Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

ния, которые раньше были исключительным достоянием искусства. При этом
общий пафос существующих подходов состоит в том, что личность и ее отно-
шения несводимы к элементарным психическим процессам; они имеют свой
субъективный, личностный смысл. Говоря философским языком, человеческую
«субъективность можно разглядеть только под ее же углом зрения, приоб-
щившись к ней как к аналогу, подобию собственного способа деятельности».
Специфика диалогического понимания в том, что «вопрос задается здесь
познающим не себе самому и не третьему в присутствии мертвой вещи, а са-
мому познаваемому. Критерий здесь не точность, а глубина проникновения».
Поэтому здесь нет и не может быть однозначных, окончательных ответов.
Дело не только в том, что экспериментальная психология дружбы делает
лишь первые шаги. Эмпирическая наука имеет дело с «данностями», которые
могут быть взвешены, измерены, разложены на элементы.. Мир человеческих
чувств и отношений плохо поддается таким операциям. Как писал, анализи-
руя творческий метод Ф. М. Достоевского, М. М. Бахтин, «человек никогда
не совпадает с самим собой. К нему нельзя применить формулу тождества: А
есть А. По художественной мысли Достоевского, подлинная жизнь личности
совершается как бы в точке этого несовпадения человека с самим собою, в
точке выхода его за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое
можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, «заочно».
Подлинная жизнь личности доступна только диалогическому проникновению в
нее, которому она сама ответно и свободно раскрывает себя» . Дружба и
есть такой диалог, столь же неповторимый и единственный, как участвующие
в нем лица.
«Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как
сто тысяч других мальчиков,- сказал Лис.- И ты мне не нужен. И я тебе
тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто
тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг дру-
гу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя
один в целом свете…»
Утверждение единственности, несравненности друга равносильно призна-
нию его абсолютной ценности. И в этом одновременно — нравственный импе-
ратив и психологическая сущность дружбы.
«Выть мудрым — это значит прежде всего быть внимательным к душе близ-
кого человека,- писал М. Пришвин.- На вопрос же: кто этот близкий,- от-
вет такой: в каждом человеке родственное внимание стремится открыть
близкого,- кого оно откроет, тот и есть близкий» .

6. У ИСТОКОВ ДЕТСКИХ ПРИВЯЗАННОСТЕЙ

…Потребность в человеке рождается с желанием найти для себя в дру-
гом человеке источник радости, отдавая что-то своё.
В. А. Сухомлинский

Как же формируется потребность и способность к дружбе в процессе раз-
вития ребенка? Хотя этот вопрос имеет важное практически-педагогическое
значение, изучение общения и дружбы маленьких детей очень долго недооце-
нивалось психологами.
Психоаналитическая теория мало интересовалась общением ребенка со
сверстниками, потому что ее внимание было приковано к взаимоотношениям
ребенка с матерью. Когнитивная психология (Ж. Пиаже), изучая главным об-
разом развитие детского интеллекта, также придавала контактам ребенка со
взрослыми большее значение, чем со сверстниками. Та же картина до пос-
леднего времени наблюдалась и в советской психологии.
Между тем коммуникативные навыки и соответствующие свойства личности
ребенка формируются в общении не только с родителями и другими взрослы-
ми, но и со сверстниками.
Чем яснее мы осознаем, что ребенок не пассивный объект нашего воз-
действия, а активный субъект развития, тем важнее представляется общение
ребенка со сверстниками, в ходе которого формируются эмоциональная восп-
риимчивость, самосознание и навыки межличностной кооперации. Интерес к
психологии детского общения, включая дружбу, в последние годы повсемест-
но растет.
Генезис дружеских привязанностей ребенка имеет ряд относительно авто-
номных параметров. Во-первых, поведенческие характеристики дружбы: круг
людей, из которых выбираются друзья, уровень селективности такого отбо-
ра; преобладающие формы общения (диады, триады или многолюдные компа-
нии); степень устойчивости таких образований и т. д.
Во-вторых, когнитивные аспекты дружбы: представления о дружбе, харак-
терные для данного возраста; термины, в которых описываются друзья и
взаимоотношения с ними; уровень взаимопонимания, доступный на данном
этапе развития,и т. п.
В-третьих, эмоциональные аспекты дружбы: характерная для данного воз-
раста тональность дружеских отношений; уровень развития эмпатии и т.д.
В-четвертых, коммуникативные аспекты дружбы: уровень межличностной
компетенции индивида; доступный ему спектр ролевого взаимодействия и со-
ответствующие коммуникативные навыки (умение завязывать знакомство, пе-
реходить от низших уровней общения к высшим и т. д.).
В-пятых, ценностно-нормативные аспекты дружбы, связанные с развитием
самосознания: тип личностных потребностей, удовлетворяемых дружбой; ха-
рактер основных «личностных конструктов»; нравственный кодекс и основные
ценности дружбы.
В современной психологии детская дружба рассматривается либо как ас-
пект, функция и показатель индивидуального развития ребенка, либо в кон-
тексте развития групповых, коллективных отношений, либо в русле сравни-
тельных исследований, основанных на наблюдении за функционированием
детских и юношеских групп, компаний и пар в естественных условиях. При
этом у одних авторов на первый план выходит эволюция детских понятий и
образов дружбы, у других — динамика нормативных ожиданий и требований,
предъявляемых к друзьям, у третьих — место дружбы в системе групповых
взаимоотношений «общества сверстников», у четвертых — ее положение в ие-
рархии значимых других (родителей, учителей и т. д.), на которых ориен-
тируются дети разного возраста.
При всем различии этих подходов их исследовательские результаты сход-
ны. Детское понимание, по мнению американских психологов супругов Сел-

ман, зависит от того, способен ли ребенок принять на себя роль другого и
какую именно. Ребенку в возрасте трех — семи лет друг мыслится как на-
личный игровой партнер. В этот период отношения сильно зависят от терри-
ториальной близости; ребенок еще не умеет отличать точку зрения других
детей от своей собственной, его отношение к сверстникам эгоцентрично.
Следующая стадия (четыре — девять лет) характеризуется односторонней по-
мощью: дети уже способны отличать чужие интересы от своих собственных,
но еще не готовы признать необходимость обоюдного, равного обмена; дру-
зей ребенок ценит за то, что они делают для него. Несколько позже (шесть
— двенадцать лет) дружбу понимают как взаимовыгодную кооперацию: дети
осознают необходимость взаимопомощи, но придают собственным интересам
большее значение, чем принципу взаимности. Далее (девять — пятнадцать
лет) на авансцену выходит потребность совместно переживать, делиться
сокровенным; ребенок начинает смотреть на свои дружеские отношения с
точки зрения третьего лица, понимая их как сотрудничество ради общих ин-
тересов и одновременно — как исключительное, всеобъемлющее отношение.
Наконец, в подростковом возрасте (старше двенадцати лет) дружбу понимают
как автономную взаимозависимость: подросток сознает, что не может удов-
летворить в дружбе все свои эмоциональные и психологические запросы; по-
этому друзьям дозволено устанавливать независимые отношения с третьими
лицами, что делает участников дружеского союза одновременно зависимыми и
автономными друг от друга.
Сходные тенденции проявляются в нормативных ожиданиях. Изучив требо-
вания, предъявляемые к друзьям детьми от шести до четырнадцати лет, ка-
надские психологи Б. Байджелоу и Д. Ла Гайпа выявили, что дружба прохо-
дит три главные стадии развития. Сначала это ситуативное отношение,
главными предпосылками которого являются общая деятельность, взаимная
оценка и территориальная близость. Затем дружба приобретает договор ный
характер, когда па первый план выдвигаются соционорматпвные ценности —
неукоснительное соблюдение правил дружбы и высокие требования к характе-
ру друга. Наконец, па третьей, «внутренне-психологической» стадии пер-
востепенное значение приобретают личностные черты и свойства — искрен-
ность, верность и способность к интимности.
Однако связь «стадий дружбы» с возрастом партнеров весьма условна.
Как справедливо отмечает А. В. Мудрик, исследовавший проблему дружбы под
углом зрения педагогики, «возрастные типы общения» и их ценностно-смыс-
ловые доминанты сплошь и рядом пересекаются, накладываясь друг на друга.
Потребность в общении и эмоциональном контакте, составляющая психофи-
зиологическую основу дружбы, появляется у младенца с первых дней его
жизни. Как указывал Л. С. Выготский, любая потребность младенца неизбеж-
но становится потребностью в другом человеке. Уже на втором-третьем ме-
сяце жизни ребенок эмоционально реагирует па приближение к нему взросло-
го — смеется, издает какие-то звуки и т. д. Еще через два-три месяца эта
реакция становится избирательней: он отличает «своих» людей от «чужих» и
по-разному реагирует на них.
Первый партнер и объект эмоциональной привязанности ребенка, естест-
венно, взрослый, особенно мать. Однако немаловажную роль в формировании
личности ребенка играет также общение с другими детьми. Уже новорожден-
ные выделяют плач другого младенца из числа прочих раздражителей: проиг-
рывание магнитофонной записи детского плача непроизвольно вызывает у
младенца ответный плач.
На первом году жизни формируются лишь отдельные элементы того, что в
дальнейшем можно будет назвать социальным поведением. Сначала младенец
просто смотрит на сверстника, в три-четыре месяца тянется к нему, прика-
сается; у шестимесячных детей сверстник может вызывать обращенную к нему
улыбку и какие-то формы вокализации; годовалые дети уже могут предлагать
и брать у сверстника игрушки, улыбаться и подражать друг другу- Однако
от изолированных действий по отношению к сверстнику до социального взаи-
модействия с ним — дистанция огромного размера.
Рано дифференцируются и детские поведенческие реакции на взрослых и
сверстников.
Хотя дети моложе двух лет еще не умеют взаимодействовать друг с дру-
гом и их контакты состоят главным образом в столкновениях из-за игрушек,
они уже проявляют интерес друг к другу. Это подтверждает следующий экс-
перимент. В лабораторию, где было много игрушек, собирали матерей с
детьми от года до полутора лет (по четыре на один сеанс) и предоставляли
малышам свободу действий. Ребенок мог оставаться со своей матерью или
тянуться к другому взрослому или ребенку. Хотя предпочитаемым партнером
по физическому контакту оставалась для ребенка мать, смотрели малыши
значительно чаще на сверстников; обмен игрушками (предлагали свои или
брали чужие игрушки) преимущественно также происходил со сверстниками.
Тем не менее большинство контактов между годовалыми-полуторагодовалыми
детьми выглядят эмоционально нейтральными. Положительные эмоции, выра-
женные в улыбках и смехе и придающие взаимодействию детей игровой харак-
тер, появляются в среднем между полутора и двумя годами.
Полутора-двухгодовалые дети явно отличают детей от взрослых и по-раз-
ному относятся к ним. Незнакомые взрослые чаще вызывают у них страх и
смущение, а незнакомые ровесники — интерес и положительные эмоции. Дети
охотнее делятся игрушками со сверстником, чем со взрослым, а со знакомым
ребенком — скорее, чем с незнакомым. По-видимому, уже на втором году
жизни ребенок вырабатывает какую-то когнитивную схему собственного Я, на
основании которой он устанавливает свое сходство с другими детьми, что
стимулирует его к общению с ними.
Первые контакты между детьми еще весьма примитивны. Зарубежные иссле-
дователи Е. Мюллер и Т. Лукас различают в их развитии три стадии. Снача-
ла в центре таких отношений находится какой-то объект (например, игруш-
ка). Завладев им, ребенок может вообще забыть о партнере, с которым у
него еще пет подлинного взаимодействия. На этой стадии дети просто под-
ражают друг другу, чередуя свои действия. Затем возникает случайный об-
мен действиями: ребенок уже активно ищет контакта с партнером, реагирует
на него и провоцирует его реакции, но этот обмен остается неупорядочен-
ным, в нем нет строгой ролевой дополнительности. Лишь на третьей стадии
возникает собственно взаимодействие, то есть обмен поступками, когда
внимание ребенка сосредоточено не только на объекте или партнере, а и на
самом процессе деятельности. Это предполагает взаимность и дополни-
тельность реакций: не простое подражание другому, а осмысленный обмен
жестами, игрушками, принятие определенных ролей и т. д.
Одновременно интенсифицируется речевое общение. Хотя речевой контакт
между детьми отнюдь не заменяет взрослого как основного учителя языка,
такой контакт имеет, по-видимому, самостоятельное значение в формирова-
нии речевой культуры и коммуникативных навыков ребенка.
Как ни элементарны младенческие контакты со сверстниками, ребенок в
них значительно более активен и самостоятелен, чем в отношениях со

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

что по сравнению с европейскими нормами одни чувства могут быть эмоцио-
нально «переосознаны», гипертрофированы (проявлением этого служит бо-
гатство словаря, допускающего различение тонких нюансов и оттенков
чувств), а другие, напротив, «недоосознаны». Так, таитяне, как показыва-
ют исследования, «переосознают» по сравнению с европейцами переживания
гнева, стыда и страха и «недоосознают» чувства одиночества, депрессии и
вины. Неодинаковы у разных народов и тестовые показатели по экстраверсии
и интроверсии1, что соответствует культурологическому различению
«экстравертных» и «интровертных» культур. Различны и многие другие ком-
поненты их субъективной культуры.
Особенно интересно соотношение таких мотивационных синдромов, как
«потребность в достижении» (стремление к личному успеху и продвижению) и
«потребность в принадлежности» (стремление быть принятым группой, иметь
круг друзей и добрые отношения с людьми). Проведенные социально-психоло-
гические исследования, в процессе которых ученые проанализировали
субъективные значения 100 понятий, с которыми мотив достижения ассоции-
руется у 16-18-летних юношей-старшеклассников из 30 разных культур-
но-лингвистических групп, показали, что мотив достижения статистически
связан с уровнем самоуважения и личной инициативы, причем там, где лич-
ности приписывается большая ценность, жизненный успех обычно ассоцииру-
ется с достижениями социально-предметного характера (работа, учеба и т.
д.), тогда как на противоположном полюсе сильнее выражены ценности «при-
надлежности» (семья, сотрудничество, дружба, любовь). Но оказалось, что
в рамках разных культур неодинаково трактуется само понятие достижения,
успеха. В одних преимущественной сферой самореализации выступает труд
или учеба, в других же — игра и общение. Соответственно различны и пред-
почитаемые способы достижения: если самореализация определяется в инди-
видуалистических терминах, мотив достижения предполагает высокую сорев-
новательность, при акценте на групповую солидарность и коллективные дос-
тижения обе потребности — в достижении и в «принадлежности» — скорее
совпадаютв. Возьмем, к примеру, японскую культуру. У японцев, в отличие
от американцев, высокая потребность в достижении сочетается с развитым
чувством групповой принадлежности.
Ученые объясняют это сохранением в Японии традиционной структуры
семьи и тем, что в воспитании детей подчеркивается не столько жела-
тельность личного успеха, сколько требование не посрамить свою семью,
род, группу и т. д. Юного американца учат, что он должен обязательно
опередить всех, юного японца — что он должен не отставать от других.
Человек в Японии постоянно чувствует себя частью какой-то группы — то
ли семьи, то ли общины, то ли фирмы. Он не выносит уединения, стремится
всегда быть вместе с другими. «Сельский подросток, приехавший работать в
Токио, не имеет представления об одиночестве его сверстника, скажем, в
Лондоне, где можно годами снимать комнату и не знать, кто живет за сте-
ной. Японец скорее поселится с кем-нибудь вместе, и, даже если он будет
спать за перегородкой, ему будет слышен каждый вздох, каждое движение
соседей. Люди, с которыми он окажется под одной крышей, тут же станут
считать его членом воображаемой семьи. Его будут спрашивать, куда и за-
чем он уходит, когда вернется. Адресованные ему письма будут вместе чи-
тать и обсуждать» .
Однако тесное и не всегда добровольное общение сочетается у японцев с
недостатком психологической близости и раскованности. «Строгая суборди-
нация, которая всегда напоминает человеку о подобающем месте, требует
постоянно блюсти дистанцию в жизненном строю; предписанная учтивость,
которая сковывает живое общение, искренний обмен мыслями и чувствами —
все это обрекает японцев на известную замкнутость и в то же время рожда-
ет у них боязнь оставаться наедине с собой, стремление избегать того,
что они называют словом «сабисий». Но при всем том, что японцы любят
быть на людях, они не умеют, вернее, не могут легко сходиться с людьми.
Круг друзей, которых человек обретает на протяжении своей жизни, весьма
ограничен. Это, как правило, бывшие одноклассники по школе или универси-
тету, а также сослуживцы одного с ним ранга» .
Хотя сложившиеся в детстве и юности индивидуальные дружеские отноше-
ния считаются в Японии более интимными, чем внутри-семейные отношения, в
целом японский идеал дружбы скорее спокоен и созерцателен, чем экспрес-
сивен. Проявление глубокой, напряженной интимности шокирует японцев.
Право личности на неприкосновенность ее частной жизни от посторонних
оживленно обсуждается в современной японской художественной литературе.
В пьесе Кобо Абэ «Друзья» описывается гибель молодого человека в ре-
зультате вторжения в его жизнь бесцеремонного семейства, решившего «ос-
вободить» его от одиночества.
Современные массовые опросы показывают устойчивость и вместе с тем
противоречивость традиционных стереотипов. Отвечая на вопрос о предпоч-
тении иметь другом того, «кто вникает в ваши проблемы, когда вы ему о
них рассказываете, так же серьезно, как в свои собственные», или того,
«кто спросит вас о том, что вас тревожит, даже прежде, чем вы сами об
этом заговорите». 73% японцев вы брали первый и только 23% — второй ва-
риант. Зато с мнением, что не следует активно вмешиваться в дела других
людей, согласилось лишь 30% японцев, в отличие от 82% французов, 67%
немцев из ФРГ, 74% швейцарцев, 73% шведов, 63% англичан и 55% американ-
цев. Получается, пишет японский социолог И. Сакамото, что японцы не хо-
тят, чтобы посторонние, даже друзья, вмешивались в их дела, а сами любят
вмешиваться в дела других.
Естественное следствие таких социокультурных ориентации — характерная
для психологического склада японцев коммуникативная ранимость и чувство
одиночества. При одном из массовых опросов желание обрести интимных дру-
зей, с которыми можно делиться всеми своими делами и секретами, выразили
69% молодых японцев и только 12% их сверстников-французов; доля японцев,
не имеющих близких друзей, составила 23%, а французов — лишь 15% .
Не совсем одинаковы каноны дружбы и у европейских народов. Воспитан-
ный в духе традиционной сдержанности англичанин не способен к бурной
экспрессивности итальянца или сентиментальной исповедности немца. В от-
ношениях англичанина с друзьями, как и с членами собственной семьи,
всегда присутствует некоторая отчужденность. Но, в отличие от японца, у
которого дефицит интимности связан с недостаточной автономизацией лич-
ности от группы, английская сдержанность — результат гипертрофии принци-
па личной независимости. «Душа англичанина — это его крепость в не
меньшей степени, чем его дом. Англичанин традиционно чурается излишней

