на-
лаживалось и испытуемый включал в процесс сравнения звуков по высоте
громкое пропевание, мы предлагали ему начинать вокализовать высоту лишь
после того, как подача звука-эталона прекращалась. Как показал анализ,
этим мы не просто вовсе исключали вокальное действие в момент восприятия
звука, а лишь затормаживали его, превращая его в акт предварительной
беззвучной настройки голосового аппарата на высоту эталона.
Таким образом, из процесса, имеющего характер исполнительного акта
(«петь данную высоту»), выделялась его ориентировочная функция («какая
высота?»).
Процесс такого изменения функции вокальной моторики собственно и сос-
тавляет главный момент в формировании тонального слуха. Это вместе с тем
есть акт рождения способности активного представления высоты, которое,
как указывал в своем выдающемся исследовании музыкальных способностей Б.
М. Теплов, всегда связано с внутренней вокальной моторикой11.
Итак, мы можем сказать, что задуманная нами Попытка удалась: у испы-
туемых, которые были не способны выделять собственно музыкальную высоту,
нам удалось эту способность сформировать.
Правы ли мы однако, когда безоговорочно относим полученный эффект за
счет включения в восприятие звуков вокального действия? Ведь известно,
что пороги различения высоты сильно улучшаются также и при простой тре-
нировке на однотембровых звуках.
Учитывая этот факт, мы предприняли еще одну серию опытов.

Страницы: 1 2 3 4

Биологическое и социальное в психике человека

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.Н. Леонтьев: Биологическое и социальное в психике человека

Мы стали настойчиво тренировать группу испытуемых в различении высоты
простых звуков. Как и другие авторы, мы получили в результате резкое по-
нижение порогов на тех же звуках. Что же касается порогов выделения, из-
меренных до и после такой чисто «сенсорной» тренировки, то оказалось,
что в семи случаях из девяти они вовсе не изменились, а в двух случаях
хотя и понизились, но незначительно12.
Вывод из этого факта очевиден: без отработки и включения в рецепирую-
щую систему вокального действия собственно тональный слух не формирует-
ся13.
5
В ходе описанных исследований мы получили возможность более детально
представить себе и самый механизм тонального слуха.
Для того чтобы произошло выделение высоты, воздействие звукового
комплекса на орган слуха должны вызывать не только безусловнорефлектор-
ные ориентировочные и адаптационные реакции, но обязательна также и дея-
тельность вокального аппарата.
Может ли, однако, эта деятельность возникать по механизму простого
сенсомоторного акта7
Этого нельзя допустить, потому что до включения внешнего или внутрен-
него интонирования основная частота в воздействующем звуковом комплексе,
как мы видели, не выделяется.
Иными словами, интонирование не просто воспроизводит воспринятое, а
входит во внутренний, интимный механизм самого процесса восприятия. Оно
выполняет по отношению к музыкальной высоте функцию активной ориентиров-
ки, выделения и относительной ее оценки.
Мы попытались проследить динамику этого процесса. Для этого во время
измерения порогов выделения мы записывали по одному каналу осциллографа
частоту звука-эталона, а по другому каналу ¦ частоту, интонируемую испы-
туемым.
Большая скорость движения кинопленки, на которой велась запись, поз-
волила измерять интонируемую частоту на очень коротких последовательных
отрезках времени ¦ по 10 мс каждый.
В результате обработки данных, полученных в опытах с 40 испытуемыми,
оказалось, что частота интонирования лишь постепенно приближается к час-
тоте воздействующего звука. В некоторых случаях при этом наблюдался зна-
чительный интервал ¦ 100 Гц и больше; в других случаях этот интервал был
гораздо меньше, например 40 или даже только 10 Гц. Различным оказалось и
время, затрачиваемое на «подстройку» к частоте воздействующего звука: от
одной до 0,1 с.
Главное же явление, которое имело место в этих опытах, состоит в том,
что, как только интонируемая частота сближается с частотой воздействую-
щего звука, она сразу же стабилизируется14.
Для того чтобы выявить ход этого процесса, мы предлагали испытуемым,
у которых звуковысотный слух уже достаточно сложился, интонировать оце-
ниваемые по высоте звуки, задаваемые электрогенератором. При этом мы за-
писывали по одному каналу шлейфного осциллографа частоту генерируемого
звука, а по другому каналу ¦ частоту интонируемого звука; световой от-
метчик отмечал на той же пленке время. Опыты были проведены с 40 испыту-
емыми.
Благодаря тому что быстрое движение фотопленки позволяло учитывать
изменение на отрезках длительностью 0,01 с, мы смогли проследить иссле-
дуемый процесс как бы микроскопически.
Полученные в этих опытах результаты говорят о том, что у испытуемых
даже с соотносительно хорошим звуковысотным слухом интонируемый звук ни-
когда не устанавливается сразу на заданной высоте, а подходит к ней пос-
тепенно.
У испытуемых, стоящих на более низком уровне развития, интонирование,
процесс подстройки голоса, занимает довольно длительное время (порядка 1
¦ 2 с). При этом он имеет как бы «пробующий» характер, т. е. Интонируе-
мая высота изменяется то в сторону повышения, то в сторону занижения ¦
до момента совпадения с заданной высотой, на которой он и стабилизирует-
ся. У испытуемых, стоящих на более высоком уровне, этот процесс имеет
характер короткой «атаки», т. е. идет в одном направлении в пределах ин-
тервала 10 ¦ 40 Гц и занимает всего лишь несколько сотых секунды.
Нужно, наконец, отметить также еще одно обстоятельство, а именно, что
общее направление поиска не всегда, а лишь чаще всего идет от более низ-
ких частот к более высоким. При условии, если заданный звук лежал в зоне
ниже зоны «удобного» для пропевания диапазона, мы наблюдали также случаи
движения и в противоположном направлении.
Учитывая эти, а также некоторые другие данные, мы можем представить
себе механизм тонального слуха как механизм, работающий не по схеме
«фильтрующего» анализа, а по схеме «компарации», описанной Мак-Кеем15
Эта схема предусматривает, что оценка входного сигнала является ре-
зультатом встречного «подражательного» процесса, который осуществляет
как бы его «опробование».
Согласно этой схеме механизм сравнения двух звуков по высоте может
быть описан следующим образом: после того как процесс интонирования
подстроился к частоте первого из сопоставляемых звуковых раздражителей и
стабилизировался, воздействие второго раздражителя снова вызывает его
изменение ¦ теперь до совпадения с частотой второго раздражителя. При
изменении его в сторону увеличения частоты второй раздражитель восприни-
мается как более высокий, при изменении в противоположную сторону ¦ как
более низкий. Степень же его изменения, вероятно, лежит в основе оценки
величины интервала,
6
Мне осталось изложить наши последние опыты.
Их замысел состоял в том, чтобы создать в лаборатории такие восприни-
мающие функциональные системы, которые в обычных условиях не формируют-
ся.
Мм считали, что только на этом пути наши гипотезы смогут получить ре-
шающее экспериментальное доказательство.
Мы поставили перед собой две задачи.
0дна из них заключалась в том, чтобы в механизме тонального слуха за-
менить слуховой орган другим органом-рецептором. При этом эффекторный
аппарат, производящий выделение частоты (т. е. аппарат интонирования),
должен был сохранить свою функцию.
Какой же рецептор мог заменить собой орган слуха? Очевидно, только

