Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

невозможно обойтись без них. Это заблуждение породило «бедствия». Ложная идея,
узаконивающая порок и возведенная в принцип, как говорит Кант, самая
заразительная и опасная из идей-сил.
Третий период — период алкоголизма в настоящем значении этого слова; «спиртной
алкоголизм сопровождает винный». Вино вошло в обычное потребление; «это уже не
случайный напиток, а как бы одно из питательных веществ». Тогда призывается на
помощь промышленность. Пускаются в ход все вещества, способные к спиртовому
брожению. Если второй период характеризовался введением в общее употребление
спиртных напитков, то современный период характеризуется усилением отравления
благодаря этим новым веществам и распространением этого отравления. Таким
образом «из индивидуального алкоголизм сделался коллективным». Алкоголизм наших
отцов представлял собой изолированное зло, не имевшее серьезных последствий; это
была индивидуальная болезнь; современный алкоголизм — это «болезнь целого вида,
это — национальное зло».
Мы думаем, что эта картина совершенно точно рисует положение с точки зрения
национальной психологии и социологической. В настоящее время по количеству
потребляемого в чистом виде алкоголя Франция, помещаемая на втором месте, заняла
бы первое, если бы принимали во внимание перегонку спирта из виноградного сока,
о которой всегда забывают и которая производится во Франции в больших размерах,
чем где-либо. Если принять это производство за пятую часть всего, то потребление
чистого алкоголя достигает во Франции пяти с половиной литров на человека (11,5
литров водки в 50% против 9,52 литров, приходящихся на человека в Бельгии).
Но если и нельзя утверждать с достоверностью, что Франция занимает первое место
по количеству потребляемого чистого алкоголя, то она конечно займет его и далеко
опередит другие страны, если к чистому алкоголю присоединить алкоголь,
содержащийся в виноградном вине и сидре, которые потребляются в громадных
размерах. Совершенно ошибочно утверждение, что эти напитки не вызывают
алкоголизма: «вино также опьяняет и отравляет, как и водка». Это все равно, как
если бы не принимать в соображение потребление абсента, на том основании, что
его редко пьют в чистом виде и почти всегда разбавляют большим количеством воды.
Наконец, в настоящее время вина в большинстве случаев не натуральны, а
фабрикуются с помощью спиртов, получаемых заводским способом; сюда идет, между
прочим, в огромном количестве немецкий спирт, добываемый из картофеля. По всем
этим причинам Легрэн имеет полное основание принимать в расчет в своей
статистике количество алкоголя, потребляемого в виде вина и сидра. Он приходит к
тому выводу, что первое место занимает Франция с ее 14 литрами стопроцентного
алкоголя. Другие страны располагаются в следующем порядке: Швейцария — 11
литров; Бельгия — 10,59; Дания — 10,2; Германия — 9,33; Англия — 9,23.
Неужели борьба в этом случае невозможна? Нисколько. Норвегия, когда-то так
страдавшая от пьянства, нашла способ в течение тридцати шести лет понизить
потребление алкоголя с 10 до 3,9 литров на человека, благодаря чему все
бедствия, связанные с алкоголизмом, стремятся исчезнуть в ней. Ее население
возросло на одну треть: с 1.300.000 дошло до 1.900.000 жителей. Число осужденных
преступников упало с 250 на 180 на каждые 100.000 жителей; число получающих
вспомоществование, в то время как развиваются все формы благотворительности,
понизилось с 40 на 1.000 жителей до 33. Наконец национальное богатство в течение
семи лет возросло на одну треть: с 496 крон поднялось до 723.
Во Франции правительство недавно учредило во всех первоначальных школах
специальные курсы, имеющие целью показать детям неисчислимые бедствия,
порождаемые спиртными напитками. Но оплакивая в качестве гигиениста опустошения,
производимые алкоголизмом, государство в то же время в качестве сборщика податей
публично радуется развитию пьянства. Чиновники министерства финансов
констатируют в своих отчетах 1897 года, что алкоголизм не только удержал в 1895
г. все занятые им позиции в прежних департаментах, но, что еще гораздо важнее,
департаменты, до тех пор остававшиеся невредимыми, начали находить вкус в
алкоголе. «Размеры потребления, — читаем мы в официальном докладе, —
прогрессивно возрастают в южных городах, Ниме, Монпелье, Безьере, Сетте». И
автор доклада прибавляет следующие характерные строки: «Уже и это возрастание
составляет результат, которому администрация должна радоваться; но она без
сомнения могла бы добиться еще большего, если бы ей не приходилось бороться с
профессиональной контрабандой». Таким образом в Монпелье среднее потребление
алкоголя, равнявшееся в 1893 г. лишь 3,6 литра, в 1896 г. дошло уже до 5,48
литров. В Ниме за тот же период потребление поднялось с 4,4 до 5,19 литров; в
Марселе — с 7 до 8,51; в Ницце — с 4,4 до 5,19; в Авиньоне — с 4 до 6,2.
Наконец в Сетте, где среднее потребление алкоголя равнялось три года тому назад
6 литрам, мы находим в 1896 г. великолепную цифру 11,65. В департаментах, уже и
ранее плативших дань алкоголю, потребление его также возрастает, хотя и не в
такой быстрой прогрессии, как в областях, упорствовавших до последнего времени,
но все-таки в размерах, которые могут быть признаны «удовлетворительными с точки
зрения фиска». Так говорит правительство46.
В департаменте Сены из 172 сумасшедших 38 страдают алкогольным безумием. К этим
38 следует еще присоединить 39 выродившихся субъектов, у которых «в огромном
большинстве случаев степень умственного расстройства пропорциональна их
склонности к пьянству». В итоге — 77 на 172, не считая случаев эпилепсии и
общей слабости, причиной которых является злоупотребление алкоголем. Из
наблюдений доктора Демма, врача бернской детской больницы, вытекает следующий
вывод: если взять 10 семейств трезвых и 10 пристрастных к алкоголю, то первые
дают 61 ребенка, из которых 50 нормальных и лишь 6 поздно развивающихся или
крайне нервных; семьи же, наделенные пьяницами, дают 57 ребят, из которых только
9 нормальных; все остальные — идиоты, эпилептики, горбатые, глухонемые, с
наследственным расположением к пьянству, карлики или же умирающие в раннем
возрасте от общей слабости. Один статистик вычислял, через сколько времени
страна, в которой алкоголь будет продолжать одерживать свои успехи, окажется в
таком положении, что для нее будут нужны лишь три учреждения: тюрьма, дом
умалишенных и госпиталь. Регрессивные видоизменения в потомстве, причиняемые
алкоголизмом, кончаются к счастью полным вымиранием; но если алкоголизм будет
захватывать все новых и новых жертв, то что же станется с целой нацией? Гладстон
имел основание воскликнуть в палате общин, причем его никто не обвинил в
преувеличении: «Алкоголь производит в наше время более опустошений, чем три
исторических бича: голод, чума и война. Он выхватывает более людей, чем голод и
чума, и убивает более, чем война; он хуже чем убивает: он обесчещивает!»
Социалисты предполагают, что алкоголизм связан с экономическим строем, что это
— признак глубокой общественной болезни, забвения от которой ищут в вине. Но
это значит игнорировать тот факт, что из всех стран во Франции рабочий и
крестьянин менее бедствуют, чем где-либо, и менее нуждаются в том, чтобы искать
в вине утешения в своих несчастьях. Говорят также, что народ таков, каким мы его
делаем: его пороки — наши пороки, «которые он созерцает, которым завидует и

подражает»; если они обрушиваются всей своей тяжестью на нас, то «это только
справедливо». Не следует однако заходить слишком далеко в этом направлении:
пьянство не может быть подражанием нашей трезвости; мы не видим также, каким
путем социалистическое правительство, при котором народная масса обратится в
верховного повелителя, будет противиться порокам этого повелителя и мешать ему
пьянствовать. Попробуйте подвергнуть референдуму вопрос о кабаках, и вы увидите
результат.
В этом случае также, с алкоголизмом может бороться только моралист с помощью
законодательства. Неужели Франция останется безоружной, в то время как в Швеции,
Германии и Швейцарии идет успешная борьба с этим бедствием? Необходимо прежде
всего отменить гибельный закон 1881 г., который, провозгласив полную свободу
кабака, создал 100.000 новых питейных заведений. Необходимо, чтобы существующие
законы о пьянстве и о полицейском надзоре за продажей вина строго применялись;
чтобы наказания были усилены для рецидивистов; чтобы число питейных заведений
было уменьшено и патентный сбор с них повышен; чтобы открытие новых питейных
заведений было запрещено, а старые закрывались бы со смертью их владельца; чтобы
вредные спирты допускались к продаже лишь по предварительной очистке; чтобы
ядовитые эссенции были запрещены; чтобы привилегия домашней перегонки спирта
была отменена; чтобы акциз на алкоголь был повышен, а на безвредные напитки
понижен; чтобы рабочие жилища были оздоровлены и улучшены; чтобы по всей стране
раскинулись объединенные местные ассоциации с целью вызвать общее движение
против алкоголизма; чтобы они боролись повсюду, словом и примером, против того
упорного предрассудка, что вино придает силы47.
Кроме разумно понятого интереса, очень важно обратиться к нравственному чувству
и патриотизму. Было справедливо замечено, что серьезные результаты достигнуты
лигами трезвости лишь в протестантских странах, где пропаганда ведется
преимущественно на религиозной почве. Там зло обсуждается не физиологами и
химиками с научной точки зрения; там люди убеждаются не статистическими данными
и анализами, а влиянием идей и чувств, идей о достоинстве и судьбах человека;
чувств, имеющих источником глубочайшие и бескорыстнейшие движения сердца:
понятие о долге перед всем человечеством, даже более: перед всей вселенной и ее
принципом.
Вспомним страницы Канта, где этот великий философ заявляет, что, для того чтобы
двигать людьми, надо обращаться к самым высоким идеям и самым бескорыстным
чувствам. Мы все воображаем, что величайшим двигателем человека является эгоизм.
Но сделайте опыт: нарисуйте привычному пьянице картину его разрушенного
здоровья, растраченных сил, ожидающей его бедности и преждевременной смерти; он
скажет вам, что вы правы, тысячу раз правы и чаще всего будет продолжать пить.
Если же вы, вместо того чтобы обращаться к его чувству самосохранения, пробудите
в нем более бескорыстные эмоции, любовь к другим, мысли не только о семье, даже
не только об отечестве, а о всем человечестве; если вы обратитесь в то же время
к его чувству человеческого достоинства, — вы будете иметь более шансов
достигнуть прочного результата. Вы поднимаете всего человека на известную
высоту, откуда он, без сомнения, может снова упасть, но уже не до прежнего
уровня. Говоря о его личной выгоде, вы еще более сосредоточиваете его мысли на
нем самом, а голос выгоды скоро будет заглушен голосом страсти или скрытым
импульсом механической привычки. Мы не хотим сказать, что следует пренебрегать
теми средствами, которые предлагает наука для умственного просветления; но сила
науки заключается главным образом в предупреждении зла: когда порочная привычка
еще не усвоена, отчетливая и холодная картина неизбежных последствий может
послужить надежным предупредительным средством. Но когда дело идет о том, чтобы
произвести переворот в душе, уже сбившейся с пути, уже павшей, — надо
обратиться к более глубоким, истинно философским чувствам. В этом именно и
заключается сила религиозных идей. Так как мы не можем рассчитывать на
реставрацию догматов, надо по крайней мере заимствовать у религий их чистейшую
сущность. Хотя это кажется парадоксом, но главная сила идеи заключается в ее
философской стороне. Поэтому во Франции, как в стране неверия, орудия
воздействия должны быть одновременно научными и философскими.
II. — Упадок воли у народа в значительной степени зависит от упадка нервной и
мускульной системы, который зависит в свою очередь от большей или меньшей
распущенности нравов. Разврат, как и пьянство, ведет роковым образом к быстрой
потере душевного равновесия. Невозможно поэтому отнестись с достаточным
порицанием к тому развращающему влиянию, какое оказывают в настоящее время
непристойная печать, которой предоставлена полная свобода, развращающие зрелища,
выставка порока во всех его формах. Можно даже сказать, что опасно вообще все,
что возбуждает в народе страсти, какого бы рода они ни были. Действительно,
многие чувства и склонности носят неопределенный характер, пока они еще не
сознают ни самих себя, ни своего объекта. Классическим примером этого служит
смутное желание, пробуждающееся в юноше или девушке, когда они достигают
возможности любви:
Voi che sapete che cosa e amor….
Вы, которые знаете, что такое любовь…
Но пусть хоть одно слово откроет чувству глаза, определит его, указав ему его
объект, и страсть немедленно же приобретает силу внешнего и волевого выражения,
которая может сделаться почти непреодолимой. Тэн, один из величайших
изобретателей формул, смеется над «формулами»; между тем формулировать страсть
или искупление — значит придать им одновременно и душу, и тело; из состояния
смутного стремления они перейдут в состояние ясного сознания. Но что же
получается, когда не только «формулируют» страсть, но еще и разжигают ее
всевозможными способами? Страсти, сила которых обратно пропорциональна волевой
энергии, оказывают огромное влияние на национальный характер так как они
изменяют наследственно легкие, сердце и мозг. Известно, что всякая эмоция
сопровождается большей или меньшей пертурбацией во внутренних органах, в
кровообращении и особенно в том, что можно было бы назвать нервной циркуляцией.
Отсюда — большее или меньшее нарушение физического, а также и психического
равновесия, сопровождаемое понижением жизненной и волевой энергии. Всякое
перевозбуждение неизбежно заканчивается угнетенным состоянием. Результатом этого
являются все более и более нервные поколения, с детства предрасположенные
волноваться и тратить силы, без волевой энергии, неспособные настойчиво
преследовать цель, колеблемые внутренними бурями. Зло существует во всех
странах, но наша особенно подвержена ему, потому что преобладающий темперамент
во Франции, как мы видели, интеллектуально-чувствительный. Порнографы, так
заслуженно бичуемые Максом Нордау, — не «выродившиеся» субъекты, как он
предполагает; они отлично знают, что они делают; но несомненно, что эти
промышленники деятельно способствуют вырождению. Литература этого сорта, говорят
нам, находит читателей не только во Франции, но и заграницей. Правда; но
иностранные правительства борются со злом, запрещая продажу книг, которые мы
позволяем выставлять напоказ. Этого рода псевдо-литературный промысел
существовал во все времена; но ранее полиция ограничивала его заразительное
влияние. Пусть бу
дут применены суровые законы, и зло немедленно же исчезнет. Полагаться на то,
что «свобода» сама сумеет в этом случае сдержать себя, — значит, в сущности,
посягать на свободу, на право, которое мы все имеем, дышать здоровым воздухом и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

