Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

— Сколько будет дважды два… четыре? — при этом он взял
в руки два черных флажка.
— Я знаю несколько разгадок этой загадки. — Ни один
мускул не дрогнул на лице Петропавла. — Классические варианты
разгадок следующие: дважды два четыре будет зеленая дудочка или
колбасная палочка…
— Довольно, довольно! — радостно закричал
Шпрот-в-Сапогах и, схватив два красных флажка, принялся
сигнализировать о чем-то на смотровую вышку.
— Кроме того, — невозмутимо продолжал Петропавел, —
дважды два четыре будет детская считалочка, елочка-моталочка,
бифштекс натуральный рубленый с луком, люля-кебаб с рисом,
«Степь да степь кругом»…
— Хватит! — с испугом закричал Шпрот-в-Сапогах.
— И, наконец, — закончил Петропавел, — спросите у
Дамы-с-Каменьями, не хочет ли она сама получить камнем по
затылку?
Шпрот-в-Сапогах испуганно замахал красными флажками. В
ответ со смотровой вышки тоже замахали красными флажками.
— Она благодарит Вас и говорит, что не хочет,—
пролепетал Шпрот-в-Сапогах.
— Тогда привет ей ото всех — начиная с Бон Жуана и
кончая Таинственным Остовом,— сказал Петропавел и шагнул на
стерню.
— Погодите, — вслед ему закричал Шпрот-в-Сапогах.— Там
есть одна тонкость! Это не просто поле — это АССОЦИАТИВНОЕ
ПОЛЕ.
Но Петропавел даже не расслышал этого, так далеко он уже
ушел. Идти было приятно — несколько настораживало, правда,
полное отсутствие хоть какого-нибудь ветерка над полем. Тут
Петропавел взял и запел хорошую походную песню, из которой
почему-то получилось вот что: Муравей, муравей в шапочке, в
тюбетеечке — жалобно ползешь! Раз ползешь, два ползешь, три
ползешь…
И словно в ответ на это в атмосфере начались вдруг
знакомые Петропавлу волнения — и понесся над полем богатырский
пописк.
«Черт меня дернул запеть эту песню!» — ругал себя
Петропавел: мысль о встрече с Муравьем-разбойником — да еще на
открытом месте — привела его в ужас. Однако богатырский пописк
все усиливался, и, не помня себя от страха, Петропавел хрипло
выкрикнул в никуда:
— Эй, выходи на честный бой. Муравей-разбойник!
— Как бы не так! — богатырский пописк приобрел еле
уловимые очертания слов.— В честном-то бою ты меня победишь. А
ты вот попробуй в нечестном победи! Мне в нечестном бою нет
равных.
Петропавел, едва держась на ногах, безуспешно пытался
сообразить, что такое нечестный бой, как вдруг на краю поля
появилась гонимая ураганным ветром и послушно, хоть и
бесконвойно, продвигавшаяся вперед колонна, в составе которой
ему удалось различить несколько знакомых фигур. Чем ближе
подходила колонна, тем больше их обнаруживал Петропавел: Бон
Жуан, Ой ли-Лукой ли. Белое Безмозглое, Пластилин Мира,
Старик-без-Глаза, Гуллипут и дальше — Тридевятая Цаца,
увеличивавшаяся до невероятных размеров,
Всадник-с-Двумя-Головами, Смежная Королева, а за ней кто-то
незнакомый (может быть, Тупой Рыцарь?), Воще Бессмертный — они
понуро брели по полю, над которым уже вовсю свирепствовали
стихии, и замыкающие — они летели! — Гном Небесный и
влюбленный в небо Летучий Нидерландец…
В мгновенье ока Петропавел оказался возле колонны:
— Сколько вас? — воскликнул он.— Куда вас гонят?
— Свали в туман! — услышал он родной разнорегистровый
голос Смежной Королевы.— Все мы — пленники
Муравья-разбойника.
Петропавел просто озверел от этого сведения. Еще бы не
озвереть: крохотная букашка, продукт народного суеверия — и
так распоясаться! Мало того, что его и вообще-то не видно
невооруженным глазом… стоп! Эта мысль показалась Петропавлу
продуктивной. Вот что! Надо вооружить глаз! Только вооружив
глаз можно победить Муравья-разбойника.
Теперь надо было срочно решить, какой именно глаз
вооружить — правый или левый. Конечно, левый: левый у него
единица, а правый — минус 0,5! Чтобы выиграть время и
деморализовать противника, Петропавел громко крикнул в бурю:
— Эй, Муравей-разбойник! — голос его звучал сильно и
нагло.— Если не хочешь честного боя, тогда я вооружаю глаз!
— Какой — правый или левый? — богатырски пропищал
хитрый Муравей-разбойник. — Левый! — злорадно гаркнул
Петропавел. — Ну, мне конец! — в богатырском пописке
послышался ужас.
— Думаю, что да! — сухо, но громко крикнул Петропавел и
захохотал.
Однако чем вооружать левый глаз? Ничего не было под рукой,
а левый глаз уже разошелся и жаждал крови.
Внезапно в единственном глазу Старика-без-Глаза он увидел
соринку и, как ни был занят размышлениями, заметил:
— У Вас соринка в глазу.— Замечание прозвучало вполне
вежливо.
— А у себя в глазу бревна не видишь? — в обычной своей
нахальной манере осведомился изнуренный старик.
— В каком глазу? — с надеждой крикнул Петропавел,
перекрывая вой бури.
— Да вот же, в левом! — ответил старик и как бы между
прочим добавил: — Глаз, вооруженный бревном,— страшная сила.
— Помогите! — все поняв, богатырским пописком пискнул