такой, который отвечает на раздражители, обладающие параметром частоты.
Таким рецептором являются органы вибрационных ощущений.
Восприятие механических вибраций имеет очень важную для нас особен-
ность: на восприятие частоты вибрации влияет изменение другого ее пара-
метра ¦ интенсивности (амплитуды). Чем больше амплитуда, тем меньше ка-
жется частота, и наоборот16. Поэтому при сравнении вибрационных раздра-
жителей по частоте испытуемые обычно ориентируются собственно не на их
частоту, а на различия в их интегральном, «общем» качестве. Таким обра-
зом, мы могли применить и для измерения порогов вибрационной чувстви-
тельности наш «сопоставительный» метод. Условия опытов были следующие:
колебания стержня бесшумного вибратора подавались на кончик указательно-
го пальца; площадь контакта имела диаметр около 1,5 мм. Измерения велись
в зоне частот 100 ¦ 160 Гц; соотношение амплитуд при измерении порогов
выделения было 1:2. Частота и амплитуда раздражителей контролировались
аппаратурой непрерывно.
Сначала мы измеряли дифференциальные пороги на раздражителях с одина-
ковой амплитудой, Затем с помощью сопоставления частоты раздражителей,
имеющих разную амплитуду, измеряли пороги выделения. Как и следовало
ожидать, последние всегда были в 2 ¦ 4 раза больше дифференциальных по-
рогов.
Задача последующих опытов состояла в том, чтобы включить у испытуемых
в процессе восприятия частоты механической вибрации деятельность их во-
кального аппарата по уже описанной схеме «компарирования».
Все испытуемые, участвовавшие в этих опытах, обладали достаточно хо-
рошим тональным слухом.
Опыты проходили в той же последовательности, как и опыты со слухом.
Вместе с тем процесс формирования этой новой воспринимающей функцио-
нальной системы отличался рядом особенностей. Главная из них заключалась
в том, что наиболее трудным этапом был этап «налаживания» вокализации
(пропевания) частоты воздействующей вибрации. Задача эта вначале каза-
лась испытуемым неожиданной, «противоестественной», а некоторым ¦ даже
невозможной. Более трудным, требующим значительного числа опытов, был и
процесс включения вокализации в задачу сравнения вибрационных раздражи-
телей.
Применяя некоторые дополнительные приемы, эти трудности удалось прео-
долеть. В результате пороги выделения частоты механических колебаний
резко упали17
Вот цифры.
У испытуемых 1 и 2: исходный порог выделения (в центах ¦ 700), после
опытов ¦ 246, т. е. почти в 3 раза меньше.
У испытуемого 3: исходный порог ¦ 992, после опытов ¦ 240, т. е. в 4
раза меньше.
У испытуемого 4: исходный порог ¦ 1180, после опытов ¦ 246, т. е.
почти в 5 раз меньше.
Итак, новая функциональная система сложилась и стала «работать»!
Параллельно с описанными опытами, которые были проведены в нашей ла-
боратории А.Я.Чумак, проходила еще одна серия опытов. Их задача состоя-
ла, наоборот, в том, чтобы, не меняя рецептора, ввести в воспринимающую
функциональную систему другой «компаратор», т.е. другой эффекторный ап-
парат, а именно тоническое усилие мышц руки.
Эта задача оказалась более сложной.
Она потребовала специальной аппаратуры и, главное, очень длительной
работы с каждым испытуемым.
Опыты велись с лицами, обладающими ясно выраженной тональной глухо-
той.
В установку был введен прибор оригинальной конструкции. Нажимание на
пластинку этого прибора, которая оставалась практически неподвижной, вы-
зывало плавное изменение генерируемой частоты, передающейся на измери-
тель частоты, осциллограф и телефоны. (см. рисунок).
Сила давления на пластину и генерируемая прибором частота были связа-
ны между собой (в заданных пределах) прямой линейной зависимостью; это
позволяло условно выражать силу давления (нажимания) на пластину числом
генерируемых колебаний в секундах, т.е. в герцах.
Задача на первом этапе работы состояла в том, чтобы образовать у ис-
пытуемых условную связь между частотой воздействующего звука и степенью
статического усилия мышц руки. В опытах участвовали три испытуемых.
Испытуемому давался чистый тон (100 ¦ 500 Гц), на который он должен
был реагировать нажиманием руки.
Экспериментатор давал оценку каждой ответной реакции, подкрепляя слу-
чаи, когда сила нажима совпадала с условно связанной с ней частотой зву-
ка. Сам испытуемый звука, генерируемого прибором, не слышал.
В результате этих опытов, продолжавшихся 25 ¦ 33 сеанса по 40 мин,
условная связь «высота звука ¦ степень мышечного усилия» образовалась у
всех испытуемых.
Сравнение средней ошибки мышечной реакции после первого сеанса и в
конце опытов дает следующие цифры (в условных единицах): у испытуемого
К. ¦ 65 и 1, у испытуемого Б. ¦ 65 и 5, у испытуемого Л. ¦ 25 и 10.
Мы установили далее, что при переходе к звукам других тембров (у, и,
а) выработанная слухо-проприоцептивная связь полностью сохраняется.
Это важное явление свидетельствовало о том, что мышечная реакция с ее
проприоцептивной сигнализацией связывалась именно с основной частотой
звука. Но приобрели ли у наших испытуемых мышечные напряжения функцию
выделения высоты?
Чтобы ответить на этот вопрос, мы провели измерения порога выделения.
В результате мы получили следующие цифры.
Испытуемый К.: порог выделения до опытов 1994 цента, после опытов ¦
700.
Испытуемый Б.: до опытов ¦ 1615 центов, после опытов ¦ 248.
Испытуемый Л.: до опытов ¦ 828 центов, после опытов 422.
Итак, после опытов порог выделения уменьшился, хотя в ходе этих опы-
тов испытуемые в различении высоты не упражнялись. Поэтому мы были
склонны объяснять полученное понижение порогов тем, что в механизм восп-
риятия испытуемых включилась связь между высотой звука и степенью мышеч-
ного усилия.
Вместе с тем мы обратили внимание на то, что при высокой точности ус-
ловных мышечных реакций, достигнутой испытуемыми, понижение порогов вы-
деления у двух из них (К. и Л.) оказалось недостаточно большим ¦ всего в
два раза.
Чем можно было объяснить это явление?
У нас сложилось впечатление, что у этих двух испытуемых при переходе
к более сложной задаче сравнения разнотембровых звуков функционирование
сформировавшейся связи разлаживалось. Поэтому мы продолжили с ними опы-
ты. В результате оказалось, что, хотя точность мышечного усилия у них

Страницы: 1 2 3 4

Биологическое и социальное в психике человека

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.Н. Леонтьев: Биологическое и социальное в психике человека