фамильярности, избегает проявлений душевной близости. В его духовном ми-
ре существует некая зона, куда он не допускает даже самых близких» .
Немецкий психолог К. Левин, проживший много лет в США, сравнивая
стиль межличностного общения американцев и немцев, писал, что американцы
кажутся более открытыми, оставляя «для себя» лишь небольшой, самый глу-
бокий участок своего Я; однако их дружеские связи сравнительно поверх-
ностны и экстенсивны. Немцы поддерживают отношения с меньшим числом лю-
дей и строже соблюдают границы своего Я, зато в общении с немногими
близкими людьми они раскрываются полнее.
Сравнение самоотчетов студентов четырех американских, одного
австрийского и двух немецких университетов показало, что уровень само-
раскрытия американцев действительно выше, однако мнение, что немцы стро-
же, чем американцы, отличают друзей от остальных значимых лиц, не подт-
вердилось. При сравнении дружеских отношений американских и датских
старшеклассников обнаружилось, что юные датчане имеют меньше друзей, чем
их американские сверстники, зато их дружба более исключительна, интен-
сивна и сильнее отличается от простого приятельства. Датские подростки
общаются со своими друзьями значительно больше, чем с остальными товари-
щами, их дружба чаще бывает взаимной, и у них больше общих черт с их
друзьями, чем у американских старшеклассников.
Велика разница между американским и советским каноном дружбы. Досто-
верных, строго научных данных об этом нет, но, судя по наблюдениям и
впечатлениям от общения с американцами, можно сказать, что они очень
доброжелательные люди, вежливы, избегают ссор. Однако присущий им инди-
видуализм и установка на максимальную личную самостоятельность часто
оборачиваются равнодушием к другим. Жестокая повседневная конкуренция
затрудняет психологическую интимность, признание собственной слабости.
Средний американец охотно жертвует деньги на благотворительные цели, но
редко поделится с другом последним. В личных отношениях здесь строже вы-
держивается психологическая дистанция. Чем объясняются эти различия? От-
части это может быть следствием воздействия капиталистических обществен-
ных отношений. Отчасти — оборотной стороной гипертрофированного стремле-
ния к независимости и опоре только на собственные силы. Не исключено и
влияние необычайной мобильности американского образа жизни, по сравнению
с которой даже наши большие города кажутся патриархальными. Возможно,
что эта разница несколько преувеличена. Однако многие американцы, причем
отнюдь не поклонники социализма и коллективизма, говорили мне, что они
нигде не ощущали такой теплоты от общения, как в обществе своих советс-
ких друзей. Интерес к этой теме среди западных, не только американских,
психологов очень велик.
Итак, мы видели, что дружба фактически давно уже является предметом
изучения многих общественных и гуманитарных наук, я это позволяет глубже
понять ее социальные истоки и тенденции развития. Но историческая эволю-
ция отношений дружбы, как и человеческой личности, не является единым
линейным процессом. Диалектика общения и обособления неразрывно связана
со всей совокупностью условий и образа жизни народов. Поэтому оставим
далекие страны и континенты и рассмотрим исторические образцы и образы
дружбы, сложившиеся в русле европейской культурной традиции, которые мы
сознательно (а чаще неосознанно) принимаем в качестве нормативных этало-
нов восприятия и оценки сегодняшнего человеческого общения. Начать, ес-
тественно, придется с античности.

2. АНТИЧНАЯ ДРУЖБА: ИДЕАЛ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

…Самая прочная, верная и прекраснейшая дружба — это взаимная любовь
людей достойных, в основе которой, естественно, лежат добродетель и бла-
го .
Аристотель

В европейской культурной традиции античная Греция издавна считалась
царством «подлинной дружбы». Имена Кастора и Полидевка, Ореста и Пилада,
Ахилла и Патрокла стали нарицательными, вошли в пословицы и поговорки
многих народов. Однако древнегреческий канон дружбы отнюдь не однозна-
чен, его истолкованию посвящена огромная специальная (философская и фи-
лологическая) литература .
Древнегреческое слово «филия» (philia), часто переводимое как «друж-
ба», не имеет точного соответствия ни в русском, ни в английском, ни в
немецком, ни во французском языках. Оно обозначает не только «дружбу»,
но и «дружественность», «расположение», «любовь», вообще «сближение»,
«соединение», доходящее до полного слияния и отождествления. Существи-
тельное «филия» достоверно впервые появляется у Геродота, обозначая не
личные отношения, а мирный договор, союз между государствами. Что же ка-
сается раннегреческих философов, например, Эмпедокла, то «филия» у них
обозначает универсальную космическую силу, соединяющую не только людей,
но и природные элементы.
Слово philos («друг») по своему происхождению местоимение, имеющее
значение обладания — «свой». У Гомера это слово фигурирует и как прила-
гательное, и как существительное, причем по смыслу оно более многозначно
и менее психологично, чем современное понятие «друг». Так, например, на-
зывались все те, кто живет в доме Одиссея, кого он может считать своими.
Женщина становится «своей» для мужа не потому, что он ее любит, а пото-
му, что он приводит ее в свой дом и отныне она принадлежит ему. Чужой
человек оказывается «своим», если его принимают в члены семьи или племе-
ни.
В первую очередь это слово означало кровных родственников, затем —
вообще близких, далее — доброжелателей и соратников. Здесь прослеживает-
ся определенная линия развития — от «своего» к «другому», но «близкому»,
причем слово приобретает не только констатирующий, но и оценочный смысл,
известную эмоциональную нагрузку, выражая идею взаимной поддержки, свя-
зи, союза. Им нарекаются люди, на которых можно положиться в окружающем
ненадежном мире.
Желая выразить высочайшую степень своей привязанности друзьям, гоме-
ровские герои постоянно уподобляют их родственникам — родителям,
братьям. Ахилл над телом Патрокла «словно отец сокрушается, кости сжига-
ющий сына». Выражая свою скорбь, он говорит:

Нет, не могло бы меня поразить жесточайшее горе,
Если б печальную весть и о смерти отца
я услышал…

Герои одного из самых древних и широко распространенных античных ми-
фов Кастор и Полидевк (Диоскуры), считавшиеся воплощением и покровителя-
ми дружбы, не только неразлучные друзья, но и братья-близнецы — сыновья

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

взрослыми.
Общение детей моложе двух лет доступно только внешнему наблюдению; о
нем судят лишь по тому, насколько часто младенцы приближаются или прика-
саются друг к другу, обмениваются игрушками и т. п. Изучая детей детса-
довского возраста (три — семь лет), уже можно сопоставить данные прямого
наблюдения с результатами социометрических методов и некоторых тестов,
тем самым зафиксировать сдвиги не только в структуре общения, но и в его
мотивации.
Правда, социометрическое исследование подразумевает какую-то конкрет-
ную деятельность или роль и не обязательно распространяется на другие
взаимоотношения. Кроме того, популярность как одна из характеристик,
фиксируемых во многих социометрических исследованиях, вовсе не синоним
коммуникативного благополучия. Ребенок, как и взрослый, может быть попу-
лярен и иметь мало близких друзей, и наоборот. Популярность и «отвержен-
ность» часто обусловлены разными причинами, причем неблагоприятное поло-
жение (изоляция или отверженность) в коллективе значительно более устой-
чиво и имеет Длительные психологические последствия. Наконец, для многих
детей, как и для взрослых, качественное содержание дружеских отношений,
зависящее от субъективных критериев, важнее, чем количество друзей.
Тем не менее здесь есть некоторые общие тенденции.
Прежде всего это дифференциация круга общения и индивидуализация вы-
бора друзей.
Двухлетки и трехлетки еще не умеют согласовывать свое поведение. Их
игровые группы, если они не поддерживаются взрослыми, легко разрушаются;
их привязанности, хотя и избирательны, обусловлены случайными, временны-
ми обстоятельствами, а мотивы связаны с какими-то единичными поступками,
затрагивающими личные интересы ребенка, скажем такого типа: «Мне больше
всех нравится Вова. Он мне дал колесо». Если Вова заберет свое колесо,
отношение к нему может измениться.
Однако недостаток коммуникативных навыков, который особенно проявля-
ется при групповом взаимодействии, предполагающем согласованность
действий нескольких детей, не исключает даже у самых маленьких сильных
эмоциональных привязанностей. Разлука с друзьями часто вызывает у малы-
шей плохое настроение, грусть, растерянность, поиски потерянного друга.
Эмоциональные компоненты атракции явно опережают умственное развитие ре-
бенка.
У четырех-шестилетних детей появляется осознанная потребность в об-
ществе именно сверстников, которых уже не заменяют ни взрослые, ни иг-
рушки. Характерен ответ одного шестилетнего мальчика на предложение ма-
тери заменить собой отсутствующих товарищей: «Мне надо ребенков, а ты не
ребенок».
Вместе с расширением круга общения ребенка растет его избира-
тельность. Психолог Л. В. Артемова, наблюдавшая общение 128 детей от
трех до семи лет в нескольких детских садах Киева, выявила, что уже на
четвертом году жизни у них отчетливо выражено наличие двух кругов обще-
ния: более узкого и более широкого, причем большую часть времени дети
проводят в более узком кругу сверстников .
Симпатии и антипатии становятся осмысленнее и устойчивее, а их мотивы
— более обобщенными. Так, если у младших дошкольников эгоцентрические
мотивы (типа «Он мне нравится, потому что угощает меня конфетами») сос-
тавляют, по данным Е. И. Кульчицкой, 87% всех ответов, то у старших их
доля снижается до 39% °. На первый план выступают мотивы, включающие
элементы ценностно-нормативных характеристик (типа «Мне нравится Витя,
он никогда не бьет детей», «Я буду играть со Светой, она всегда хорошо
отвечает на занятиях и все знает»). Хотя эти мотивы явно подсказаны
взрослы ми, они гораздо обобщеннее первых и менее эгоцентричны.
Московские психологи Т. А. Репина и А. Ф. Горяинова изучали обоснова-
ние выбора 877 дошкольниками наиболее привлекательных для них сверстни-
ков по детсадовской группе и критерии их оценок «самых хороших» и «не
очень хороших» детей. Оказалось, что в оценке дошкольником сверстника
важнее всего те навыки и умения, которые обеспечивают ребенку успех в
групповой деятельности (прежде всего в игровой), а также сам факт инте-
ресной совместной деятельности с данным сверстником (такие мотивы соста-
вили 74% всех ответов). На втором месте стоят нравственные качества
(20%) и на третьем- внешняя привлекательность (6%). Младшие дошкольники
(три — пять лет) чаще, чем старшие, обосновывали свой выбор внешней
привлекательностью сверстника и его успехами в выполнении режимных мо-
ментов (аккуратность, дисциплинированность). С возрастом у ребенка раз-
вивается способность оценивать нравственные качества товарищей не только
по отношению к себе, но и по отношению к другим, к коллективу в целом
(число эгоцентрических мотивов уменьшается с 52 до 27 %, а число «кол-
лективистских» — увеличивается с 8 до 57%).
Но мотивировка, то есть ретроспективное объяснение ребенком своего
отношения к товарищам, не всегда точно отражает его реальные мотивы.
Психолог Р. А. Смирнова исследовала общение 45 дошкольников (от трех до
семи лет) с тремя сверстниками, один из которых удовлетворял потребность
детей в доброжелательном внимании, второй — потребность в игровом сот-
рудничестве, а третий — в сопереживании. Оказалось, что наибольшее пред-
почтение у дошкольника вызывает сверстник, проявляющий к нему доброжела-
тельное внимание; программы игрового сотрудничества и сопереживания за-
няли соответственно второе и третье места. С возрастом избирательность
привязанностей растет, освобождается от ситуативных воздействий и стано-
вится более устойчивой.
Свидетельством потребности в друге и напряженного его поиска является
появление у дошкольников воображаемых друзей. Судя по имеющимся данным,
воображаемых друзей чаще всего создают себе первенцы, дети, склонные
проявлять инициативу в играх, мало участвующие в спокойных играх, участ-
вующие в более разнообразной деятельности с взрослыми членами семьи,
оцениваемые родителями как более способные к разговору и общению со
взрослыми. Особенно характерно наличие воображаемых друзей для
единственных детей. К сожалению, как образ воображаемого друга связан с
реальным общением ребенка со сверстниками, психология ничего достоверно-
го пока не знает.
Усложнение и индивидуализация общения продолжаются в школьном возрас-
те. Организованная коллективная жизнь (школьный класс, октябрятские
звездочки, пионерская организация) облегчает выработку коммуникативных
навыков даже тем детям, которые раньше их не имели. В то же время внутри