давать возможность дышать им нашим детям48.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ВЫРОЖДЕНИЕ. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I. — Изменился ли к худшему наш национальный характер с психологической точки
зрения за последнее столетие? Это именно утверждается теми, кто, вместе с
физическим вырождением, обвиняет нас также и в умственном. Так, например, один
итальянский социолог и один немецкий психиатр одновременно наделяют нас этой
внутренней болезнью. Но воспользовались ли они для ее констатирования истинно
«научным» методом? А. де Белла уверен, что поставил диагноз нашего упадка в
очерке общественной патологии, входящем в его Курс Социологии и напечатанном в
апреле 1889 г. в превосходном Rivista di filosofia scientifica. По мнению этого
врача, «патологическим элементом, внедрившимся между различными наслоениями
французского характера, является преувеличенное самолюбие, совпадающее иногда с
тщеславием, иногда с гордостью и всегда — с нетерпимостью, жестокостью и
цезаризмом». Все эти недостатки, прибавляет он, сопровождаются кроме того
основным противоречием: «в теории — великие принципы, часто опережающие свое
время; на практике — отсутствие или неустойчивость всяких принципов, не только
человеческого достоинства, но иногда даже и справедливости». Затем автор
приводит наш скорбный лист: «1) Тщеславие и гордость. Первая республика во время
консульства Наполеона I учреждает орден почетного легиона». Обратите внимание:
автор этого тщеславного изобретения — французская республика, а не «итальянец
по происхождению», Бонапарт. «Вместо того чтобы окружить себя равноправными с
ней республиками, первая республика создает ничтожные по размерам республики,
которыми может располагать по своему усмотрению… например, Цизальпинскую,
Лигурийскую, Пареенопейскую… Вторая Империя с той же гордостью руководит
судьбами Европы, третируя Италию, как французскую префектуру». Вот все, что по
мнению этого автора, Франция сделала для итальянцев во время второй империи.
«Затем, уничтожив Мексиканскую республику, Наполеон учреждает там империю с
Максимилианом Австрийским»… «Все французские поэты, не исключая Виктора Гюго,
называют Париж мозгом всего мира»… Во «всех французских романах» фигурирует
«согражданин Рошфора, убивающий одним ударом сабли дюжину немцев или итальянцев
и раскраивающий одним ударом кулака черепа десяти англичан!…». «2)
Нетерпимость и жестокость. При Людовике XVI парижская чернь убивает Фулона и
Бертье, и т. д.». Следует классическая картина террора. В итальянской истории
нетерпимость и жестокость, по-видимому, неизвестны. «В настоящее время Франция
нисколько не изменилась. На французских митингах не слышно ни одной миролюбивой
нотки… Когда какая-нибудь сходка в Париже обходится без раненых, то это надо
считать за счастье». Столь хорошо осведомленный ученый социолог указывает еще на
«наслаждение, с каким французский народ присутствует при смертных казнях». Далее
следует еще один важный симптом нашей национальной болезни: «противоречие между
теорией и практикой. Первая французская республика погубила венецианскую; вторая
потопила в крови римскую. В настоящее время все без исключения французы требуют
Эльзас-Лотарингии; но не найдется ни одного человека в целой Франции, который
согласился бы на возвращение Ниццы и Корсики Италии! Антиклерикальная и
атеистическая третья республика берет под свое покровительство христиан на
Востоке». Таковы главные признаки болезни, угрожающей нам смертью. Между тем
автор этого курса социологии в общем симпатизирует нам: «Франция, — говорит он
в заключение, — великая нация; в области науки и искусств она стоит в одном
ряду с первыми европейскими нациями… Франция, прежде всего, народ сильной
инициативы; вот почему ее падение составило бы непоправимую потерю для Европы».
Если в христианский период даже философы и социологи по ту сторону Альп имели
такие сведения и так судили о нашем характере, то можно представить себе, какое
чудовищное взаимное непонимание царило в массах между двумя соседними нациями!
Будем надеяться, что оно скоро исчезнет. Думая, что он дает научную картину
французского характера, де Белла, и не подозревая того, обрисовал нам
ненормальное состояние итальянского ума за последние годы. Может явиться вопрос,
не было ли это состояние также «патологическим»? Но нет, оно было просто
политическим. Приравнивая Корсику к Эльзас-Лотарингии, автор более знакомит нас
с задними мыслями итальянских правителей того времени, чем с нашими
собственными. Что касается охраны восточных христиан, то здесь также легко
угадывается желание Италии взять ее в свои руки и воспользоваться ею в своих
интересах без малейшей заботы о том, не «противоречило ли бы» это ее антипапской
политике. Во всяком случае, если бы у нас не было других симптомов психического
вырождения, то мы могли бы считать состояние своего здоровья удовлетворительным.

Наиболее серьезные обвинения в вырождении навлечены на нас нашей современной
литературой, нашими поэтами и романистами. Мы охотно соглашаемся, что декаденты,
слава которых впрочем уже миновала, вернули нас, как это показал Летурно, к
литературе первобытных дикарей; к поэзии «междометий», в которой звуки
составляют все, а смысл не играет никакой роли; к вереницам туманных сравнений и
образов, причем стихотворение можно читать безразлично, с начала или с конца; к
повторениям слогов и созвучий и игре словами, характеризующими песни папуасов,
готтентотов или кафров. Это литература, впавшая в детство. Но кто серьезно
интересуется этими попытками, большинство которых даже не искренни, а являются
каким-то добровольным безумием, обдуманным бредом? Нельзя судить о стране по
тому, что служит забавой немногих пресыщенных и скучающих людей, так же как и по
какому-нибудь смешному модному фасону.
Известный обвинительный акт Макса Нордау, по поводу нашей современной
литературы, не более доказателен, чем и обвинения, высказанные А. де Белла по
поводу нашего национального характера. По мнению Нордау, наши главнейшие
болезни, наблюдаемые им впрочем во всей Европе, раскрываются нашими поэтами и
романистами: эготизм, мистицизм и непристойный лжереализм. Нордау определяет
мистицизм, как «неспособность к вниманию, к ясной мысли и контролю над
ощущениями, неспособность, вызванную ослаблением высших мозговых центров». Может
ли быть что-нибудь ненаучнее этой фразеологии, заимствованной у естественных
наук? Точно так же, «эгоизм является следствием дурной проводимости
чувствительных нервов, притупления центров восприятия, аберрации инстинктов
вследствие отсутствия достаточно сильных впечатлений, и большого преобладания
органических ощущений над представлениями». Вот почему ваша дочь нема. Какое
разъяснение можно почерпнуть в этой «нозологической картине», достойной Мольера?
Разве эгоизм наших поэтов и литераторов сильнее, чем он был во времена Рене и
Вертера? Во всяком случае он — естественное последствие той недостоверности,
которой страдают в настоящее время все объективные и безличные доктрины.
Вследствие отсутствия общей веры, мысль каждого обращается на самого себя;
патология здесь ни при чем. Что касается непристойного реализма, который мы
только что сами клеймили и который пользуется безнаказанностью благодаря
преступному индифферентизму полиции, то перенеситесь в средние века и даже в

позднейшие; вспомните старую литературу горожан и виллэнов, грубость, коренную
безнравственность «галльского веселья». Разве не отличалась даже избранная часть
прежнего общества, наряду со своими добродетелями, бесчисленными пороками? Разве
литература даже наиболее культурных классов XVIII века была менее
безнравственной, чем современная? Наконец, в число наших болезней Нордау
включает, под рубрикой мистицизма, всякое стремление к идеальному миру, всё,
выходящее из узкого круга положительной науки. Тем, кто говорит, что чистая
наука оказалась несостоятельной в области морали и религии, он отвечает,
перечисляя все открытия, касающиеся строения материи, теплоты, механического
единства сил, спектрального анализа, геологии, палеонтологии, «хромофотографии»,
«мгновенной фотографии», и т. д., и т. д., и затем восклицает: «И вы не
довольны!» Нет, мы еще не довольны, так как наше честолюбие выше. Спектральный
анализ может обнаружить присутствие металлов на звездах, но он ничего не говорит
нам относительно смысла и цели существования. «Тот, кто требует, — говорит
Нордау, — чтобы науки невозмутимо и смело отвечали на все вопросы праздных и
беспокойных умов, неизбежно потерпит разочарование, потому что наука не хочет и
не может удовлетворить этим требованиям». Прекрасно. Значит, вы признаете, что
существуют вопросы, на которые положительная наука по необходимости отвечает
молчанием. Но неужели озабоченность этими вопросами указывает на «праздность и
беспокойность» ума, даже когда они касаются самого значения и употребления
жизни? Включать в число мистиков и вырождающихся всех, кому железные дороги и
телеграфы не доставляют полного удовлетворения ума и сердца, — значит забывать,
что философия и религия (эта коллективная философия народов) существовали
всегда, и будут существовать, пока человек не перестанет спрашивать себя: Кто я?
Откуда я? Что я должен делать и на что надеяться? Этого рода заботы не только не
указывают на вырождение, но всегда служили признаками эпох обновления и
прогресса. Когда толпа инстинктивно чувствует настоятельную потребность в учении
о мире и жизни, — в этом не следует находить какого-либо мистического бреда или
«неспособности ко вниманию, вызванной ослаблением центров коркового вещества».
Так как Нордау любит сближать психологию с биологией, то он мог бы найти нечто
аналогичное в инстинкте, заставляющем повертываться к свету даже живые существа,
еще лишенные глаз. Отбросьте слабый луч света в воду, в которой плавают
инфузории; у них еще нет зрительного органа, но они все-таки ощущают свет и
направляются к нему, как к условию жизни и благосостояния. Еще не вполне
сознательная толпа, в силу подобного же инстинкта, устремляется ко всякому
отдаленному лучу света, в котором думает найти предвестника идеала-освободителя.

В изучении литературы вырождающихся Макс Нордау имел предшественника в лице
Гюйо, на авторитет которого он впрочем не раз ссылается. Но Гюйо остерегался
преувеличений и поспешных обобщений; он показал, что искусство должно
подчиняться закону, заставляющему нас на протяжении четверти столетия и даже в
более короткий период времени присутствовать при обновлении на одном пункте и
разложении на другом, «при рассветах и сумерках, когда очень часто нельзя даже
сказать, наступает ли день или кончается». Теория упадка может, следовательно,
применяться лишь»к группам писателей, к отдельным частям столетия, к сериям
тощих и бесплодных годов». Никакое обобщение невозможно в этом случае. Идеи
быстро следуют одна за другой, наука беспрестанно преобразовывается; как могут
литературные школы избегнуть этого непрерывного движения? Необходимо меняться и
обновляться; но гении являются редко, и надо, по выражению Гюйо, «уметь ждать,
прежде чем объявить, что наступил час непоправимого упадка». Ни забота о форме и
словах, ни дурной вкус и несвязность идей и образов, ни торжество критического и
аналитического направления еще не служат достаточными доказательствами упадка,
так как все эти черты встречаются даже в великие эпохи и у великих гениев.
Нордау повсюду видит болезни. Если вы мало написали — это признак бессилия;
если вы много пишете — это симптом графомании. Чтобы вы ни делали — вы
«вырождающийся». Нордау не подумает о том, что вместе с распространением
образования и дешёвого книгопечатания, число пишущих роковым образом должно было
увеличиться. Как могло бы в этой массе печатающихся произведений не оказаться
нелепостей? Судить о конце нашего века по плохим поэтам — то же, что судить о
веке Людовика XIV по Прадону и Шаплэну или о всем XIX веке по его первым годам.
Разве Делилль и псевдо-классики предвещали появление Ламартина и Гюго49?
Если подражание, как показал Тард, — господствующий принцип деятельности, то
любовь к перемене — также один из законов общества и индивидуума; а перемена
может быть переходом от одной крайности к другой. После ясной, веселой и
поверхностной музыки Адама, Обера и других, стали увлекаться туманной, мрачной и
глубокой музыкой Вагнера. После господства уравновешенной и рассудительной
классической литературы, почувствовали потребность в беспорядочной и
безрассудной. Подобным же образом, после парнасцев, символисты и декаденты
почувствовали потребность в неопределенном, туманном, неуловимом и
непознаваемом. В настоящее время в области литературы что-то закончилось и
что-то начинается. Закончился грубый натурализм; начинается, по-видимому,
примирение натурализма с идеализмом. Вот все, что можно заключить на основании
более или менее удачных попыток декадентов и символистов. Французский гений
далеко еще не исчерпан.
Впрочем, наряду с хулителями, мы встречаем за границей и благоприятные суждения
о Франции. Gallia rediviva (Возрождающаяся Галлия) — таково заглавие статьи,
помещенной в январе 1895 г. в Atlantic Monthly; в этой статье Кон подвергает
обзору все, что заставляет верить в возрождение французского духа. Особенно
многозначительным представляется ему, за последние двадцать пять лет,
пробуждение национального духа, трудолюбие страны, реорганизация могущественной
армии, быстрый подъем первоначального и высшего образования, а главное —
прогресс философии и именно идеалистической. Старый материализм почти исчез
ввиду все возрастающего тяготения к моральными общественным наукам. «Заметны
усилия со стороны приверженцев всех философских мнений, протестантов, католиков
и свободных мыслителей, выставить на вид потребность в преданности какому-либо
идеалу50. Чтобы Франции как нации, пришлось снова вернуться к догматам
христианства, «в этом можно усомниться; но, без всякого сомнения, Франция ищет
какой-нибудь идеальной формы вдохновения, свет которого мог бы наполнить
радостью все искренние сердца; не следует ли встретить эти поиски словами
глубочайшего религиозного мыслителя Франции — Паскаля: «Ты не искал бы меня,
если бы уже не нашел»?
II. — В конце концов мы не могли найти ни в нашем национальном характере, ни в
наших искусствах и литературе еще столь жизненных, так называемых «научных»
доказательств нашего вырождения. Некоторые печальные симптомы, как физического,
так и психического характера, более заметны во Франции, потому что мы опередили
другие европейские нации. Так например, замедление рождаемости произойдет через
некоторое время и у них. Что касается поглощения кельто-славянскими расами
элементов белокурой расы, то оно наблюдается также в Германии и Италии. Даже в
Англии число брюнетов увеличивается, и этнологи утверждают, что с начала
исторических времен брахицефализм возрастает там. Невозможно допустить, чтобы
такое общее явление было непоправимым несчастьем; во всяком случае, если здесь и
есть этническое «распадение», то оно не составляет особенности нашей страны. То
же самое следует сказать о росте городов с их выгодными и невыгодными сторонами,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