существенно не изменилась, пороги различения тем не менее сильно упали.
Так, у испытуемого К. порог выделения уменьшился в 6 раз, а у испыту-
емого Л. ¦ почти в 9 раз.
Я придаю этому факту большое значение.
Его анализ показывает, что, после того как «каркас» данной функцио-
нальной системы построен, должно произойти еще одно преобразование. В
результате этого скрытого внутреннего преобразования прежде «исполни-
тельная» ее функция полностью сменяется функцией ориентировочной, отра-
жательной и вся система интериоризуется.
Мне осталось коснуться последнего вопроса: можем ли мы настаивать на
том, что у наших испытуемых действительно сформировался такой ис-
кусственный механизм тонального слуха, в котором роль вокального аппара-
та выполняют мышцы руки?
Я отвечу на этот вопрос данными контрольного эксперимента.
Во время измерения у наших последних испытуемых порогов выделения мы
загружали в одном случае мышечный аппарат руки, а в другом случае ¦ во-
кальный аппарат. Оказалось, что первое бесспорно расстраивало у них вы-
деление высоты, в то время как второе никаких заметных изменений в про-
цессе не вызывало.
Таким образом, можно считать, что и эту вторую функциональную рецепи-
рующую систему нам удалось сформировать18
Конечно, эта функциональная система, так же как и описанная выше, яв-
ляется только лабораторным продуктом. По-видимому, она способна функцио-
нировать лишь в условиях относительно простых задач. Эта ограниченность
искусственных систем объясняется тем, что они сформированы на основе не-
адекватных морфологических элементов. Но наши опыты и не преследовали
задачи показать возможность создания способностей, обычно не свойствен-
ных человеку. Их целью было лишь экспериментально проверить механизм
формирования воспринимающих функциональных систем.
7
Я не буду резюмировать результатов изложенного исследования и перехо-
жу прямо к выводам.
Старые научные взгляды неизменно связывали те или иные психические
способности и функции с существованием соответствующих специализирован-
ных, биологически наследуемых мозговых структур. Это положение распрост-
ранялось также и на такие способности, которые возникли в процессе об-
щественно-исторического развития человека.
Конечно, научная точка зрения необходимо требует признать, что всякая
психическая функция есть результат работы определенного органа или орга-
нов.
С другой стороны, как я уже говорил ранее, способности и функции, от-
вечающие специфически человеческим приобретениям, не могут закрепляться
морфологически.
Эта контраверза заставила нас выдвинуть мысль, что специфически чело-
веческие способности и функции складываются в процессе овладения индиви-
дом миром человеческих предметов и явлений и что их материальный
субстрат составляют прижизненно формирующиеся устойчивые системы рефлек-
сов.
Хотя формирование сложных функциональных рефлекторных систем мы нахо-
дим и у животных, но только у человека они становятся настоящими функци-
ональными органами мозга, складывающимися онтогенетически. 3то факт ве-
личайшего значения.
Изложенное здесь исследование касается формирования функциональных
органов только одного, относительно элементарного типа. Конечно, процесс
формирования таких мозговых систем, которые реализуют, например, акты
«усмотрения» (Einsicht) логических или математических отношений, проте-
кает иначе. Все же, как это показывают материалы всей совокупности исс-
ледований, которыми мы располагаем, можно выделить некоторые особеннос-
ти, общие для всех онтогенетически складывающихся функциональных орга-
нов.
Их первая особенность состоит в том, что сформировавшись, они далее
функционируют как единый орган. Поэтому процессы, которые они реализуют,
с субъективно-феноменологической точки зрения кажутся проявлением эле-
ментарных врожденных способностей. Таковы, например, процессы непос-
редственного схватывания пространственных, количественных или логических
структур («гештальтов»).
Вторая их особенность ¦ это их устойчивость. Хотя они формируются в
результате замыкания мозговых связей, однако эти связи не угасают, как
обычные условные рефлексы. Достаточно сказать, что, например, способ-
ность визуализации осязательно воспринимаемых форм, которая формируется,
как известно, онтогенетически, не угасает после потери зрения десятки
лет, хотя никакое подкрепление соответствующих связей в условиях слепо-
ты, разумеется, невозможно. Этот факт был недавно показан как клиничес-
ки, так и посредством электрофизиологического метода М.И.Земцовой и
Л.А.Новиковой19
Третья особенность функциональных органов, о которых идет речь, сос-
тоит в том, что они формируются иначе, чем простые цепи рефлексов или
так называемые динамические стереотипы. Конституирующие их связи не
просто калькируют порядок внешних раздражителей, но объединяют самостоя-
тельные рефлекторные процессы с их двигательными эффектами в единый
сложно-рефлекторный акт. Такие «составные» акты вначале всегда имеют
развернутые внешне-двигательные компоненты, которые затем затормаживают-
ся, а акт в целом, меняя свою первоначальную структуру, все более сокра-
щается и автоматизируется. В результате этих последовательных трансфор-
маций и возникает та устойчивая констелляция, которая функционирует как
целостный орган, как якобы врожденная способность.
Наконец, четвертая их особенность заключается в том, что, как это
особенно подчеркивают последние серии наших опытов, отвечая одной и той
же задаче, они могут иметь разное строение. Этим и объясняется почти
безграничная возможность компенсаций, которая наблюдается в сфере разви-
тия специфически человеческих функций.
Я думаю, что введение понятия функциональных органов в вышеуказанном
смысле позволяет перенести проблему биологического и социального в пси-
хических процессах человека на почву точных лабораторных фактов. Я ду-
маю, далее, что начавшееся систематическое исследование формирования
этих органов и соответствующих им способностей уже сейчас позволяет сде-
лать некоторые важные общие выводы.

Главный из них состоит в том, что у человека биологически унаследо-
ванные свойства не определяют его психических способностей. Способности
человека не содержатся виртуально в его мозгу. Виртуально мозг заключает
в себе не те или иные специфически человеческие способности, а лишь спо-
собность к формированию этих способностей.
Иначе говоря, биологически унаследованные свойства составляют у чело-
века лишь одно из условий формирования его психических функций и способ-
ностей, условие, которое, конечно, играет важную роль. Таким образом,
хотя эти системы и не определяются биологическими свойствами, они все же
зависят от последних.
Другое условие ¦ это окружающий человека мир предметов и явлений,
созданный бесчисленными поколениями людей а их труде и борьбе. Этот мир
и несет человеку истинно человеческое. Итак, если в высших психических
процессах человека различать, с одной стороны, их форму, т. е. зависящие
от их морфологической «фактуры» чисто динамические особенности, а с дру-
гой стороны, их содержание, т. е. осуществляемую ими функцию и их струк-
туру, то можно сказать, что первое определяется биологически, второе ¦
социально. Нет надобности при этом подчеркивать, что решающим является
содержание.
Процесс овладения миром предметов и явлений, созданных людьми в про-
цессе исторического развития общества, и есть тот процесс, в котором
происходит формирование у индивида специфически человеческих способнос-
тей и функций. Было бы, однако, громадной ошибкой представлять себе этот
процесс как результат активности сознания или действия «интенциональнос-
ти» в смысле Гуссерля и других.
Процесс овладения осуществляется в ходе развития реальных отношений
субъекта к миру. Отношения же эти зависят не от субъекта, не от его соз-
нания; а определяются конкретно-историческими, социальными условиями, в
которых он живет, и тем, как складывается в этих условиях его жизнь.
Вот почему проблема перспектив психического развития человека и чело-
вечества есть прежде всего проблема справедливого и разумного устроения
жизни человеческого общества ¦ проблема такого ее устроения, которое да-
ет каждому человеку практическую возможность овладевать достижениями ис-
торического прогресса и творчески участвовать в умножении этих достиже-
ний.

Я избрал проблему биологического и социального потому, что и до сих
пор еще существуют взгляды, которые утверждают фаталистическую обуслов-
ленность психики людей биологической наследственностью. Взгляды эти на-
саждают в психологии идеи расовой и национальной дискриминации, право на
геноцид и истребительные войны. Они угрожают миру и безопасности челове-
чества. Эти взгляды находятся в вопиющем противоречии с объективными
данными научных психологических исследований.

1 Pieron H. Ou°estzce que L°hominisation? — «Le courrier
rationaliste»
2 Stumpf C. Tonpsychologie. Bd. 1, 1883; Bd 2, 1890; Kohler W.
Akustische Untersuchungen. — «Zeitsch, fur Psychol.», 1915, Bd 72.
3 См.: Гиппенрейтер Ю.Б. К методике измерения звуковысотной различи-
тельной чувствительности. — «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1957, v 4.
4 Там же.
5 См.: Леонтьев А.Н. и Гиппенрейтер Ю.Б. Влияние родного языка на
формирование слуха. — «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1959, v 2.
6 Taylor. Towards a science of Mind. — «Mind», v.LXVI, 1957, v 264.
7 Kohler W. Akustische Untersuchungen. — «Zeitsch. Fur Psychol.», Bd
72, 1915.
8 См.: Гиппенрейтер Ю.Б. Экспериментальный анализ моторной основы
процесса восприятия высоты звука. — «Докл. Акад. пед. наук РСФСР», 1958,
v 1.
9 См.: Овчинникова О.В. О влиянии загрузки голосовых связок на оценку
высоты при звукоразличении. — «Докл. Акад. пед. наук РСФСР», 1958, v 1.
10 См.: Овчинникова О.В. Тренировка слуха по «моторной» методике. —
«Докл. Акад. пед. наук РСФСР, 1958, v 2.
11 См.: Теплов Б.М. Психология музыкальных способностей. М.-Л., 1947.
12 См.: Овчинникова О.В. О «сенсорной» тренировка звуковысотного слу-
ха. — «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1959, N 1.
13 Леонтьев О.М. Про будову слуховоi функцii людини. — Науковi запис-
ки науково-дослiдного iнститута психологii, Мiнiстерство Освiти УРСР,
1959, т. XI.
14 Леонтьев А.Н., Овчинникова О.В. О механизме звуковысотного слуха.
— «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1958, vN 3.
15 Shannon E., McCathy J. Automata Studies. Princeton University
Press, 1956.
16 Bekesy G. Similarities between Hearing and Skin Sensations. —
«Psychol. Rev.», 1959, v.66, v 1.
17 См.: Чумак А.Я. Опыт формирования различительной вибрационной
чувствительности. — «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1962, v 3.
18 См.: Овчинникова О.В. Опыт замещения моторного звена в системе
звуковысотного слуха. — «Докл. Акад. пед.наук РСФСР», 1960, v 3.
19 См.: Земцова М.И. Пути компенсации слепоты в процессе познава-
тельной и трудовой деятельности. М., 1956.
24