организованных и направляемых взрослыми детских коллективов всегда скла-
дываются неформальные микрогруппы, основанные на лич ных симпатиях и
общности интересов и значительно более устойчивые, чем у дошкольников.
Состав и структура таких микрогрупп с возрастом меняется. По наблюде-
ниям киевского психолога А. В. Киричука и его сотрудников, среди первок-
лассников преобладают пары, во 2-3-м классе — группы из трех и более
сверстников. С 6-го класса начинается обратный процесс: в связи с ростом
интимности общения число участников таких микрогрупп снова уменьшается.
Усиливается с возрастом и процесс психологического «расслоения», по-
ляризация детей. А. В. Киричук разделил всех обследованных им детей в
зависимости от числа полученных ими социометрических выборов на пять
групп. Большинство, естественно, сосредоточено в «средних» группах. Но
наибольший, притом неуклонный, рост с возрастом обнаружили как раз край-
ние группы — «звезды», которым оказывают предпочтение многие, и «отверг-
нутые», которых почти никто не выбирает. Такая поляризация, имеющая важ-
ные психологические последствия, отражает рост межличностной избира-
тельности и одновременно структурной определенности детских коллективов.
Растет с возрастом и устойчивость индивидуальных предпочтений. В рам-
ках проведенного под руководством автора этой книги исследования юношес-
кой дружбы А. В. Мудрик повторил — с некоторыми видоизменениями — экспе-
римент американских психологов Д. Хоррокса и Д. Маккинни. Детям разного
возраста (американские психологи обследовали детей от 5 до 18 лет, А. В.
Мудрик — школьников с 1-го по 10-й класс) предлагалось назвать в порядке
оказываемого предпочтения трех своих лучших друзей, три любимых цвета,
три вида спорта, три школьных предмета, три развлечения и т. д. Через
некоторое время (в американском эксперименте через две недели, в советс-
ком — через три месяца) опыт повторялся, и ученые имели возможность выс-
читать коэффициент неустойчивости выбора. Выяснилось, что в целом устой-
чивость в выборе друзей, как и большинства других предпочтений, с воз-
растом повышается, хотя эта зависимость и не является линейной.
Повышение устойчивости дружеского выбора и отношений, вероятно,
объясняется более общим процессом стабилизации с возрастом предпочтений
и интересов. Но это может быть связано также с большей осознанностью
собственных эмоциональных состояний и вообще своего Я: ссора, разрушаю-
щая детскую дружбу, подростком может быть оценена как несущественная.
Меньше влияет и отсутствие непосредственных повседневных контактов с
другом.
Канадские психологи в течение нескольких лет ежегодно социометрически
изучали динамику детского выбора, начиная с младшей детсадовской группы
(трехлетки) и кончая шестиклассниками (одиннадцатилетки). Каждый ребенок
делал по три выбора, отвечая на вопросы: «С кем ты предпочел бы играть в
помещении?», «С кем ты предпочел бы играть вне школьного здания?», «С
кем ты предпочел бы сидеть рядом на уроке музыки?» Ока залось, что тран-
зитивность3 дружеских чувств с возрастом усиливается: положительное от-
ношение к сверстнику в одной ситуации (например, выбор его партнером по
игре) переносится и на другую ситуацию (он выбирается также соседом по
парте). Это придает детским предпочтениям и возникающим на их основе
микрогруппам большую структурную определенность, одновременно ограничи-
вая число их участников .
Возрастная динамика межличностных отношений и их мотивов зависит так-
же от умственного развития ребенка. Люди часто умиляются тому, как чутко
улавливают настроение окружающих, плачут или смеются вместе с ними ма-
ленькие дети. Однако большей частью здесь проявляются элементарные меха-
низмы психического заражения или подражания, от которых до сопереживания
— дистанция огромного размера. Из-за ограниченности своего жизненного и
познавательного опыта маленький ребенок еще не способен поставить себя
на место другого. Он не столько входит в положение другого, сколько
просто приписывает другому свои собственные мотивы.
Американский психолог А. Болдуин создавал конфликтные ситуации, где
дошкольники должны были оценивать мотивы чужих поступков, последствия
которых были, с точки зрения ребенка, отрицательными. Как правило, дети
приписывали другим злой умысел, враждебные намерения по отношению к се-
бе. Мысль, что кто-то принимает решение соответственно своим собствен-
ным, а не его, ребенка, интересам (например, покупает не игрушку, а
что-то другое), не укладывается в детском сознании. Другие люди и их пе-
реживания входят в жизненный мир ребенка лишь постольку, поскольку они
так или иначе затрагивают его интересы.
Малыши легко «отталкивают» чужое страдание, отказываются досматривать
до конца грустные пьесы, требуют, чтобы у книжки обязательно был счаст-
ливый конец. К. И. Чуковский мудро заметил, что маленькие дети принимают
близко к сердцу судьбу своих любимых сказочных персонажей не по доброте,
а потому, что непосредственно отождествляют себя с ними. Ребенок не со-
чувствует другому, а, скорее, чувствует себя этим другим. Это обстоя-
тельство обусловлено тем, что психологи вслед за Ж. Пиаже называют эго-
центризмом детского мышления, имея в виду, что ребенок не в состоянии
поставить себя на место другого, принять точку зрения (роль) другого че-
ловека. Такой детский эгоцентризм не следует отождествлять с эгоизмом,
потому что собственное Я ребенка на этой стадии развития еще не осознано
и не противопоставлено «другому».
Для понимания генезиса дружбы важно выявить природу альтруизма и со-
отношение его познавательных и эмоциональных компонентов. Долгое время
многие психологи отрицали самостоятельное значение альтру истической мо-
тивации, объясняя доброжелательность и готовность помочь другому в тер-
минах эгоистического расчета (вспомним теории разумного эгоизма) или как
результат социального научения, лишенный каких бы то ни было природных,
филогенетических предпосылок. В последние годы подход к проблеме изме-
нился.
Биологи и этологи, анализируя факты альтруистического поведения жи-
вотных, пришли к заключению, что оно весьма существенно для выживания
вида как целого. А психологи констатируют наличие у человека некоторых
врожденных альтруистических реакций или их прообразов.
Простейшая такая реакция — так называемый эмпатический дистресс —
есть непроизвольное реагирование на болезненные эмоциональные состояния
другого. Рудиментарные формы его являются, по-видимому, врожденными
(вспомним эксперименты с плачущими младенцами). Позже к ним присоединя-
ется опыт, приобретенный в результате научения: зная, что такое боль,
ребенок может сочувствовать другому. Элементарная параллельная аффектив-
ная реакция постепенно превращается в относительно осознанную, основан-
ную па симпатии заботу об обиженном, которую американский психолог М.
Хоффман назвал симпатическим дистрессом .
Симпатический дистресс нельзя свести к простым эгоистическим мотивам,
направленным на получение чувственного удовлетворения, материальной вы-
годы или социального одобрения. Во-первых, он вызывается состоянием эмо-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

Зевса (в другом варианте — Посейдона). Связь понятий дружбы и родства
сохраняется и в древнегреческой трагедии, поэзии, прозе. Короче говоря,
у древних греков, как и у других народов, первоначальные формы и термины
дружбы связаны с родством.
Но в гомеровской Греции уже существует вид дружбы, принципиально не
связанный ни с кровным, ни с искусственным родством. Это воинское това-
рищество очень похоже на описываемые этнографами ритуализованные личные
отношения.
Эпический синкретизм еще не знает разграничения общественных и личных
отношений. «Боевые соратники», «спутники» гомеровского Одиссея, как пра-
вило, его «друзья», а «друзья» — это те, с кем он делит свои труды, дела
и походы. «Друзьями» в «Илиаде» называются все, кто делает общее дело;
вожди и дружинники, господин и его служители, воины-союзники, люди, свя-
занные узами гостеприимства. Одно и то же слово обозначает и дружбу меж-
ду двумя людьми, и союз между двумя народами. Вместе с тем дружеские от-
ношения различаются по степени расположения и любви. Так, Ахиллу ближе
всех Патрокл, а после него — Автомедон и Алким.
И все же основу эпической дружбы составляют не чувства, а действия,
проявления взаимной поддержки. Подобно описанным Лукианом скифским поб-
ратимам, гомеровские друзья — Патрокл и Ахилл, Главк и Сарпедон — связа-
ны прежде всего взаимными воинскими обязательствами. Они сражаются бок о
бок, живут в одном шатре, делят стол и постель. Такие отношения ставятся
выше всех прочих связей и обязанностей. Оскорбленный Ахилл не участвует
в битвах против троянцев, и соотечественники не осуждают его за это, а
только просят о помощи. Но он, не задумываясь, кидается мстить за смерть
Патрокла.
Для гомеровских героев привязанность к другому есть аспект любви к
себе. Как справедливо подчеркивает французский исследователь Ж. К.
Фрэсс, в то время эти чувства еще не противопоставлялись. Однако
экспрессивные функции дружбы не подчеркивались культурой не потому, что
их не было, а потому, что они молчаливо подразумевались.
В классической Греции картина постепенно усложняется. Разложение об-
щинно-родовых связей, появление классов и государства существенно ослаб-
ляют узы родства, так что свободно выбранные дружеские связи все чаще не
совпадают с родственными. «Не все родные — друзья тебе, но лишь те, у
которых с тобой общая польза» ,- замечает Демокрит. Первоначальное еди-
ное понятие родства и дружбы расчленяется. Эта же мысль своеобразно вы-
ражена в игре слов у Еврипида: «Брат стал врагом и все-таки остается
близким» (Финикиянки, 1448)2. (Здесь обыгрывается двойное значение слова
«филос» — «друг».)
Дружба, основанная на свободном выборе и личной склонности, теперь
даже противопоставляется родственным отношениям. На вопрос Ифигении при
виде связанных Ореста и Пилада: «Вы братья? Мать одна носила вас?» —
Орест гордо отвечает: «Да, братья мы-сердцами, но не кровью» (Ифигения в
Тавриде, 497-498) . Если у гомеровских героев родственные отношения ос-
таются важнейшим эталоном близости, то Еврипид ставит дружбу выше
родства:

Добывайте друга, люди, недостаточно родных.
Верьте: если слит душою с нами чуждый, то его
Мириады близких кровью не заменят одного.
(Орест, 804-806)

Потеряв свою связь с родством, дружба стала более избирательной и ра-
циональной. Она приобрела характер политического товарищества. Понятие
«политическая дружба» распространяется и на межличностные отношения.
Друзьями теперь называют приверженцев, единомышленников, людей, объеди-
ненных общими интересами. Такое понимание дружбы сохраняется и в
дальнейшем: когда римские авторы говорят о «друзьях Гракхов» или
«друзьях Августа», они имеют в виду не интимную личную привязанность, а
политический союз. Но этот союз уже не институционализирован, а вытекаю-
щие из него взаимные обязанности друзей менее определенны. Расширение
сферы индивидуального усмотрения в отношениях дружбы постепенно перево-
дит проблему из социальной в нравственно-психологическую плоскость.
Отражая эти социальные сдвиги, софисты развивают рационалистическую
концепцию дружбы, выводя ее из утилитарных соображений взаимной пользы и
совпадения интересов. Но наряду с прославлением полезности и необходи-
мости дружбы учащаются жалобы на ее неустойчивость, предупреждения про-
тив коварства и неверности друзей.
Разумеется, такие жалобы встречались и раньше. Уже Эсхил грустно за-
мечает, что «немногим людям свойственно друзей счастливых чтить и не за-
видовать» и что «преданность и дружба так же призрачны, как отраженье в
зеркале обманчивом» (Агамемнон, 824-825, 830-831). Неверность и преда-
тельство друзей — одна из любимейших тем Феогнида.
На фоне ненадежности и инструментальности «политической дружбы» инс-
титуционализированная дружба приобретает значение обращенного в прошлое
идеала. Причем этот идеал наполняется качественно новым, несвойственным
реально существовавшим ранее отношениям дружбы содержанием.
Распространение культа героической дружбы, в которой наряду с тради-
ционной верностью все сильнее подчеркиваются эмоционально-экспрессивные
ценности, свидетельствует как раз о проблематичности, неустойчивости
межличностцых отношений. С одной стороны, сами общественные отношения
стали более сложными, текучими, мобильными, а с другой — дифференциация
внутреннего мира личности рождает множество эмоциональных нюансов, неиз-
вестных более примитивной культуре. Институционализированная дружба пер-
вобытного общества однозначна, в ней нет полутонов. Дагомеец точно знает
(обязан знать), кто из его ритуальных друзей, «братьев по ножу», являет-
ся первым, ближайшим, кто — вторым и чем он обязан каждому из них. Греку
периода классической античности подобная ясность уже заказана. Его взаи-
моотношения с другими людьми и сопутствующие им чувства противоречивы.
Живя в атмосфере социального и личного соперничества, он уже познал
чувство психологического одиночества и испытывает потребность разделить
свои переживания с кем-то другим, найти душу, родственную собственной.
Тесен у Еврипида, мотивируя свою непоколебимую верность попавшему в
беду Гераклу, ссылается в первую очередь на традиционные обеты, законы
гостеприимства и т. д.

Та дружба, что ветшает,
Мне ненавистна. Как?
У друга за столом
Отведав брашен сладких, в дни невзгоды
Его корабль покинуть?
(Геракл, 1224-1227) °

Вместе с тем в разговорах о дружбе все больший упор делается на пси-
хологическую близость, необходимость не только помогать другу, но и раз-
делять его чувства: «Скажи мне, царь, иль я достоин не был с тобой де-
лить, как друг, твою печаль?» (Алкеста, 1009-1010) u.
Особенно сильно звучат эти мотивы в античной лирике. Уже у Феогпида
дружба по своей эмоциональной напряженности и индивидуализированности,
по сути дела, не отличается от любви. В многочисленных посланиях Кирну
поэт выдвигает в качестве важнейших критериев дружбы взаимную любовь,
искренность, добровольность, психологическую совместимость.
Еще более индивидуализирован и экспрессивен идеал дружбы в философс-
ком кругу Сократа и Платопа. По словам Сократа, «без дружбы никакое об-
щение между людьми не имеет ценности» (Пир, VIII, 13) . В противополож-
ность утилитаристской тенденции софистов, Сократ видит в дружбе то-
тально-личностное отношение, окрашенное всем спектром человеческих эмо-
ций. Точно так же и Платон ставит дружбу выше остальных человеческих
привязанностей, акцентируя внимание прежде всего на эмоциональной и ду-
ховной природе этой формы общения. Друзья, говорит Платон, «гораздо бли-
же друг к другу, чем мать и отец, и дружба между ними прочнее, потому
что связывающие их дети (имеются в виду совместно вырабатываемые духов-
ные качества.- И. К.) прекрасное и бессмертнее» (Пир, 209в) .
Осознание эмоциональных аспектов дружбы и противопоставление интимной
дружбы и расчетливого товарищества неизбежно порождают вопрос о соотно-
шении дружбы и других эмоциональных привязанностей, прежде всего половой
любви. От дифференциации общественных институтов и социальных ролей гре-
ческая культура переходит, таким образом, к проблеме дифференциации ин-
дивидуальных чувств и привязанностей, а одновременно и к разграничению
понятий, в частности поня тий дружбы и любви. Слова «филия» и «эрос» по
своему первоначальному смыслу противоположны: первое означало близость и
соединение подобного, а второе — борьбу и соединение противоположного. В
дальнейшем эти слова стали обозначать разные виды или оттенки любви:
«эрос» — стихийная страсть и жажда обладания, «филия» — любовь-дружба,
обусловленная социальными связями и личным выбором. По Платону, любовь и
дружба не столько разные чувства, сколько разные аспекты — духовный и
чувственный — одной и той же тотальной личной привязанности, которую фи-
лософ определяет как «жажду целостности и стремление к ней» :(Пир, 193а)
.
В обыденном сознании позднейших периодов платоническая любовь ассоци-
ировалась преимущественно с духовностью, в противоположность чувствен-
ности. На самом деле ее специфика состоит в том, что она абстрагируется
от различия полов. Как писал Ф. Энгельс, «для классического поэта древ-
ности, воспевавшего любовь, старого Анакреонта, половая любовь в нашем
смысле была настолько безразлична, что для него безразличен был даже пол
любимого существа» .
В древнегреческой культуре дружба мыслится как исключительно мужской
институт и нередко ассоциируется с эротическими отношениями. Ученые
по-разному объясняют этот феномен. Прежде всего отмечают наличие в Гре-
ции значительных пережитков древней традиции закрытых «мужских союзов».
Какие-то формы сегрегации полов и выведения мальчиков из-под женского
влияния существовали, как известно, почти во всех первобытных обществах.
В Греции — на Крите, в Спарте, в Фивах — активно проявляли себя тра-
диции мужского воинского братства и обучения. Совершенно очевидно, писал
Ксенофонт, что «нет фаланги сильнее той, которая составлена из соратни-
ков-друзей…» (Киропедия, VIII, 1, 30) . По словам Плутарха, именно на
основе такого принципа в Фивах был сформирован особый «священный отряд»,
считавшийся непобедимым. «Ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся
друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, не-
расторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою тру-
сость, в случае опасности неизменно остаются Друг подле друга» (Пелонид,
XVIII) .
Сложнее обстояло дело в Афинах. Сократ и Платон не случайно делают
акцент на духовной стороне дружеских и любовных отношений. Разложение
общинно-родовых связей в сочетании с усложнением человеческой личности
пробуждает у нее напряженную потребность в интимности, которая не удов-
летворяется примитивно-чувственными формами.
В общении с кем мог древний афинянин удовлетворить потребность в пси-
хологической близости? С женой? Приниженное социальное положение афинс-
кой женщины делало духовную близость с ней для мужчины невозможной. «Та
скромная доля супружеской любви, которую знает древность,- не субъектив-
ная склонность, а объективная обязанность, не основа брака, а дополнение
к нему». Социальные роли полов в Афинах резко разделялись; отношения
между женщиной и мужчиной не отличались душевной близостью. Обязанностью
женщины было вести хозяйство и рожать детей. И дело здесь не столько в
психологических различиях между полами, сколько в подчиненном социальном
статусе женщины. Понимая сложность проблемы равенства, Платон тем не ме-
нее констатирует:
«Истинная древняя пословица, что равенство создает дружбу…» (Зако-
ны, 757а-в) . Зависимое положение женщины и обусловленная этим ее интел-
лектуальная неразвитость исключают возможность глубокой дружбы с ней.
Может быть, возможны дружеские отношения между родителями и детьми?
Но мужчина-афинянин проводит дома слишком мало времени. Кроме того, се-
мейные устои, основанные на безусловной родительской власти, уже начали
расшатываться. Греческие авторы классического периода сетуют на растущую
непочтительность сыновей, на то, что «отец привыкает уподобляться ребен-
ку и страшиться своих сыновей, а сын — значить больше отца…» (Госу-
дарство, 562е) . Проблема «отцов и детей» стоит в Афинах достаточно ост-
ро.
Мало давала в смысле интимного общения и школа. Древнегреческая тео-
рия воспитания («пайдейя») не знает понятия формального обучения, сводя-
щегося к более или менее безличной передаче знаний и навыков. По словам
Ксенофонта, «никто не может ничему научиться у человека, который не нра-
вится» . Воспитание мыслится здесь исключительно как глубокое личное об-
щение, в котором старший должен быть одновременно наставником, другом и
идеалом младшего и в свою очередь испытывать к нему чувство любви. Наем-
ный педагог для этого не годится, и не только из-за его зависимого,
рабского статуса.
Прогрессивные педагоги нового времени сравнивали школу, основанную на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