Муравей-разбойник откуда-то с юго-востока — и навстречу
богатырскому этому пописку Петропавел мощно метнул левым глазом
свое бревно. Толстенное и длинное, оно с грохотом упало на
землю, похоронив под собой Муравья-разбойника…
А из разоруженного левого глаза Петропавла упала на место
этой бесславной смерти чистая слеза.
И стало тихо вокруг. И выросли цветы. И Гном Небесный
запорхал с цветка на цветок, собирая в зеленую эмалированную
кружку сладкий нектар.
— Выпьем за нашу победу в нечестном бою! — крикнул он
бодро и единым залпом осушил кружечку. Прочие облизнулись…
А Петропавел вдруг начал ощущать в себе сильные перемены.
Глазом, из которого выпало бревно, он видел мир совсем не так,
как прежде. Ничто в его знакомых уже не казалось ему странным:
ни размалеванная пустота на лице Белого Безмозглого, ни
колебания в возрасте у Старика-без-Глаза, ни даже
постоянно-переменный рост Гуллипута, ни повадки Шармен… А вот
что это за незнакомое лицо — длинное и худое, похожее на
лошадиную морду страшной доброты?
— Разрешите представиться…— начал Петропавел.
— Представлялись уже,— проворчал незнакомец. — Раньше
ты меня просто не видел: у тебя бревно в глазу было.
Таинственный Остов.
Петропавел бросился к нему на шею, а тот, отстраняясь,
ворчал:
— Довольно… Ты же не Шармен, ей богу! Между тем все
вокруг увлеклись уже общим делом, больше не обращая на
Петропавла внимания. Они подвязывали к выпавшему из его глаза
бревну толстые канаты, чтобы отнести это бревно в надлежащее
место и там учредить, как понял Петропавел по отдельным
возбужденным возгласам, «Мемориальный Музей Бревна, Убивавшего
Муравья-разбойника». Петропавла насторожила форма причастия:
это было причастие несовершенного вида.
— Почему в названии вы употребляете причастие
несовершенного вида? — обратился он к суетившемуся поблизости
Гному Небесному.
— Потому что по отношению к несовершенным действиям
употребляются глаголы и причастия несовершенного вида,—
ответил эрудированный Гном. — А в данном случае никакого
действия совершено не было.
— Что значит — не было, — растерялся Петропавел, —
когда было? Я ведь убил Вашего Муравья-разбойника и спас вас от
плена и гибели!
— А ты всегда лезешь не в свое дело, мы уж к этому
привыкли,— походя отчитал его Гном Небесный.— К счастью,
здешние события не зависят от тебя, так что ты не убил, а
убивал, не спас, а спасал… то есть события происходить-то
происходили, да не произошли. Муравей-разбойник жив и, даст
бог, здоров, наш священный ужас, как и водится, неизбывен,—
стало быть, ничто не изменилось! Правда, у тебя из глаза
наконец выпало бревно, но это твои проблемы… А у нас, как
говорится, и волки сыты, и овцы в теле.
— Чему же вы все тогда радовались? — спросил Петропавел.
— Жизни…— развел руками Гном Небесный. — Вечной Жизни
и… многообразию форм ее проявления. Не понимаю, что тебя тут
смущает.
— А зачем вам в таком случае мемориальный музей? Ведь
мемориальный музей — это увековечивание памяти о ком-то
умершем… У вас же никто не умер!
— Какой-какой музей? — переспросил Гном Небесный. —
Произнеси-ка это слово по слогам!
— Ме-мо-ри-аль-ный…
— Мы такого музея не учреждаем. Мы учреждаем музей
Мимо-реальный. У нас тут все мимо-реальное. И Гном Небесный
стремглав полетел вслед за остальными, уже тащившими куда-то
мимореальное бревно.
Петропавлу ничего не оставалось делать, как отправиться
своей дорогой. Чтобы не думать о случившемся, он снова стал
напевать, правда, теперь уже совсем безобидную песенку:

Жир был у бабушки —
смерть от глюкозы!
Вот как, вот как —
смерть от глюкозы!

Он хотел задуматься над горькой судьбиной неизвестно
откуда взявшейся в песне жирной бабушки, но не успел, потому
что внезапно стемнело. Сделалось как-то жутковато, и, чтобы
убедить себя в том, что бояться нечего, Петропавел громко
крикнул в темноту:
— Ау-у-у!
— Уа-а-а! — тут же раздался из сумерек детский плач.
Петропавел вздрогнул: детского плача он как-то совсем не
ожидал. Не хватало только наткнуться на конверт с грудным
младенцем! Он осторожно двинулся в направлении плача,
внимательно глядя под ноги. Плач стих. Петропавел остановился:
может быть, ребенок не один, может быть, он с матерью? Тогда
глупо к нему идти. Не пойду.
— Уа-а-а! — снова донеслось спереди.
— Это я зря, едва ли…— громко сказал Петропавел себе и
услышал ответ:
— Слесаря вызывали? — причем голос был хриплым.
Вопрос озадачил Петропавла. Не вполне понятно было, как
мог оказаться ночью в поле слесарь и что с этим слесарем тут
делать? Вероятно, к тому же у слесаря был ребенок: ведь
Петропавел отчетливо слышал детский плач. А может быть, это не
слесарев ребенок и слесарь просто украл у кого-нибудь ребенка?
— Мы не вызывали слесаря! — строго ответил Петропавел,
нарочно употребив множественное число: для острастки, и еще
более строго спросил:— Слесарь, это Ваш ребенок или нет?
— Дед! — отозвался слесарь.
Петропавел не поверил слесарю. Можно, конечно, допустить,
что он тут со своим ребенком и дедом, но плакал явно не дед, а