Страницы: 1 2 3 4

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

Альфред Фуллье
Психология французского народа
По изданию:
А. Фуллье. «Психология французского народа», издательство Ф. Павленкова, СПб.,
1899 г.,
ПРЕДИСЛОВИЕ
В настоящей книге мы намерены представить очерк не только психологии, но также и
физиологии французского народа. В самом деле, национальный характер тесно связан
с темпераментом, в свою очередь обусловленным наследственной организацией и
этническими особенностями не менее, чем географической средой.
Но в этом случае необходимо избегать крайностей. Под влиянием политических
предубеждений, сначала в Германии, а потом и во Франции, вопрос о
национальностях смешивается с вопросом о расах. Отсюда получается своего рода
исторический фатализм, отождествляющий развитие данного народа с развитием
зоологического вида и заменяющий социологию антропологией. Писатели,
превращающие таким образом войны между обществами в расовые войны, думают найти
в этом научное оправдание права сильного в среде зоологического вида Ноmо.
Некоторые антропологи, как бы находя недостаточной «борьбу за существование»
между человеком и животными, между различными человеческими расами, между белыми
и черными или желтыми, изобрели еще борьбу за существование между белокурыми и
смуглыми народами, между длинноголовыми и широкоголовыми, между истинными
«арийцами» (скандинавами или германцами) и «кельто-славянами». Это — новая
форма пангерманизма. Даже цвет волос становится знаменем и объединяющим
символом: горе смуглолицым! Войны, происходившие до сих пор, оказываются простой
забавой по сравнению с грандиозной борьбой, подготовляющейся для будущих веков:
«люди будут истреблять друг друга миллионами, — говорит один антрополог, —
из-за одной или двух сотых разницы в черепном показателе». Это будет своего рода
библейский шибболет, по которому станут распознавать национальности. Некоторые
социологи, как например, Гумплович и Густав Лебон, также воспевают гимны войне.
Таким образом даже во Францию проникает немецкая теория, стремящаяся, во имя
расового превосходства, превратить политическое или экономическое соперничество
в кровавую ненависть и тем придать войне еще более преступный характер. В самом
деле, война уже не является, как прежде, поединком между профессиональными
солдатами, руководимыми профессиональными политиками, — поединком, вызванным
более или менее отвлеченными, отдаленными и безличными мотивами: это —
восстание одного народа на другой во имя воображаемой органической и
наследственной неприязни. В области политики эти теории отражаются то
трагическим, то комическим образом, так как для политиков все аргументы хороши.
Лет пятнадцать тому назад албанские делегаты были посланы представить
европейским кабинетам протест против уступки Эпира греческому правительству. В
их меморандуме, составленном под внушением Италии, которая считает Албанию в
числе своих невозвращенных провинций, можно было прочесть следующие строки:
«Чтобы понять, что греки и албанцы не могут жить под одним и тем же
правительством, достаточно исследовать совершенно различное строение их черепов:
греки — брахицефалы, между тем как албанцы — долихоцефалы и почти лишены
затылочной выпуклости». В этой, так сказать, «ученой» политике были упущены из
вида лишь два пункта: во первых, что сами итальянцы, в общем нация брахицефалов,
а во вторых, что и албанцы, не в обиду им будь сказано, также брахицефалы! Но
для политика две ошибки равняются одной истине.
Может ли психология смешивать физическое и умственное, строение человеческой
расы с приобретенными и прогрессивно-развивающимися национальными признаками?
Этот важный вопрос необходимо исследовать прежде всего в эпоху, когда
цивилизация по-видимому готова признать своим идеалом новый вид варварства. В
нашем введении мы постараемся определить, в чем заключаются различные основы
национального характера, и какова та законная часть, которая должна быть
отведена в нем расам. Это исследование приведет нас еще раз к тому заключению,
что человеческая история не может быть сведена к естественной. Показав значение
психологических и социологических факторов, а также их преобладание,
прогрессирующее вместе с ходом истории, мы приступим к изучению французского
характера. Мы будем искать источников его в характере галлов и римском влиянии;
затем нами будут прослежены разнообразные проявления его в языке, религии,
философии, литературе, искусствах. Мы будем проверять наши наблюдения отзывами о
Франции иностранцев. Наконец мы выставим на вид два главнейших бича, которые
могут при более или менее продолжительном действии оказать разрушительное
влияние на национальный темперамент и даже на национальный характер французов, а
именно: систематическое бесплодие и алкоголизм. Исследование моральной и
общественной стороны французского характера мы откладываем до следующего тома.
Слова Декарта, говорившего, что надо уметь справедливо отнестись к своим
достоинствам и недостаткам еще более приложимы к нациям, чем к индивидуумам.
Психологический и исторический фатализм, во всех его формах, и преимущественно в
наиболее угнетающих, — вот что особенно распространяется в настоящее время и с
чем необходимо бороться. Правда ли, как это охотно утверждают наши противники,
что нам, в силу нашего национального характера, присуща низшая форма ума,
угрожающая нашей стране более или менее быстрым упадком; или же, напротив того,
несмотря на недостатки и пороки, которых нам не только не следует скрывать от
себя, но необходимо выставлять на вид, мы остаемся, даже в период «fin de
siиcle» и нашего воображаемого разложения, достаточно одаренными природой и
многовековой наследственностью, чтобы быть в состоянии, а следовательно и
обязанными занимать высокое положение в мире? Нам кажется, что Франция — одна
из наций, которым надлежит помнить, что noblesse oblige.
ВВЕДЕНИЕ
ФАКТОРЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА
I. Коллективный детерминизм и идеи-силы в национальном сознании. — II.
Различные проявления национального характера. — III. Физические основы
национального характера. Органическое строение и темперамент. — IV. Расы. — V.
Естественный и общественный подборы. — VI. Среда и климат. — VII. Социальные
факторы. — VIII. Предвидения в области психологии народов.
I. — Мы уже далеки от тех времен, когда Юм писал: «Если вы хотите знать греков
и римлян, изучайте англичан и французов; люди, описанные Тацитом и Полибием,
походят на окружающих нас людей». Ссылаясь на Тацита, Полибия и Цезаря для
доказательства того, что человек повсюду остается одним и тем же, Юм не замечал,
что даже народы, описанные этими историками, поразительно отличались один от
другого. У каждого из них, вместе с присущими ему достоинствами, были известные
недостатки, которые могли бы навести на мысль об «упадке и разложении», в то
время как дело шло еще только о начале исторической жизни. Тацит описывает нам
германцев, как людей высокого роста, флегматичных, с свирепыми голубыми глазами
и рыжими волосами, с геркулесовской силой и ненасытными желудками, упитанных