а также о распространении алкоголизма и разврата. Нельзя судить о целой нации по
романам, печатание которых терпится у нас полицией и против которых мы к
сожалению не пытаемся воздействовать. Совокупность неблагоприятных
обстоятельств, не вполне еще определенных и измеренных, не может служить
основанием для произнесения смертного приговора над нами. Отсюда следует лишь
заключить о необходимости для Франции, как и для других наций, во-первых, —
лучшей физической гигиены, способной уравновешивать влияние умственного или
эмоционального переутомления, во-вторых, — спасительной реакции против
обезлюдения деревень в пользу городов, и наконец, что всего важнее, — очень
строгих законов против пьянства и разврата. Успех мер, принятых в Швеции и
некоторых штатах Североамериканского союза, должен был бы убедить наших
законодателей, если бы только последние не находились к несчастью под
политическим вассальством «кабаков». Что касается подстрекательства к разврату
прессой, то достаточно было бы небольшой твердости со стороны правительства и
парламента, чтобы положить ему конец: задача в этом случае очень легка, и нам
непростительно откладывать ее исполнение.
С психологической точки зрения, по-видимому, не произошло больших изменений во
французском характере. Возможно, что мы стали положительнее и реалистичнее,
недоверчивее к чувству, менее восторженны и наивны. За последние двадцать лет,
несмотря на наши слабости и бедствия, мы обнаружили более рассудительности,
устойчивости в чувствах, просвещенного патриотизма, терпеливой и настойчивой
воли. Обвинять нас в непостоянстве и быстром упадке духа сделалось общим местом.
Но разве мы не обнаружили выносливости и настойчивости в войну 1870 г., которая
была однако не наступательной, а оборонительной, и сопровождалась не победами, а
поражениями? В конце концов, завоевательные экспедиции — лишь временное
безумие, к которому слишком часто нас увлекают наши вожди; при малейшем повороте
счастья, наш здравый смысл заявляет о своих правах; но в борьбе за целость
Франции мы не могли решиться, пока не были безусловно вынуждены, потерять одного
из живых членов нашего отечества. С тех пор, хотя нас признают забывчивыми, не
перестают говорить об упорстве, с которым мы вспоминаем о наших братьях —
эльзас-лотарингцах. В чем же нас упрекают, наконец? В мстительности
оскорбленного самолюбия? В ненависти побежденного к своему победителю? Нет; в
военной игре мы всегда были достаточно хорошими игроками, чтобы легко мириться с
поворотами счастья. Но мы считали бы себя обесчещенными равнодушием к правам
народов и наших соотечественников. Мы не питаем ненависти к Германии, но мы
любим Францию и чувствуем отвращение к несправедливости.
Соединение впечатлительности и общительности с светлым и ясным умом, присущее,
как нам кажется, французскому характеру, не может впрочем обойтись без частых
противоречий. Этим объясняется, в наших нравах, в нашей истории и политике,
беспрестанная смена свободы и порабощенности, революции и рутины,
оптимистической веры и пессимистического упадка духа, восторженности и иронии,
кротости и насилия, логики и нерационального увлечения, дикости и человечности.
Очевидно, что равновесие страсти и разума в высшей степени труднодостижимо и
неустойчиво; между тем к этому именно равновесию непрестанно стремится
французский характер. Нашим главнейшим ресурсом является страстное увлечение
рациональными и здравыми идеями. Мы сознаем необходимость этого и нашу
способность к этому. Мы стремимся укрепить самих себя, привязавшись мыслью и
сердцем к цели, указанной нам умом и поставленной на возможно большую высоту.
В подтверждение нашей отсталости и грозящего нам вырождения, наши противники
особенно настаивают на сходстве нашей впечатлительности и чувствительности с
чувствительностью и впечатлительностью женщины или ребенка. Но это чисто внешнее
сходство не должно было бы скрывать от них многих глубоких различий. Назвать
взрослыми детьми людей, восторженно верующих в идеи и с бескорыстной энергией
защищающих их, — нетрудно; но разве молодость сердца заслуживает такого
презрения? Разве «любовь к человеческому роду» — порок? Если бы во Франции не
было ничего другого, кроме ребяческого, женственного или «плебейского», могли ли
бы мы в свое время (продолжавшееся века) господствовать над миром благодаря то
нашему политическому и военному могуществу, то нашему умственному превосходству?
Нет, мы не можем согласиться с нашими противниками, что отечество Декарта,
Паскаля, Боссюэ, Корнеля, Мольера, Ришелье и др. представляет собой лишь страну
взрослых детей. Не всё в нашей истории и в наших действиях легкомысленно и
суетно, как утверждают это Джиоберти и Леопарди. Если когда и встречаются эти
недостатки (не всегда отделимые от достоинств, обратную сторону которых они
составляют), то они зависят не от женского или детского характера французов; они
объясняются одновременно нашим нервным темпераментом, нашим воспитанием и
присущей нам общительностью. В самом деле, при сношениях с людьми иногда нельзя
бывает слишком глубоко захватывать вопрос, слишком настаивать, превращать
гостиную в аудиторию, а разговор в диссертацию. Подобным же образом, желание
нравиться другим, добиться их уважения естественно порождает известное тщеславие
и известное»уважение к личности». Индивидуум уже не ищет в самом себе всего
своего достоинства и значения, он в значительной степени ищет его в других.
Точно так же, мягкость нашего характера, наши слабости, погоня за модой и боязнь
общественного мнения зависят не от того, что мы похожи на женщин, а от того, что
общественная жизнь требует этой мягкости, этого закругления всех острых краев
индивидуальности, этой зависимости каждого от общего настроения. Следует ли
заключить отсюда, как это делают немцы, англичане и итальянцы, что расширение
общественной жизни имеет необходимым последствием сужение личной и внутренней,
что, по мере того как развивается одна, атрофируется другая? Да, если понимать
под общественной жизнью светскую; но составляет ли последняя истинную
общественную жизнь и не есть ли она лишь ненормальная, извращенная форма ее?
Лучше понятое общественное существование требует, напротив того, сильной
индивидуальности и высокого развития личности. Идеал, который составила себе
Франция, еще не осуществив его в достаточной мере, и к которому она должна
всегда стремиться, заключается в согласном росте общественной и индивидуальной
жизни. Ее гений остается так же полезен и необходим миру, как и гений соседних
наций, не в обиду будь сказано государственным людям, мечтавшим не так давно
подчинить немецкому господству и немецкому языку Францию севернее Лиона, а
господству Италии и итальянского языка Францию к югу от Лиона.
Что касается наших настоящих зол, внушающих столь законное беспокойство, то
индифферентизм и упадок духа имели бы в данном случае одно и тоже действие и
были бы одинаково опасны. Ничто так не опасно для народа, как «самовнушение»
относительно грозящего ему упадка. Постоянно повторяя себе, что ему грозит
падение, он может вызвать у себя головокружение и упасть. Подобно тому как на
поле битвы уверенность в поражении делает его неизбежным, национальный упадок
духа лишает характеры их упругости и обращается в нечто напоминающее настроение
самоубийцы. Довольствуясь нелепыми словами, вроде: «конец расы», «конец века»,
«конец народа», люди отдаются общему течению, становятся безучастными, ссылаются

на бессилие индивидуума в борьбе с роком, тяготеющим над целым народом и даже
принимающим форму физической необходимости. Мы видели, что в действительности
этой необходимости не существует. Ренан настаивал когда-то на громадном значении
расы, в то время как Тэн преувеличивал значение среды; в конце концов оба
признали в нации — и особенно во французской, более доступной общественным
влияниям — «духовный принцип», результат «долгих усилий, жертв и
самоотверженности в прошлом», наследие, полученное нераздельным, с
обязательством увеличивать его ценность, и принимаемое сознательно путем своего
рода «повседневного плебисцита». «Мы — то, чем были вы, — говорилось в
спартанской песне, обращенной к предкам, — и мы будем такими, какими вы
теперь». То что древние поэты выражали образно, современные ученые могли бы
повторить от имени самой действительности; но только влияние предков
увековечивается не одной наследственностью расы и неизменным влиянием физической
среды, как, по-видимому, думают многие из современных ученых, а также языком,
воспитанием, религией, законами и нравами. Этот импульс, действующий на таком
огромном расстоянии и двигающий нами в течение веков, как единая сила,
вздымающая волны на всем море, не представляет собой лишь слепого влияния
инстинктов четвертичного периода или окружающих нас материальных факторов; это
вместе с тем — влияние идей и чувств, развитых цивилизацией и надстраивающих
над физическим организмом моральный. Если нация представляет собой единый
организм, то это прежде всего духовный организм. Мы рассмотрели, с
психологической точки зрения, какова французская душа. Невозможно усматривать
«сумерки народа» в чрезмерной нервности или ослаблении мускульной системы,
встречающихся более или менее и у всех других наций. Если умственная жизнь и
общественные влияния, с их хорошими и дурными сторонами, более преобладают во
Франции, чем в других странах, а этнические влияния достигли в ней в высшей
степени неустойчивого равновесия, то в этом столько же основания для надежд, как
и для опасений. В критические минуты национальный характер со всеми
обусловливаемыми им благоприятными и неблагоприятными шансами становится прежде
всего вопросом ума и воли: спасение или гибель нации в ее собственных руках.
III. Выбор народных героев — факт великой важности в психологии народов.
Действительно, герои представляют собой одновременно типических представителей
данной расы и ее идеализованное представление о самой себе. Один немец
справедливо сказал, что никогда не могло бы существовать нации Наполеонов, но
что был момент, когда тайным желанием каждого француза было сделаться
Наполеоном. Этот идеальный Наполеон далеко впрочем не походил на грубого и
вероломного исторического Наполеона, которого даже в настоящее время, после
стольких разносторонних исследований, мы еще не знаем достаточно.
Верцингеторикс, Карл Великий, Людовик Святой, Жанна д’Арк, Винцент де Поль,
Байярд, Генрих IV, Тюрень, Конде, д’Ассас, Мирабо, Наполеон — вот герои
Франции, истинное или воображаемое лицо которых всем знакомо. Наиболее популярны
— Жанна д’Арк и Наполеон, причем из последнего сделали олицетворение
французской революции и французской славы. Несомненно под влиянием классического
направления великие люди Франции претерпели большие изменения и приблизились к
условным героям корнелевских и расиновских героев; но во всяком случае они
действовали обаятельно на простое и непосредственное народное воображение своим
мужеством и презрением к смерти, неудержимым порывом и всепокоряющей
откровенностью, величием души и рыцарским духом, преданностью отечеству или
человечеству, любовью к «свободе», «просвещению» и «прогрессу». Это — символы
скорее идеала, живущего в народной душе, чем исторической действительности; но
нельзя отрицать, что если вы захотите характеризовать этот идеал одним словом,
вы назовете его идеалом великодушия.
В глазах некоторых наций, быть великодушным — значит быть «дураком». Без
сомнения, великодушие должно быть просвещенным и «идеи» являются силами лишь в
том случае, если они не противоречат действительности. Но народы грешат в
настоящее время вовсе не избытком любви и преданности к идеям; напротив.
Скептицизм, утилитарные заботы, нечестность в денежных делах, узкая политика
партий и интересов, эгоистическая борьба классов — вот с чем необходимо теперь
повсюду бороться во имя идей. Если бы Франция отреклась от своего культа идеала,
от своего бескорыстного служения обществу и человечеству, она утратила бы, без
всякого возможного для нее выигрыша, то, в чем всегда заключалась ее истинная
моральная сила. Не будем насиловать наших способностей.

1 De l’Intelligence I, кн. IV, гл. I.
2 Тард. Законы подражания, гл. III. Что такое общество?
3 Этот пессимизм оспаривается в пользу несколько преувеличенного нового
оптимизма Новиковым в его интересной книге о Будущности белой расы.
4 Приложите один конец большого циркуля ко лбу, а другой к затылку, и вы
получите длину черепа; затем измерьте циркулем наибольшую ширину черепа по линии
ушей; частное от разделения ширины черепа на его длину называется черепным
показателем (l’indice cephalique).
5 Немецкий антрополог Гольдер так хотел назвать круглоголовых предшественников
германцев в Германии.
6 Против этого выставляются следующие возражения: 1) брахицефалия менее
значительна и менее распространена в Азии, чем в Европе; 2) брахицефалы могли бы
проникнуть в Европу в бронзовый период, лишь пройдя через Сибирь и Россию, где
именно в эту эпоху встречаются почти одни долихоцефалы, или же пройдя сквозь все
население ассирийцев, что исторически невозможно. Наконец, наши растения не
азиатского происхождения.
7 Прибавим еще, что, как это доказал Коллиньон, победители обыкновенно занимали
равнины и долины рек, между тем как побежденные были оттесняемы в горы или на
самое побережье океана.
8 Один японский антрополог предполагает, что высшие классы Японии в значительной
части потомки аккадийцев, близко стоящих к халдеям. Во всяком случае монгольский
элемент менее значителен в Японии.
9 В настоящее время черепной показатель повысился у греков с 0,76 до 0,81.
10 Немцы указали у Виргилия на следующее описание лица, обладавшего вполне
германской наружностью и даже носившего германское имя, — Герминия:
… Catillus Joan.
Ingentemque animis, ingentem corpore et armis
Dejicit Herminium, nodo cui vertice fulva
Caesaries nudique humeri.
Известно, что франки и германцы завязывали узлом свои длинные волосы, падавшие
на спину.
11 Субис (Soubies) издал в Галле (1890 г.) книгу об идеале мужской красоты у
старых французских поэтов ХП и ХIII вв. Физический идеал отвечает
аристократическому типу: высокий рост, широкие плечи, развитая грудь, тонкая
талия, высокий подъем ступни, белая кожа, белокурые волосы, румяные щеки, живой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

взгляд, малиновые губы.
12 Однако Аттила, принадлежавший к финской или урало-алтайской расе,
изображается Иорнандесом с приплюснутым носом, маленькими впалыми глазами,
огромной головой и темным цветом кожи.
13 Кошут походил внешностью на гунна и гордился этим. Но были ли большие
основания для такой гордости?
14 Familles eugeniques, составляющие как бы этническую аристократию.
15 Германские народы или считающие себя таковыми обвиняют кельтские расы в
нечистоплотности, но как объяснить в таком случае, что галлы изобрели мыло? По
свидетельству Аммьена Марцелина они, напротив того, обращали большое внимание на
уход за своим телом, и их никогда нельзя было увидеть одетыми в грязные
лохмотья.
16 Известно, что галльские друиды пользовались, по свидетельству Цезаря, важными
преимуществами: они были освобождаемы от военной службы и от всех налогов; они
имели право запретить совершение жертвоприношения, т. е. подвергнуть настоящему
отлучению. Все друиды, включая сюда и их высших членов, были выборные. Для
избрания требовалось длинное подготовление, так как обучение было только устное
и продолжалось, как говорят, двадцать лет. Наука друидов славилась в древности;
но этому нельзя придавать большого значения: известно, как древние увлекались
всеми иноземными тайнами. Во всяком случае друиды изготовляли законы и судили
большинство тяжб и преступлений. Цезарь прибавляет, что они обучали юношество,
объясняя ему «течение звезд, величину мира и земель, силу и могущество богов».
Они в особенности внушали ему, «что душа не умирает, но после смерти переходит в
тело другого». Цезарь вероятно заблуждался относительно последнего пункта, если
только какие-нибудь более ученые друиды не познакомились на юге Галлии с
греческими и пифагорейскими доктринами. Но идея метампсихоза противоречит всему,
что социология сообщает нам о верованиях первобытных народов вообще и галльских
в частности.
17 Когда галлам случалось быть недовольными Римом, им отвечали, указывая на их
вековых врагов, германцев, всегда готовых перейти Рейн: «В Германии существуют
те же причины, что и прежде, вторгнуться в Галлию (так говорил им Цериалий):
любовь к деньгам и удовольствиям, желание переменить место, германцы всегда
будут рады покинуть свои болота и пустыни и броситься на плодородную Галлию,
чтобы завладеть вашими полями и поработить вас самих». Действительно, Рим уже
спас южную Галлию от страшного нашествия кимвров и тевтонов. Когда Цезарь
вступил в Галлию, разве он не был призван самими галлами? Если эдуены обратились
к нему за помощью, то только потому, что свевы уже перешли Рейн, и Ариовист уже
называл Галлию «своей». «Необходимо случится, — говорил один галл,— что через
несколько лет все галлы будут изгнаны из Галлии и все германцы перейдут Рейн,
потому что германская почва не может сравниться с галльской, а также и образ
жизни обитателей этих стран». Таким образом честолюбие Цезаря было полезно самой
Галлии, так как охраняло ее от германского варварства.
18 Известны слова Вольтера: «Через какой бы город вы ни проезжали, будь то во
Франции, в Испании, на берегах Рейна или в Англии, вы везде встретите добрых
людей, которые будут хвастаться тем, что у них был Цезарь. Каждая провинция
оспаривает у соседней ту честь, что она первая получила от Цезаря удар плетью».
Все народы восхищаются теми, кто их хорошо наказывает, будут ли то кельты или
германцы.
19 Некогда, писал Страбон в первом веке по Р. Х., галлы думали более о войне,
чем о труде. «Теперь, когда римляне заставили их сложить оружие, они принялись с
тем же жаром обрабатывать свои поля, они с той же охотой усвоили более
цивилизованные нравы». По словам Плиния, римляне смотрели на галлов, — так же
как и на греков, — как «на самый промышленный народ». В конце первого века
Иосиф говорил о Галлии: «Источники богатства выходят там из глубины почвы и
разливаются потоком по всей стране». И он желал своим восточные компатриотам
быть «храбрыми, как германцы, искусными, как греки, и богатыми, как галлы».
20 Что касается до природного вкуса к искусствам, то он обнаружился у галлов, в
замечательных произведениях, немедленно же после того, как они познакомились с
римскими образцами. Сначала они довольствовались доведенным до совершенства
подражанием скульптуре их предшественников; в стеклянных, металлических и
мозаичных изделиях они скоро сделались настоящими мастерами.
21 После завоевания, как и до него, галлы всегда проявляли ту же любовь к
опасностям и битвам. Они доставляли римским армиям наиболее смелых пехотинцев и
наиболее стойких всадников. В конце империи только они одни умели сражаться; ими
были даны последние упорные сражения германцам и персам. «Они хорошие солдаты во
всяком возрасте, — говорит Аммьен Марцелин; — юноши и старики несут службу с
равной энергией, их тела укреплены постоянными упражнениями, и они презирают
всякие опасности». По словам поэта Клавдиана, галлов побеждает не сила, а
случай: Sitgue palam Gallos casu, non robore vinci.
В последние дни империи, когда государи хотели иметь солдат, которые не были бы
варварами и вместе с тем не отступали бы перед врагом, они требовали их у
Галлии, «этой страны сильных людей, мужественно относящихся к войне».
22 По мнению Фюстель де Куланжа, существует аналогия между отношением патронов и
клиентов в древнем Риме и Галлии и крепостным правом германцев; между медленной
революцией, обратившей клиента в арендатора, а потом собственника земли, и
революцией, обратившей феодальных крепостных сначала в связанных определенными
обязательствами по отношению к помещику, а затем в крестьян собственников; между
преобразованием армии в древних республиках, после того как в нее вошел плебс, и
преобразованием армии средних веков после учреждения коммун; между самими
коммунами, основанными на развитии благосостояния среднего класса, и древней
демократией, возникшей благодаря торговле и замене недвижимой собственности
движимой.
23 Сын великого Фихте писал: «То, что отличает французов в их научной
деятельности и что глубже, чем обыкновенно думают, связано с верной оценкой
истины, — это ясность, гармоническая законченность идеи, строгость изложения,
точность определений… Поскольку французы усваивают наши теории, постольку мы
можем судить с внешней стороны о степени ясности и научной законченности этих
теорий: они первые и неоспоримые судьи ясности, зрелости и точности идеи».
Введение к французскому переводу «Способа достигнуть счастливой жизни», стр. 4,
6.
24 Извлекаем из Этимологического Словаря Браше следующую статистику современного
французского языка: 1) слов неизвестного происхождения — 650; 2) слов
латинского корня — 3,800, германского — 420; греческого — 20; кельтского —
20; 3) итальянских слов — 450; провансальских — 50; испанских — 100; немецких
— 60; английских — 100; славянских — 36; семитических — 110; восточных —
16; американских — 20; 4) исторических слов — 105; 5) звукоподражательных —
40. Итого — 5.977. Если вычтем из 27.000 слов, содержащихся в Академическом