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

— и Петропавел решительно двинулся вперед. Лес густел медленно
и незаметно, как кисель. Петропавел поднял голову на треск
сучьев: старичок, оказывается, крался за ним.
— Вы все еще тут? — холодно спросил он его.
— Что ты непрестанно лезешь в мою личную жизнь? — заорал
старичок, а Петропавел от возмущения такой постановкой вопроса
в сердцах пихнул ногой громадный дуб, который тут же повалился
вбок, подминая под себя другие деревья. Одно из них задело
грубого старичка, и тот неожиданно неуклюже — мешком —
свалился в траву, не проронив ни звука. Петропавел подождал с
минуту: может, звук запоздал? Но звук так и не раздался. «Я
убил его!» — ужаснулся Петропавел и бросился к пострадавшему.
Тот лежал в траве и смеялся. Насмеявшись, он грамотно объяснил:
— Я не убился, а рассмеялся!
— Давайте все-таки познакомимся, — смягчился Петропавел
при виде такого добродушия.
— Обойдешься, не велика пицца! — без любезности
откликнулся старичок и белкой взлетел на сук. «Ну и шут с
тобой!» — сказал Петропавел в сердце своем и снова зашагал
один. Идти становилось все труднее: похоже, он забрел в самые
дебри. Привязчивый спутник следовал за ним и от скуки, должно
быть, вдруг громко, но довольно вяло исполнил бессмысленный
какой-то вокальный номер:
Из-за мыса, мыса Горн
едет дедушка Легорн…

Не дождавшись поощрения, старичок попытался завязать
беседу.
— Хорошо тут, в ЧАЩЕ ВСЕГО, правда?
— Предлог «в» — лишний, — подумав, сказал Петропавел.
— Дурацкое словосочетание получается… «в чаще всего»!
— То есть почему же дурацкое? Вокруг нас — чаща. Она
называется ЧАЩА ВСЕГО, ибо здесь всего хватает. И если мы
находимся внутри нее, то и выходит, что мы в ЧАЩЕ ВСЕГО.
— Ерунда какая! — восхитился Петропавел.
— Не тебе судить, — оборвал старичок.
Петропавел промолчал, ломясь сквозь сучья. На несколько
следующих вопросов старичка он не ответил принципиально.
— Сколько волка ни кори… — начал было тот, однако
продолжать не стал, а объяснил ситуацию: — Ты идешь прямо в
лапы к Муравью-разбойнику! — Ответа опять не последовало. —
Чего ты надулся? — взвился старичок. — Ну, отказался я
знакомиться — так это только потому, что не знаю я —
понимаешь, не знаю! — кто я такой… Зовут меня Ой ли-Лукой ли
— устраивает тебя? Меня, например, не устраивает! Я бы
предпочел что-нибудь типа Зевеса, если уж обязательно как-то
называться.
— Ой ли-Лукой ли… это, кажется, из Андерсена? —
вспомнил Петропавел.
— Да бог меня знает, откуда… Может, конечно, и оттуда,
но вообще-то я местный, из этой ЧАЩИ ВСЕГО. А вот кто я такой,
убей — не знаю! Следовало бы, наверное, назвать какие-нибудь
мои особенности, вытекающие из того обстоятельства, что я Ой
ли-Лукой ли, но никакие такие особенности мне неизвестны. Или,
скажем, перечислить события, которые в твоих представлениях
были бы связаны со мной… У тебя что-нибудь со мной связано?
— Ничего, — честно сказал Петропавел.
— Стало быть, на вопрос о том, кто я такой, нет ответа. Я
бы квалифицировал этот твой вопрос как праздный, а тебя — как
болтуна, но мне до тебя нет никакого дела. Мне есть дело только
до себя!.. Вот живу я, — доверительно сообщил он, — и все
время думаю: что ж это я за старик такой, а?
— Нормальный старик… только грубый очень, — помог
Петропавел.
— Ума я к себе не приложу, — не воспользовался помощью
Ой ли-Лукой ли. — Знаю только, что таких, как я, нету больше.
— Каждый по-своему неповторим, — Петропавел беспардонно
улыбнулся.
— Ну, это ты брось! Таких, например, как ты, — навалом:
имя им легион. А вот я… Никак не пойму, в чем мой секрет! Всю
жизнь бьюсь над собой, да бестолку. Иной раз спросишь себя:
«Старик! Чего ты хочешь?» — и сам себе ответишь: «Не знаю,
старик».
Петропавлу не понравилось, что Ой ли-Лукой ли на ходу
растоптал его индивидуальность, и он не без сарказма
поинтересовался:
— Да что же в Вас такого необычного?
— В том-то и вопрос! — оживился старик. — Я вот каждого
вижу насквозь, в мельчайшей букашке прозреваю ее сущность — и
нет для меня никакой загадки в мире, кроме себя самого: тут я
— пас! Ну, не удивительно ли, что за всю мою долгую жизнь я ни
разу — обрати внимание: ни разу! — не встретил никого, кто
был бы точно таким же, как я? Вот уж создала природа — так
создала…
— Давайте о чем-нибудь другом поговорим, — предложил
Петропавел. — Про Вас я уже, кажется, все понял. И если
попробовать… ну, истолковать…
— Не смей меня истолковывать! — завизжал старик. —
Понимаешь — и понимай себе, а истолковывать не смей! Понимать,
хотя бы отчасти, — дело всех и каждого; истолковывать — дело
избранных. Но я тебя не избирал меня истолковывать. Я для этого
дела себя избрал. Есть такой принцип: познай себя. А такого
принципа, как познай меня, — нету. Между тем, познать — это и
значит истолковать. Так что отойди от меня в сторону… И там
заткнись. А я себя без твоей помощи истолкую.
— Ну и пожалуйста, — сказал Петропавел. — Уж лучше я к
Соловью-разбойнику пойду, чем с Вами тут…