ционального расстройства не столько у себя, сколько у другого лица.
Во-вторых, непосредственной целью вытекающего из него Поведения является
помощь другому, а не себе. В-третьих, получение эмоционального удовлет-
ворения зависит в данном случае от действий, направленных на уменьшение
страданий другого.
Развитие альтруистической мотивации имеет свои когнитивные предпосыл-
ки. Чтобы элементарный эмпатический дистресс перерос в осмысленную сим-
патию, а примитивная идентификация с другим — в понимание, ребенок Дол-
жен предварительно достичь определенной ступени умственного развития и
уровня самосознания. Тот же М. Хоффман выделяет три стадии этого процес-
са.
На первом этапе развития (около одного года) ребенок уже осознает
других людей как отдельные физические сущности, но еще не осознает их
психической автономии. Поэтому его эмоциональные реакции на переживания
другого не могут быть дифференцированными. Желая помочь другому, ребенок
автоматически исходит из того, что переживания другого тождественны его
собственным. Так, что бы утешить печального взрослого, полуторагодовалый
ребенок предлагает ему свою любимую игрушку. Годовалый ребенок зовет на
помощь плачущему сверстнику свою мать, хотя мать его друга присутствует
тут же, и т. п. Тем не менее здесь уже налицо определенное чувство забо-
ты о другом, а не только о себе.
На второй стадии (примерно с двух-трех лет) ребенок уже начинает соз-
навать, что другие люди имеют свои внутренние состояния и настроения, не
зависящие от его собственных. Это повышает интерес ребенка к другому че-
ловеку, как таковому, дифференцируя детские эмоциональные реакции. Но
ребенок этого возраста еще не умеет вычленить ни свои, ни чужие пережи-
вания из той ситуации, в которой они проявляются и воспринимаются. Поэ-
тому его сочувствие является краткосрочным, ограничено непосредственным
моментом.
Лишь на третьем этапе (между шестью и девятью годами) ребенок начина-
ет осознавать, что другие люди, как и он сам, имеют устойчивые, не зави-
сящие от ситуации характеры и убеждения и что их непосредственные пере-
живания можно понять только в контексте их более широкого жизненного ми-
ра. Это открывает возможность синтеза непосредственной реакции на эмоци-
ональное состояние другого человека с осознанным представлением о нем
как о личности, что составляет необходимое условие понимания.
Способность ребенка воспринимать и оценивать других людей претерпева-
ет особенно быстрые сдвиги между 7 и 10 годами, когда он научается де-
лать заключения относительно мыслей, чувств, личностных качеств и общих
поведенческих склонностей других людей. Позже, в 12-16 лет, на этой ос-
нове складываются обобщенные модели и представления (психологи называют
их имплицитной теорией личности). Происходит закономерный переход от
восприятия и оценки человека в поведенческих терминах к пониманию его
внутренних психических состояний, а затем — к пониманию единства личнос-
ти.
Параллельно этому меняются детские представления о дружбе и самый ха-
рактер дружеских отношений. Замечено, что дети вообще описывают симпа-
тичных им сверстников детальнее, используя больший набор характеристик,
чем тех, кого они не любят. О нелюбимом сверстнике достаточно сказать
«Он подлый», тогда как симпатичному человеку характеристики даются с из-
вестной долей обоснования. В этом смысле дружба служит своеобразной шко-
лой человековедения, в отличие от вражды, которая может довольствоваться
немногими стереотипами.
Систематическое изучение детских описаний («языка») дружбы позволяет
выявить возрастные сдвиги как в ее моральном кодексе (какие нравственные
требования к ней предъявляются), так и в ее содержании (насколько психо-
логично это отношение).
Московский психолог Р. Д. Тригер проанализировала 799 сочинений на
тему «Мой друг», написанных по единому плану школьниками 3-6-х классов.
Наибольшую динамику с возрастом обнаружили требования к общности внут-
ренней жизни (с 1,2% суждений в 3-м до 11,7% в 6-м классе). При ухудше-
нии взаимоотношений с другом третьеклассники ссылаются на отсутствие со-
чувствия и понимания в 2,5% случаев, у шестиклассников же эта цифра вы-
растает втрое, хотя этот мотив все еще в 10 раз менее значим, чем невы-
полнение неписаного «кодекса товарищества».
Это вполне совпадает с данными канадских психологов. Интенсивное дру-
жеское обще ние — не только внутренняя потребность ребенка, но и школа
его нравственного развития. Дружба не просто обогащает жизненный опыт и
самосознание ребенка, но и побуждает его заботиться о другом, искать
совместности переживаний и т. д. Характерно, что с возрастом (от 6 до 14
лет) альтруистические мотивы дружбы заметно усиливаются. Но это происхо-
дит не автоматически. Московский психолог Е. В. Субботский выявил, что
уже у старших дошкольников наряду с прагматическим стилем общения, осно-
ванным на принципе обмена («добро-за добро, зло-за зло»), имеются эле-
менты альтруистического стиля, когда дети бескорыстно удовлетворяют пот-
ребности другого человека, добровольно отказываясь от вознаграждения Э.
Одна из предпосылок альтруистического стиля отношений — достаточно
высокая степень независимости ребенка. Хотя альтруистические нормы вну-
шаются в качестве желательных с раннего детства, их выполнение не подда-
ется жесткому внешнему контролю и не сопровождается немедленным «воздая-
нием». Самостоятельность и независимое поведение у детей сначала прояв-
ляются по отношению к равным, сверстникам, и лишь затем- к взрослым, ко-
торые задают ребенку правила поведения, требуют послушания и т. п. Таким
образом, мы снова, уже в который раз, убеждаемся во взаимосвязи дружбы и
нравственного сознания.
Оценивая жизненный мир ребенка по своим собственным канонам, взрослые
часто упрощают и идеализируют детство, втискивая его «в мундир душевной
ясности и беззаботности» . Между тем дети развиваются по-разному и даже
в благополучных семьях нередко чувствуют себя одинокими и заброшенными.
Художественная и автобиографическая литература описывает это точнее, чем
«среднеарифметические» показатели «научной» психологии.
«Детские несчастья — особый род одиссеи. Их печаль, тонкость, неожи-
данная мрачность, страхи, а рядом: железные законы «больших», покачиваю-
щиеся где-то в неизмеримой высоте со всей своей почти божественной не-
постижимостью… Тут же рядом — шалость, трепещущая фантазия (которая
все просится на волю), а на шаг еще дальше-какие-то жуткие срывы, чуть
ли не пропасти». Это образное описание переживаний детей принадлежит пе-

ру тонкого знатока их психологии — советскому писателю С. Боброву. А вот
признание английского философа Б. Рассела: «Все мое детство я испытывал
растущее чувство одиночества и отчаяния: встречу ли когда-нпбудь челове-
ка, с которым мог бы говорить. Природа и книги, и позже математика спас-
ли меня от полной безнадежности…»
Эти индивидуальные, особые случаи не так уж исключительны. Истинные
мысли и чувства ребенка, писал польский педагог Я. Корчак, «затеряны
среди перенятых им у взрослых слов и форм, которыми он пользуется, вкла-
дывая в пих совершенно иное, собственное содержание» .
Поэтому не стоит излишне увлекаться «стадиальными» моделями дружбы,
жестко при вязанными к тому или иному хронологическому возрасту, и дан-
ными массовых опросов, результаты которых зависят от множества случайных
обстоятельств. «Детская», «подростковая» и «юношеская» дружба, конечно,
отличаются друг от друга. Но не больше, чем отличаются друг от друга
разные дети, подростки и юноши.

7. ЮНОСТЬ В ПОИСКАХ ДРУГА

Первое чувство, к которому восприимчив заботливо воспитанный юноша,-
это не любовь, а дружба .
Ж.-Ж. Руссо

Отрочество и юность всегда считались привилегированным «возрастом
дружбы». Ранняя юность означает рост самостоятельности, эмансипацию от
родителей и переориентацию на сверстников. Это период бурного роста са-
мосознания и обусловленной этим потребности в интимности. Все чувства и
отношения этого возраста отличаются исключительно яркой эмоциональной
окрашенностью.
Рассмотрим здесь особенности юношеской дружбы, опираясь главным обра-
зом на данные проведенного автором совместно с В. А. Лосенковым эмпири-
ческого исследования.
Его объектом были учащиеся 7-10-х классов ленинградских средних школ
(всего 925 человек) .
Для сравнения с городскими школьниками было опрошено 250 сельских де-
вятиклассников из Ленинградской, Читинской и Челябинской областей. Ос-
новным требованием к этой выборке была достаточная удаленность от об-
ластных центров и крупных промышленных предприя тий, чтобы родители оп-
рашиваемых были связаны преимущественно с сельскохозяйственным трудом.
Исследование охватило также студентов нескольких ленинградских вузов
технического, гуманитарного и естественнонаучного профиля (примерно по-
ровну); для обработки были отобраны анкеты только жителей Ленинграда
(372 человека), по возрасту они распределялись так: 18-19 лет — 123 че-
ловека, 20-21 год — 166, 22 года и старше — 83 человека.
Главным инструментом сбора информации была анкета, содержавшая около
200 пунктов информации (вопросов, шкал и т. д.). К более узкой выборке
(162 ленинградских девятиклассника) применялись еще две методики:
1) процедура ранговых оценок испытуемыми самих себя по 16 личностным
качествам, со своей собственной точки зрения (самооценка) и с предпола-
гаемых точек зрения отца, матери, ближайшего друга, одноклассников и од-
ноклассниц (оценки, ожидаемые от значимых лиц); 2) адаптированный лич-
ностный тест Р. Кэттелла, специально рассчитанный на старшеклассников
(формы А и В).
Для ребенка главным авторитетом, источником информации и эмоцио-
нальной поддержки, как правило, бывают родители и другие взрослые. Пос-
тупление в школу и появление в жизни ребенка нового авторитета — учителя
не меняет сути дела — ориентации на старшего, взрослого.
Вырастая, ребенок разрывает «пуповину» прежних отношений, основанных
на зависимости от взрослых, переоценивает и перестраивает их, включая в
новую, более сложную систему, в которой сам он претендует на самостоя-
тельную и центральную роль. Его новая ориентация — на сверстников резко
усиливается в переходном возрасте. Младшие дети еще принимают различие
двух миров — детского и взрослого — и неравноправность отношения между
этими мирами как нечто естественное, само собой разумеющееся. Подросток
уже не хочет считать себя ребенком, он все больше ориентируется на
взрослые нормы и критерии. Вместе с тем дабы обеспечить себе автономию
от старших, он всячески подчеркивает свои возрастно-групповые отличия,
считая себя представителем особого, не детского и не взрослого,
«третьего мира».
Юношеское желание выделиться, быть непохожим на взрослых точно пере-
дает признание одного 16-летнего москвича: «Я курю… чтобы считаться
взрослым, вернее, быть на них похожим. А вот одеваемся мы так, чтобы не
быть на них похожими. Почему такое противоречие? Мне кажется, что джинсы
или майка с короткими рукавами — не просто удобная одежда для нас, еще
растущих по 4-5 сантиметров в год. Но это как будто и униформа, как буд-
то мы — игроки одной команды или служащие цирка. Увидишь в толпе парня в
джинсах, с сумкой через плечо, и сразу узнаешь: «свой». Так же и девчо-
нок своих мы узнаем по некоторым внешним приметам».
Потребность в обществе сверстников типична для подростка и юноши. В
проведенном нами в 1970 г. анкетировании крымских старшеклассников (160
мальчиков и девочек 8-9-х классов) им было предложено ранжировать, с кем
они предпочли бы проводить свое свободное время — с родителями,
друзьями, в компании сверстников своего пола, в смешанной компании и т.
д. Родители оказались у мальчиков на последнем месте (шестом), а у дево-
чек — на четвертом месте. Сходную картину рисуют и многочисленные другие
исследования.
Эти пристрастия проявляются не только в объеме совместно проводимого
времени. Если младшему подростку достаточно участвовать в коллективной
жизни, быть с другими, то старшему необходимо быть принятым сверстника-
ми, иметь у них определенный престиж. Низкий статус в коллективе, как
правило, вызывает тревожность, а разрыв между притязаниями и реальным
положением переживается крайне болезненно.
Помимо организованных коллективов (школьный класс, комсомольская ор-
ганизация и др.) большое значение, особенно для мальчиков, приобретают
неформальные стихийные группы, формирующиеся на улице, во дворах и т. д.
По данным психолога И. С. Полонского, через такие группы проходит не ме-
нее 80-85% всех ребят. Эти группы большей частью смешанные по своему со-
циальному составу (из обследованных Полонским городских компаний 29%
состояли из одних школьников, 16%-из работающих подростков и учащихся
профтехучилищ, остальные-смешанные), почти девять десятых из них-разно-
возрастные. 36-38% таких групп — чисто мужские, в остальных участвуют и
мальчики и девочки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