Словаре, эту цифру 5.977, то останется 21.000 производных слов, образованных или
народом, путем развития коренных слов, или учеными, путем заимствований из
греческого и латинского языков.
25 Венедей (Venedey), в своей книге Les Allemands et les Franзais, d’apres
l’esprit de leur langue et de leurs proverbes, говорит: «язык — это народ», и
он находит, что во французском языке менее свободы и поэтического чувства, чем в
немецком. Затем, основываясь на изучении языка, он прибавляет: «Француз обладает
чувством своего права; немец — чувством лежащей на нем задачи; француз скорее
решается и более точен, нежели немец; он деятельнее и счастливее… Французы
говорят: я зарабатываю мой хлеб, тогда как в Германии надо его заслужить.
Француз знает, немец может; один знает язык, знает (умеет) сделать что-нибудь,
знает (умеет) молчать; другой может говорить на известном языке, может сделать
что-нибудь, может молчать». Venedey мог бы прибавить, что из этих двух языков
один проявляет более интеллектуальности, другой — большее преобладание воли и
силы над разумом».
26 В таком, например, роде: «Временное правительство республики, убежденное, что
величие души — высшая политика, что всякая революция, произведенная французским
народом, должна служить санкцией новой философской истины, и т. д., и т. д.,
декретирует».
27 К комическому и сатирическому жанру примыкают фаблио и Поэма о Ренаре-лисе; в
них, без сомнения, много злой наблюдательности, критического чутья, веселья и
ума; но на один такой фаблио, как Гризеледис, сколько мерзости во всех значениях
этого слова! Мы обязаны галльскому уму Ренье, Мольером, Лафонтеном и Вольтером,
но это не мешает ему быть слишком часто позором Франции.
28 Во время своей юности Наполеон ненавидел французов, завладевших Корсикой: он
жалеет о неудавшейся попытке Паоли. Откровенничая с Буррьенн, он сказал: «Я
причиню твоим французам все зло, какое буду в состоянии причинить». «Он
презирал, — говорит мадам де Сталь, — нацию, избранником которой желал быть».
«Мое происхождение, — говорил он сам, — заставляло всех итальянцев считать
меня своим соотечественником» (Memorial, 6 мая 1816 г.).
Когда папа колебался приехать короновать его, «итальянская партия в конклаве, —
рассказывает он, — одержала верх над австрийской, присоединив к политическим
соображениям следующий довод, ласкавший национальное самолюбие: В конце концов
это — итальянская династия, которая благодаря нам будет управлять варварами; мы
отомстим галлам».
29 Кант замечает мимоходом, до какой степени трудно перевести на другие языки, а
особенно на немецкий, некоторые французские слова, оттенки которых выражают
скорее черты национального характера, нежели определенные предметы, как,
например: «esprit (вместо bon sens), frivolite, galanterie, petit-maitre,
coquette, etourderie, point d’honneur, bon ton, bon mot, и т. д.». Как видно, мы
для Канта все еще оставались в XVIII веке.
30 Так Вольтер называл партию иезуитов.
31 Луи и наполеон — золотые монеты.
32 Во Франции, говорит Lagneau, как и в большинстве больших государств, военные
и политические власти считают своим долгом не собирать, а главное не
обнародовать сведений о потерях, причиненных войнами; когда же невозможно вовсе
скрыть этих потерь, они считают долгом ослаблять их значительность, чтобы не
устрашить население. Каковы бы ни были побуждения, которыми мотивируется это
утаивание или это смягчение истины, значительная часть смертности, вызванной
войной, легко смешивается с общей смертностью. Часто она кажется гораздо менее
действительной, потому что к ней относятся только смертные случаи от ран. Между
тем во всех войнах, а особенно продолжительных, число убитых на поле сражения и
умерших от ран гораздо менее числа умерших от болезней.
Смертность 1871 года, констатированная официальной статистикой, превосходит
своими громадными размерами все, что мы знаем о самых тяжелых исторических
эпохах. Приняв во внимание страшное уменьшение нашего народонаселения за эти два
года войны 1870—1871 гг., можно согласиться с Ланьо, находящим умеренной цифру
Фурнье де Флэ, который определяет в 2.500.000 человек потерю, причиненную
двадцатитрехлетними войнами Революции и Империи, не включая сюда жертв террора и
гражданских войн. Можно даже очень легко допустить вместе с Шарлем Рише, что
потери от одних войн Империи простирались до 3.000.000 людей, если присоединить
к умершим солдатам жертв обоего пола, которые должны были погибнуть во время
двух нашествий, независимо от дефицита, причиненного войною рождаемости. Если,
говорит Ланьо, мы прибавим цифру потерь за промежуток времени от 1852 до 1869
г., определенную нами в 356.428 человек (на основании сопоставления числа
призванных на службу и уволенных солдат) к 1.308.805 французам и француженкам,
погибшим за период 1869—1872 гг. благодаря бедственной войне 1870 г., то мы
получим дефицит в 1.500.000—1.600.000 жителей, погибших за период Второй
Империи, — цифру, также совпадающую с 1.500.000 умерших, которых насчитывает
Рише за тот же период нашей истории.
После бедственной войны 1870 г. для Франции снова наступил период мира. Несмотря
на занятие Туниса, оказавшееся столь убийственным благодаря тифозной эпидемии,
поднявшей в 1881 г. смертность в экспедиционном корпусе до 61,30 на 1000;
несмотря на экспедицию в Южный Оран; несмотря на занятие Тонкина, столь
убийственное благодаря холерной эпидемии, поднявшей в 1885 г. смертность в армии
до 96 человек на 1000; несмотря на экспедицию на Мадагаскар, в Верхний Сенегал и
Судан, общая смертность в армии, по-видимому, была не велика. «Однако она
оказалась бы значительно большей, если бы не продолжали воздерживаться от
сообщений о многочисленных умерших солдатах экспедиционных корпусов, посылаемых
в эти отдаленные страны» (Lagneau, Consequences demographiques qu’ont eues pour
la France les guerres depuis un siecle. Annales de l’Academie des sciences
morales, 1892).
33 Искусства, литература и науки нигде не находят так много средств и побуждений
для работы, так много случаев сделать известными и заставить оценить свои
произведения. Гениальный человек, говорит Левассер, может родиться где угодно;
но «полное развитие таланта — удел городов». Если, следовательно,
художественные, литературные и научные таланты составляют «цвет цивилизации» и
являются источником социального усовершенствования, то приходится простить
городам некоторые их невыгодные стороны, принимая во внимание оказываемые ими
услуги. Иногда города бывают «беспокойны» и при господстве централизованной
демократии могут дать политике направление, на краю которого зияет бездна, но
чтобы оценить роль городов, «не следует принимать во внимание лишь один Париж, а
в Париже — лишь крайности демагогии; необходимо понять великое движение
социальных идей, которые бродят в них и которые далеко не бесплодны». Это
движение, так же как искусство и науки, способствует прогрессу цивилизации.
Если рассматривать нацию как живой организм, то можно сказать, что «деревни
производят более людей, чем сколько утилизируют, а города поглощают и потребляют
часть этого излишка, возвращая взамен того нации значительную ценность в форме
богатства и цивилизации». Чем более совершенны орудия производства и
экономическая организация, тем более значительную часть населения нация может
посвятить работе больших городов; «поэтому именно пропорция городского населения
выше в промышленных государствах, чем в чисто земледельческих, и стремится
увеличиться в наше время как в старой Европе, так и в молодой Америке».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

34 Необходимо иметь двух детей, чтобы заменить отца и мать, и третьего ребенка
для уравновешения смертности среди не достигших брачного возраста.
35 Впрочем это общее явление в Европе. Из трехсот семидесяти двух светских пэров
Англии, существующих в настоящее время, говорил еще Монталамбер, лишь двадцать
четыре пэрства возникли ранее 1500 года; да из них многие сохранились только
потому, что могли перейти в женские линии. Не более семнадцати относятся к XVI
столетию, и около шестидесяти — к XVII-му считая даже замененные высшим титулом
в позднейшую эпоху. Из пятидесяти трех наследственных пэрств и герцогств,
существовавших во Франции в 1789 г., только четыре восходили к XVI столетию.
36 Некоторые врачи боятся также злоупотребления велосипедом, которое не только
предрасполагает к сердечным болезням, но, вызывая прилив крови в области таза,
действует непосредственно на половые органы. Женщинам, по их словам, это
упражнение особенно опасно и грозит бесплодием.
37 «В Нормандии, — говорит Бодрильяр, — решают не иметь детей или ограничивают
их число, потому что хотят обеспечить одному или немногим детям безбедное
существование. Нормандского крестьянина более всего заботит мысль, что после его
смерти его имущество подвергнется разделу». То же утверждается по отношению к
Пикардии: «Среди богатых или просто достаточных классов, — говорит Бодрильяр,
— принято решение иметь не более одного или двоих детей».
«Всем известно, — говорил недавно Рейналь в палате депутатов, — что в
некоторых департаментах крестьянин считает себя заинтересованным не иметь
слишком многих детей и заставляет вписывать в брачный контракт, что после
рождения одного ребенка у супругов не должно быть более детей». Это должно было
бы быть запрещено».
(Заседание 12 мая 1891 г.).
Бесплодие Нормандии в настоящее время представляет резкий контраст с быстрым
размножением ее выходцев в Канаде. В 1763 г., когда Людовик XV уступил
англичанам эти «несколько десятин снегу», канадцев насчитывалось 60.000 человек.
В настоящее время французско-канадское население превышает 1.500.000 душ, не
считая более полумиллиона французских канадцев, живущих в Соединенных Штатах.
38 Ланкри приводит любопытный пример повышения рождаемости в местах, где
отсутствует забота о будущем. Возле Дюнкирхена существует коммуна Фор-Мардик,
основанная Людовиком XIV на следующих принципах, остающихся в силе и до
настоящего времени. Всякая новая семья, в которой один из супругов родился в
коммуне, а муж записан моряком, получает в пользование 22 ара земли (около 500
кв. сажен) и, кроме того, место на морском прибрежье для ловли рыбы сетью. Эта
коммуна получила от Людовика 125 гектаров земли; та ее часть, которая не роздана
в пользование, сдается в аренду за 5.000 франков в пользу коммуны. Семьи,
пользующиеся землей, «могут передавать свои участки только детям, причем эти
участки ни в каком случае не должны дробиться». Отсюда следует, что участок не
может попасть в руки кредитора; он не может ни увеличиться, ни быть разделенным.
Он не отчуждаем, не делим и не может расшириться. Браки очень многочислены в
этой коммуне (около 11 на 100 жителей) и заключаются настолько рано, насколько
это позволяет морская служба; средний возраст вступающих в брак для мужчины —
24 года; незаконнорожденные очень редки (1 на 60 рождений). Законная рождаемость
чрезвычайно высока: достигает 43 рождений на 1000 жителей и уступает в Европе
лишь рождаемости в России. Но — чего не бывает в России — из этих 43
рождающихся живыми детей 33 достигают двадцатилетнего возраста.
Арсен Дюмон описывает подобное же явление в другой области Франции. В Фуэссане
(департамент Финистера) всякий мужчина, возвращающийся из военной службы,
предлагает собственнику ландов уступить ему на очень долгое время клочок этой
необработанной почвы. Он расчищает ее, устраивается на ней, женится и имеет
многих детей, так как ему нечего беспокоиться о судьбе своего потомства. Ланды
бесконечны, и он знает, что его дети могут также обрабатывать участок их.
Собственнику выгодно иметь через известный промежуток времени землю, приносящую
доход, вместо необработанной почвы, а земледельцу выгодно провести на ней свою
жизнь без излишних забот. Таким образом приходится согласиться с Бертильоном,
что даже во Франции, раз исчезает забота о сохранении состояния (т. е. о
недроблении его), рождаемость принимает значительные размеры.
Канада представляет в этом случае «превосходное опытное поле». Провинция Квебек
населена преимущественно французами, очень похожими на нас, такими же
трудолюбивыми и бережливыми. Но закон признает там свободу завещаний, и
нотариусы заявляли Бертильону, что отцы семейств очень часто пользуются ею. Они
не оставляют ничего дочерям (потому что, по их мнению, их зятья должны будут
заботиться о содержании своей семьи) и ничего тем из сыновей, которые получили
профессиональное образование и сделались врачами, священниками, адвокатами и
пр., потому что, по их мнению, полученное образование уже составляет достаточное
наследство; из своих остальных сыновей они выбирают того, кто, по их мнению,
наиболее способен продолжать их промышленное или торговое предприятие, и
передают ему свое состояние и свои дела. Последствием этого является то, что
рождаемость среди французского населения провинции Квебек достигает 48 рождений
на 1000 жителей, т. е. более чем вдвое превышает нашу и превосходит все, что мы
видим в Европе. (La question de la depopulation par Bertillon. Revue politique
et parlementaire).
39 Reforme economique приводит, в виде документа, приходорасходную запись одной
парижской семьи с 20 апреля 1872 г. по 19 апреля 1897. Речь идет о семье
служащего, жена которого, чрезвычайно заботливая и опытная хозяйка, не допускала
ни роскоши, ни бесполезных трат. Семья возникла в Париже 20 апреля 1872 г.;
таким образом записи ежегодных расходов указаны за 25 лет и останавливаются на
19 апреля 1897 г. В апреле 1873 г. родился ребенок мужского пола, а в мае 1880
г. — девочка; так как мать сама выкормила обоих детей, то не было расходов на
кормилицу. Оба ребенка учились в Париже; мальчик сначала был полупансионером в
гимназии, а затем пансионером в лицее, по выходе из которого поступил в
Сен-Сирскую школу; его сестра прошла курс женских учебных заведений и получила
все обычные дипломы. Подводя итоги расходам, внесенным в эту семейную запись,
видим, что семья затратила на воспитание сына до выхода его из Сен-Сирской школы
сорок восемь тысяч франков, а на воспитание дочери до того времени, когда она
сдала свои последние экзамены, двадцать пять тысяч пятьсот франков.
40 «Трудно было бы представить себе прием более вредный для будущности расы и
более способный подорвать могущество нации, чем тот, при котором из нее
постоянно извлекаются люди, обладающие врожденными способностями. Это именно и
происходит, когда лучшие граждане начинают, ради выгод или почестей, уклоняться
от своих обязанностей по отношению к расе, т. е. перестают быть отцами
многочисленных детей». John Berry Haycraft, Darvinism and Race-progress.
41 Мы быть может еще самый богатый народ, но мы, по-видимому, находим
удовольствие в том, чтобы ослаблять наше экономическое превосходство: «Этот
бюджет в четыре миллиарда, — говорит наш враг, доктор Роммель, — представляет