— К Муравью! — перебил Ой ли-Лукой ли. — К
Муравью-разбойнику, это существенно. А что касается СолоВия, то
СолоВий… СолоВий, а не соловей! — он не тут живет. СолоВий
— это птичка такая страшная, у которой веки до земли, — она
там живет, — и он махнул рукой влево, — возле ГИПЕРБОЛОТА
ИНЖЕНЕРА ГАРИНА.
— Возле… чего? — обалдел Петропавел.
— Возле ГИПЕРБОЛОТА… ну, это такое сверх-болото —
жуткое, туда всех затягивает! Болото болот, в общем… А
названо оно в честь инженера Гарина — я не знаю, кто это, но в
его честь.
— Понятно, — ухмыльнулся Петропавел.
— Так вот, это я насчет СолоВия, что он не тут живет. А
Муравей-разбойник — гроза лесов и полей. Его вообще никто
никогда не видел, но все ужасно боятся.
Тут уж Петропавел не выдержал и расхохотался:
— Как же это он — гроза лесов и полей, когда его никто
не видел никогда?
— Ну как-как… Плод народного суеверия, следствие
неразвитости науки… мифологическое сознание и все такое.
Познать не можем — и обожествляем, что ты прямо как маленький!
Это и Ежу понятно. Эй, ¦ж! — крикнул он в пространство. —
Тебе понятно?
— Мне все понятно, — отозвался из пространства некто ¦ж.
— Вы же каждого видите насквозь, — не оценив заявления
Ежа, напомнил старику Петропавел. — Почему бы тогда Вам самому
не познать вашего муравья?
— Насквозь вижу, ты прав. Но это если видно. А
Муравья-разбойника не видно. Впрочем, я бы, может быть, его все
равно познал… Ан — такого принципа, как познай его, — тоже
нету: я же тебе говорил, есть один принцип — познай себя. И
потом… он злой как собака. Тут вот кто-то из наших гулял по
ЧАЩЕ ВСЕГО — в самые дебри зашел, решил: была не была, и шасть
— прямо к логову!.. Ну, понятно: чем дальше влез, тем ближе
вылез! Слышит — богатырский пописк… Он возьми да и крикни:
«Муравей-разбойник, разрешите я Вас познаю!» Так тот — ни
слова в ответ. Молчит и злится — представляешь?
Петропавел изо всех сил старался сохранить серьезность:
— Да как он хоть выглядит, этот Муравей— разбойник?
Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал:
— Народное воображение рисует его могучим и громадным —
о трехстах двенадцати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми
лапами, по— крытыми чешуей речных рыб. Его грудь спрятана под
панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо
обтянуто кожей бронтозавтра, а правое…
— Довольно-довольно, — остановил лавину ужасов
Петропавел. — С народным воображением все понятно. А на
самом-то деле он какой?
— Да ты что, муравьев никогда не видел? — удивился Ой
ли-Лукой ли и, как показалось Петропавлу, поскучнел. — Ну,
черненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий… Букашка,
одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, — суть
в том, каким мы его себе представляем. — Ой ли-Лукой ли набрал
в легкие воздуха, чтобы продолжить повествование, но Петропавлу
удалось встрять:
— Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки,
которыми он не обладает? В ответ Ой ли-Лукой ли произнес вот
что:
— Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты
никогда не приписывал никому признаков, которыми тот не
обладает! В этом же вся прелесть — видеть нечто не таким,
каково оно на самом деле!
— Что-то не нахожу тут особенной прелести, — сознался
Петропавел. — Во всяком случае, сам я стараюсь этого не
делать.
— Но ведь делаешь? — с надеждой спросил Ой ли-Лукой ли.
— Или ты никогда не был влюблен? Каждый ведь в кого-нибудь
влюблен. Я даже знаю одного, который влюблен в Спящую Уродину,
так вот он…
— Боже мой, кто это? — Петропавла ужаснула подробность
имени.
— Неважно! — отмахнулся Ой ли-Лукой ли, — он
утверждает, что красивей ее нет никого на свете — полный бред!
Но, кроме того, он готов поклясться, что она самая чистая и
светлая душа в мире. Не— понятно, когда он успел это выяснить:
на моей памяти — а я старше его лет на… несколько! — Спящая
Уродина ни разу не проявляла вообще никаких качеств, ибо все
время спала как убитая. Теперь подумай о той, в которую ты
влюблен!.. Петропавел проницательно улыбнулся:
— Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я
прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан
и ума особенного нет, и вообще…
— Ты или не влюблен, или дурак. Петропавел даже не успел
оскорбиться — так быстро, с ветки на ветку, исчез Ой ли-Лукой
ли в ЧАЩЕ ВСЕГО, оставив после себя в воздухе обрывок странным
образом видоизмененной «Песенки герцога»:

Серьги красавицы —
словно пельмени…

Глава 3. Сон с препятствиями

Петропавел долго тряс головой: дурацкая песенка про
пельмени не вытряхивалась. Кажется, это она завела его сюда,
откуда вообще уже не было выхода. Он сделал несколько
проверочных бросков в разные стороны и обнаружил, что ветви
деревьев со всех сторон сплелись намертво. Но хуже всего было
другое: Петропавел давно уже не понимал, что такое «вперед» и
что такое «назад». Чувство пространства исчезло полностью. Да и
чувство времени — тоже.
Последние силы ушли на то, чтобы вскарабкаться на дерево.
Оказалось, что слева от него — всего в каких-нибудь метрах
десяти — ЧАЩА ВСЕГО кончалась поляной подозрительно синего

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

ребенок!
— Почему же у деда детский голосок? — проницательно
поинтересовался Петропавел.
— Дед сам невысок! — Кажется, слесарь был балагуром.
Тогда Петропавел, стараясь, чтобы голос его прозвучал
особенно мужественно, решил все-таки внести ясность в положение
дел.
— Вот что, слесарь,— сказал он.— Все это очень странно.
Почему Вы явились сюда с семьей? Может быть, Вы… кто-то
другой, а не слесарь?
— Дорогой, я не слесарь! — ответил слесарь.
— Вы надо мной издеваетесь?
— Раздевайтесь!
Тут Петропавел несколько струхнул. Прозвучавший в темноте
приказ напоминал начало разбойничьей сцены.
— Вы, что же, серьезно? — спросил Петропавел.
На сей раз ответ был уже и вовсе невразумительным:
— Вы тоже Сережа.
Петропавел задумался, почему это он Сережа и кто тут еще
Сережа, кроме него, и примирительно пробормотал:
— Наверное, Вы отчасти правы… В какой-то степени каждый
из нас Сережа, а если так, то, должно быть, и я, как другие,
тоже немножко Сережа («Что я несу! — думал он.— Это просто
бред сумасшедшего!»). Я рад, но мне очень…
— Оратор, короче! — оборвали из тьмы.
Петропавел умолк, ожидая худшего. Худшего не происходило.
— Тут кто-то спрятался!.. — игриво произнес он, несмотря
на то, что душа у него ушла в пятки.
— Никто тут не стряпает, — ответили ему. — Стряпать тут
не из чего. Это АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ. В нем не растет ничего,
кроме ассоциаций.
— АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ? Странно…— Петропавел набрался
смелости и спросил: — Простите, с кем я все-таки говорю?
— Хрю-хрю! — раздалось над полем.
— Там у Вас еще и поросенок?
— Нет,— в голосе послышалась усмешка. — Паросенок
прибывает в шесть ноль-ноль.
— Куда прибывает? — не понял Петропавел.
— К южной окраине поля. Тут все очень продумано:
восточная окраина охраняется Дамой-с-Каменьями. К северной
окраине, тоже в шесть ноль-ноль, прибывает Паровоз, к западной
— там начинается озеро — Пароход, а к южной — Паросенок. Тут
три вида парового транспорта.
— Паросенок…— задумчиво повторил Петропавел и
признался: — Никогда не слышал о таком транспорте.
— Не думай, что ты слышал обо всем, что происходит в
мире,— посоветовали из тьмы.— Это самое банальное
заблуждение.
— Ну да!.. — воскликнул вдруг Петропавел. — Я вспомнил:
даже выражение есть странное «Класс езды на паросенке»! Я
никогда его не понимал.
— Вот видишь, и выражение есть!..
— Но все-таки с кем я разговариваю? Это я к тому, что
Таинственный Остов тоже сначала был не виден, а потом… виден
стал. Во тьме вздохнули:
— Меня ты никогда не увидишь. Я — Эхо. Странно, что ты
до сих пор этого не понял.
— Эхо? — Петропавел был потрясен.
— Ты что-нибудь имеешь против?
— Да нет… Я только привык думать, что Эхо лишь
повторяет чужие слова — даже не слова, а окончания слов.
— Интере-е-есно,— обиженно протянуло Эхо, — на
основании чего это ты привык так думать? Отвыкни!.. Повторяет
слова не Эхо, а попугай. Не надо путать Эхо с попугаем.
— Извините меня…— Петропавел сконфузился.— Дело в
том, что всегда, когда я раньше слышал Эхо…
— Раньше ты, наверное, плохо слышал,— посочувствовали в
ответ.— Эхо никогда и ничего не воспроизводит в том же самом
виде, в котором получает. Точность — въедливость королей, и
точность скучна. «Ау» — «уа», «Вы, что же, серьезно?» — «Вы
тоже Сережа», «Я рад, но мне очень…» — «Оратор, короче!» —
если это и повторы, то творческие: пусть довольно бедные, но
ничего более интересного ты не произнес. Повтор хорош тогда,
когда он смысловой: просто пересмешничать — глупо… Ну-ка,
скажи что-нибудь, да погромче!
— Э-ге-ге-гей! — охотно заорал Петропавел.
— Спаси-ибо, — уныло протянул Эхо.— И что прикажешь с
этим делать?.. Вот тебе наглядный пример автоматического
речепроизводства: в подобных ситуациях люди всегда кричат «ау»
или «эге-ге-ге-гей!» чисто механически, не отдавая себе в этом
отчета. Язык владеет человеком… — Эхо вздохнуло.
— Человек владеет языком! — с гордостью за человека
сказал Петропавел.
Эхо хмыкнуло.
— На твоем месте я не делало бы таких заявлений: право на
них имеют очень немногие. Большинство же просто исполняет волю
языка, подчинено его диктатуре — и бездумно пользуется тем,
что подбрасывает язык. Мало кто способен на преобразования.
— Подумаешь, преобразования! — расхорохорился
Петропавел.— К чему они? Достаточно просто знать точное
значение слова.
— У слова нет точного значения: ведь язык — это тоже
лишь Эхо Мира.— Эхо помолчало и предложило: — Ну что, сыграем
напоследок?
— Опять играть… Во что?
— Ты выкрикиваешь что-нибудь в темноту, а я подхватываю.
Теперь Петропавел подумал, прежде чем кричать, и выкрикнул