принуждении, с казармой. По самой своей сути такие отношения воспита-
тельно неэффективны. Учитель, вооруженный палкой, не может вызывать доб-
рых чувств. Ксеиофонт, наоборот, сравнивает жестокого полководца Клеарха
с учителем: «…в нем не было ничего привлекательного, он всегда был
сердит и суров, и солдаты чувствовали себя перед ним, как дети перед
учителем. При нем никогда ire было ни одного человека, следовавшего за
ним из дружбы или расположения» (Анабасис, II, 12-13) .
В этих условиях, замечает французский историк А. И. Марру, эротизиро-
ванная дружба между старшим мужчиной и юношей оказывалась необходимым
институтом воспитания. Восполняя то, чего не могли дать другие соци-
альные институты, она одновременно фокусировала в себе весь эмоцио-
нальный мир личности и потому была исключительно значима для обеих сто-
рон.
Отсюда — повышенная экспрессивность, эмоциональность античного канона
дружбы и одновременно тенденция к ее интеллектуализации и превращению в
добродетель. Дружба, подчеркивает Сократ, «соединяет людей нравственных»
, для которых духовное общение важнее преходящих чувственных удо-
вольствий. Платон специально обсуждает в этой связи вопрос о различиях
дружбы между юно шами-сверстниками, у которых «равенство возраста ведет
к равным удовольствиям и, вследствие сходства, порождает дружбу» (Федр,
240с) В, и дружбы между старшим и младшим, в которой главная роль отво-
дится обмену духовными ценностями.
Подчеркивая духовно-нравственные основы дружбы, Платон пытается ре-
шить сложную проблему: что может быть основой глубоких и прочных челове-
ческих взаимоотношений, когда традиционная институционализированная
дружба уже умерла, а «политическая дружба» корыстна и расчетлива? Если
видеть в дружбе только чувство, эмоциональную привязанность, существую-
щую независимо от общих интересов и целей деятельности, проблема вообще
неразрешима. Поэтому Платон выводит дружбу за рамки непосредственных
межличностных отношений. Эмоционально-психологическую близость друзей он
считает производной от присущей им общей нравственной цели, общего
стремления к совершенству. Если в «Пире», «Федре» и ряде других диалогов
Платон подчеркивал преимущественно единство и взаимопроникновение дружбы
и любви как духовного и чувственного начал, то в «Законах» он стремится
их разграничить.
Подходя к проблеме уже не столько с точки зрения отдельного индивида,
сколько с точки зрения общества, Платон подчеркивает социально-интегра-
тивныв функции дружбы, замечая, что «рассудительность», «разумность» или
«дружба» — «это не разные точки зрения, но все одна и та же» (Законы,
693с) . Не только взаимоотношения друзей должны, по мнению философа, ис-
ходить из возвышенной общей цели, но все отношения — «к нашим потомкам,
родственникам, друзьям, согражданам, к лицам, связанным с нами узами
гостеприимства» (Законы, 718а) — должны направляться и регулироваться
законами. Эмоционально-экспрессивные ценности, как ни важны они для
дружбы, перестают, таким образом, быть самодовлеющими, а включаются в
систему общественных отношений, которые регулируют их извне (законы) и
изнутри (идеал добродетели).
В суммарном виде логика эволюции понятия и отношений античной дружбы
сводится к следующему. Первоначально дружба возникает в греческой
культуре в связи с отношениями родства, затем она выделяется в автоном-
ный социальный институт, в котором эмоционально-экспрессивные функции
подчинены инструментальным. По мере разрушения общинных связей дружба
становится более или менее временным союзом, основанным на осознанной
общности интересов. Как протест против этого возникает идеал бескорыст-
ной и безотчетной, основанной только на эмоциональном притяжении друж-
бы-любви. И наконец, как преодоление обеих крайностей — рассудочности и
эмоциональности — появляется этическая теория дружбы, оценивающая мотивы
друзей и их совместную деятельность на основании каких-то общих, универ-
сальных критериев. ,
Своеобразный итог древнегреческой философии дружбы подвел Аристотель,
который дал в «Никомаховой этике» первый цельный очерк теории дружбы как
самостоятельного нравственного отношения, не совпадающего с други ми ви-
дами социальных связей и эмоциональных привязанностей. Он рассматривает
дружбу как «специфически человеческий факт, объяснение и цель которого
следует искать без обращения к законам природы или к трансцендентному
Благу, выходящему за рамки эмпирического существования». Иначе говоря,
Аристотель подвергает дружбу не только философско-этическому, но и пси-
хологическому анализу.
Дружба, по Аристотелю, величайшая социальная и личная ценность, «са-
мое необходимое для жизни. Действительно, никто не выберет жизнь без
друзей (philoi), даже в обмен на все прочие блага» .
Аристотель подходит к определению дружбы одновременно с нескольких
сторон. Во-первых, в зависимости от типа партнера он различает отношения
отеческие, братские, родственные, супружеские, соседские, политические,
товарищеские, эротические и основанные на гостеприимстве. Такая класси-
фикация объективна, но вместе с тем содержит указание на специфику свя-
занных с данными отношениями эмоциональных переживаний. Во-вторых, фило-
соф разграничивает равные отношения и отношения, основанные на соци-
альном или нравственном превосходстве одного партнера над другим.
В-третьих, он дифференцирует характер испытываемых человеком чувств,
различая спокойное дружелюбие, расположение и приязнь вообще, индивидуа-
лизированные дружеские чувства и страстную любовь, влечение. В-четвер-
тых, Аристотель, как уже говорилось, классифицирует мотивы заключения и
поддержания дружеских отношений: утилитарная дружба — ради пользы, выго-
ды; гедонистическая дружба — ради удовольствия, приятности; совершенная
дружба, в которой эти мотивы подчинены бескорыстной любви к другу как
таковому.
Выделяя названные «виды дружбы», Аристотель, однако, сомневается, что
у этих «видов» имеется общий «род». «Дружба» как родовое понятие у него
совпадает с совершенной «дружбой добродетельных», совмещая в себе все
то, что есть в других «видах» дружбы: благо, благо для другого, удо-
вольствие, удовольствие для другого.
Дружба, основанная на соображениях пользы или удовольствия, не может
быть ни истинной, ни прочной. «…Это дружба постольку поскольку, ибо не
тем, что он именно таков, каков есть, вызывает дружбу к себе тот, к кому
ее питают, но в одном случае тем, что он доставляет какое-нибудь благо,
и в другом — из-за удовольствия. Конечно, такие дружбы легко расторгают-

ся, так как стороны не постоянны [в расположении друг к другу]. Действи-
тельно, когда они больше не находят друг в друге ни удовольствия, ни
пользы, они перестают и питать дружбу» .
Совершенная же дружба бескорыстна и не знает разграничения экспрес-
сивных и инструментальных ценностей: «…питая дружбу к другу, питают ее
к благу для самих себя, ибо, если добродетельный становится другом, он
становится благом для того, кому друг» . Соображения пользы, удо-
вольствия, взаимопомощи не имеют в такой дружбе решающего значения, по-
тому что отношение к другу в принципе не отличается от отношения чело
века к самому себе. «…Все проявления дружбы из отношения к самому себе
распространяются па отношение к другим. И все поговорки в этом согласны,
например: «душа в душу», и «у друзей все общее», и «уравненность — это
дружность», и «своя рубашка ближе к телу…» .
Благодаря этому дружба является также необходимым средством самопоз-
нания: «Как при желании увидеть свое лицо мы смотримся в зеркало и видим
его, так при желании познать самих себя мы можем познать себя, глядя на
друга» .
Друг — наше «второе Я». Ближе друга у человека никого нет. Поэтому,
считает Аристотель, количество друзей имеет пределы. «…Близкая дружба
— это дружба с немногими», «при товарищеской дружбе не бывает большого
числа друзей, да и в гимнах говорится о парах» .
Из такого понимания дружбы вытекает целый ряд психологических проб-
лем: разграничение дружбы и простого расположения, выявление особеннос-
тей юношеской и старческой дружбы, зависимости дружбы от индивидуальных
черт личности и т. п.
В понимании Аристотеля, дружба уже не является ни традиционным соци-
альным институтом, ни разновидностью расчетливого товарищества, пи про-
явлением эротического влечения, ни абстрактной добродетелью, а самостоя-
тельным высокоиндивидуализированным межличностным отношением.
По сути дела, Аристотель сформулировал все важнейшие вопросы психоло-
гии и этики дружбы. Однако он и мысли не допускает о возможности дружбы
между свободным человеком и рабом.
Культ дружбы характерен не только для древнегреческой, но и для элли-
нистической и древнеримской философии. По выражению Эпикура, «дружба об-
ходит с пляской вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к
прославлению счастливой жизни». Но хотя дружбу прославляют и Феофраст, и
Эпиктет, и Диоген Лаэртский, и Цицерон, и Сенека, и Плутарх, расставляе-
мые ими этические акценты различны.
Эпикур и его последователи подчеркивают утилитарно-рассудочные истоки
дружбы. По словам Эпикура, «всякая дружба желанна ради себя самой, а на-
чало она берет из пользы» . Поскольку истинная дружба, по Эпикуру, по-
рождается только мудростью, дружба приобретает у него черты некоторого
духовного аристократизма. Она ставится в известном смысле даже выше муд-
рости, ибо мудрость — благо смертное, а дружба — бессмертное.
Если у эпикурейцев дружба — источник радости, то ригористическая эти-
ка стоиков (например, Эпиктет) трактует ее прежде всего как долг и доб-
родетель, которой должны быть подчинены живые человеческие чувства. Это
делает дружбу еще более исключительной, доступной только мудрецу.
Особенно широко обсуждается в поздней античности вопрос о мосте друж-
бы в системе государства. В доклассовом обществе, где ритуализованные
личные отношения непосредственно составляли ячейку социальной связи, та-
кой вопрос практически не вставал. В классовом обществе он ставится
чрезвычайно остро. Уем сильнее акцентируется индивидуальность и особен-
ность дружбы, тем сложнее ее совместить с универсалистскими притязаниями
государства. И если Диоген Лаэртский принимает в этом конфликте сторону
индивида, утверждая, что мудрец всегда готов умереть за друга, хотя
пальцем не шевельнет ради государства, то Цицерон решительно становится
на точку зрения социального целого.
В своем диалоге «Лелий» («О дружбе») Цицерон провозглашает стремление
к дружбе природным свойством человека. Дружба возникает из взаимного
расположения и симпатии, что предполагает также сходство в желаниях,
стремлениях, убеждениях. Иначе говоря, «дружба не что иное, как согласие
во всех делах божеских и человеческих в сочетании с благожелательностью
и привязанностью» .
Цицерон высоко ценит интимность дружбы. Его переписка с друзьями,
особенно с Аттиком, свидетельствует, что и сам он был способен на такое
чувство. Однако интимность и взаимная любовь друзей не должны заслонять
социально-нравственное содержание дружбы. Дружба дает людям радость вза-
имопонимания и общения, но и налагает па них определенные обязательства.
«Основание стойкости и постоянства, которых мы ищем в дружбе,- верность;
ведь неверное не может быть стойким» . Кроме того, дружба предполагает
взаимную требовательность и контроль, а также взаимопомощь. До некоторой
степени даже дозволено «помочь друзьям в их не совсем справедливых жела-
ниях,- когда дело коснулось бы их гражданских прав или их доброго име-
ни». Тем не менее внутренний кодекс дружбы тесно связан с общегражданс-
ким моральным кодексом и подчинен последнему. «…Мы не можем даже пред-
положить, чтобы кто-нибудь из них (достойных людей прошлого.-И. К.) ре-
шился потребовать от друга чего-либо такого, что было бы противно совес-
ти, противно клятве, противно интересам государства» .
Долг гражданина выше личной дружбы. Поэтому «в дружбе должен быть не-
зыблем закон — не просить друга о бесчестных действиях и самому таковых
не совершать, уступая его просьбам; ибо позорно и никак не приемлемо оп-
равдание, относящееся как к другим поступкам, так и к случаю, если
кто-нибудь сознается в действиях, во вред государству совершенных ради
друга» .
Концепция Цицерона выражает официальную позицию римского общества се-
редины I в. до н. э. Современник Цицерона поэт Гай Валерий Катулл рисует
образ дружбы иначе — этически нейтрально по отношению к обществу и госу-
дарству. Акцент делается на взаимной эмоциональной привязанности и вер-
ности друзей, жизненный мир которых не только отличается от окружающего
(«официального») общества, но и противопоставляется ему.
Как замечает И. В. Шталь, «друг Катулла и друг Цицерона изображены,
«созданы» по единой образной модели. Чтобы стать другом, герой должен
иметь ряд определенных свойств и качеств, которые он выявляет па деле, в
поступках, и поступки эти приносят ему при одобрении друзей славу в ве-
ках». Но содержание и даже сфера этих поступков различны. «Все свойства
«добропорядочного мужа» Цицерона раскрываются в сфере общественной госу-
дарственной жизни, в то время как «добропорядочный муж», юноша Катулла
совершает свои подвиги, проявляет себя лишь в жизни вне-общественной, в
жизни частной… В дружбе, в дружеском союзе герои Катулла ищут спасения
от превратностей судьбы, от жестокого и страшного внешнего мира, от раз-
бушевавшейся гражданской стихии» .
Что стоит за этим различием? Разные идеологические позиции (идеолог

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

Хотя ощущение «групповой принадлежности» психологически очень важно
для подростка, жесткая конформность неформальных групп то и дело прихо-
дит в противоречие с потребностью сознавать и чувствовать себя индивиду-
альностью. «Я часто думаю, чем же мы «свои», что у нас общего? — продол-
жает рассуждать упомянутый выше московский мальчик. — Мы отличаемся от
других своей манерой одеваться, то есть не похожи на «других». Но при
этом как две капли воды похожи «друг на друга». Одни и те же диски слу-
шаем, одинаковыми словами выражаем свой восторг или неприязнь, одни и те
же слова говорим девчонкам…»
Юношеское Я не совпадает с групповым Мы и зачастую определяется имен-
но по контрасту с ним.
Группа ленинградских девятиклассников в уже упоминавшемся нашем исс-
ледовании юношеской дружбы оценивала, насколько определенные мо-
рально-психологические качества (доброта, трудолюбие, смелость, способ-
ность понять другого и т. д.) типичны для среднего юноши и девушки их
возраста, а затем — для них самих. Образы собственного Я оказались
нравственно-психологически гораздо тоньше группового образа Мы. Юноши
считают себя менее смелыми, менее общительными и жизнерадостными, зато
более добрыми и способными понять другого человека, чем их ровесники.
Девушки приписывают себе меньшую общительность, но большую искренность,
справедливость и верность. Сходную тенденцию французский психолог Б.
Заззо обнаружила у юных французов. Большинство опрошенных ею юношей, не-
зависимо от возраста и образования, считают, что они больше своих ровес-
ников склонны к одиночеству, острее испытывают потребность в дружбе,
сильнее привязаны к семье и активнее стремятся к профессиональному успе-
ху, зато им меньше, чем большинству, присущи смелость, любовь к риску и
уверенность в себе. В самохарактеристиках девушек также фигурируют повы-
шенная склонность к одиночеству, потребность в дружбе и большая, чем у
юношей, непохожесть на других.
Главное психологическое приобретение ранней юности — открытие своего
внутреннего мира. Для ребенка единственной осознаваемой реальностью яв-
ляется внешний мир, куда он проецирует и свою фантазию. Для юноши внеш-
ний, физический мир — только одна из возможностей субъективного опыта,
средоточием которого является он сам. Это ощущение образно выразила
15-летняя девочка, которая на вопрос психолога: «Какая вещь кажется тебе
наиболее реальной?» — ответила: «Я сама».
Обретая способность погружаться в себя, в свои переживания, подросток
открывает целый мир новых эмоций, красоту природы, звуки музыки, ощуще-
ние собственного тела. Но вместе с осознанием своей уникальности, непов-
торимости, непохожести на других приходит чувство одиночества, ощущение
внутренней пустоты, которую чем-то необходимо заполнить. Отсюда — рост
потребности в общении и одновременно повышение его избирательности,
стремление найти того, с кем не только можно поговорить, но и вместе по-
молчать, насладиться тишиной природы, услышать свой внутренний голос не
заглушенным суетливой
будничной повседневностью. «Теперь нет желания появляться во дворе,
где всегда шум и гам, хочется помечтать или подумать о чем-либо, посто-
ять у картины, побродить по городу, а потом опять вернуться к ребятам»,-
пишет ленинградский восьмиклассник.
В переходном возрасте существенно меняются представления о содержании
таких понятий, как «одиночество» и «уединение». Дети обычно трактуют их
как некое физическое состояние («нет никого вокруг»). Подростки наполня-
ют эти слова психологическим смыслом, приписывая им не только отрица-
тельную, но и положительную ценность .
Английский психолог Д. Колмэн предлагал 11-13-, 15- и 17-летним
мальчикам и девочкам дописать неоконченные фразы: «Когда нет никого вок-
руг» и «Если человек один». Их ответы затем классифицировались на поло-
жительные (например: «Когда нет никого вокруг, я счастлив, потому что
могу делать, что хочу») и отрицательные (например: «Если человек один,
он начинает нервничать»). Оказалось, что от подросткового возраста к
юношескому число положительных суждений растет, а негативных — уменьша-
ется. Если подросток боится остаться один, то юноша начинает ценить уе-
динение, причем способность быть одному связана с большей целенаправлен-
ностью и самостоятельностью личности.
Но не все способны к этому. Как показывают данные массовых опросов и
клинических исследований, подростки и юноши значительно чаще людей стар-
шего возраста чувствуют себя одинокими и непонятыми. Но письма о труд
ностях общения получают и советские молодежные газеты: «У меня стоит те-
лефон, но он постоянно молчит, а так хочется слышать знакомый голос,
знать, что ты кому-то нужен…»
Рост потребности в интимном общении неизбежно психологизирует понятие
дружбы.
Уже у пятиклассников наряду с развитием групповых товарищеских отно-
шений начинается обособление более интимных группок (из двух-трех чело-
век), связанных общими тайнами, сокровенными разговорами и т. д. Ребята
не только стараются что-то делать вместе, но постоянно беседуют друг с
другом, прекращая разговор, если подходит кто-то посторонний. Если сек-
ретов нет, их специально придумывают: общая тайна цементирует рождающую-
ся дружбу, выделяя друзей из всего остального мира. Умение хранить тайну
и верность — важнейшие критерии оценки друга в этом возрасте. Эта дружба
часто неустойчива. Тем не менее, а может быть, именно поэтому поиск дру-
га и мечты о дружбе занимают все большее место в переживаниях подростка.
Очень непосредственно отражается это в дневниковых записях школьницы
из Ленинградской области Лизы Н. Сначала ее дневник, начатый в 12 лет,
просто перечень разных событий. Но скоро центральное место в нем начина-
ет занимать поиск дружбы и любви. Первые проявления этого еще совсем
детские:
«Как-то Женьке Федорову я говорила, что мне хочется друга. Это была
не ложь, а правда, такого друга я найти не могу. Хотела дружить с
Женькой, по он не хочет. Я у него не спрашивала, но вижу по нему. Со
мной хочет сейчас дружить Танька, и мы с ней немного дружим. Но она —
плохой друг; со сбора ушла чуть лв не первая, а в голове у нее одни
мальчишки да виконт де Бражелон. Больше с ней нельзя даже ни о чем пого-
ворить».
Мальчики и девочки, с которыми Лиза пробует дружить, быстро меняются.
Иногда это ее огорчает. «Вообще мне хочется дружить со всеми, плохими и
хорошими, но настоящего друга я никак не могу найти». Накануне Лизиного