величественное зрелище. Если подумать, каким быстрым шагом ведут Францию к
банкротству, то можно спросить себя, как могут честные и рассудительные люди,
привязанные к своей стране, терпеть это поистине неслыханное возрастание
расходов, даже более: поощрять его и вотировать четырехмиллиардный бюджет, не
задумываясь над необузданным хищением, многочисленными синекурами, двойными
жалованиями т. д.». На этот раз наш враг говорит правду.
42 Сбавка с суммы уплачиваемого налога, пропорциональная числу детей, допущена в
Пруссии, Саксонии, в большинстве второстепенных германских государств (Гамбурге,
Бремене, Любеке, Антгальте, Саксен-Альтенбурге, Саксен-Кобурге, Саксен-Готе,
Шварцбург-Зондергаузене, и т. д.), в Сербии, Норвегии, Швеции, во многих
швейцарских кантонах.
В Австрии министры финансов, Штейнбах и Пленер, предлагали один за другим
уменьшить обложение отцов семейств на 25 флоринов (62 франка 50 сант.) за
каждого ребенка свыше двух в городах и свыше четырех в деревнях.
43 Было предложено много реформ, требующих рассмотрения: бесплатная медицинская
помощь беременным бедным женщинам; родильные дома для нуждающихся; особые
богадельни для женщин на шестом месяце беременности; родильные дома с
мастерскими; увеличение вспомоществования беременным бедным женщинам; запрещение
работать женщинам, не оправившимся от родов; учреждение для них общественного
призрения; обязательная выдача им пособия на отдых и выздоровление; расширение
материнских прав: право матерей быть опекуншами, право для них заключать
контракты без разрешения мужа и свободно располагать своим личным заработком
(под условием справедливого участия в общих расходах), право быть облеченными
родительской властью в случае смерти или отсутствия отца, или же потери им
семейных прав.
44 Особенно необходимо также организовать, по инициативе администрации, более
полную и правильную охрану детского возраста: ясли, детские сады, курсы для
сиделок, школьные столовые. Необходимо увеличить бесплатные профессиональные
школы, которые давали бы возможность зарабатывать хлеб; организовать
попечительства для детей, подвергающихся дурному обращению или испорченных.
Существенным вопросом является строгий и постоянный надзор за трудом
несовершеннолетних в мастерских и на фабриках, а также отмена для них ночного
труда. Если бы Германии угрожало уменьшение населения, в ней уже давно бы были
приняты меры этого рода.
45 В окрестностях Кана, Байе и Шербурга фабрикация кружев происходит при помощи
ручного труда женщин и молодых людей и занимает не менее 70.000 лиц. Женщины
работают у себя на дому. Дети с ранних лет находят для себя заработок.
Крестьянин не боится здесь, как в других местах, увеличения своей семьи.
46 Что касается в частности абсента, то французское население уже в 1885 г.
потребляло его 57.732 гектолитра, — цифра, поистине, чудовищная; в 1894 г. оно
поглотило 165.000 гектолитров.
47 Парвилль рассказывает в журнале Nature о любопытном опыте, произведенном в
Соединенных Штатах. Заставили работать двадцать человек, пивших только воду и
другие двадцать, пивших вино, пиво и бренди. По прошествии двадцати дней было
определено количество произведенной ими работы. В первые шесть дней рабочие,
подкреплявшиеся спиртными напитками, имели перевес, затем наступил как бы период
реакции, и в конце концов пившие одну воду одержали верх, исполнив по крайней
мере втрое больше работы. Чтобы проверить опыт, были переменены роли: пившие
только воду должны были на двадцать дней подчиниться спиртному режиму, а
потребители крепких напитков — перейти на чистую воду. И на этот раз рабочие,
пившие воду, произвели значительно большее количество работы. Заключение
вытекает само собой. При продолжительном действии алкоголь уменьшает мускульную
силу, другими словами, человеческая машина, приводимая в движение водой,
развивает более энергии, чем при алкоголе. Вино возбуждает и действительно
придает силы для какого-нибудь кратковременного напряжения, но не для
продолжительной работы. Пьющие люди мало едят, на этом основании пьяницы
говорят, что «алкоголь поддерживает силы». На самом же деле у потребителей
большого количества спиртных напитков пищеварение происходит очень медленно. При
употреблении чистой воды пищеварение совершается быстро, и желудок извещает вас
об этом. Через три или четыре часа после еды уже чувствуется голод. Люди, не
умеющие рассуждать, естественно заключают отсюда, что вино их питает, а вода не
поддерживает их сил. Иллюзия получается полная. Это немного похоже на то,
говорит Парвилль, как если бы утверждать, что какой-нибудь источник тепла, печь
или камин, действует лучше, когда горение замедляется в нем и тянется дольше.
Правда, оно тянется дольше, но не дает тепла; еще немного, и оно прекратится.
«Животная клеточка создана не для того, чтобы быть переполненной алкоголем;
чтобы находиться в нормальном состоянии, ей нужна вода». В противном случае ее
функционирование затруднено. Это именно и вызывает болезненное состояние
организма, пропитанного алкоголем. Оно проявляется в замедлении питания и
сопровождается всеми характеризующими его симптомами: тучностью, каменной
болезнью, ревматизмом и т. д. Таким образом ложное представление об укрепляющем
действии спиртных напитков ведет непосредственно к неправильному
функционированию организма, потере сил и здоровья. У кого под влиянием алкоголя
замедлено пищеварение, тот уже болен. «Вода является для него лучшим средством,
чем все лекарства».
Шитендер и Ментель доказали лабораторными опытами, что спиртные напитки
задерживают химические процессы питания. Они приводят в соприкосновение
питательные вещества с пищеварительными жидкостями и констатируют, что действие
последних немедленно прекращается, если прибавить к ним 2% алкоголя. Виски,
содержащее около 50% алкоголя, примешанное лишь в количестве 1% к желудочному
соку, замедляет пищеварение на 6%. Мнение, что вино и спиртные напитки
подкрепляют, основано единственно на том, что эти напитки возбуждают нервную
систему и кажутся придающими силу.
Мы производили на самих себе и в своем семействе опыты, вполне подтвердившие
теорию, признаваемую в настоящее время большинством врачей и гигиенистов.
48 В городах вроде Парижа, увеселения и зрелища, носящие действительно
артистический характер, недоступны беднякам, вследствие этого в их распоряжении
остаются одни кафешантаны, развращающее влияние которых на неразвитые умы хорошо
выяснено Мисмером в его книге: Dix ans soldat. В других городах население
требует увеселений цирка и устремляется на бои быков с непременным условием,
чтобы проливалась кровь. Дети и женщины присутствуют на этих зрелищах и
приучаются находить удовольствие в жестокости. Правительство довольствуется
составлением протоколов, обходящихся нарушителям закона в 17 франков, при сборе
в 20.000 фр. По отношению ко многим вопросам у нас нет правительства.
49 В начале великого века Макс Нордау того времени мог бы поставить диагноз
вырождения. Истощение и бессилие гонгоризма, петраркизма и маринизма;
экстравагантность испанского и итальянского «экзотизма», «графомания» Гарди и
Скюдери с их последователями, шутовство Скаррона; «эротомания» литературных
кабаков; мистицизм, чередовавшийся у многих авторов с цинизмом; наконец,
«литературное безумие» во всех его формах предшествовали царству разума и
отчасти вызвали его. Маньяк Руссо и чудак Бернардэн де Сен-Пьерр были в числе
великих инициаторов болезненной «чувствительности», которой отличался «конец
века» при Людовиках XV и XVI.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

50 Кон приводит по этому поводу, в числе других, имена Джемса Дармстетера,
виконта Вогюэ, Брюнетьера, Поля Дежардэна; он вспоминает также «о великолепных и
столь искренних произведениях оплакиваемого Гюйо».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Биологическое и социальное в психике человека

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.Н. Леонтьев: Биологическое и социальное в психике человека

А.Н. Леонтьев. Биологическое и социальное в психике человека / Проб-
лемы развития психики. 4-е издание. М., 1981. С.193-218.

А.Н.Леонтьев
БИОЛОГИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ В ПСИХИКЕ ЧЕЛОВЕКА
1
Проблема биологического и социального имеет для научной психологии
решающее значение.
Я, разумеется, не имею в виду представить здесь обзор работ, которые
велись в Советском Союзе в рамках этой проблемы на протяжении многих
лет. Я ограничусь изложением только некоторых итогов последних исследо-
ваний, которые были выполнены мной вместе с моими сотрудниками Ю.Б.Гип-
пенрейтер, О.В.Овчинниковой и другими в Московском университете.
Исследования эти были посвящены изучению особенностей человеческого
слуха.
Почему же в ходе разработки проблемы биологического и социального мы
пришли к исследованию такой специальной области, как область слуховых
ощущений? В чем состоял замысел наших исследований?
Чтобы ответить на эти вопросы, я должен буду остановиться на тех иде-
ях и гипотезах, которые были для нас ведущими.
Это прежде всего идея о том, что развитие психических функций и спо-
собностей, специфических для человека, представляет собой совершенно
особый процесс.
Процесс этот принципиально отличается не только от процесса разверты-
вания биологически унаследованного поведения. Он отличается также и от
процесса приобретения индивидуального опыта.
Развитие, формирование психических функций и способностей, свойствен-
ных человеку как общественному существу, происходит в совершенно специ-
фической форме ¦ в форме процесса усвоения, овладения.
Постараюсь объяснить, что я под этим разумею.
На протяжении истории человеческого общества люди прошли огромный
путь в развитии своих психических способностей. Тысячелетия общественной
истории дали в этом отношении гораздо больше, чем сотни миллионов лет
биологической эволюции животных.
Конечно, достижения в развитии психических функций и способностей на-
капливались постепенно, передаваясь от поколения к поколению. Значит,
достижения эти так или иначе закреплялись. В противном случае их прог-
рессивное и к тому же все ускоряющееся развитие было бы невозможно.
Но как именно эти достижения могли закрепляться и передаваться следу-
ющим поколениям? Могли ли они закрепляться в форме морфологических, био-
логически наследуемых изменений?
Нет. Хотя биологическая наследственность, конечно, существует и на
уровне человека, однако ее действие прямо не распространяется на те при-
обретения в сфере психического развития, которые человечество сделало на
протяжении последних 40 или 50 тысячелетий, т. е. после того, как совре-
менный тип людей биологически окончательно сложился и человеческое об-
щество перешло от предыстории к историческому развитию ¦ процессу, пол-
ностью, управляемому действием объективных общественных законов.
Начиная с этого момента достижения в развитии психических способнос-
тей людей закреплялись и передавались от поколения к поколению в особой
форме, а именно в форме внешнепредметной, экзотерической.
Эта новая форма накопления и передачи филогенетического (точнее, ис-
торического) опыта возникла потому, что характерная для людей дея-
тельность есть деятельность продуктивная, созидательная. Такова прежде
всего основная человеческая деятельность ¦ труд.
Фундаментальное, поистине решающее значение этого факта было открыто
более 100 лет тому назад. Открытие это принадлежит основоположнику науч-
ного социализма Марксу.
Труд, осуществляя процесс производства (в обеих его формах ¦ матери-
альной и духовной), кристаллизуется в своем продукте, То, что со стороны
субъекта проявляется в форме деятельности (Unruhe), то в продукте высту-
пает в форме покоящегося свойства (ruhende Eigenschaft), в форме бытия
или предметности (Маркс).
Процесс этого превращения можно рассматривать с разных сторон и в
разных отношениях. Можно рассматривать его со стороны количества затра-
чиваемой рабочей силы в отношении к количеству произведенного продукта,
как это делает политическая экономия. Но можно рассматривать его и со
стороны содержания самой деятельности субъекта, абстрагируясь от других
его сторон и отношений. Тогда указанное превращение человеческой дея-
тельности в ее продукт выступит перед нами как процесс воплощения в про-
дуктах деятельности людей их психических особенностей, а история матери-
альной и духовной культуры ¦ как процесс, который во внешней, предметной
форме выражает достижения способностей человеческого рода
(Menschengattung).
Таким образом, процесс исторического развития, например ручных орудий
и инструментов, с этой стороны можно рассматривать как выражающий и зак-
репляющий достижения в развитии двигательных функций руки, усложнение
фонетики языков ¦ как выражение усовершенствования артикуляции и речево-
го слуха, а прогресс в произведениях искусств ¦ как выражение развития
эстетических способностей.
Даже в обыкновенной материальной промышленности под видом внешних ве-
щей мы имеем перед собой «опредмеченные» человеческие способности ¦
Wesen Krafte des Menschen (Маркс).
Мысль эта имеет для научной психологии совершенно генеральное значе-
ние. Однако в полной мере значение это выступает при анализе другой сто-
роны процесса: при рассмотрении его не со стороны опредмечивания
(Vergegenstandigung) человеческих способностей, а со стороны их усвое-
ния, присвоения (Aneignung) индивидами.
Перед вступающим в жизнь индивидом не «ничто» Хейдеггера, но объек-
тивный мир, преобразованный деятельностью поколений.
Однако этот мир предметов, воплощающих человеческие способности, сло-
жившиеся в процессе развития общественно-исторической практики, в этом
своем качестве не дан индивиду изначально. Чтобы это качество, эта чело-
веческая сторона окружающих объектов открылась индивиду, он должен осу-
ществить активную деятельность по отношению к ним, деятельность, адек-
ватную (хотя, конечно, и не тождественную) той, которую они в себе крис-
таллизовали.