довольно удачно:
— Белиберда!
— Бурли, бурда! — донеслось в ответ.— Так говорят,
когда варят какую-нибудь похлебку: это заклинание, чтобы она
быстрее варилась: «Бурли, бурда, бурли, бурда, бурли, бурда!»
— Понятно,— сказал Петропавел.— Еще выкрикивать?
— Выкрикивай все время!
Тут Петропавел усмехнулся и выдал:
— Асимметричный дуализм языкового знака!
— А Сима тычет дулом вниз, разя его внезапно! —
незамедлительно откликнулось Эхо.
— Ничего не понятно,— придрался Петропавел.— Кто такая
Сима? И кого она разит?
— Ты просто не знаешь контекста. А вне контекста слова
воспринимать бесполезно: они утрачивают смысл… Значит, идет
бой!.. — воодушевилось Эхо.
— Где идет бой? — не успел включиться Петропавел.
— В контексте!.. В контексте может происходить все, что
хочешь. Мне угодно, чтобы в контексте шел бой. И Сима —
предположим, есть такая героиня, известная врагам своей отвагой
и беспощадностью, и зовут ее Сима — так вот, Сима скачет на
коне в первых рядах бойцов. И вдруг она обнаруживает, что в
винтовке кончились патроны. Сима в отчаянии. А бой
продолжается. Неожиданно Сима замечает, как прямо под ноги ее
коню бросается враг. Тут бы и застрелить его отважной Симе, но
вот беда: нет патронов! И тогда сторонний наблюдатель, —
например, ты! — видит, как враг прицеливается, чтобы убить
безоружную Симу, а Сима тычет дулом вниз, разя его внезапно! —
Эхо умолкло, тяжело дыша.
— Какая-то глупая история получилась, — оценил рассказ
Петропавел.
— Каков материал — такова и история, — обиделось Эхо.
— Интересно, на что ты рассчитывал, когда выкрикивал эту чушь?
— Не чушь! — Петропавел высоко ценил дружбу. — Так
Белое Безмозглое всегда говорит. А все что касается этой
невероятной легенды про Симу…
Эхо засопело, — видимо, Сима все-таки была дорога ему как
тема — и закапризничало:
— Нет. С Симой так было!
— Бред. Сивой Кобылы! — неожиданно для себя отыгрался
Петропавел и удивился: это его собственное маленькое
ассоциативное поле откликнулось в нем. И тотчас же замкнулись
все цепочки, для которых раньше не хватало звеньев —
полузабытых, перемешанных, переиначенных, то есть в конце
концов переработанных, образов, пришедших из книг, пословиц и
поговорок, устойчивых выражений, ставших частью его фантазии,
его памяти, его речевого опыта, его юмора и его ошибок…
И тогда он рассмеялся навстречу Эху, а Эхо рассмеялось
навстречу ему, потому что оба они поняли друг друга: фантазия
свободна, она — золотая бабочка, живущая один день, один миг:
взмах крыльев — и прощай! Она уже другая, уже изменилась,
превратилась в маленький цветок, который раскрылся на мгновение
— и нет его, пропал, осыпался, а лепестки роем белых облачков
плывут по небу: одно — бабочка, другое — цветок, третье —
лента, четвертое, пятое, шестое…
И начался рассвет, и выкатился оранжевый бубен солнца, и
мир заплясал под веселую музыку маскарада — зыбкий,
неуловимый, чудесный!
А ровно в шесть к южной границе АССОЦИАТИВНОГО ПОЛЯ на
всех парах примчался прекрасный розовый Паросенок и
перекликнулся с Паровозом у северной границы и Пароходом у
западной. Он был новеньким, этот Паросенок! И Петропавел
вскочил на него, а с Петропавла, в свою очередь, соскочил
кто-то маленький и лохматый, очертя голову ринувшись назад по
АССОЦИАТИВНОМУ ПОЛЮ: это был небольшой медведь, который
наступил Петропавлу на ухо еще в детстве и только теперь слез.
А Паросенок загудел и со страшной скоростью понесся вперед — у
Петропавла даже дух перехватило: он никак не ожидал, что может
показать такой класс езды на Паросенке!