13-летия появляется запись: «Я нашла себе друга, веселого, верного, нас-
тойчивого» (это соседка по парте Галя В.). Но все-таки Лизу больше зани-
мают мальчики. К 15 годам мысли усложняются, появляется стремление раз-
мышлять о жизни, о себе. Лиза — общительная и активная девочка, секре-
тарь школьного комитета комсомола. У нее хорошие отношения с матерью.
Тем не менее ее все чаще навещает одиночество: «Что-то странное стало
твориться. Моя голова пухнет. Каждую свободную минуту я думаю, и все
больше о жизни, о себе. Может, у меня наступает юность, я стала взрос-
лой? Кончилось детство? Иногда из-за этих дум я не могу заснуть по но-
чам, лежу, ворочаюсь и думаю. У меня были и плохие мысли, но, возможно,
правильные. Я стала чувствовать, что никому не нужна, даже своим лучшим,
наверное, уже бывшим друзьям — Галке и Жене».
Чувство одиночества проистекает не от внешней изоляции, не от плохого
окружения, а от невозможности выразить всю полноту чувств: «Как жаль,
что сейчас мы стесняемся говорить друг другу все… Многое, очень нуж-
ное, скрываешь». Но в чем современные юноши и девушки, старшеклассники и
студенты, усматривают сущность своих дружеских отношении? Считают ли они
дружбу исключительным, интимным отношением или, как полагают некоторые
ученые, дружба растворяется в поверхностном приятельстве?
Полагая, что одним из показателей уровня предъявляемых к дружбе тре-
бований может служить суждение о том, насколько часто встречается насто-
ящая дружба среди сверстников, мы включили этот вопрос в анкету опроса,
проведенного в рамках нашего с В. А. Лосенковым эмпирического исследова-
ния. Оказалось, что представления современных юношей и девушек в этом
отношении мало отличаются от взглядов их предшественников. От 45 до 72%
опрошенных ленинградских старшеклассников и студентов считают, что нас-
тоящая дружба встречается редко. Резких возрастных отличий здесь не наб-
людается. Более заметны половые различия: в 7-9-х классах девушки счита-
ют дружбу значительно более редкой, чем юноши, зато в старших возрастах
разница не только уменьшается, но девушки настроены в этом отношении оп-
тимистичнее, чем юноши (40% положительных ответов школьниц 10-го класса
и 41% таких же ответов студенток).
Однако уровень запросов ничего не говорит об их содержательных крите-
риях. Значительно информативнее в этом плане было задание дописать неза-
конченное предложение: «Друг и приятель — не совсем одно и то же, так
как…» От 37 до 65% опрошенных, в зависимости от возраста, подчеркивали
близость и доверительность дружбы («друг знает о тебе все», «друг намно-
го ближе», «с приятелем никогда не поделишься тем, что доверяешь дру-
гу»). Остальные отмечали большую прочность, устойчивость дружбы («друга
выбирают на всю жизнь»), взаимопомощь и верность («приятель подведет,
друг-никогда»).
Еще более рельефную картину дает распределение ответов по предложе-
нию: «Друг — это тот, кто…» В определениях, не связанных заданными
рамками сравнения, преобладают два мотива — требование взаимопомощи и
верности и ожидание сочувствующего понимания со стороны друга.
Характерно, что с возрастом мотив понимания заметно усиливается (у
юношей-с 16% в 7-м классе до 40% в 10-м; у девушек-соответственно с 25
до 50%), у девушек он вообще выражен сильнее. Эта частичная (поскольку
оба мотива переплетаются и предполагают друг друга) переориентация с
инструментальных ценностей (взаимопомощь) на экспрессивные (понимание),
несомненно, связана с развитием самосознания.
Однако более тонкие и дифференцированные психологические запросы
удовлетворить труднее. Не отсюда ли и рост сомнений в распространенности
«настоящей дружбы»?
Из 162 крымских старшеклассников, охваченных нашей пробной анкетой,
только восемь человек сказали, что у них нет близких друзей. Но когда
потом ребята должны были указать, в какой мере их лично тревожат некото-
рые проблемы, типичные для их ровесников, выяснилось, что «отсутствие
настоящего друга» тревожит 29% мальчиков и 35% девочек, от «непонимания
со стороны друзей» страдает каждый седьмой мальчик и каждая четвертая
девочка и т. д. Парадокс? Недостаток методики исследования? Нет, нор-
мальное и типичное внутреннее противоречие юношеской психики. Да и
только ли юношеской? Близость с теми, кого мы любим, очень редко кажется
нам «достаточной».
Как реализуются эти установки в реальном поведении? Если дружба и
приятельство разграничиваются более или менее строго, то число друзей не
должно быть особенно велико. Эта гипотеза подтвердилась. Среднее число
друзей своего пола у юношей от 7-го класса к 10-му несколько уменьшается
(у девушек такой тенденции нет), а число приятелей, наоборот, растет.
Это свидетельствует о растущей индивидуализации и избирательности друж-
бы. При этом у девушек во всех возрастах друзей своего пола меньше, а
друзей противоположного пола больше, чем у юношей.
Индивидуальные вариации, стоящие за средними цифрами, очень велики.
Из числа ленинградских девятиклассников вовсе не имеют близких друзей,
по их собственной оценке, 2,9% юношей и 3,9% девушек, по одному другу
своего пола имеют 23% юношей и 29% девушек; двоих друзей-31% юношей н
30% девушек. Таким образом, дружба выглядит достаточно избирательной и
индивидуальной. Юноши с числом друзей свыше четырех составляют 12%, а
девушки-10% общего числа обследованных.
С кем же дружат старшеклассники?
Соседство (по крайней мере в городских условиях) играет в установле-
нии и поддержании дружбы меньшую роль, чем совместная учеба. Внутрикол-
лективные отношения также не исчерпывают круг дружеских привязанностей
старших школьников. Среди друзей своего пола у семиклассников однокласс-
ники составляют 50%, а у десятиклассников — только 37%.
В ответах на вопрос, где состоялось знакомство с внешкольными
друзьями, прежняя совместная учеба занимает второе место после совмест-
ного летнего отдыха. Вместе с тем принадлежность к одному и тому же
учебному коллективу как ведущий фактор формирования дружеских привязан-
ностей с возрастом теряет былое значение, дружеское общение все больше
выходит за школьные стены.
Выяснить психологические функции дружбы с помощью простых вербальных
методов (типа самоотчета) невозможно. Даже при полной искренности чело-
веку трудно раскрыть содержание своего общения, темы бесед с друзьями и
т. п. Многое забывается, кроме того, истинный смысл дружеского общения
зачастую не осознается. Поэтому, спрашивая старшеклассников, как часто
они обсуждают со своими друзьями те или иные темы и какие у них сущест-
вуют общие виды деятельности, мы не питали иллюзий относительно психоло-
гической ценности полученных данных. Тем не менее эти сведения бросают
некоторый свет на соотношение вербального общения и предметной дея-
тельности.
В. А. Сухомлинский писал, что уже у 13- 14-летних подростков основой
дружбы чаще становятся духовные интересы и потребности, чем увлечение

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

официального общества Цицерон и оппозиционно настроенный Катулл)? Соци-
ально-возрастные различия (Цицерон говорит от лица зрелого общественного
деятеля, Катулл — от лица пылкого и праздного юноши)? Разные типы лич-
ности? Или жанровые особенности (одно дело — нравоучительный трактат,
обосновывающий определенное правило, другое дело — лирическое стихотво-
рение, выражающее чувства автора)? Вероятно, все, вместе взятое. Полифо-
ния индивидуализированной дружбы, где личное переплетается с обществен-
ным и одно переходит в другое, не допускает однозначных объяснений.
Для нашей темы это не столь уж важно. Существенно то, что античность
представляет завершенный цикл развития понятия дружбы. Сначала дружба
выступает как синоним или частный аспект родства. Затем она превращается
в самостоятельный институт; роль друга приобретает самодовлеющее соци-
альное значение. Дальнейшая дифференциация социальной структуры приводит
к тому, что межличностные отношения отделяются от социально-институцио-
нализированных. Это повышает индивидуальную избирательность дружбы, по
одновременно делает ее социальные функции и взаимные обязанности друзей
менее определенными и проблематичными. Отсюда — психологизация, иптими-
зация дружбы и спор о соотношении ее инструментальных и экспрессивных
функций. Из договорного отношения и социального союза дружба превращает-
ся в эмоциональную привязанность, на первый план выходит проблема ее мо-
тивов и соотношения дружбы и любви. Но экспрессивные функции также имеют
определенное общественное значение (дружба как институт социализации).
Это привлекает внимание к ценностной стороне дружбы, побуждая рассматри-
вать ее преимущественно в этическом, нормативном ключе. Задача описания
дружеских отношений, какими они фактически являются (сделать это стано-
вится все труднее из-за индивидуальных различий), подчиняется обоснова-
нию идеала дружбы, какой она должна быть, имея в виду природу дружеских
обязанностей и соотношение дружбы и общественного долга.

3. ОТ РЫЦАРСКОЙ ДРУЖБЫ К РОМАНТИЧЕСКОЙ

Ты был мне братом много лет и зим.
Друг другу не чинили мы обид.
Коль дух ты испустил — и мне не жить .
Песнь о Роланде

Поздняя античность, как мы видели, создала высокоиндивидуализирован-
ные образы дружбы. В раннем средневековье человек снова оказывается не-
отъемлемой частью общины. Вся его жизнь, от рождения до смерти, регла-
ментирована. Он почти никогда не покидает места своего рождения. Его
жизненный мир ограничен рамками сословной принадлежности. Как бы ни
складывались обстоятельства, дворянин всегда остается дворянином, а ре-
месленник — ремесленником. Его социальная роль для него так же органична
и естественна, как собственное тело. Каждому сословию присуща своя
собственная система добродетелей, и каждый индивид должен знать свое
место.
Античный идеал дружбы несозвучен христианской морали. Христианская
формула «любви к ближнему» внешне напоминает аристотелевский принцип
«относиться к другу, как к самому себе», видеть в нем «другого себя». Но
Аристотель имеет в виду взаимоотношения между двумя конкретными индиви-
дами, окрашенные всем спектром человеческих эмоций, тогда как теологи
говорят об абстрактном «ближнем». Христианская «любовь к ближнему» не
является избирательной, распространяется на всех и вытекает из общей мо-
рально-религиозной нормы. Сильная эмоциональная привязанность к како-
му-нибудь отдельному человеку, с точки зрения средневекового теолога,
даже опасна, так как отвлекает от бога и легко принимает эротический ха-
рактер.
Отождествляя «истинную дружбу» с «христианской любовью» к богу, «отцы
церкви» и средневековая теология противопоставляют эту «божественную
дружбу» реальным, земным привязанностям.
Что это значит на практике, ясно видно из «Исповеди» христианского
богослова Августина Блаженного, жившего на рубеже IV-V вв. Едва ли не
самые трогательные ее страницы — рассказ о юношеской дружбе автора с со-
учеником по школе, товарищем детских игр. Дружба эта, покоившаяся на
полном совпадении склонностей и чувств, была искренней и нежной. Но —
«божья кара» за греховные заблуждения — друг внезапно заболел и умер.
Августин тяжело переживал эту утрату.
В «Исповеди» он так пишет об этом: «Какою печалью омрачилось сердце
мое! Куда бы я ни посмотрел, всюду была смерть. Родной город стал для
меня камерой пыток, отцовский дом — обителью беспросветного горя; все,
чем мы жили с ним сообща, без пего превратилось в лютую муку. Повсюду
искали его глаза мои, и его не было. Я возненавидел все, потому что ниг-
де его нет, и никто уже не мог мне сказать: «Вот он придет», как гово
рили об отсутствующем, когда он был жив… Только илач был мне сладос-
тен, и он наследовал другу моему в усладе души моей».
Однако боль утраты не убила собственной привязанности к жизни. Как же
могло случиться, «что я, его второе «я», живу, когда он умер»? Ведь «моя
душа и его душа были одной душой в двух телах». Но в позднейшем примеча-
нии Августнн-теолог осудил этот крик души Августина-мемуариста как фри-
вольную декламацию, ибо греховна не только мысль о слиянии душ, но и са-
ма безоглядная любовь к смертному. Только тот не теряет близких своему
сердцу, чья дружба покоится в боге — «в том, кого нельзя потерять» (IV,
4,9; 6, 11; 9, 14).
«Истинная дружба», в понимании христианского теолога, возможна только
на небе. Монах Ансельм Кентерберийский (XI в.) называет ее в числе че-
тырнадцати признаков вечного небесного блаженства. И позднее, когда в
церковной скульптуре (впервые — в северном портале Шартрского собора во
Франции) появляется аллегорическое изображение дружбы в виде молодой,
прекрасной женщины в короне и со щитом, украшенным четырьмя голубями, а
в книжных миниатюрах изображаются эпизоды библейской дружбы Давида и Ио-
нафана, это символизирует не столько земные, человеческие, сколько не-
бесные, идеальные отношения.
Понятие и ценность дружбы были предметом долгих теологических деба-
тов. С одной стороны, «отцы церкви» всячески превозносят духовную дружбу