Это, разумеется, относится и к объективным идеальным явлениям, соз-
данным человечеством, ¦ к языку, понятиям и идеям, творениям музыки и
пластических искусств.
Итак, индивид, ребенок не просто «стоит»» перед миром человеческих
объектов. Чтобы жить, он должен активно и адекватно действовать в этом
мире.
Но это только одно условие того специфического процесса, который мы
называем процессом усвоения, присвоения или овладения.
Другое условие состоит в том, чтобы отношения индивида к миру челове-
ческих объектов были опосредствованы его отношениями к людям, чтобы они
были включены в процесс общения. Это условие всегда налицо. Ведь предс-
тавление об индивиде, о ребенке, находящемся один на один с предметным
миром, ¦ это совершенно искусственная абстракция.
Индивид, ребенок не просто брошен н человеческий мир, а вводится в
этот мир окружающими людьми, и они руководят им в этом мире.
Объективная необходимость и роль общения в развитии человека доста-
точно хорошо изучены и психологии, и об этом нет надобности говорить.
Итак, общение в своей первичной форме, в форме совместной деятельнос-
ти, или в форме общения речевого составляет второе обязательное условие
процесса усвоения индивидами достижений общественно-исторического разви-
тия человечества.
Чтобы более полно выяснить смысл этого процесса, мне остается ска-
зать, что он представляет собой процесс воспроизведения индивидом спо-
собностей, приобретенных видом Homo Sapiens в период его общественно-ис-
торического развития. Таким образом, то, что на уровне животных достига-
ется действием биологической наследственности, то у человека достигается
посредством усвоения ¦ процесса, который представляет собой процесс оче-
ловечивания психики ребенка. И я могу лишь согласиться с мыслью профес-
сора Пьерона, который в лекции об очеловечивании говорил: «Ребенок в мо-
мент рождения лишь кандидат в человека, но он не может им стать в изоля-
ции: ему нужно научиться быть человеком в общении с людьми»1.
Действительно, все специфически человеческое в психике формируется у
ребенка прижизненно.
Даже в сфере его сенсорных функций (казалось бы, столь элементарных!)
происходит настоящая перестройка, в результате которой возникают как бы
совершенно новые сенсорные способности, свойственные исключительно чело-
веку.
Формирование новых специфически человеческих способностей в области
слухового восприятия мы и сделали предметом подробного экспериментально-
го изучения.
2
У животных не существует членораздельной звуковой речи, у них не су-
ществует и музыки. Мир звуков речи, как и мир музыки, ¦ это творение че-
ловечества.
В отличие от природных звуков речевые и музыкальные звуки образуют
определенные системы с присущими только им особыми образующими и конс-
тантами. Эти образующие, эти константы и должны выделяться слухом чело-
века.
Для речевых звуков (я имею в виду не тональные языки) главными обра-
зующими и константами являются, как известно, специфические тембры, ина-
че говоря, характеристики их спектра, Напротив, их основная частота не
несет смысло-различительной функции, и в восприятии речи мы от нее обыч-
но отвлекаемся.
Иначе обстоит дело с музыкальными звуками. Их главная образующая есть
высота, а их константы лежат в сфере звуковысотных отношений.
Соответственно речевой слух ¦ это слух в основе своей тембровый; му-
зыкальный же слух есть слух тональный, основанный на способности выделе-
ния из звукового комплекса высоты и высотных отношений.
Исследованием именно этой способности слуха мы и занялись в нашей ла-
боратории.
Мы начали с очень простой задачи: мы хотели измерить у наших испытуе-
мых пороги различения высоты двух последовательно предъявляемых звуков.
Но здесь мы натолкнулись на существенное затруднение, Это затруднение
состоит в том, что для успеха измерений такого рода необходимо, чтобы
звуки сравнивались только по искомому параметру, т. е. в нашем случае по
основной частоте. Однако, как это было неоднократно показано, в силу оп-
ределенных физико-физиологических причин любой звук, даже синусои-
дальный, получаемый посредством электрического генератора, воспринимает-
ся как обладающий тембровой окраской, которая меняется — при изменении
высоты. Так, например, высокие звуки воспринимаются в качестве более
«светлых», а более низкие ¦ в качестве более «темных» или более «тяже-
лых»2. Поэтому для нашей цели мы не могли ограничиться применением клас-
сического метода измерения порогов тонального слуха. Мы должны были най-
ти новый метод, который бы полностью исключал возможное влияние на оцен-
ку сравниваемых по основной частоте звуков неизбежно изменяющихся микро-
тембральных их компонентов.
Такой метод нам удалось создать3. Он состоял в том, что мы давали для
сравнения по высоте два последовательных звука разного спектрального
состава. Один из них (постоянный) приближался по своему спектру к русс-
кой гласной у, другой (варьирующий) ¦ к резкому и.
Длительность звуков была 1 с, интервал между сравниваемыми звуками ¦
0,5 с. Уровень интенсивности был 60 дБ. Опыты проводились по схеме «ме-
тода постоянных раздражителей» в зонах частот от 200 до 400 Гц.
Описанный метод (я буду называть его «сопоставительным») ставит испы-
туемого перед очень своеобразной задачей: он должен сравнивать звуки ти-
па у и типа и только по их основной чистоте, отвлекаясь от их спект-
рального состава.
Задача эта, характерная для музыкального слуха, является в известном
смысле противоположной той, которая специфична для слуха речевого, темб-
рового.
Мы применяли этот метод вслед за измерением порогов по классическому
методу, т. е. с помощью сравнения высоты монотембральных звуков. Таким
образом, мы получали для каждого испытуемого два порога: один по обычно-
му методу, другой по предложенному нами.
Первый я буду, как обычно, называть дифференциальным порогом, второй
¦ «порогом выделения».
Мы начали с того, что измерили оба эти порога у 93 взрослых испытуе-
мых в возрасте от 20 до 35 лет.
Вот некоторые результаты, которые мы получили в этой первой серии
опытов.
Все наши испытуемые разделились на три следующие группы.
У первой группы (13%) переход к опытам со звуками разного тембра не
вызывал изменения порогов.

Страницы: 1 2 3 4

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

признаками: смуглым цветом кожи, темными или каштановыми волосами, темными
глазами, широким или умеренно-продолговатым черепом (брахицефалическим),
вогнутым носом средней толщины, широким лицом, средним или низким ростом, словом
общим развитием в ширину. Желтокожие народы состоят, как говорят нам, из двух
главных элементов: во-первых, нового типа, Homo Asiaticus (Линней),
характеризующегося желтым цветом кожи, меланхолическим темпераментом,
отсутствием гибкости, черными волосами и черными глазами, склонностью к
почитанию и скупостью, типа все еще долихоцефалического и в умственном отношении
стоящего очень высоко; и во-вторых, из уже упомянутого брахицефалического Homo
Alpinus. Влияние этого последнего очень заметно в Азии, а именно в Китае, куда
он проник, как утверждают, в качестве завоевателя, и где он, если верить Лапужу,
«заморозил» туземную цивилизацию, творцом которой был Homo Asiaticus (?).
Homo Europaeus встречается почти в чистом виде на великобританских островах и в
Исландии; он составляет преобладающий элемент населения приморской Бельгии,
Голландии, немецких областей, примыкающих к Северному и Балтийскому морям; он
широко распространен в Соединенных Штатах и Канаде и Австралазии; он входит
также важным составным элементом в населения равнин Германии и Франции. Словом,
он является представителем арийской, киммерийской и галатской рас, т. е.
индогерманцев и индоевропейцев еще недавно господствовавших теорий.
Наряду с Homo Europaeus а Homo Alpinus в Европе существует еще тип, называемый
Homo Mediterraneus или, согласно Бори, Homo Arabicus. Действительно, этнический
анализ обнаруживает по всей Европе присутствие древнего этнического слоя,
представляющего остатки рас, современных мамонту и северному оленю, а равно и
периоду полированных каменных орудий. Это — смуглолицые и длинноголовые люди,
довольно низкого роста с горбатым носом. Их называют расой Средиземного моря,
потому что они составляют преобладающее население островов и берегов последнего:
всего северного побережья Африки, Иберийского полуострова, Лигурийского берега,
южной Италии и Сицилии. Гораздо реже встречаются они в средней Италии и южной
Франции. Собственно, так называемые семиты отличаются от средиземноморской или
долихосмуглой расы «более высоким ростом, переломленным носом и общей сухостью
форм». Впрочем, большинство представителей расы Средиземного моря заключают в
себе примесь чернокожих племен северной Африки.
Второй этнический слой, открываемый антропологами в Европе, составляет раса с
широким черепом или брахицефалическая, о которой мы только что говорили: Homo
Alpinus. Это — те именно народности, которых Брока предложил назвать
кельтославянами. Согласно Эфору, современнику Александра Македонского, Кельтика
охватывала Испанию до Кадикса, Галлию к северу от Севенн и бассейна Роны,
значительную часть Германии, верхнюю и среднюю долину Дуная, южный склон
Ретических и Карнийских Альп до Адриатики и почти всю северную Италию. Мы знаем,
что в этих именно областях встречаются кельтославяне и в настоящее время; таким
образом свидетельство древности подтверждает мнение современной науки.
Предполагают (хотя без всяких доказательств), что кельтославяне пришли из Азии в
конце четвертичного периода; им даже приписывают иногда более или менее
монгольское происхождение и тогда их называют неопределенным именем туранцев5.
По мнению Лапужа, от которого он впоследствии отказался, в Верхней Азии можно
встретить целые массы савойяров и оверньятов, «запоздавших в своем
передвижении». Предполагается, что эти брахицефалы внесли с собой в Европу
азиатских животных и растительные породы6. Но откуда бы ни явились
кельтославяне, они составляют в настоящее время большинство европейского
населения; ими почти исключительно населена вся альпийская горная масса средней
Европы с ее отрогами: Овернскими горами, Вогезами и пр. К кельто-славянам
принадлежат: нижне-бретонцы, оверньяты, жители Севенн, савойяры, вогезцы во
Франции, большинство швейцарцев, баварцы, румыны, албанцы; ими покрыты
необъятные пространства России и северной Азии, где они сохранили свое
собственное «урало-алтайское» наречие, в то время как во всех других областях
они усвоили индоевропейские языки.
Остается еще третий слой, образуемый белокурой расой с продолговатым черепом.
Она встречается в чистом виде лишь на северо-западе, где впрочем близится к
своему исчезновению; в остальной же Европе попадается «лишь в спорадическом
состоянии или в очень сложных соединениях с другими расами».
Антропологи дали множество образчиков этнического анализа; их таблицы имеют
целью выяснить различие в составе одного и того же населения в разных
общественных слоях или в различные времена, а также и зависимость различных
антропологических типов от «известных социальных условий». При помощи именно
такого рода документов делались попытки, довольно впрочем сомнительного
свойства, создать «антропологию классов». По мнению некоторых, а именно: Лапужа
и Аммона, можно было бы вывести тот закон, что высшие классы наших обществ
богаче длинноголовым составным элементом; таким образом расположение
общественных слоев как бы обнаруживает процесс исторического наслоения: здесь
являются завоеватели и сеньоры; там — завоеванные, уступавшие им, как
предполагается, в уме и энергии7. Возьмем для примера этнический анализ,
произведенный Лапужем над прежними обитателями Монпелье: мы найдем у него, что
высшие классы были тогда долихоцефалами по сравнению с низшими; кроме того,
буржуазия была богаче средиземноморским элементом, т. е. смуглыми
долихоцефалами. Оба эти явления наблюдаются, как утверждают, во всех аналогичных
случаях. Другой закон, встретивший более общее признание, заключается в том, что
с доисторических времен брахицефалы стремятся затопить долихоцефалов путем все
усиливающегося вторжения в их ряды, путем поглощения аристократий демократиями,
в которых первые как бы растворяются.
В прежнее время белокурых долихоцефалов называли арийцами на том основании, что
языки и обычаи, называемые арийскими, развились, по-видимому, первоначально у
народов, среди которых господствовала белокурая раса. Но здесь именно философу
представляется случай задуматься над недостоверностью исторических и особенно
доисторических сведений. Сначала арийцев считали пришедшими из Азии; в настоящее
время полагают, что они появились в Азии из Европы. Вслед за Вильзером, автором
новой теории, антропологи усиливаются дискредитировать то, что Соломон Рейнах
называет «восточным миражем», быть может только для того, чтобы заменить его
западным. Всякий выдает свою излюбленную страну за колыбель так называемой
индоевропейской расы. Согласно одному из самых последних и наиболее остроумных
авторов этих гипотез (Пенка), арийцев следует признать продуктом скандинавского
климата. Это — братья длинноголовой расы Средиземного моря, но только
видоизмененные и несомненно побледневшие под влиянием влажного северного
климата. Перенеситесь, говорят нам, в четвертичную эпоху: северо-запад Европы
представлял громадную горную массу, покрывавшую отчасти нынешние моря: половину
Северного моря и полосу на запад от Норвегии. Массы водяных паров, приносимых
Гольфстримом, окутывали довольно густым и теплым туманом скандинавскую землю и
сгущались на этом северном Гималае, ледники которого они питали собой. Под

влиянием влажного и холодного климата — менее однако холодного, благодаря
Гольфстриму, чем можно было бы предположить, судя по присутствию льда — древняя
длинноголовая раса, называемая неандертальской, должна была, говорят нам,
измениться, как по внешнему виду, так и по своему темпераменту. Постоянная
влажность воздуха заполняет поры кожи, замедляет циркуляцию жидкостей в
организме, ослабляет сосудо-двигательную систему, притупляет чувствительность,
предрасполагает к вялости флегматического темперамента. Живя на болотистой и
поросшей лесом почве, среди тумана, под небом, покрытым густыми облаками, не
пропускающими световых лучей (до такой степени, что фотографирование делается
при этих условиях затруднительным), раса, первоначально сухая и смуглая, могла
приобрести значительную дозу флегматических свойств. Видимым результатом этого
должно было быть общее обесцвечение, выражающееся очень белой кожей, белокурыми
волосами, бледной окраской глаз. К несчастью остается очень сомнительным, как
думает Лапуж, чтобы Скандинавия была обитаема в четвертичную эпоху. Кроме того,
несмотря на климат, который должен был бы заставить побелеть эскимосов и
лапландцев, они упорно остаются смуглыми. Цвет кожи зависит отчасти от климата,
который заставляет ее белеть или чернеть в зависимости от более или менее
продолжительного действия на нее солнца; но он зависит также и от свойств
пигмента, передающихся наследственно. Если ребенок, в силу какой-либо
случайности зародышевой жизни, родился с черноватым пигментом, то он может
передать эту прирожденную особенность своим потомкам; а если дело происходит в
жаркой стране, где само солнце стремится придать коже темный цвет, то данная
особенность имеет более шансов быть переданной по наследству, а вероятно также и
более шансов для своего первоначального появления.
Впрочем и здесь можно указать на много исключений: тасманийцы, жившие более чем
в 40о от экватора, были так же черны, как негры Гвинеи; лапландцы и гренландцы,
несмотря на их холодное небо, более темнокожи, чем малайцы самых жарких стран.
Под тем же экватором, опоясывающим в Старом Свете землю эфиопов и папуасов,
черных, как смоль, в Америке не было найдено негров. Bory Saint-Vinsent замечает
даже, что в Новом Свете, напротив того, цвет туземцев тем белее, чем более они
приближаются к экватору. Что касается до желтолицых, то они встречаются под
всеми широтами, начиная с финнов, тунгусов и татар Сибири и Куры до бирманов,
сиамцев или аннамитов тропической зоны. Цвет кожи северных монголов темнее, чем
у южных китайцев. В общем, климат только благоприятствует известному
естественному подбору. Главным образом о белой расе можно сказать, что она
темнеет под влиянием солнца и что она белее в более холодных и влажных странах.
Но иметь темный цвет кожи — еще не значит быть негром.
В конце концов, европейская идиллия может быть оспариваема, хотя она
правдоподобнее азиатского романа. Можно лишь сказать, что белокурая раса пришла,
вероятно, с севера и что она была, как говорили греки, «гиперборейской», по
крайней мере по отношению к Греции.
В подтверждение этого гиперборейского происхождения так называемых арийцев
ссылаются на филологические доказательства. Так как, например, слово «mer»
(море) и даже слово корабль тождественно во всех арийских языках, то первые
арийцы должны были жить в близком соседстве с морем; следовательно они не могли,
как это долго думали, спуститься с высоких плоскогорий Памира и северной Азии.
Они не пришли также с берегов Каспийского или Черного морей. Действительно,
названия семги и угря тождественны у всех арийцев, между тем эти рыбы не водятся
в двух вышеупомянутых морях и впадающих в них реках. Лишь Скандинавия и
приморская область Германии обладают фауной и флорой протоарийцев, т. е. теми
животными и растениями, названия которых остались тождественными в различных
арийских языках. Однако и в этом случае не следует быть слишком доверчивыми: у
лингвистов такое богатое воображение! Они задумали воссоздать протоарийский
язык, оказавшийся в значительной степени фантастическим. Кроме того,
доказательства нетождественности какого-нибудь слова в данной группе языков
всегда очень слабы, так как древние названия могли исчезнуть. Все арийцы,
например, обозначают левую руку словами, различными в разных языках, а правую —
производными от слова dac, показывать. Следует ли отсюда заключить, спрашивает
С. Рейнах, что у арийцев, до их разделения, была лишь одна правая рука?
Поклонники белокурой европейской расы, этого цвета человечества, утверждают, что
ею именно вызвано великое умственное движение, когда-то приписывавшееся арийцам
Азии. На крайнем востоке, в очень отдаленную эпоху, китайцы оказываются в
соприкосновении с белокурым и высокорослым населением, занимавшим тогда Сибирь8.
В Индии, чистокровные брамины принадлежат, по-видимому, к той же долихобелокурой
семье. В этой стране еще существуют до сих пор воинственные племена с
продолговатым черепом; они встречаются также и на Памире. Палестина была занята
белокурыми, когда в нее вторглись настоящие семиты, и этот основной белокурый
тип должен был сохраняться там в течение долгого времени. На египетских,
халдейских и ассирийских памятниках часто встречаются изображения знатных лиц
того же типа. Тамагу древнего Египта белокуры. Египетские живописцы изображают
нам эллинов белокурыми, длинноголовыми и высокого роста9. Этот тип героической
Греции, сменивший долихосмуглолицых пелазгов средиземноморской расы, тождествен
типу галлов, германцев и скандинавов. Гомер беспрестанно говорит о прекрасных
белокурых волосах ахеян, но мы не находим у него ни одного хвалебного эпитета,
относящегося к брюнетам. Все его герои — высокого роста, белокуры и с голубыми
глазами, за исключением одного Гектора, принадлежавшего несомненно к расе
«Средиземного моря» и оказавшегося побежденным. В первой песне Илиады, Минерва
хватает Ахилла за белокурые волосы; в двадцать третьей песне Ахилл предлагает в
жертву свои бело-курые волосы, желая почтить тень Патрокла. Менелай белокур. В
Одиссее Мелеагр и Аминт белокуры. Виргилий наделяет белокурыми волосами Минерву,
Аполлона, Меркурия, Камерта, Турна, Камиллу, Лавинию и даже, что не невероятно,
финикийскую Дидону. Влюбленные Анакреона, Сафо, Овидия и Катуллия все белокуры.
Белокуры также почти все женщины героических времен. То же самое следует сказать
о богах и богинях: греческий Олимп всеми чертами напоминает скандинавский.
Венера — белокура. Эллинское божество по преимуществу, то, в котором Греция
олицетворила свой умственный гений в типичную красоту своей расы, бог света и
искусств, высший вдохновитель оракулов, Аполлон, обладал белокурыми волосами
(подобными солнечному свету), голубыми глазами и высоким ростом. В голубых
глазах Минервы, этого женского воплощения греческой мудрости, виднелась вся
лазурь и глубина моря. Нереиды и нимфы — белокуры. Диана белокура (как Луна).
Даже в царстве Аида Радамант белокур.
Могут, пожалуй, сказать, что белокурый тип, встречаясь реже, должен был
считаться модным. Разве римские женщины не красили своих волос, чтобы походить
на германских или галльских женщин? Без сомнения; но в одном важном отрывке
приводимом Соломоном Рейнахом, греческий физиономист Полемон изображает
чистокровных греков, принадлежащих к высшему классу, «высокими, прямыми,
широкоплечими, белолицыми и белокурыми»10. Морселли говорит в своих лекциях по
антропологии, что достаточно пройти по картинной галерее художников различных
эпох, начиная с эпохи Возрождения, чтобы заметить на их картинах значительное
преобладание белокурых лиц, особенно среди женщин. Такое же впечатление мы сами
вынесли из посещения музеев Италии и Мюниха. Наконец утверждают, что римская
аристократия, подобно греческой, была белокура; часто на это указывают самые
имена: Флавий, Фульвий, Агенобарбус, Сулла и Тиверий изображаются белокурыми.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