Глава 12. Мания двуличия

Паросенок развил немыслимую скорость: Петропавел даже
удивился, когда увидел, что — взмыленный и задыхающийся — их
все-таки догнал Гном Небесный: он молча сунул ему в руку
какую-то бумажку и сразу же безнадежно отстал. «Следить за
тобой прекращаю,— было написано там,— невозможно угнаться.
Гном…»
Паросенок доставил Петропавла на площадь какого-то города,
в котором, казалось, никто не жил. Петропавел огляделся и
наугад отправился по одной из улиц. Чем дальше он шел по этой
улице, тем отчетливее слышал гул, по-видимому, толпы.
Неожиданно улица сделала поворот — и Петропавел увидел еще
одну, очень широкую, улицу: она была запружена людьми, которые
никуда не двигались. Мало того, что они заполнили мостовую, они
еще высовывались изо всех окон и свисали со всех балконов.
— Что случилось? — спросил Петропавел у кого попало, и
этот кто попало возбужденно забормотал:
— Дело в том, что кого-то водят по улицам: наверное, это
напоказ, что в нашем НАСЕЛЕННОМ ПУНКТИКЕ — редкость.
— Слона! — подсказал Петропавел.— По улицам слона
водили…
— Если бы слона! — не дослушал кто попало. — Вы только
посмотрите на него, попробуйте протолкнуться!
Петропавел попробовал и протолкнулся,— правда, не без
труда. На маленьком Пятачке свободного пространства какие-то
ребята действительно водили по кругу существо, производившее
очень двойственное впечатление. В общем-то, на первый взгляд,
просматривалось отдаленное сходство со слоном, но,
присмотревшись, вы уже не увидели бы этого сходства и сказали
бы, что существо, скорее, напоминает домашнее животное, из
мелких. Оно не то было, не то не было покрыто шерстью, не то
имело, не то не имело хобот и казалось не то агрессивным, не то

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

цвета. Сразу за поляной был горный массив. Его цвет не вызывал
подозрений. По примеру Ой ли-Лукой ли прыгая с ветки на ветку,
весь исцарапанный, Петропавел благополучно приземлился на синюю
поляну.
Посередине поляны на пне сидело человеческое существо
женского или мужского пола — больше о существе этом по причине
полной его неправдоподобности сказать было нечего. Лицо
существа, выкрашенное белилами, смотрело в сторону Петропавла,
но уловимого выражения не имело. Существо было завернуто в
какую-то густую, — скорее всего, рыболовную — сеть, спадавшую
до земли.
— Здравствуйте, — осторожно произнес Петропавел и
получил в ответ хриплое: «Прикройтесь». Решив, что сейчас на
него набросятся, он принял боксерскую, как ему показалось,
стойку, но существо не двигалось. Тогда Петропавел, все поняв и
смутясь, опустил глаза и увидел, что одежда его состояла теперь
сплошь из прорех, сквозь которые светилось худое интеллигентное
тело. Оставшиеся после скитаний по лесу лохмотья мало что
прикрывали. Петропавел отвернулся и попробовал разложить
лохмотья на теле так, чтобы было прилично. Прилично не
получилось.
— Где Вы взяли сеть? — спросил он не оборачиваясь.
— На побережье, — ответили ему странно.
— А побережье где?
— У моря, — ответили еще более странно.
Продолжая манипуляции с лохмотьями, Петропавел, чтобы
выиграть время, придрался:
— Почему поляна такого дикого цвета?
— Нипочему. Это ЧАСТНАЯ ПОЛЯНА. В какой цвет хочу — в
такой и крашу.
По голосу собеседник мог быть либо женщиной с басом, либо
мужчиной с тенором. Решив, что во втором случае можно не
церемониться, Петропавел спросил напрямик:
— Вы, простите за нескромный вопрос, какого пола?
— Скорее всего, женского, — с сомнением ответили сзади,
окончательно сбив Петропавла с толку.
— Нельзя ли поточнее? — не очень вежливо переспросил
Петропавел. — В нашем положении это все-таки важно.
— В вашем положении — важно, а в моем нет, — заметили в
ответ.
«Оно право», — подумал Петропавел и сказал:
— Может быть, если у Вас нет полной уверенности в том,
что Вы женского пола, и остается пусть даже маленькая надежда,
что Вы мужчина, я перестану смущаться хотя бы на время и
повернусь к Вам лицом?
— Валяйте.
Петропавел осторожно и не полностью повернулся и стыдливо
представился. То, как представились ему, потрясло Петропавла.
— Белое Безмозглое, — отрекомендовалось существо.
— Вы это серьезно? — спросил он.
— Не деликатный вопрос, — заметило Белое Безмозглое.
— Извините… Мне просто стало интересно, почему Вас так
назвали.
Белое Безмозглое пожало плечами:
— Можно подумать, что называют обязательно почему-то!
Обычно называют нипочему — просто так, от нечего делать.
— Белое Безмозглое… — с ужасом повторил Петропавел.
— Да, это имя собственное. То есть мое собственное. Но не
подумайте, что у меня нет мозгов: у меня мозгов полон рот! А
имя… что ж, имя — только имя: от него не требуется каким-то
образом представлять своего носителя… Асимметричный дуализм
языкового знака.
— Что-о-о? — Петропавел во все глаза уставился на Белое
Безмозглое. Оно зевнуло.
— Фердинанд де Соссюр.
Это заявление сразило Петропавла намертво. Он подождал
объяснений, но не дождался. Белое Безмозглое тупо глядело на
него, все еще не имея никакого выражения лица.
— Что это значит? — пришлось наконец спросить
Петропавлу.
— А зачем Вам знать? — опять зевнуло Белое Безмозглое.
— Ведь имена узнают, чтобы употреблять их. Вы же не
собираетесь употреблять это имя? Стало быть, и знать его
незачем. Язык… — зевнув в очередной раз. Белое Безмозглое
внезапно уснуло.
Петропавел выждал приличное время и наконец тихонько
дотронулся до сети:
— Простите, Вы хотели что-то сказать?
— По поводу чего? — поинтересовалось Белое Безмозглое.
— По поводу… кажется, по поводу языка.
— А-а, язык… Язык страшно несовершенен! Как это
говорят… — тут Белое Безмозглое опять погрузилось в сон.
— Как это говорят? — подтолкнул его Петропавел.
— Да по-разному говорят. Говорят, например, так:
«Парадокс общения в том и состоит, что можно высказаться на
языке и тем не менее быть понятым». Это очень смешно, — без
тени улыбки закончило Белое Безмозглое, засыпая.
«Вот наказание! — с досадой подумал Петропавел. — Оно
засыпает каждую минуту!» Размышляя о том, как бы разбудить
Белое Безмозглое на более долгий срок, он заметил некоторую
несообразность в ее (или его) облике: казалось, что сеть была
просто скатана в какое-то подобие тюка и что при этом в тюке
ничего не было. Лицо Белого Безмозглого производило такое же
странное впечатление: лица, собственно, не имелось, а все, что
имелось в качестве лица, было нарисовано — непонятно только,
на чем… Петропавлу сделалось жутковато — и он довольно грубо
толкнул Белое Безмозглое. Оно очнулось.