мясом, разгоряченных спиртными напитками, склонных к грубому и мрачному
пьянству, любящих азартные игры, с холодным темпераментом, медленно
привязывающихся к людям, отличающихся сравнительной чистотой нравов (для
дикарей), культом домашнего очага, грубыми манерами, известной честностью,
любовью к войне и свободе, верных товарищей, как в жизни, так и в смерти, что не
устраняли однако кровавых ссор и наследственной ненависти в их среде.
Несомненно, что Тацит дал это несколько романическое описание германцев с тайным
намерением оказать известное влияние на римлян; но тем не менее мы узнаем в его
картине оригинальную расу, которую он характеризовал словами: propriam et
sinceram et tantum sui similem gentem (прямодушный и постоянный народ, всегда
похожий на самого себя). Совершенно иной портрет находим мы у Цезаря, когда он
рисует нам галлов высокими и белокурыми, с теми же светлыми и дикими глазами, с
той же физической силой, но людьми более смешанной расы; в нравственном
отношении, «впечатлительными и непостоянными на совещаниях, склонными к
революциям», способными, под влиянием ложных слухов, увлечься и совершать
поступки, о которых они после жалеют, решающими опрометчиво самые важные дела;
падающими духом при первом несчастии и воспламеняющимися от первой обиды; легко
затевающими без всякого повода войну, но вялыми, лишенными энергии в годины
бедствий; страстно любящими всякие приключения, вторгающимися в Грецию или Рим
из одного удовольствия сражаться; великодушными, гостеприимными, откровенными,
приветливыми, но легкомысленными и непостоянными; тщеславными, пристрастными ко
всему блестящему, обладающими тонким умом, уменьем шутить, любовью рассказывать,
ненасытным любопытством по отношению ко всему новому, культом красноречия,
удивительной легкостью речи и способностью увлекаться словами. Возможно ли
отрицать, после подобных описаний, что национальные типы сохраняются в течение
истории? Дело в том, что всякий характер определяется в значительной степени
наследственным строением, которое в свою очередь зависит от расы и окружающей
среды.
Без сомнения, невозможно включить целый народ в одно и то же определение, так
как в каждом народе замечаются не только индивидуальные различия, но также
провинциальные и местные. Фламандец не похож на марсельца, а бретонец на
гасконца. С другой стороны, благодаря смешению рас и идейному общению между
народами, в каждой нации можно встретить индивидов, которые могли бы в такой же
степени служить представителями соседнего народа, как по физическому, так и по
моральному типу. Но психология народов занимается не индивидами, а средними
характерами; что же касается средних определений и характеристик, то можно ли
отрицать, что, в общем, даже на основании самых поверхностных признаков, вы
всегда отличите англичанина по его физиономии? Но в таком случае каким же
образом могла бы не существовать внутренняя физиономия французского иди
английского ума? Можно ли отрицать, что, с точки зрения коллективных свойств, у
всех французов имеются некоторые общие черты, будь то фламандцы или марсельцы?
Существует следовательно национальный характер, к которому более или менее
причастны все индивиды, и существование которого не может быть оспариваемо, даже
если нельзя будет обнаружить его у тех или иных индивидов и групп.
Национальный характер не представляет собой простой совокупности индивидуальных
характеров. В среде сильно сплоченного и организованного общества, каким
является, например, французская нация, отдельные индивиды необходимо оказывают
взаимное влияние друг на друга, вследствие которого вырабатывается известный
общий способ чувствовать, думать и желать, отличный от того, каким
характеризуются ум отдельного члена общества или сумма этих умов. Национальный
характер не представляет также собой среднего типа, который получился бы, если
бы можно было применить к психологии способ, предложенный Гальтоном для
фотографирования лиц, и получить коллективное или «родовое» изображение. Черты
лица, воспроизводимые фотографией, не могут действовать и не являются причинами;
между тем как действие национального ума отлично от индивидуальных действий и
способно оказать своего рода давление на самих индивидов: он является не только
следствием, но и в свою очередь причиной; он не только слагается из
индивидуальных умов, но и влияет на умственный склад индивидов. Кроме того,
коллективный или средний тип современных французов, например, не может служить
верным отражением французского характера, так как каждый народ имеет свою
историю и свои вековые традиции; согласно известному изречению, его составными
элементами являются в гораздо большей степени мертвые, нежели живые. Во
французском характере резюмированы физические и социальные влияния прошлых
веков, и независимые от настоящих поколений и действующие на них самих лишь
через посредство национальных идей, чувств и учреждений. На индивиде в его
отношениях к согражданам тяготеет вся история его страны. Таким образом, подобно
тому как существование нации, как определенной общественной группы, отлично
(хотя неотделимо) от существования индивидов, национальный характер выражает
собой особую комбинацию психических сил, внешним проявлением которой служит
национальная жизнь.
Можно составить себе понятие о прочных взаимодействиях, происходящих в среде
известного народа, изучая, как это пытаются делать многие психологи в настоящее
время, скоропреходящие и мгновенные проявления этого взаимодействия в среде
многолюдного собрания или толпы. Когда индивиды, живущие в различных психических
условиях, действуют одни на других, между ними происходит, по словам Тарда,
частичный обмен, приводящий к усложнению внутреннего состояния каждого индивида:
если же они и одушевлены одной и той же страстью и обмениваются тождественными
впечатлениями, как это бывает в толпе, то эти впечатления, усиливаясь взаимным
влиянием, достигают большей интенсивности; вместо усложнения индивидуального
внутреннего состояния является усиление одного и того же настроения у всех
индивидов. Это переход от аккорда к унисону. «Толпа, — говорит Тард, —
обладает простой и глубокой мощью громадного унисона». Если секты и касты
отличаются всеми характерными свойствами толпы в их наиболее сильном проявлении,
то это именно потому, что члены подобных замкнутых групп «как бы складывают в
одно общее достояние совокупность своих сходных идей и верований», и которые в
силу такого нарастания принимают бесконечные размеры. Можно было бы прибавить,
что когда какое-нибудь общее чувство, как, например, национальной чести или
патриотизма, одушевляет целые народы, то оно может принять форму болезненного
припадка.
Кому не известно, что коллективное умственное настроение не измеряется простым
суммированием индивидуальных настроений. В человеческих группах всего легче
обнаруживаются и оказывают преобладающее влияние на решения чувствования, общие
всем данным лицам; но такими чувствованиями являются обыкновенно наиболее
простые и примитивные, а не ощущения, отвечающие позднейшим наслоениям
цивилизации. Согласно Сигеле, Лебону и Тарду, человек в толпе оказывается ниже в
умственном отношении, чем каким он является, как отдельная личность.
Интеллигентные присяжные произносят нелепые вердикты; комиссии, составленные из
выдающихся ученых или артистов, отличаются «странными промахами»; политические
собрания вотируют меры, противоречащие индивидуальным чувствам составляющих их
членов. Дело в том, говорит Тард, что наш умственный и нравственный капитал
разделяется на две части, из которых одна не может быть передана другим или
обменена и, будучи разной у разных индивидов, определяет собой оригинальность и
личную ценность каждого из них; другая же; подлежащая обмену, состоит из

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

уравновешенностью ума, ясным и плавным стилем, драматическим оборотом речи,
добродушной иронией и уменьем живо и свободно высказать свое мнение — теми
чертами, которыми стала отличаться потом французская литература20.
Принимая в соображение эту интеллектуальную деятельность, проявлявшуюся во всех
школах Галлии, эти храмы, базилики и всякого рода монументы, воздвигавшиеся
повсюду, цветущее состояние земледелия, богатые жатвы, деятельную торговлю,
позволительно думать вместе с Фюстель де Куланжем, что весь этот умственный и
физический труд вряд ли совместим с развращенностью нравов, о которой столько
раз говорили, и что галло-римское общество, при всем его несовершенстве,
представляло тогда собой «все, что было наиболее упорядоченного, интеллигентного
и благородного в человечестве».
В начале V века галльский поэт, Рутилий Намациан, воспевал слияние галльской и
римской души, участие побежденных в правах победителей, обращение всего мира в
единое государство: Urbem fecisti guod prius orbis erat. Готовясь покинуть Рим,
Рутилий, волнуемый радостью снова увидеть свою Галлию, встречает друга, также
галла, и, обнимая его, уже думает, что наслаждается частью своего отечества: Dum
videor patriae jam mihi parte frui.
Справедливо было сказано, что все галлы, подобно Рутилию, приобрели в конце
концов два отечества: Рим и Галлию, из которых могли любить одно, не забывая о
другом, могли пользоваться всей римской культурой, не изменяя своему
национальному характеру. Отец охотно давал одному из своих сыновей галльское
имя, а другому — римское, осуществляя таким образом в своей семье братский союз
двух наций. Среди государств римской империи Галлия оставалась впрочем наиболее
независимой по духу, так же как ее верность Риму была наиболее добровольной. Она
сохранила свою оригинальность, имела свое собственное лицо, свою настоящую
столицу, Лион, и своих императоров. «Было не в натуре галлов, — говорит один
писатель III века, — переносить легкомысленных государей, недостойных римской
добродетели или преданных разврату». Когда Галлия не создавала сама для себя
Цезаря, Рим давал ей его в лице Констанция Хлора или Юлиана. Так примирялись
сознание общего интереса и национальная гордость, игравшая всегда огромную роль
в нашей истории21.
В общем, наши предки, иберо-кельто-германцы по крови, были латинизированы
римским воспитанием; но влияние его не всегда было глубоко. Знаменитая
«классическая» культура, значение которой преувеличено Тэном, имела бы
поверхностное влияние, если бы она не встретила в жителях Франции известные
врожденные способности, в которых не было ничего римского. Да и вообще, что
можно представить себе более несходного, чем характеры трех наций, называемых
«сестрами»: Франции, Италии и Испании? Соединять их вместе под общим именем
латинской расы и на основании некоторых недостатков, общих в настоящее время их
воспитанию или религии, делать заключение о падении этой расы, — прием, в
котором нет абсолютно ничего научного. Если мы оказались неолатинами лишь по
собственному желанию и благодаря нашему воспитанию, то от нас зависит изменить
это воспитание в том, что в нем есть ложного, и направить нашу волю к высшему
идеалу.
Аналогичные же замечания можно было бы сделать по поводу роковых свойств
кельтской крови, которые приписываются нам некоторыми антропологами. Возьмите
для примера Ирландию и Шотландию и Валлис. Недостатки, в которых англичане
упрекают кельтов-ирландцев, родственных галлам, хорошо известны: они
непредусмотрительны, расточительны, непостоянны, легко увлекаются и так же легко
впадают в уныние; всякое затруднение раздражает их, они переходят из одной
крайности в другую; они слишком впечатлительны и страстны; их ум часто бывает
поверхностным. Но объясняются ли эти недостатки, совместимые с высокими
душевными качествами, единственно принадлежностью к кельтской расе? Нет, так как
в состав ирландского народа входит почти столько же германского белокурого
элемента, как и в состав английского или шотландского, а именно — около
половины. Кроме того, этническая основа шотландцев такая же кельтическая, как и
ирландцев, а между тем как мало они походят друг на друга! Дело в том, что
Шотландия много выиграла от своего присоединения к Англии, вследствие чего
кельтические и германские достоинства одновременно развивались у них более, чем
недостатки; несмотря на равную пропорцию белокурого и смуглолицего элемента,
традиции и воспитание дали у них перевес английскому складу ума. Ирландия же,
вместо того чтобы выиграть, только потеряла от союза с Англией и находилась в
состоянии настоящего рабства. Если бы Валлис, глубоко кельтический и галльский,
не примкнул к реформации, его без сомнения постигла бы участь Ирландии; но
расовая антипатия не усиливалась в этом случае религиозной. В ХVIII веке
валлийцы покинули аристократическую, деспотическую и наполовину папистскую
англиканскую церковь; они примкнули массами к методистам и приняли название
валлийских пресвитерианцев. Таким образом они, по примеру шотландцев, бросились
совсем в другое течение, чем их ирландские, а равно и французские братья. Отсюда
видно, что следует думать о «фатальности» расы.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ВЛИЯНИЕ ФРАНКОВ НА ХАРАКТЕР ГАЛЛОВ. ВЛИЯНИЕ КЛИМАТА
После влияния римского общества галльская раса подверглась влиянию франков; но
необходимо хорошо понять характер этого влияния. В течение последних полутораста
лет в умах историков нечувствительно укоренялось представление о римской империи
как о чистейшем деспотизме со всей связанной с ним испорченностью, а о древней
Германии — как о свободной «стране добродетели». Фюстелю де Куланж принадлежит
та честь, что он показал, что первое из этих представлений «верно только на
половину», а второе ложно. Подобно тому, говорит он, как воображали, что Англия
была всегда мудрой, свободной и благоденствующей, создали также в своем
воображении Германию, неизменно трудолюбивую, добродетельную и интеллигентную.
Благодаря этому нашествие франков и германцев представлялось нам как возрождение
нашей расы и даже всего человеческого рода. Немцы не преминули представить своих
предков великими очистителями латинской развращенности, и мы в конце концов
поверили им на слово. «Наши исторические теории, — говорит в заключение Фюстель
де Куланж, — служат исходной точкой всех наших распрей; на этой почве выросли
все наши ненависти». Франки и германцы не возродили и даже в сущности не
преобразовали Галлии; они были так же развращены, как римляне, и, кроме того, их
развращенность была варварской. Они не обладали «ни исключительными
добродетелями, ни вполне оригинальными учреждениями». У них господствовала, так
же как ранее и у галлов, родовая собственность; их так называемая политическая
свобода — чистая иллюзия. Кроме того, они собственно не вторгались в Галлию;
они проникали в нее небольшими толпами, «призывавшимися римлянами и немедленно
же романизировавшимися». Галлы, которые вовсе не были порабощены римлянами, не
были также третированы германцами, как низшая и рабская раса. «Германцы грабили
и узурпировали, но не производили перемещения в массе собственности». Они ничего
не изменяли ни в личных, ни в имущественных отношениях. Когда франки начинают