в противоположность чувственной любви, вплоть до отождествления «истин-
ной дружбы» и «христианской любви», коренящейся в боге. С другой сторо-
ны, они не могли игнорировать реальность «естественной дружбы», не зави-
сящей от благочестия. «То, что по природе близко, неизбежно дружественно
друг другу»,- писал английский богослов XII в. Аделард Батский. Многие
средневековые авторы расширительно трактуют понятие дружбы, отождествляя
ее с любыми формами благожелательности, будь то отношение к природе, лю-
бовь к животным и т. д. Согласно Фоме Аквинскому, «естественная дружба»,
основанная на преходящих земных благах, сама по себе не является добро-
детелью и становится таковой, только подчиняясь благочестию.
Однако феодальное общество далеко не безлично. Индивидуальность в
средние века и в эпоху Возрождения — скорее две противоположные системы
индивидуализма и коллективности, чем упрощенно изображаемая противопо-
ложность средневековой системы коллективности и буржуазной системы инди-
видуализма.
Средневековый индивид — личность постольку, поскольку он наиболее
полно соотнесен со всеобщим и выражает его. Но именно сопоставимость
всех индивидов в этом плане делает их неравными (точно так же, как несо-
поставимость уравнивает буржуазных индивидов). «Средневековые люди всег-
да связаны корпоративными и т. п. узами,- и именно связанность делает их
отношения конкретными и личностными. Они пребывают на разных ступенях
бесконечной лестницы, различаясь мерой олицетворения предлежащих истиц и
ценностей» . Средневековый канон дружбы и ориентированные на него ре-
альные отношения откровенно сословны. Это проявляется и в выборе партне-
ров из своего социального круга, и в самом этикете дружеского общения.
Существовали по меньшей мере три таких канона: феодально-рыцарской; бы-
товой, регулировавший отношения простых людей — крестьян и ремесленни-
ков; духовно-монастырский, имевший хождение среди духовенства.
Феодально-рыцарская дружба тесно связана с архаической воинской друж-
бой и обычаями побратимства, унаследованными от дофеодальных времен и
дополненными символикой вассальной верности и покровительства сильного
слабому. Характерный пример таких отношений — побратимство, «крестовое
братство» русских былинных богатырей, описанное М. М. Громыко.
В «названное», или «крестовое», братство (обряд скреплялся обменом
нательными крестами) вступают практически все былинные богатыри. Иногда
союз заключается после честного поединка (например, в былине «Бой Добры-
ни с Ильёй Муромцем»), причем победитель приобретает статус старшинства.
Иногда братание предшествует трудному походу против общего врага. Воз-
можно и участие в этой процедуре третьего лица в качестве посредника
(Добрыню Никитича и Алешу Поповича, например, «сватает» Илья Муромец).
«Крестовое» братство ставится выше всех прочих отношений, даже кровного
родства: «крестовый брат паче родного» Б; «а и будь ты мне названый брат
и паче мне брата родимого». Как правило, один из побратимов считается
старшим: Илья Муромец старше Добрыни Никитича, Добрыня старше Алеши По-
повича, а при встрече со Святогором сам Илья становится его младшим бра-
том. Побратимы принимают обет взаимного послушания. С побратимством свя-
зан также ряд брачных запретов: вдова богатыря не может выйти замуж за
«крестового» брата покойного мужа, нельзя жениться на своей крестной
сестре и т. д.
Обряд побратимства, согласно данным М. М. Громыко, был известен на
Руси еще в XI в. и имел явно дохристианские истоки. Постепенно эти отно-
шения выходят за рамки воинского союза, приравниваясь к дружбе; к их
описанию все чаще применяются психологические характеристики: «У молотца
был мил н(а)дежен друг, назвался молотцу названой брат, прелстил его ре-
чами прелесными» .
Побратимство и вытекающие из него обязательства и брачные запреты
признавала и церковь. Иногда обряд братания даже совершался в церкви или
фиксировался в церковной метрической книге. Одно такое упоминание отно-
сится к 1801 г. Родившийся в воинской среде обычай перенимают и другие
сословия. По этнографическим данным, побратимство нередко встречалось
среди русских крестьян XIX в., особенно среди казаков и бурлаков, т. е.
именно в тех ситуациях, где чаще всего требовалась взаимная выручка и
восполнение семейно-родственных отношений.
Героическому эпосу свойственно возвышение и поэтизация дружбы. Идея
дружбы как воплощения благородства и верности близка феодальному мышле-
нию. Рыцарская мораль ставит мужскую дружбу выше любви и семейных отно-
шений. В «Песне о Роланде» рассказывается, что невеста Роланда, красави-
ца Аль-да, узнав о смерти своего рыцаря, тут же падает мертвой; напро-
тив, умирающий Роланд не вспоминает о невесте, зато он горько оплакивает
своего друга и соратника Оливье. Когда рыцарские романы позднего средне-
вековья красочно описывают нерушимость рыцарской дружбы, выдерживающей
самые невероятные испытания, за этим легко разглядеть идеализированные
отношения вассальной зависимости, напоминающие ритуализованную дружбу
древности с ее клятвами верности, обменом дарами и т.д.
Для средневекового человека иерархичность дружеских отношений вполне
естественна. Данте в «Новой жизни» упоминает человека, «который, следуя
степеням дружбы, является вторым другом моим, непосредственно после пер-
вого» . В письме к властителю Вороны Кап Гранде делла Скала, который был
ему верным другом и покровителем, Данте пишет, что «священные узы дружбы
связывают не столько людей равных, сколько неравных». Эта тема оживленно
обсуждалась и позже, по крайней мере до XVII в.
Рыцарская дружба описывалась в нарочито возвышенных топах. Дружеские
связи крестьян и городских ремесленников выглядят более прозаически. Де-
ревенская община даже в XVI-XVII вв. редко насчитывала больше 300-500
человек, так что все отношения в ней неизбежно имели непосредствен-
но-личный характер. Дружеские связи обычно переплетались с родственными
и соседскими и рассматривались как их дополнение. Английский священник
Р. Джослин, дневник которого считается одним из ценнейших источников но
истории повседневной жизни Англии того периода, говорит о «друзьях и со-
седях» слитно. Друзьями он называет всех родственников, независимо от
интенсивности своих контактов с ними. Из числа «друзей-соседей» Джослин
выделяет наиболее близких, с которыми поддерживает более тесные отноше-
ния. Но эти отношения были не столько индивидуальными, сколько семейны-
ми.
Особое место занимали дружеские отношения в среде молодежи. Понятие
молодости в средние века было расплывчатым, охватывая период жизни от
окончания детства до того момента, когда мужчина женился и становился
главой семьи. Иногда этот период растягивался на 15-20 лет. Посвященные
в рыцари сыновья феодальных сеньоров томились скукой или затевали скан-
далы в отцовских замках. Чтобы избавиться от них и одновременно помочь
приобрести боевой опыт, их часто отправляли в дальние странствия. Соеди-
няясь группами (нередко это были сыновья вассалов во главе с сыном их
сюзерена), молодые люди вели жизнь бродячих рыцарей, сражались, грабили,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

каким-то определенным видом труда. Данные проведенного нами опроса подт-
верждают это мнение.
Разумеется, дружеское общение всегда как-то объективировано. Не гово-
ря уже о совместной учебе, порождающей много общих проблем и интересов,
в общении старшеклассников с друзьями важное место занимают общественная
работа, совместный досуг, развлечения, спорт, а также различные люби-
тельские занятия и хобби. Но не случайно от 20 до 40% опрошенных остави-
ли вопрос о совместной деятельности с другом (речь шла именно о совмест-
ных занятиях и увлечениях) без ответа. Дружба ассоциируется главным об-
разом с разговорами, спорами, обменом мнениями, что подтверждает ее ком-
муникативно-личностный характер.
Для понимания психологических функций дружбы очень важны ее возраст-
ные рамки. Хотя в принципе люди предпочитают друзей собственного возрас-
та, понятие «сверстник» относительно. В 40-50-летнем возрасте разница в
пять-шесть лет совсем невелика, а два-три года и вовсе не заметны. Иное
дело — в ранней юности.
Пятнадцати-шестнадцатилетние юноши и девушки тянутся к старшим, жадно
вслушиваются в их слова и всматриваются в их поведение. Дружба со взрос-
лыми для них дорога и желанна. Потребность в эмоциональном контакте со
старшими нередко принимает форму страстного увлечения, когда во взрослом
видят живое воплощение идеала. Это случается не только с экзальтирован-
ными девушками. Шестнадцатилетний Н. А. Добролюбов писал о своем семи-
нарском преподавателе И. М. Сладкопевцеве: «Я никогда не поверял ему
сердечных тайн, не имел даже надлежащей свободы в разговоре с ним, по
при всем том одна мысль — быть с ним, говорить с ним — делала меня
счастливым, и после свидания с ним, и особенно после вечера, проведенно-
го с ним наедине, я долго-долго наслаждался воспоминанием и долго был
под влиянием обаятельного голоса и обращения… Для него я готов был
сделать все, не рассуждая о последствиях» . Эта привязанность сохрани-
лась даже после отъезда Сладкопевцева из Нижнего Новгорода. Подобные
страстные увлечения нередки и у современной молодежи.
Однако тяготение к сверстникам еще сильное. Данные как зарубежных,
так и наших исследований свидетельствуют, что фактически среди друзей
своего пола и у юношей, и у девушек преобладают сверстники. Да и в отве-
тах на вопрос: «Человека какого возраста вы предпочли бы иметь своим
ближайшим другом — старше себя, своего возраста или младше?» — юноши
всех возрастов отдают решительное предпочтение сверстникам (75-85% всех
ответов), значительно реже-старшим и совсем редко — младшим. У девушек
на первом месте также ровесница, но они значительно чаще, чем юноши, от-
дают предпочтение старшим (от 39 до 50% ответов в сравнении с 13- 19% у
юношей), зато младших не выбирают вовсе.
Каков психологический смысл этих расхождений? Возраст «идеального
друга» приоткрывает некоторые не всегда осознаваемые психологические
потребности. Ориентация на ровесника говорит о стремлении к более или
менее равным отношениям. Такая дружба основывается па принципе сходства
и равенства («с парнем моего возраста мне легче общаться», «ему можно
все сказать, не боясь насмешек», «с ним свободней, я могу показаться ему
таким, какой есть, не стараясь выглядеть умнее»). Выбор более старшего
друга, напротив, выражает потребность в примере, опеке, руководстве
(«старший может служить образцом», «может поделиться опытом, рассказать
о том, чего я еще не знаю», «на него можно положиться»).
Почему же так редка ориентация на младшего? Потребность в общении с
младшими, желание руководить, делиться опытом, опекать отнюдь не ред-
кость в юношеском возрасте. Более того, судя по нашим данным, юноши,
имеющие младших братьев или сестер, выше, чем остальные, оценивают себя
по таким качествам, как смелость, доброта, ум, самостоятельность, а так-
же ожидают более высоких оценок в этом отношении от своих родителей и
друзей. Общение с младшими, позволяя юноше проявить свои положительные
качества и почувствовать себя взрослым и значительным, благотворно влия-
ет на его самоуважение.
Но как ни приятно юноше чувствовать себя сильным и нужным, этот тип
отношений не вполне отвечает его представлениям о дружбе. Для ранней
юности типична идеализация друзей и самой дружбы. По данным ряда экспе-
риментальных исследований, представление о друге стоит значительно ближе
к идеальному Я подростка, нежели к его представлению о своем наличном Я.
Младший для этой роли не подходит. Дружба с младшим воспринимается ско-
рее как дополнение дружбы со сверстниками, чем как ее альтернатива. У
тех, кто дружит исключительно с младшими, такой выбор в большинстве слу-
чаев вынужденный. Это либо результат отставания в развитии, когда по ха-
рактеру своих интересов и поведению юноша объективно ближе к младшим,
чем к сверстникам, либо следствие каких-то психологических трудностей:
застенчивости, боязни, свойственной мальчишеским компаниям, соревнова-
тельности, несоответствия уровня притязаний и возможностей и т. п. Пере-
нос эмоциональной привязанности на младших часто является известной пси-
хологической компенсацией.
Какое же место занимает дружба в ряду других межличностпых отношений
и прежде всего какова сравнительная степень близости юношей и девушек с
друзьями и с родителями?
Для выявления сравнительной степени психологической близости юношей и
девушек с ближайшими друзьями и иными значимыми лицами (мать, отец, дру-
гие члены семьи, классный руководитель, любимый учитель) нами применя-
лись три семиранговые шкалы, измерявшие понимание (от «полностью понима-
ют» до «совершенно не понимают»), доверительность в общении (от «всегда»
до «никогда») и субъективная легкость общения.
Оценки, которые юноши и девушки дали тому, как их понимают окружающие
люди, в целом оказались довольно высокими: почти во всех случаях они
стоят ближе к положительному, чем к отрицательному полюсу. Подавляющее
большинство опрошенных не чувствуют себя непонятыми, эмоционально и ду-
ховно изолированными. Романтический образ юноши как одинокого Чайльд-Га-
рольда сегодня явно не является статистически типичным (да и был ли он
когда-нибудь таковым?). Тем не менее и у юношей, и у девушек всех воз-
растов «ближайший друг» (как правило, сверстник своего пола) занимает
ведущее положение.
В контрольном исследовании московских школьников с 5-го по 10-й
класс, проведенном А. В. Мудриком, фиксировалось нс только насколько хо-
рошо, по их мнению, понимают их мать, отец, друг и другие люди, но нас-
колько важно для них понимание этого человека, независимо от степени

фактической близости с ним. Отвечая на второй вопрос, мальчики называли
родителей (по отдельности) чаще, чем друга (ответы девочек противоречи-
вы). Но как только оценивается фактическая психологическая близость (по-
нимание и доверительность в общении), предпочтение отдается другу. Уро-
вень понимания со стороны матери, занимающей в этом отношении второе
место, отца, любимого учителя и других взрослых оценивается ниже, причем
с возрастом (особенно от 14 к 16 годам) эта оценка понижается, тогда как
положение друга остается более или менее стабильным.
Еще яснее выражена эта тенденция по шкале доверительности. Резкое
снижение доверительности с родителями опять-таки приходится на период от
14 до 16 лет, после чего положение стабилизируется. Отчетливо выступают
также различия в оценке психологической близости с матерью и отцом. Ха-
рактерно, что у девочек возрастное снижение доверительности общения
с отцом отсутствует, так как уже в 14 лет она весьма низкая. По шкале
легкости общения эти возрастные тенденции выражены менее определенно, но
порядок рангов значимых лиц остается таким же.

Шкала доверительности

(Ответ на вопрос: «Делитесь ли Вы с этими людьми своими сокровенными
мыслями, переживаниями, планами?»)