как например диабет или брайтову болезнь, неизвестных в прежнее время.
Оскультация и микроскопическое исследование открыли целую серию туберкулезов.
Что касается нервных болезней, то мы имеем теперь блестящую коллекцию их; но
чудеса и беснование прежних времен показывают, по-видимому, что число истеричных
было и тогда довольно значительно. При всей недостоверности наших сведений,
трудно однако допустить a priori, чтобы прогрессивное развитие нервной и
мозговой жизни, особенно во Франции, не влекло за собой развития нервозности.
Другой причиной упадка признается вырождение антропологических свойств расы.
Можно ли утверждать, что во Франции действительно происходит этническое
вырождение? Заметим прежде всего, что французская раса, как результат слияния
значительного числа народов и народцев представляет гораздо менее однородности,
чем, например, в Англии, островной и замкнутой стране; если мы обязаны этому
обстоятельству очень большим разнообразием способностей, мы обязаны ему также и
менее устойчивым равновесием, при котором очень различные настроения сменяют
одно другое в виде внезапных порывов ветра. Попробуйте соединить в одном типе
бретонца, нормандца и гасконца, и вы получите отдаленное подобие среднего
современного француза; карикатура получилась бы еще грубее, если бы вы соединили
в одном типе поляка, немца, англичанина, испанца, итальянца и грека. Между тем
несомненно, что Франция резюмирует «собой всю Европу и что с точки зрения расы и
характера, так же как и климата, она заключает в себе элементы многих
европейских стран. Приобретение национального характера наиболее объединенного и
наиболее богатого составными элементами обусловливает единство духа и образа
действия и позволяет народу достигнуть вершины своего величия. Когда этот
характер начинает разлагаться и терять свою однородность, он порождает
изменчивость мнений и действий: разделенная внутри себя нация оказывается тогда
в неустойчивом равновесии. Отсюда опасность слишком быстрого вторжения чуждых
элементов, не ассимилированных или трудно ассимилирующихся. Но каково в этом
отношении положение Франции? В Англии все число живущих в ней иностранцев
составляет 5 человек на 1000 жителей; в Германии — 8, в Австрии — 17. Во
Франции эта пропорция быстро возрастает. В 1886 г. она уже составляла 30 на
1000; в настоящее время она приближается к 4 на 100: один иностранец на 25 или
30 жителей. В последние сорок лет число жителей во Франции возросло на 2.350.000
человек, из которых на долю иностранцев приходится 900.000, т. е. 39%. Другие
статистические данные показывают, что в 1893 г. в Париже было более итальянцев,
бельгийцев, швейцарцев, немцев, люксембуржцев, австро-венгерцев и русских, чем
когда-либо прежде. Вот соответствующие цифры приращения каждой из этих
национальностей за один год, с 1892 по 1893: 8.761; 5.781; 5.610; 5.037; 2.931;
2.120; 818. Число иностранцев растет на нашей территории в тринадцать раз
быстрее туземного элемента, так что если это будет продолжаться, то через
пятьдесят лет во Франции будет насчитываться 10 миллионов иностранцев.
«Итальянская колония, — писал le Petit Marselliais 3 марта 1885 г., — пускает
в нашем городе все более и более глубокие корни. Она разрастается, и при таком
ходе дела не пройдет десяти лет, как в Марселе окажется 100.000 итальянцев».
Прошло более десяти лет, с тех пор как написана эта статья, и теперь уже можно
констатировать, что число итальянцев достигло предсказанной цифры. Они
натурализуются в случае надобности, но в силу недавнего итальянского закона
сохраняют свою прежнюю национальность! Среди иностранцев, живущих во Франции,
замечается превышение числа рождений, между тем как среди французов, вот уже три
года подряд, констатируется превышение смертных случаев. Наибольшее число
рождений приходится на долю бельгийцев, составляющих почти половину всего числа
иностранцев; итальянцы чаще всего остаются во Франции лишь временно.
Умножение иностранцев имеет свои выгоды и неудобства: для Франции выгодно
получить работников, за издержки воспитания которых она не платила. Предположим,
говорит Модинари, что, вместо того чтобы впускать к себе этот миллион взрослых
рабочих, пополняющих дефицит ее населения, Франция воспитывала бы их сама; во
что бы ей это обошлось? Чтобы получить миллион человек двадцатилетнего возраста,
надо произвести на свет около 1.300.000 детей; на вскормление и воспитание
каждого миллиона детей до их совершеннолетия затрачивается в среднем около 3
миллиардов 500 миллионов. Следовательно, получая взрослых работников, вместо
того чтобы воспитывать их самой, Франция сберегает 3 с половиной миллиарда.
Разве не содействует это сбережение возрастанию общественного и частного
богатства? Не очевидно ли, что, если бы Франция получила даром из соседних стран
миллион быков, предназначенных для пополнения ее недостаточного производства
скота, она воспользовалась бы теми издержками, которые были сделаны на этот
предмет Бельгией, Швейцарией иди другими странами. Однако эта экономическая
выгода не обходится без своих неудобств, даже экономического характера. Кроме
того, наши слишком малочисленные дети представляют резкий контраст с людьми,
воспитанными в суровой школе многодетных семей; они не приучены с юного возраста
к мысли, что необходимо самому устраивать свою жизнь, а не рассчитывать на
наследство или приданое жены, что успех в жизни на стороне более трудолюбивых,
более смелых и предприимчивых. Наши «единственные сыновья», когда им приходится
конкурировать с детьми многочисленных семей, воспитанными в суровой дисциплине,
рискуют оказаться побитыми. В самой Франции, по мере того как наши деревни
теряют своих жителей, иностранцы завладевают землей: в настоящее время они уже
владеют в нашей стране не менее чем 45.000 квадратных километров земли, т. е.
1/10 всей удобной для обработки почвы, пространством, превышающим поверхность
Швейцарии и равняющимся восьми нашим департаментам! Не будучи в состоянии
обновлять и увеличивать наше население, мы пополняем его элементами,
заимствованными со всех сторон света: у Бельгии, Швейцарии, Германии и Италии.
Не переставая жалеть, что Франция не удовлетворяет сама своей потребности в
обновлении населения, мы можем, в конце концов, только радоваться иммиграции
чужеземных элементов, уравновешивающих недостаток нашей численности. Необходимо
прежде всего, чтобы Франция была населена и не сделалась добычей соседей. Наплыв
иностранцев, хотя сравнительно и быстрый, но происходящий не массами, не может
произвести пертурбацию в нашем национальном характере, открытом для всех и в
высшей степени общительном.
Однако, рассматривая этот вопрос с этнической точки зрения, антропологи боятся,
чтобы не изменилась пропорция составных элементов нашей расы. В течение нашей
истории мы уже потеряли огромное количество белокурых долихоцефалов,
истреблявших друг друга во время войн. Благодаря отмене нантского эдикта, мы
выгнали за границу целые семьи из числа лучших и наиболее нравственных.
Революция, в свою очередь, обезглавила массу достойных людей; затем Империя
рассеяла наиболее здоровую часть всего населения по полям сражений. Независимо
от всяких этнических соображений, не подлежит сомнению, что войны, покрывшие
кровью Европу, стоили нам четырех миллионов мужчин, набранных из лучшей части
нации, среди наиболее здоровой молодежи. Два с половиной миллиона из числа этих
молодых людей женились бы; такое же число женщин не могло найти себе мужей. Эти

войны стоили 73 миллиарда, увеличили государственный долг и возвысили налоги.
«Всякий народ, воинственный дух которого превосходит его плодовитость, должен
погибнуть», — говорит Лапуж. Продолжительные войны всегда отзываются
бедственными последствиями на нации; одним из главнейших является именно это
исчезновение или уменьшение наиболее здоровой части населения, той, которая
своим потомством наиболее способствовала бы поддержанию физических и умственных
сил расы. Предположите, как говорит Лилиенфельд, что стадо защищалось бы
исключительно своими наиболее сильными и молодыми членами, между тем как слабые
и старые оставались бы вне борьбы и почти одни давали бы потомство; ясно, что по
истечении известного времени стадо начало бы вырождаться: подбор в обратном
направлении вызвал бы понижение тона жизни. То же самое происходит и с народами:
их победы обходятся им так же дорого, как и поражения. Одна из причин, в силу
которых Англия сохранила в своем населении большую физическую силу, более
высокий рост и более чистую расу, чем все другие страны, заключается в ее
островном положении, позволившем ей принимать сравнительно слабое участие в
континентальных войнах, не тратить своих финансов и своего человеческого
капитала на содержание постоянных армий и международные бойни. Точно так же и
Скандинавия, давно уже держащаяся в стороне от наших распрей, сохранила сильную
и здоровую расу. Франция, напротив того, затратила лучшую часть своего мужского
населения на сражения и революции. Германия подвергалась подобным же
кровопусканиям. Народы, извлекшие меч из ножен, погибнут от меча; проливая кровь
других, они истощают свою собственную. Земля действительно принадлежит
миролюбивым, ибо воинственные исчезают со сцены вследствие взаимного
истребления. В настоящее время продолжительная война подорвала бы
жизнеспособность как победившей, так и побежденной расы. Борьба Франции и России
с тройственным союзом была бы не только экономическим, но и физиологическим
опустошением всех участников в войне, за исключением России, обладающей
громадным запасом человеческих сил. Чтобы воспользоваться этим всеобщим
опустошением как в промышленном и политическом, так и в этническом отношениях,
Англии стоило бы только держаться в стороне. Панегиристам войны следовало бы
поразмыслить над этими законами социальной физиологии, гласящими Vae victoribus
не менее чем и Vae victis32.
Революции с их гекатомбами, где часто погибают лучшие люди, составляют одну из
наиболее тяжелых форм войны. По мнению Лапужа, французская революция уничтожила
«антропологическую аристократию» (eugeniques) среди дворянства и буржуазии,
создав новый класс, обогатившийся путем спекуляций на национальные имущества и
давший «потомство без добродетелей, талантов и идеалов». Революция была прежде
всего «передачей власти из рук одной расы в руки другой». С ХVI века и по
настоящее время, по мнению того же автора, замечается правильная постепенность в
нашествии брахицефалов; но «революционной эпохе соответствует внезапный скачок,
заметное ускорение в рассеянии евгенического персонала». Не придавая большого
значения наплыву брахицефалов, можно спросить себя, не произвела ли у нас
революция, до известной степени, результатов, аналогичных произведенным
инквизицией в Испании? Во всяком случае будем остерегаться от повторения ее.
В отсутствие войн и революций, истребление наиболее деятельных и интеллигентных
элементов населения продолжается городами не только во Франции, но и в
большинстве других стран. В течение тридцати лет городские центры поглотили у
нас семь сотых всего населения, в ущерб небольшим коммунам. В то время как
деревни теряют своих жителей, население городов непрерывно возрастает. Пятьдесят
лет назад сельское население во Франции составляло три четверти всего населения;
в настоящее время оно составляет лишь две трети его (61%): с 1846 и по 1891 г.
деревня потеряла 2.921.843 жителей, а население городов возросло на 5.664.549
человек. В течение того же времени плотность парижского населения увеличилась с
11.000 на 31.000 жителей на квадратный километр, т. е. почти утроилась. Так как
средняя плотность населения для всей Франции равняется 13 жителям на квадратный
километр, то отсюда видно, что парижская плотность в 425 раз более средней. Если
бы, говорит Cheysson, вся Франция была населена, как Париж, то французское
народонаселение равнялось бы 15 миллиардам человек, т. е. в десять раз
превосходило бы народонаселение всего земного шара. Левассёр доказал, что это
движение в города усилилось с проведением железных дорог: удобство сообщений
способствовало перемещению жителей. Он приходит к тому выводу, что сила
притяжения человеческих групп, вообще говоря, прямо пропорциональна их массе,
так же как и для неодушевленной материи. Так как скопление масс в городах не
переставало возрастать, то концентрация населения должна была усиливаться.
Существует стремление считать скопление населения в городах свойственным
исключительно Франции. Но в Англии городское население, уже превышавшее сельское
в 1851 г. (51%), составляло в 1891 г. 71,7% всего населения. В Германской
империи городское население (считая города, имеющие более 2.000 жителей)
составляло в 1871 г. 36,1% всего ее населения, а в 1897 г. — уже 50%. В
Соединенных Штатах пропорция населения городов, имевших более 8.000 жителей,
определялась в 1820 г, 4,9 процентами, в 1850 г. — 12,25%, а в 1890 г. —
29,1%. Относительно Франции нам известно, что ее городское население (считая
города с населением, превышающим 2.000 жителей) составляло в 1846 г. 24,4% всего
населения, в 1872г. — 31%, а в 1891 г. — 37,4%. Следовательно, движение в
города в течение второй половины нашего столетия было менее ускоренным во
Франции, нежели в других цитированных странах, и общее городское скопление в ней
также меньше. В вышеуказанных трех странах, как и во Франции, возрастание
городов, более быстрое, нежели общее увеличение населения, объясняется отчасти
сельской эмиграцией. Если это представляет социальную опасность, говорит
Левассёр, то мы подвергаемся ей в многочисленной компании. Однако между этими
странами и Францией существует в данном случае разница, признаваемая самим
Левассёром: так как общее возрастание их населения происходит сравнительно
быстрее, то рост городского населения не производит в них таких опустошений в
деревнях, как во Франции, население которой почти неподвижно.
Выгоды больших городов были хорошо выяснены Левассёром. Вне больших городских
центров почти не существует крупной торговли. Кроме того, города являются
очагами умственной деятельности33. Но зато физиологическое влияние городов
пагубно. Во-первых, рождаемость в них меньше, чем где бы-то ни было, а
смертность больше. Потребность в комфорте порождает в них сознательное
воздержание от деторождения, наследственные болезни как результат чрезмерного
мозгового труда и сидячей жизни вызывают в них физиологическое изменение расы.
Города уничтожают не только детей, но также и взрослых. Защитники городов
указывают однако, что в Париже смертность лишь на 5% превышает среднюю
смертность Франции и постепенно уменьшается с прогрессом гигиены; что если
принять во внимание значительное число индивидов, переселяющихся в Париж с
намерением вести в нем жизнь «под высоким давлением», то условия существования,
по-видимому, благоприятнее там, чем в других местах. Допустим; но именно эта
жизнь под высоким давлением и сжигает человека, именно она и опасна для его
физического и морального равновесия. Разве не доказано, что семьи быстро угасают
в больших центрах, нуждающихся в непрерывном пополнении своего населения
выходцами из провинций? Cheysson указал кроме того на происходящий в статистике
оптический обман в пользу городов: цифры их рождений, браков и смертей не могут
быть сравниваемы с соответствующими цифрами нормального населения, содержащего