господствовать и заменяют римское могущество своей монархией, римское право
постоянно получает перевес над германским. Когда монархия франков оказывается
бессильной обеспечить безопасность лиц, имущества и труда, начинают искать
других гарантий, и в Галлии водворяется феодальный строй, так же как он возникал
под влиянием аналогичных причин в предшествующих обществах. Этот строй, честь
открытия которого немцы хотели приписать своим предкам, был не случайной
особенностью средневековой Европы и чем-то «германским», но одной из нормальных
и общих форм социального развития человечества22. Какое значение имеют тут расы?
Истинное объяснение надо искать здесь в законах социологии.
Несмотря на известные преувеличения, в которых можно упрекнуть Фюстель де
Куланжа, его основное положение остается верным, и мы должны именно в социологии
(существование которой как отдельной науки, он, впрочем, не признавал) искать
наиболее глубоких причин национального развития, составляющего часть
общечеловеческого. Но с этой точки зрения германское влияние в Галлии имело
действительно второстепенное значение. Фюстель де Куланж, так же как и другие
историки, не принял, однако, в соображение этнического влияния франков. Именно
потому, что они проникали в среду галлов мало-помалу и постепенно смешивались с
населением, завоевывая его, так сказать, физиологически, они должны были внести
новые элементы в состав французского народа. Белокурая и длинноголовая раса
мало-помалу была ослаблена в нем и истощена как военными экспедициями, так и
быстрым размножением массы брахицефалов, кельто-славян. Франки, подобно
норманнам, только поддержали или усилили пропорцию долихоцефалов во Франции, но
этим они, быть может, избавили нас от слишком кельтического темперамента. Их
кровь, вероятно, усилила дозу энергии, инициативы, серьезности и твердости,
входившую в состав галльского характера.
На основании многочисленных останков, собранных в меровингских кладбищах, можно
заключить, что франки были высокого роста, массивного телосложения, с очень
развитыми мускулами. Черты их лица были иногда грубы, а самые лица немного
широки и приплюснуты, скулы довольно выдающиеся, орбиты глаз углублены и низки,
носовые отверстия шире, чем у какого-либо другого европейского народа, за
исключением финнов и лапландцев. Они очень длинноголовы; их тип встречается на
берегах Эльбы; его можно проследить на восток до Галиции. Галлы, также очень
длинноголовые, имели большую черепную вместимость, а их лица и носовые отверстия
были уже; они походили на фризов.
Быть может, не безопасно было бы изменить пропорцию этих трех своего рода
химических эквивалентов, какими являлись кельтская кровь, германская и
средиземноморская. Физиологическая гармония расы обусловила умственную гармонию.
Мы должны избегать двойной ошибки: приписывать римлянам этническое влияние на
наш национальный характер, в то время как им принадлежит только умственное и
политическое влияние; и приписывать франкам или германцам значительное моральное
и социальное воздействие на Галлию, тогда как за ними следует признать главным
образом этническое влияние, проявлявшееся впрочем в довольно узких пределах.
Влияние французского климата вполне соответствовало влиянию расовых элементов.
Не слишком холодное и не слишком жаркое небо должно было благоприятствовать
нервно сангвиническому темпераменту, страстному и в то же время уравновешенному,
в котором флегматический элемент сообщает некоторую неустойчивость воле, а
серьезность северянина уравновешивается живостью южанина.
У шестиугольника, составлявшего Галлию, три стороны омываются морем, а три
другие — континентальные; одна из последних, всегда открытая, держала Галлию в
постоянной тревоге и мешала ей замкнуться в себя. Климат Галлии представлял
также шесть различных оттенков, начиная с влажного климата Бретани и сурового
климата Арденн и кончая сухим и солнечным климатом Прованса. Таким образом,
Галлия подвергалась влиянию двух морей, одного туманного и другого — всегда
голубого, так же как влиянию горного воздуха и воздуха равнин. При всех других
равных условиях, такого рода климатические условия благоприятствуют развитию
уравновешенного расового характера. В общем, это — умеренный климат, средний
между северным и южным, так же как сама Галлия служила соединительным звеном
между германскими или англосаксонскими и латинскими народами. Ее внутренняя
разнохарактерность не лишена, однако, единства и имеет свой центр тяжести. Три
ее главных речных бассейна с соответствующими тремя низменностями, которые
сравнивали с тремя колыбелями народов, сообщаются между собой легко переходимыми
горными перешейками. Лион, а затем Париж должны были сделаться главными центрами
экономической и политической жизни. Если принять во внимание, наконец, что раса
белокурых долихоцефалов, по-видимому преимущественно океаническая, раса смуглых
брахицефалов — континентальная и горная, а колыбелью расы смуглых долихоцефалов
служит Средиземное море, то легко будет заметить естественную гармонию между
почвой и климатом, с одной стороны, и этими тремя этническими группами, с
другой, так же как понять возможность обращения этой тройственности в единство.
Еще древние восхищались географическим положением Галлии. «Можно подумать, —
говорит Страбон, которого нельзя считать плохим пророком, — что божественное
предвидение воздвигло эти цепи гор, сблизило эти моря и направило течение этих
рек, чтобы сделать когда-нибудь из Галлии самое цветущее место в мире».
Это смешение климатов, из которых ни один не отличался крайней резкостью, и это
смешение рас, из которых ни одна не пользовалась исключительным и безусловным
влиянием, избавляло Галлию, более чем какую-либо другую страну, от роковых,
непреодолимых последствий чисто физического характера, обусловленных
географической средой или этническим происхождением; в то же время она была
доступна всем влияниям в духовной области и сделалась страной общественности по
преимуществу. При ее универсальных способностях, она восприняла все идеи, уже
приобретенные человечеством, и затем, в свою очередь, проявила инициативу и
творческую деятельность.
КНИГА ТРЕТЬЯ
ФРАНЦУЗСКИЙ ХАРАКТЕР
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ПСИХОЛОГИЯ ФРАНЦУЗСКОГО УМА
Попытаемся выяснить истинную историческое лицо французского ума со всеми его
достоинствами и недостатками, и постараемся определить, изменилось ли оно в
настоящее время.
С точки зрения впечатлительности, мы по-прежнему остаемся легко возбуждаемой
нацией, о которой говорил Страбон, и немцы упрекают нас за нашу Erregbarkeit.
Это — вопрос темперамента. Физиологическое объяснение этого факта надо,
по-видимому, искать в крайней, наследственной напряженности нервов и чувственных
центров. Прибавим к этому, что у нервных сангвиников замечается врожденная жажда
ко всем возбуждениям приятного характера и физическое отвращение ко всем
тягостным и угнетающим впечатлениям. Можно поэтому ожидать, что у французов
чувства, возбуждающие и усиливающие жизненную деятельность, будут играть
преобладающую роль, в ущерб чувствам, останавливающим или задерживающим порыв и
требующим усилия, а в особенности ведущим к более или менее продолжительному
понижению жизнедеятельности. Вследствие этого мы, подобно нашим предкам, всегда
легко доступны удовольствию и радости во всех их формах, преимущественно же
наиболее непосредственных и не требующих усилий. В общем, мы остались менее
способными к сосредоточенной страсти, нежели к восторженному порыву; я понимаю
под последним быстрое и иногда скоропреходящее возбуждение под влиянием