Какие социальные факторы влияют на иерархию значимых других? Как,
например, влияет па дружеское общение старшеклассников их социальное
происхождение, в частности уровень образования их родителей, и различия
городских и сельских условий жизни? Существенных различий в дружбе стар-
шеклассников в зависимости от уровня образования их родителей обнаружено
не было. Этому есть три взаимодополнительных объяснения. Во-первых, со-
циалистическое общество систематически разрушает и стирает соци-
ально-классовые различия. Во-вторых, многие социальные различия, сущест-
вующие в семьях, нивелируются школьным коллективом, где представлены де-
ти из разных социальных слоев. В сфере же свободного общения влияние
сверстников особенно велико. В-третьих, сказалась, видимо, преимущест-
венно «личностная» ориентированность нашего исследования.
Более результативным оказалось сравнение дружеского общения городских
и сельских девятиклассников. Различия между ними интересны не только са-
ми по себе, но и в связи с обсуждавшейся выше проблемой влияния па друж-
бу урбанизации. Казалось бы, коль скоро городская жизнь, как таковая,
делает межличностное общение более поверхностным и экстенсивным, то
дружба сельских школьников должна быть теснее, устойчивее и интимнее,
чем у их городских сверстников. -Реальная картина оказалась сложнее.
Сельская школа в большей мере, чем городская, концентрирует в себе
дружеские связи своих воспитанников: удельный вес внешкольных дружб
здесь ниже, чем в городе. В сельской школе значительно больше развиты
межклассные контакты (у ленинградских девятиклассников доля друзей — со-
учеников по школе, но не одноклассников составляет меньше 4%, а у
сельчан-23%). Встречи друзей здесь чаще происходят в общественных мес-
тах, роль домашних условий и улицы (двора), высокая в условиях города,
снижается. У сельских юношей удельный вес встреч с друзьями в обществен-
ных местах втрое, а с друзьями противоположного пола вчетверо выше, чем
у ленинградцев. Та же тенденция наблюдается у девушек. Диапазон выбора
друзей, равно как и способов общения с ними, на селе значительно уже,
чем в городе.
Но влияет ли все это и как именно на индивидуальную избирательность и
ценностные критерии дружбы?
Судя по нашим данным, сельские девятиклассники реже городских ощущают
дефицит дружеского общения. Они чаще горожан положительно отвечают на
вопрос о распространенности «настоящей дружбы», выше оценивают сплочен-
ность своих классных коллективов. Казалось бы, это подтверждает мысль о
большей экстенсивности «городской» дружбы. Однако, если сопоставить цен-
ностные критерии дружбы городских и сельских школьников, такой вывод
оказывается под вопросом. У городских девятиклассников акцент на психо-
логической близости с другом (мотив понимания) выражен гораздо сильнее,
чем у сельских (разница составляет 15% у юношей и 25% -у девушек). Кроме
того, отношения с окружающими, включая и родителей, более удовлетворяют
сельских девятиклассников, чем городских ребят. Хотя ранг отдельных зна-
чимых лиц по всем трем шкалам психологической близости (понимания, дове-
рительности и легкости в общении) в деревне тот же, что и в городе (на
первом месте стоит друг, затем-мать, отец и т. д.), все оценки здесь
сдвинуты к положительному полюсу.
На фоне высоких оценок, которые сельские ребята дают своим отношениям
со взрослыми, психологическая близость с ближайшим другом выделяется не
так резко, как в городе, да и сама роль друга кажется менее исключи-
тельной. У сельских юношей реже встречается «парная» дружба (15,6% про-
тив 23,4% в городе) и чаще — экстенсивная дружба, объединяющая свыше пя-
ти друзей (20% против 12% в городе).
Однако видимость большей психологической близости сельских старшек-
лассников с родителями может объясняться не только и не столько большей
фактической открытостью или меньшей рефлексивностью сельчан, сколько
влиянием определенных культурных стереотипов. Сельский девятиклассник
может быть даже менее откровенен с родителями, чем его городской
сверстник. Ведь в крестьянских семьях психологическая дистанция между
детьми и родителями по традиции поддерживается строже, чем в городских,
особенно интеллигентских. Но, заполняя анкету, даже анонимную, он, воз-
можно, не рискует проявить «непочтительность» к старшим, тогда как го-
родской школьник рад подчеркнуть свою «независимость». Чтобы проверить
эту догадку, необходимо дополнить шкалы психологической близости ка-
ким-то объективным измерением интенсивности и доверительности общения
подростков с родителями в разных социально-культурных средах.
Степень близости девятиклассников с разными значимыми лицами изуча-
лась и с помощью самооценочной методики. Каждый испытуемый должен был
оценить себя по 16 качествам (жизнерадостность, самостоятельность, доб-
рота и т. д.) по пятибалльной шкале, а затем предсказать, как оценят его
по тем же параметрам мать, отец, ближайший друг, любимый учитель, однок-
лассники. Исходной посылкой здесь было логическое заключение, что, чем
выше предполагаемая испытуемым степень понимания его определенным лицом,
тем ближе будут ожидаемые им оценки со стороны этого лица к собственной
самооценке. Ближе всего к самооценке оказались ожидаемые оцепки друга.
Более того, друг был единственным человеком, от которого девятиклассник
ждет более высоких оценок, чем оценивает себя сам. Это служит косвенным
подтверждением мысли о том, что одной из главных неосознаваемых функций

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35

Дружба: Этико-психологический очерк

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: И. С. Кон: Дружба: Этико-психологический очерк

искали богатых невест. По словам французского хрониста XII в., эти
«друзья» «любили друг друга, как братья» п.
Помимо бродячих компаний (кроме странствующих рыцарей были также бро-
дячие ремесленники и студенты) в городах и селах существовали «оседлые»
сообщества молодых людей-«мальчишники», «холостячества», «братства»,
«королевства шутов», «аббатства молодежи» и т. п. Объединяя юношей (а
иногда и девушек) более или менее одного возраста, эти сообщества не
только развлекались всевозможными озорными проделками, давая выход моло-
дой энергии, но и выполняли ряд функций, связанных с социализацией: ре-
гулирование внесемейного общения юношей и девушек, воинское обучение и
т. п. Эти молодежные группы четко вписывались в феодальную структуру и
имели собственный порядок и организацию, но отношения внутри них были,
по-видимому, значительно свободнее, чем в семье илп ремесленном цехе.
По иным канонам строилась дружба в духовных, монашеских кругах. Более
образованные, чем их современники, эти люди испытывали и большую потреб-
ность в вербальном общении, а дефицит эмоциональных контактов, связанный
с обетом безбрачия, усиливал потребность в самораскрытии. Как писала
своему духовному другу англо-ирландская аббатиса Эангита, «каждый чело-
век, когда он не достаточен сам для себя и не доверяет собственной муд-
рости, ищет верного друга, которому он мог бы оказать доверие и открыть
тайну своего сердца» .
Дружба духовных лиц в средние века также не была единообразной. Иног-
да призывы к дружбе имели чисто риторический смысл. В Других случаях
«дружба» служила заменой официальных связей (путем рекомендательных пи-
сем и т. п.). Но нередко она выступает и как форма эмоционального кон-
такта и духовного самораскрытия, преодолевающего границы места и време-
ни.
Своеобразной формой институционализации духовной дружбы были расп-
ространенные в Европе в VIII-IX вв. «молитвенные братства», напоминавшие
по форме воинские союзы, но имевшие своим главным содержанием совместные
или заочно возносимые молитвы друг за друга. Позже на этой основе возни-
кают, с одной стороны, воинствующие монашеские ордена, а с другой — фор-
мы общения, характерные для мистиков XII в.- эпохи, которую некоторые
исследователи даже называют «столетием дружбы». Черпая вдохновение у Ци-
церона и Сенеки, мистики (Бернар Клервоский, Ансельм Кентерберийский,
Петр Достопочтенный и др.) стремились соединить «любовь к богу» и «ес-
тественную дружбу», основанную на природном расположении и симпатии од-
ного человека к другому.
Настоятель монастыря в Рьеволксе (Англия) аббат Аэльред в трактате «О
духовной дружбе», написанном в период между 1150 и 1165 гг., осмелился
даже перефразировать слова Иоанна Богослова: «Бог есть любовь, и пребы-
вающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». У Аэльреда это изречение
звучит так:
«Бог есть дружба, и пребывающий в дружбе пребывает в Боге, и Бог в
нем» . Таким образом, «любовь к богу» выводится из «естественной друж-
бы», что, конечно, выглядит оресью. Проблема соотношения дружбы и любви
к богу занимает важное место в позднейшей теологии (Фома Аквинский, Дунс
Скот и др.).
Отношение средневековой мысли к психологической интимности было неод-
нозначно. Хотя многие авторы XII-XIII вв. говорят о необходимости полной
откровенности с другом, глубокое самораскрытие, предполагающее на пря-
женный интерес к собственному Я, почиталось греховным.
Средневековый человек жил открыто, на глазах у своих соседей и близ-
ких, его быт не был отгорожен от быта остальных членов общины.
Не существовало и особых запретов на выражение сильных эмоций. Персо-
нажи героического эпоса не только гомерически хохочут и легко приходят в
ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл,
С ним плачет вся стотысячная рать…
Рвет бороду, сдержать не может гнев,
Рыдает он, и с ним бароны все…
Нет рыцаря и нет барона там,
Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал…
Без чувств от горя многие лежат…
Над нею, сострадая, он заплакал .

Конечно, это не буквальное описание. «Песнь о Роланде» имеет свою
стилистику. Но, по-видимому, такое поведение не противоречило правилам
рыцарского этикета. В то же время более тонкие, внутренние переживания
были еще относительно неразвиты, для их выражения людям не хватало слов.
Да и вообще делиться своими переживаниями с кем бы то ни было, кроме бо-
га, считалось нескромным и даже неприличным. Не следует много говорить о
себе, «ибо нет человека, который бы правдиво и справедливо оценивал са-
мого себя, столь обманчиво наше самолюбие»,- писал Данте. Откровенность
«Исповеди» Августина Данте оправдывает только ее назидательностью, «как
образцовое и поучительное превращение его жизни ил нехорошей в хорошую,
из хорошей в лучшую, а из лучшей в наилучшую…» . Признать потребность
в самовыражении достаточным оправданием «Исповеди» автор «Божественной
комедии» еще не решается.
В новое время положение резко изменилось. Быт постепенно (особенно в
XVII-XVIII вв.) индивидуализируется, люди отгораживаются друг от друга,
а потребность в коммуникации и самовыражении, напротив, усиливается. Од-
ним из проявлений этого было рождение новой концепции и канона дружбы.
Первый шаг в направлении секуляризации (освобождения от влияния рели-
гии) и индивидуализации человеческих отношений сделали гуманисты эпохи
Возрождения, прославляющие дружбу как самое естественное и высокое чело-
веческое чувство. Эта тенденция была тесно связана с возрождением антич-
ной традиции. Гуманисты часто обращаются к Аристотелю, Плутарху, Лукиа-
ну, Сенеке, Цицерону. В их личной переписке ощущается упоение дружеским
общением.
Среди историков культуры существует мнение, что дружба у гуманистов —
скорее литературный образ, чем личное переживание, так как в своей пере-
писке многие из них говорят не столько от собственного лица, сколько от
лица некоего искусственного «литературного Я», именуя «друзьями» едва ли
не всех своих корреспондентов.
Однако такую постановку вопроса вряд ли можно признать правильной.

Гуманисты называли свою дружбу «святой» или «божественной», вершиной
земного счастья. Но «литературность» выражения чувств и стилизация самой
жизни (позже нечто подобное наблюдалось у романтиков) не означает, что
эта жизнь неподлинна. Как справедливо замечает Л. М. Баткин, «личные от-
ношения имели для гуманистов надличный смысл, не переставая, однако, от
этого быть личными… Общение осуществлялось посредством топики, за ко-
торой, как и за любыми формулами общения в любые времена, могли в одном
случае скрываться искренние чувства, а в другом — ничего, кроме риту-
альных жестов» .
Тот факт, что в гуманистической концепции дружбы на первый план выс-
тупает интеллектуальное общение, означал разрыв с феодально-рыцарской
традицией. Важнейшей предпосылкой дружбы становится теперь не сословное
равенство или иерархическая взаимозависимость, а общность духовных инте-
ресов. Человек не чувствует больше необходимости оправдываться в своих
дружеских или любовных привязанностях; наоборот, он гордится ими. В жиз-
неописаниях и автобиографиях эпохи Возрождения друзья занимают все более
заметное место, а отношения с ними предстают значительно более многооб-
разными, чем в средневековых хрониках.
Все большую ценность приобретает экспрессивная сторона дружбы. Мон-
тень, например, ставит дружбу даже выше супружеской любви. Любовь —
«пламя безрассудное и летучее, непостоянное и переменчивое, это — лихо-
радочный жар, то затухающий, то вспыхивающий с новой силой и гнездящийся
лишь в одном уголке нашей души. В дружбе же — теплота общая и всепрони-
кающая, умеренная, сверх того, ровная, теплота постоянная и устойчивая,
сама приятность и ласка, в которой нет ничего резкого и ранящего». Брак,
которым завершается любовь, для Монтеня равноценен сделке, добровольной
лишь в момент ее заключения, ибо длительность ее навязывается партнерам
принудительно и не зависит от их воли. Дружба же абсолютно свободна и
добровольна, «в дружбе нет никаких иных расчетов и соображений, кроме
нее самой».
Монтень подчеркивает тотальность дружбы, ставящую ее выше всех «роле-
вых» отношений: «…та совершенная дружба, о которой я говорю, неделима:
каждый с такой полнотой отдает себя другому, что ему больше нечего уде-
лить кому-нибудь еще… В обычных дружеских связях можно свое чувство
делить: можно в одном любить его красоту, в другом — простоту нравов, в
третьем-щедрость; в том-отеческие чувства, в этом — братские и так да-
лее. Но что касается дружбы, которая подчиняет себе душу всецело и неог-
раниченно властвует над нею, тут никакое раздвоение невозможно».
Сходные мысли высказывает и Ф. Бэкон. Подчеркивая, что нужно выбирать
друзей «тщательно и разумно» , не поддаваясь страсти, он вместе с тем
видит в дружбе высшую форму человеческого общения. «Человек может гово-
рить со своим сыном только как отец; со своей женой — только как муж…»
Друг — единственный, с кем можно быть просто самим собой. Суть дружбы —
«раскрытие своего Я другу», а «главный плод дружбы заключается в облег-
чении и освобождении сердца от переполненности и надрыва, которые вызы-
вают и причиняют всякого рода страсти» Э.
Большинство мыслителей эпохи Просвещения склонны считать дружбу, в
противоположность любви, спокойным и рассудочным отношением, основанным
на соображениях разума и морали. Если любовь, по словам Д. Юма, беспо-
койная, переменчивая страсть, то «дружба — это спокойная и тихая привя-
занность, направляемая разумом и укрепляемая привычкой, возникающая из
долгого знакомства и взаимных обязательств…». По мнению П. Гассенди,
дружба — одновременно добродетель, благо и удовольствие; она завязывает-
ся обычно «с практической целью или ради какой-либо пользы», а затем
приходит взаимная любовь, которая поддерживает дружбу безотносительно к
ее первоначальной цели.
В этот период дружба все чаще начинает осмысливаться в аспекте ее
нравственной ценности. Так, К. Томазий считает любовь и дружбу наиболее
общими предпосылками морали. Немецкий просветитель X. Вольф расширяет
понятие дружбы до идеи всеобщей любви к человечеству, а английский фило-
соф А. Шефтсбери утверждает, что дружба к отдельному человеку невозможна
без более широкого чувства долга iio отношению к обществу: быть другом
конкретного человека — значит быть также другом человечества.
Новое антропоцентристское мировоззрение возводит дружбу в ранг симво-
ла «подлинно человеческих» отношений и делает ее предметом настоящего
культа. При этом границы должного и сущего сплошь и рядом стираются. По-
эты, начиная с Петрарки, воспевают ее в одах и лирических стихах. Алле-
горические изображения дружбы — одна из главных тем живописи и скульпту-
ры XVII-XVIII вв. Образы Ореста и Пилада многократно варьируются в драме
и в опере. Во второй половине XVIII в. многие княжеские парки украшаются
специальными «храмами дружбы» (один из лучших — в Павловском парке под
Петербургом, построенный по проекту Ч. Камерона. На фризе храма — изоб-
ражение символов дружбы, например дельфина).
Как символ человечности, дружба оказывается в оппозиции не только ре-
лигиозному аскетизму, но и сословному неравенству. Рождается глубоко
чуждая феодальному мышлению идея, что личные, индивидуальные привязан-
ности людей важнее их происхождения и сословного ранга. Хотя в дворянс-
кой культуре этот пасторальный мотив звучал приглушенно, не посягая на
социальную реальность, с течением времени, сливаясь с идеализированным
образом «естественного человека» философских сочинений, он станет одним
из критериев осуждения «извращенного» сословного строя.
Стремление к интимному душевному слиянию с другим человеком прорыва-
ется даже в сферу религиозного миросозерцания. В понимании пиетистов
(мистическое течение в протестантизме в XVI-XVIII вв.), бог не столько
грозный, таинственный вседержитель, сколько объект интимных излияний
одинокой, исстрадавшейся души. Но от наделения бога чертами интимного
друга только один шаг к обожествлению реального друга и самой дружбы.
Именно такие чувства испытывает герой одной немецкой пиетистской повести
начала XVIII в. к своему другу Титу: «…бог и Тит так близко сошлись в
его сердце, что часто ему было трудно решить, любит ли он Тита в боге
или бога в Тите» .
Та же тенденция проявляется в изобразительном искусстве, в частности
в портрет ной живописи. Первые парные портреты XV- XVI вв. изображали
людей только рядом друг с другом, никак не выражая их внутреннюю бли-
зость. Это характерно и для XVII в. Ван Дейк трижды рисовал одну и ту же
дружескую пару — графа Ньюпорта и лорда Горинга, и на всех трех портре-
тах они не соприкасаются и смотрят не друг на друга, а перед собой. В
портрете тонко выражена субординация возраста и ранга, но изображаемые
лица вполне самостоятельны. В парных портретах сентименталистов меняется
не только выражение лиц, но и подчеркивается их взаимосвязь. Друзья за-
няты каким-то общим делом (чтение книги, совместное музицирование) либо
держат друг друга за руки. Нежные объятия, которые раньше встречались
только в семейных сценах, теперь появляются и в портретах друзей (осо-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35