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Психология французского народа

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Альфред Фуллье: Психология французского народа

Старый Катон был рыжим. Вергилий, галльского происхождения, был белокур, Тит
Ливий был кимвр. В средние века высшие классы во Франции и в других странах
несомненно принадлежали к галльской или германской расе, т. е. были
долихо-белокурыми11. Короткоголовые кельты с более или менее смуглым цветом лица
и среднего роста составляли в Галлии массу низшего населения. Собственно же
галлы, длинноголовые, с длинными белокурыми волосами и длинным корпусом
представляли собой расу победителей так же, как позднее франки. Согласно Дюрану
де Гро, дворянские фамилии во Франции, сохранившие относительную чистоту своей
расы, более или менее белокуры; на центральном плоскогорье, где преобладают
брахицефалы, дворяне резко отличаются от остального населения. Утверждали даже,
что сами «бичи Божии», шествовавшие во главе тюркских и монгольских орд, были,
согласно описания историков, белокуры и длинноголовы, т. е. принадлежали к нашей
расе12. В России, а особенно в Польше народные массы состоят из кельто-славян
или финнов и татар, короткоголовых и среднего роста; но правящие классы, потомки
скандинавских основателей государства, норманнов или германцев, — высокого
роста и белокуры. В Германии и Англии старый кельтический слой покрыт германским
и скандинавским. Почти все владетельные династии в Европе, даже в Испании и
Италии, сохраняют до сих пор арийский тип. В последних двух странах пропорция
белокурых гораздо выше среди аристократии, чем в народной массе.
В этих пределах рассматриваемая теория несомненно представляет научный интерес и
имеет значение как исторический тезис; его можно принять, пока не будет доказано
противное, как принимают лекарство, пока оно помогает.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЭТНИЧЕСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ
I. — Чтобы выяснить вопрос о нашем этническом происхождении и о составе нашей
национальности в настоящее время, было бы очень желательно, чтобы во Франции
делалось то же, что делается в Италии и что делает по собственному почину доктор
Коллиньон, а именно, чтобы по распоряжению военного министра при приеме
новобранцев производились антропологические измерения вместимости их черепов,
определение черепного показателя, формы носа, цвета волос, глаз и т. д. Это
составило бы очень важные документы для статистики. То же самое могло бы
делаться в школах и лицеях. Для нас вовсе не безразлично знать об изменениях,
какие произошли и еще могут происходить во французском населении, а также о
направлении, в каком они происходят.
По вопросу об этнической характеристике французов господствует большая
неурядица. Одни, повторяя беспрестанно о «латинском упадке», считают нас
латинянами; другие — кельтами; с таким же основанием можно было бы признать нас
германцами. Дело в том, что французское население представляет собой сочетание
трех главнейших элементов, к которым в Европе сводятся все остальные. Цезарь в
начале своих Комментариев очень отчетливо различает три этнические группы:
аквитан, кельтов и бельгийцев. Когда Август разбил Gallia nova на три провинции,
он сохранил эту группировку, и Галлия была разделена на иберийскую Аквитанию,
центральную Кельтику и Бельгию, где преобладали галатский и германский элементы.
Наиболее древний слой галльского населения состоял из смуглолицего народа с
продолговатым черепом, родственного иберийцам и принадлежавшего к
«средиземноморскому» типу антропологов. Позднее, вдоль Альпийского хребта,
проникает в Галлию новый смуглый народ, короткоголовый и низкорослый; некоторые
представители его казались похожими на монголов; это были лигуры. Тем же путем
входят в Галлию кельты, также брахицефалы и, быть может, также азиатского
происхождения. Наконец, в железный период, спускаются с севера высокорослые,
белокурые и длинноголовые завоеватели. Смешавшись с иберо-лигурами и кельтами,
они образуют галльский народ, известный римлянам.
Мы не можем согласиться с мнением Мортилье, согласно которому не существовало
никакого различия между кельтами и галлами или галатами. Мы полагаем, вместе с
Ланьо, что, несмотря на обычную путаницу у древних историков, совокупность
текстов и антропологические исследования заставляют различать здесь две расы:
смуглую и белокурую, явившуюся с севера. Аммьен Марцеллин превосходно резюмирует
относящиеся сюда предания, говоря: «некоторые утверждают, что первоначально
видели в этой стране аборигенов, называемых кельтами, и друиды действительно
рассказывают, что часть населения состоит из туземцев, но что пришел другой
народ с отдаленных островов и из-за Рейна, изгнанный из своей страны частыми
войнами и морскими наводнениями». Здесь ясно говорится о вторжениях германцев,
приходивших из Великобритании или Голландии, Дании, Швеции, из-за Рейна, словом,
из гиперборейских стран; ясно указаны также самые причины их появления: взаимные
войны, недостаток продовольствия, захваты моря.
Существовал ли во времена Цезаря большой контраст между Галлией и Германией с
антропологической точки зрения? Ни в каком случае. Если в Галлии встречались
большие кельтические массы с широкими черепами, то подобные же массы и в такой
же степени компактные попадались также и в Германии. О галлах постоянно говорят
как о кельтах; это — ошибка. Они были преимущественно германского
происхождения: высокие, белокурые и с голубыми глазами. И между тем какая
разница в судьбах Галлии и Германии!
Мы видели, что белокурый и длинноголовый тип, неправильно называемый арийским по
имени одного из его племен, переселившегося в Азию, примыкает по скелету к
четвертичным и неолитским расам Западной Европы и что колыбели его, согласно
господствующему теперь мнению, следует искать не в Азии, а в Европе.
Предполагается, что жители севера, партия за партией, спускались с берегов
Северного моря, по мере того как из-под их ног уходила почва, поглощаемая водой
(см. предыдущую главу). Несомненно во всяком случае, что произошел ряд вторжений
северных людей, не имевших в себе ничего азиатского. Галлия была первой из
стран, завоеванных этими северянами; отсюда они направлялись в Италию и Испанию.
Согласно данным филологии, движение на восток произошло позднее. Найдя южный
путь закрытым первыми полчищами, северяне стали искать выхода с восточной
стороны Балтики и около сорока веков назад «организовали» первобытных славян,
греков и наконец персов и индийцев. Что касается бельгийцев, германцев, в тесном
смысле слова, и норманнов, то они представляют собой третью группу позднейших
эмиграций.
Галлы распространились по другую сторону Рейна вплоть до Вислы. Им обязаны своим
происхождением многие большие европейские города: Краков, Вена; Коимбра в
Португалии, Йорк в Англии, Милан в Италии носят имена галльского происхождения,
свидетельствующие о том, чем эти города обязаны нашей расе.
Св. Жером, писавший в IV столетии нашей эры, сообщает, что галаты, наряду с
греческим языком, пользовались своим собственным наречием, напоминавшим наречие
жителей Трира. Некоторые немецкие ученые заключают отсюда, что христиане, к
которым обращено одно из посланий св. Павла, были германцы, как и жители Трира.
Но это были, без сомнения, не настоящие германцы в узком и историческом смысле
слова, а те белокурые долихоцефалы так называемого «арийского» происхождения,

которые ранее германцев вторглись в западную и южную Европу и смешались с
кельтами в собственном смысле слова. Все три Галлии, цизальпинская,
трансальпинская и галатская, были населены жителями одной и той же расы,
говорившими на галльском наречии. На том же наречии говорили и в Трире,
служившем оплотом против германцев. Галлы, образовавшие в Испании смешанное
кельто-иберийское население, галлы, занявшие великобританские острова,
основавшие в Италии вторую, цизальпинскую Галлию, победившие римлян при Аллии и
остановившиеся лишь у подножия Капитолия, занявшие долину Дуная, ограбившие
Грецию и проникшие даже в Азию, где они учредили небольшое государство,
названное греками Галатией, все эти галлы вовсе не были чистыми кельтами, хотя
они вели за собой огромные толпы кельто-славян; это были настоящие норманны того
времени, такие же предприимчивые и устремлявшиеся, подобно им, на завоевание
всего мира.
Не надо забывать, однако, читая описания галлов, оставленные древними, что
римляне имели в виду преимущественно вождей армий. Не подлежит спору, что
главнейшие вожди и даже значительное число простых воинов принадлежали именно к
белокурой расе. Галльская аристократия, составлявшая потомство древних
германских и скандинавских завоевателей, должна была неизбежно сохранить их тип.
Напротив того, галльские крестьяне должны были состоять в значительной части из
потомков более ранних обитателей страны с круглым черепом.
В древности слово кельт не имело твердо установленного значения: оно понималось
то в узком, то в неопределенном смысле. Цезарь означает им жителей центральной
Галлии; другие авторы, как мы видели, подразумевали под страной кельтов также
север Испании, долину Дуная, ретический и карнийский склоны Альп и северную
Италию, страны, где антропологи встречают и теперь людей с коротким и широким
черепом и невысокого роста; таковы именно и были настоящие кельты, родственные
славянам и называемые антропологами кельто-славянами. Смешавшись с ними,
белокурые северяне приняли их имя, особенно в Галлии.
Таким образом фундамент французского населения был заложен еще в век железных
орудий. Позднее новые вторжения германцев, франков и норманнов только усилили
высокорослый и белокурый элемент: они оттеснили чистых кельтов в Бретань, в
центральную горную область, в Севенны и Альпы. Если верить Арбуа де Жюбэнвиллю,
то большую часть французов следует считать потомками забытых народов, иберов и
особенно лигуров, которых наши «предполагаемые предки», галлы, победили ранее,
чем были сами побеждены римлянами. Но нам кажется, что ученый профессор придает
слишком мало значения скандинавскому и германскому элементу в заселении Галлии.
Из того факта, что конница, собранная Верцингеториксом для последней роковой
борьбы, не превышала численностью 15.000 человек, Арбуа считает возможным
сделать тот вывод, что каста завоевателей, настоящих галлов, состояла не более
чем из 60.000 душ, а что все остальное население было иберийским или лигурским.
Но это слишком смелая индукция. Если бы дело обстояло так, то чем объяснить
присутствие в Галлии такого количества белокурых долихоцефалов, которыми не
могли быть ни иберы, ни лигуры, ни даже кельты в этническом значении этого
слова, и которые могли принадлежать лишь к германо-скандинавской расе? Наконец
Страбон прямо говорит, что люди галльской расы походят на германцев физически,
обладают теми же учреждениями и признают то же происхождение. И не только
Страбон: Цезарь и Диодор Сицилийский говорят нам, что «галлы были высокого
роста, белокожи и с белокурыми волосами». Это изображение не могло относиться к
кельто-славянам. Это — черты северной расы, вполне приложимые также и к
германцам. У настоящих кельтов передняя область черепа широка и выпукла; их
гладкие, невьющиеся волосы, белокурые или светло-каштанового цвета в детстве,
становятся в зрелом возрасте более или менее темно-каштановыми; между носом и
лбом у них наблюдается довольно значительная впадина; глаза — более или менее
темного цвета; лицо — широкое и часто румяное, подбородок круглый, шея довольно
коротка, плечи широкие и горизонтальные, грудь широкая и хорошо развитая,
кривизна шеи, спины и поясницы не значительны; руки и ноги мускулисты, но, так
же как и корпус, немного коротки и коренасты; наконец, рост — средний и все
развитие направлено скорее в ширину, чем в длину. Представление об этом типе
можно составить себе, наблюдая кельтов Бретани, Оверня, Севенн и Савойи. Диодор
прибавляет, что галлы страшны на вид и обладают сильным и грубым голосом; «они
мало говорят», что составляет скорее германскую, чем кельтскую привычку; они
выражаются загадочно, не высказывая прямо всего, что у них на уме; часто
прибегают к гиперболам, для того чтобы похвалить себя или унизить других; их
речь угрожающа, надменна и легко принимает трагический характер. Все эти черты
также скорее приложимы к скандинавам и германцам, чем к кельто-славянам.
Подобным же образом, когда Диодор изображает нам этих гигантов страшного вида,
закрывающихся щитами в человеческий рост, носящих огромные медные шлемы,
украшенные рогами или рельефными изображениями птиц и четвероногих, сражающихся
голыми или в железных кирасах, размахивающих с геркулесовской непринужденностью
мечами, «почти не уступающими по длине дротикам других народов» или бросающих
тяжелые копья, «наконечники которых длиннее их мечей», как не признать, что
гораздо ранее прибытия франков галлы уже представляли собой резко определенный
северо-западный тип гораздо более, нежели кельто-славянский? Это подтверждается
также всеми найденными черепами, относящимися к той эпохе.
Даже и в настоящее время на севере, востоке и северо-западе Франции попадаются
индивиды большого роста, белокурые, светлоглазые и длинноголовые — потомки
галатов, кимров, бельгийцев, франков или норманнов. Южные и юго-западные
департаменты населены по преимуществу темноволосыми брюнетами среднего или
низкого роста; одни из них брахицефалы, потомки кельтов и лигуров; другие —
длинноголовые потомки расы Средиземного моря или иберов (предков басков). Однако
довольно много блондинов встречается в департаментах Двух Севров, Нижней Шаранты
(вероятно, благодаря алэнам, давшим свое имя провинции Aunis), наконец — Дромы
и Воклюзы. Распределение блондинов и брюнетов во Франции, о котором можно
составить себе представление, руководствуясь картой Топинара, служит наглядным
подтверждением галльских и германских нашествий, оттеснивших иберов, лигуров и
кельтов. Мы уже говорили, что завоеватели, пришедшие с севера, заставили
брахицефалов удалиться в горы, которые представляли преграду для вторжений;
согласно этому мы находим в настоящее время брахицефалов сосредоточенными: 1) в
Вогезах, где они сохранили широкую голову, но приняли светлую окраску; в Юре, в
департаменте Саоны-и-Луары; 2) в центральной горной стране, где они раскинуты по
направлению к Обюссону и Крезе, покрывают всю Коррезу, округ Сарлат в Дордонье и
часть округа Бержерака, а затем сливаются с широкоголовым населением Канталя,
Верхней Луары и Лозеры (в этих трех департаментах признаки брахицефалии выражены
наиболее резко). Другие блондины пришли прямо с берегов океана через Нижнюю
Шаранту, а именно: саксы, норманны и англичане. Повсюду происходило смешение.
Житель Шера одновременно высок, белокур и широкоголов, подобно лотарингцу;
житель Перигора обязан своим типом смешению белокурого долихоцефала с смуглым
средиземноморским долихоцефалом Кро-Маньона; гасконец произошел от смешения той
же кроманьонской расы с брахицефалом; это — настоящий кельто-ибериец. Смуглый
долихоцефал Монпелье обнаруживает, по-видимому, большое сходство с жителями
Северной Африки. В
Бретани смешались кимры с кельтами, хотя в некоторых кантонах кельты сохранились
в более чистом виде.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39