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

по своим наклонностям и держит его под опекой родителей, часто не превосходящих
его своей мудростью.
Среди фактов, противоположных всем предшествующим, фактов, на которые опираются
предсказания, благоприятные для нашей страны, указывают на заметное уменьшение
смертности во Франции. В начале этого столетия у нас насчитывалось ежегодно по
26 смертных случаев на каждую 1000 жителей; в настоящее время их насчитывается
лишь 22. Таблицы смертности констатируют чувствительное повышение средней
продолжительности жизни за последние сто лет. Страховые компании убедились в
этом, понеся известные убытки, и должны были изменить свои тарифы. Врачи
гордятся такими результатами; но им можно заметить, что, несмотря на прогресс в
медицине и гигиене, эти результаты не могли бы обнаружиться, если бы мы были
такой вырождающейся нацией, какой они любят выставлять нас. Во всяком случае
почти повсюду происходит, благодаря повышению продолжительности жизни, некоторое
уравновешение предполагаемого понижения жизнеспособности. Правда, остается
вопрос: не было ли бы выгоднее жить менее долго, но лучше? Но если бы мы жили
лучше, мы жили бы еще дольше.
Несмотря на свое понижение по сравнению с прошлым, смертность во Франции
остается еще очень значительной, если сопоставить ее со смертностью в других
странах. Она гораздо выше, например, чем в Англии и Бельгии. У нас ежегодно
умирает до 850.000 человек, а иногда и более; в Великобритании, число жителей
которой сравнялось в настоящее время с нашим, умирает лишь от 730.000 до
750.000; следовательно наша смертность превышает смертность Соединенного
Королевства почти на 200.000 случаев. Если бы нам удалось понизить нашу
смертность до того же уровня, то, даже и при настоящем проценте рождаемости,
наше население увеличивалось бы ежегодно на 180.000 душ. Таким результатом не
следует пренебрегать и необходимо стремиться к нему. В Бельгии смертность также
слабее нашей: она равняется 18—20 или 21 на 1.000 душ; это составило бы для
Франции от 760.000 до 800.000 смертных случаев в год, т. е. все еще экономию в
90.000 и 50.000 смертных случаев, по отношению к настоящему положению.
Найти объяснение этим цифрам довольно трудно. Некоторые утверждают, что так
называемая арийская или европейская раса превосходит по долговечности, так же
как и по силе, «альпийскую» или «кельто-славянскую», а особенно различные
помеси, которые повсюду отличаются меньшей жизнеспособностью. Согласно этому
взгляду, долговечие и жизнеспособность преобладают именно в наиболее
долихоцефальных странах. Но необходимо принять во внимание также и климат, а
особенно гигиену, уже значительно повлиявшую на уменьшение смертности в Англии,
Бельгии и у нас.
Законодатель может многими способами оказывать влияние на процент смертности, и
гораздо более действительное, чем на процент рождаемости. Укажем на законы,
касающиеся охранения общественного здоровья, гигиенических условий мастерских,
квартирных помещений и их удешевления, борьбы с пьянством и надзора за кабаком,
организации общественного призрения в деревнях, репрессивных мер против
обольщения, развития сберегательных касс и пр. Серьезная охрана беременных
женщин и детского возраста была бы одной из наиболее надежных мер, ведущих к
увеличению населения43.
Чрезмерная смертность среди детей уменьшает почти на четверть нашу рождаемость.
Но чем объясняется эта смертность? Бедностью? Нет; тем, что в большинстве
департаментов кормилицы плохо ухаживают за детьми, выкармливают их на зловредных
рожках и освобождены от всякого надзора. Чтобы противодействовать этой
варварской беспечности, Руссель провел в 1874 г. превосходный закон: но он не
был сделан обязательным. Отсюда произошло то, что он соблюдается лишь в
некоторых департаментах; большинство же их поступают так, как будто бы его и не
существовало. В первых детская смертность уменьшилась на две трети; во вторых
она по-прежнему ужасающих размеров. Думаете ли вы, что такая смертность царит
лишь на окраинах, в гористых областях и отсталых кантонах? Нет, она встречается
вблизи центра. Париж ежегодно высылает из своих стен до 20.000 новорожденных,
которые остаются, в среднем, около двух лет вдали от своих родителей; таким
образом до 40.000 маленьких парижан постоянно нуждаются в защите. Те из них,
которые отдаются на воспитание в Сенский департамент, пользуются
покровительством закона Русселя, за исполнением которого наблюдает полицейская
профектура; но до 30 или 35 тысяч их, отсылаемые в более отдаленные
департаменты, попадают в царство административной спячки и вследствие этого
мрут. В департаменте Эры-и-Луары, где в 1895 г. 3.400 этих парижских детей
значились в охранительных списках, 390 были возрастом от одного дня до четырех
месяцев; из этого числа умерло 253, т. е. 64%. Если бы соблюдался закон Русселя,
умерших было бы менее. Если бы, как требует этого медицинская академия, закон
Русселя применялся всюду, где это нужно, было бы спасено ежегодно приблизительно
около 150.000 младенцев.
Неужели мы так богаты людьми, что можем уничтожать столько детских жизней?
Неужели этот вопрос не достоин внимания наших великих людей палаты депутатов44?
Детская смертность особенно свирепствует в фабричных городах. Как показал
Шейссон, это зависит отчасти от того, что женщины слишком рано принимаются за
работу после родов. Следуя прекрасному примеру, поданному в Мюльгаузене Жаном
Дольфусом, значительное число хозяев выдают теперь своим работницам субсидии,
спасающие одновременно и мать, и ее ребенка и позволяющие ей являться в
мастерские лишь по восстановлении своих сил. Повсюду заводятся ясли,
обеспечивающие внимательный уход новорожденным, в то время как их матери заняты
работой. Лучшим решением было бы в этом случае конечно такое, при котором
женщина оставалась бы у своего очага, чтобы исполнять обязанности матери и жены;
но к несчастью этому еще противятся экономические условия современной жизни45.
Что касается смертности в городах, то ее двумя главнейшими факторами являются
нездоровые жилища и алкоголизм. «Лачуга, — говорил Жюль Симон, — поставщик
кабака». Улучшение народных жилищ всегда сопровождается уменьшением смертности.
В новых домах Пилоди в Лондоне смертность детей упала почти на половину ниже
своей средней цифры; в Бирмингаме, при средней смертности для всего города в
2,4%, она понизилась до 1,5% для жильцов Metropolitan Society. «Лишь только
смертность в каком-нибудь квартале или уголке английского города превысит
известный процент, — говорит Шейрон, — городские власти приходят в движение и
путем установленной законом процедуры добиваются разрушения старых домов в этой
части города».
Остается рассмотреть последнее средство для увеличения нашего народонаселения:
натурализацию. Этим путем, как и уменьшением смертности, можно было бы многое
выиграть. Мирная инфильтрация иностранцев предпочтительнее военного нашествия.
Если мы не можем населить Францию французами, то лучше населить ее иностранцами,
чем оставить ненаселенной и безоружной. Без сомнения, слишком быстрый прилив
новых элементов имеет свои неудобства этнического и даже физиологического
характера (как мы видели выше); но дело значительно меняется при медленной

инфильтращи; ее хорошие последствия превышают дурные в стране, которой угрожает
массовое обезлюдение. Нам нужны прежде всего люди, работники и солдаты.
В конце концов, закон Спенсера, противополагающий индивидуацию, особенно
интеллектуальную, плодовитости, содержит в себе значительную долю истины. Но он
указывает лишь на одну сторону вопроса. Движение народонаселения определяется не
одной причиной, а сложным соотношением между тремя факторами: 1)
индивидуальностью; 2) обществом или человеческой средой; 3) средствами
существования, доставляемыми естественной средой. Нормальный прирост населения
предполагает равновесие между силами индивидуации, силами обобществления и
силами производства. Когда слишком развивается индивидуальная жизнь, без
соответствующего развития коллективной, рост населения падает ниже нормы, если
только естественная среда не доставляет в изобилии орудий труда и средств
существования и не обращается таким образом в своего рода специальный
общественный фонд, широко открытый для всех. Последнее условие невозможно в
наших старых и переполненных странах; в них крайняя индивидуация, ничем не
уравновешиваемая, приводит к личному или семейному эгоизму, угрожающему иссушить
источники коллективной жизни. Следовательно, необходимо поднять уровень
общественной жизни; а для этого необходимы общественные меры. В этом смысле
вопрос о народонаселении является не исключительно экономическим, а социальным,
так как он разрешается соотношением между индивидуальными и общественными
двигателями, причем последние должны получить перевес. Сами мораль и религия
являются средствами вызвать в индивидууме соответствующую долю коллективной
жизни; там же, где этих внутренних средств оказывается недостаточно, приходится
прибегать к внешним или социальным мероприятиям. Последние несомненно очень
трудно осуществимы и требуют крайней осторожности; но осторожность — не значит
равнодушие. Что делаем мы в настоящее время для борьбы против уменьшения роста
нашего населения, угрожающего самому отечеству и составляющего, вместе с
алкоголизмом, величайшую из всех национальных опасностей, так как она касается
существования и могущества нации? Ничего, абсолютно ничего. Мы стоим с
опущенными руками перед надвигающейся на нас лавиной. Такая апатия настолько же
преступна, насколько нелепа. Нет ни одного политического, ни даже экономического
вопроса, который мог бы сравняться по важности и неотложности с вопросом,
всецело резюмирующимся в выражении: primo vivere (прежде всего будем жить).
Утверждать, что мы находимся в периоде фатального вырождения, — значит
обнаруживать, хотя бы и в ученой форме, глубокое неведение бесконечной сложности
и неизмеримости подобной проблемы. Кроме того, это значит становиться на точку
зрения, крайне опасную для страны, перед глазами которой ее собственное будущее
рисуется таким образом в самых мрачных красках. Но, с другой стороны, оставаться
пассивными, верить в какую-то счастливую звезду, которая без содействия нас
самих должна обеспечить судьбы отечества, — значит забывать, что отечество
таково, каким его делают его дети. Другие нации далеко опередили нас, и нам не
следует слишком медлить, чтобы снова занять прежнее военное, политическое и
промышленное положение. Хорошие законы, имеющие целью повышение рождаемости и
справедливое распределение общественных повинностей между семьями, вызвали бы не
одни материальные последствия; они, как мы видели, оказали бы также моральное
воздействие, влияя на общественное мнение и на нравы. В современных обществах,
все более и более усложняющихся, нравы и законы — одинаково необходимые факторы
и взаимно действуют друг на друга: это как бы жизненный круговорот, все фазисы
которого необходимы для коллективного организма.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
АЛКОГОЛИЗМ ВО ФРАНЦИИ
I. — Где то время, когда Иоганна Шопенгауэр писала: «нет нации трезвее
французской. В Германии простолюдин нуждается по меньшей мере в пиве, табаке и
кегельбане, чтобы ощущать праздник. Во Франции — ничего подобного.
Прогуливаться среди толпы в праздничной одежде с женой и детьми или с милой
подругой, раскланиваться с знакомыми, быть изысканно-вежливым с женщинами (ибо
здесь женщина — все), преподносить цветы той, кого предпочитает сердце, и
получать в награду благосклонный взгляд, вот все, что нужно французу, чтобы быть
счастливым, как бог». Было много споров по поводу возрастающего алкоголизма во
Франции. Оптимисты указывают, что пьянство существовало среди современников
Шекспира, как и среди современников Расина и Буало, по свидетельству герцога
Сен-Симона. По сравнению с дворянством и буржуазией того времени, говорят нам,
наши современные буржуа — образцы трезвости и умеренности. Допустим; но народ?
Как отрицать ужасающее распространение среди него алкоголизма? На это отвечают,
что алкоголь действует отупляющим и разрушающим образом на потомство тех,
которые злоупотребляют им, и что в конце концов останутся лишь одни
незлоупотребляющие. Может быть; но, в ожидании этого, общество наводнено
алкоголиками и сыновьями алкоголиков, у которых родительское наследие
проявляется эпилепсией, туберкулезом и другими болезненными изменениями, часто
заразительными. Население Вогезов и Нормандии когда-то славилось своей силой и
ростом; ныне рекрутские комиссии констатируют там быстрое уменьшение роста и
силы; они не без основания приписывают этот результат необычайному развитию
пьянства не только среди мужчин, но и среди женщин. Мы не видим, чтобы алкоголь
оказывался в этом случае, согласно мнению некоторых утопистов-докторов, полезным
фактором подбора.
С социологической точки зрения, история алкоголизма может быть разделена на три
периода, хорошо определенные Легрэном. Первый охватывает те времена, когда во
Франции употреблялись лишь естественно перебродившие напитки. В эту эпоху
«пьянство было скорее исключением, нежели правилом». Мужчина, «более
придерживавшийся чистой воды, чем это думают», пил только вино, когда он
отклонялся от своего обычного режима. Это вино, за исключением некоторых
областей, было «с небольшим содержанием алкоголя», и надо было поглотить
огромное количество жидкости, чтобы почувствовать опьяняющее действие. С другой
стороны, излишнее и даже умеренное питье вина было скорее «периодическим», чем
постоянным; употребление вина еще не признавалось первой необходимостью; многие
охотно обходились без него; следовательно это употребление было весьма
ограниченным, и люди не считали себя в смертельной опасности от того, что пили
воду. По всем этим причинам, случаи хронического алкоголизма, когда они
существовали, обнаруживались поздно, в том возрасте, когда воспроизводительные
способности ослабевают, и человек уже не оставляет потомства. В период
образования семьи мужчина был тогда в полной силе, и его дети рождались
незатронутыми наследственным пороком. Вот господствующий факт в истории древнего
алкоголизма. Его жертвы оставались «изолированными», и зло было всегда
«индивидуальным».
Второй период начинается около времен великого революционного движения и
заканчивается «появлением на торговой и промышленной сцене настоящих спиртных
напитков», Возникает «новый общественный орган» — кабак. Вначале он был скорее
следствием, чем причиной ложной потребности в спиртном возбуждении; но
мало-помалу, удовлетворяя ее, он ее разжигает, увеличивает и в конце концов
делается могучей причиной зла. Легрэн резюмирует этот второй период, говоря, что
он характеризуется введением в общее употребление спиртных напитков. С этого
именно времени возникает предрассудок, что спиртные напитки гигиеничны и
необходимы для человека, что гражданину, живущему в современном обществе,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39