— Я что-то начало объяснять?.. Видите ли, я засыпаю
исключительно тогда, когда приходится что-нибудь кому-нибудь
объяснять или, наоборот, выслушивать чьи-нибудь объяснения. Мне
сразу становится страшно скучно… По-моему, это самое
бессмысленное занятие на свете — объяснять. Не говоря уже о
том, чтобы выслушивать объяснения.
— А вот я, — заявил Петропавел, — благодарен каждому,
кто готов объяснить мне хоть что-то — все равно что.
Белое Безмозглое с сожалением поглядело на него: это было
первое из уловимых выражение лица.
— Бедный! — сказало оно. — Наверное, Вы ничего-ничего
не знаете, а стремитесь к тому, чтобы знать все. Я встречалось
с такими — всегда хотелось надавать им каких-нибудь детских
книжек… или по морде. Мокрой сетью. Книжек у меня при себе
нет, а вот… Хотите по морде? Правда, сеть уже высохла — так
что вряд ли будет убедительно.
— Зачем это — по морде? — решил сначала все-таки
спросить Петропавел.
— Самый лучший способ объяснения. Интересно, что потом
уже человек все понимает сам. И никогда больше не требует
объяснений — ни по какому поводу!.. И не думает, будто словами
можно что-нибудь ^ объяснить. У Вас были учителя? — неожиданно
спросило Белое Безмозглое.
— Конечно, — смешался Петропавел. — Были и… и есть.
Как у всех.
— Да-да… — рассеянно подхватило Белое Безмозглое. —
Терпеть не могу учителей. Они всегда прикидываются, будто
что-то объясняют, а на самом деле ничегошеньки не объясняют.
— Ну, не скажите! — вступился Петропавел за всех
учителей сразу.
— А вот скажу! — воскликнуло Белое Безмозглое. — Я еще
и не такое скажу!.. — Даже переживая какую-нибудь эмоцию, оно
оставалось почти неподвижным. — Для меня достаточно того, что
при объяснении они пользуются словами: одно это гарантирует им
полный провал.
— Чем же, по-Вашему, надо пользоваться при объяснении?
Белое Безмозглое не задумываясь ответило:
— Мокрой сетью. Исключительно эффективно. А слова… —
Белое Безмозглое подозрительно зевнуло, — все суета и
асимметричный дуализм языкового знака.
Определенно надо было предпринимать какие— то действия,
чтобы выведать у Белого Безмозглого хотя бы минимальные
сведения об этом асимметричном дуализме.
— М-м… — попробовал начать он, — но ведь
асимметричный дуализм языкового знака, как Вы его называете…
— этим, наверное, еще не исчерпывается наше знание о мире…
— Исчерпывается, — лаконично возразило Белое Безмозглое
и уснуло, успев повторить только: — Фердинанд де Соссюр… Тут
Петропавел прямо-таки рассвирепел.
— Проснитесь! — заорал он. — Сколько можно спать!
Белое Безмозглое проснулось и сказало:
— Не злитесь. Злоба — не воробей: выпустишь — не
поймаешь.
— Тогда немедленно объясните мне про дуализм и про
Фердинанда! — отчеканил Петропавел.
Белое Безмозглое вздрогнуло и испуганно залепетало что-то
нечленораздельное, но мгновенно впало в такой глубокий сон, что
со страху, должно быть, захрапело, как солдат.
— Ну, ладно! — зловеще произнес Петропавел. — Тогда
держитесь! — Он ухватился за свободный конец сети и с
некоторым трудом перевернул тяжелое Белое Безмозглое вверх
ногами. Потом прицепил сеть к толстому суку дуба на окраине
поляны. Через непродолжительное время, — видимо, от ощущения
неловкости в теле — Белое Безмозглое проснулось и
поинтересовалось:
— Что это со мной?
— Вы висите на дереве и сейчас объясните мне то, о чем я
Вас просил.
Белое Безмозглое тут же попыталось уснуть, но положение
тела обязывало бодрствовать, и, не сумев опочить, оно тихо и
безутешно заплакало.
— Объясняйте! — приказал неумолимый Петропавел. —
Объясняйте — и я верну Вас на Ваш пень.
— Ну… — принялось ерзать зареванное уже Белое
Безмозглое, — это понятие, асимметричный дуализм языкового
знака, введено одним лингвистом швейцарским, которого звали
Фердинанд де Соссюр… Он рассматривал языковой знак —
допустим, слово — как единство означающего и означаемого… то
есть формы… внешней оболочки знака… собственно звуков… и
смысла… Хватит?
— Мало, — отрезал Петропавел.
— Между формой знака и его смыслом отношения
асимметричные! — взревело Белое Безмозглое. — Название
никогда не раскрывает сущности предмета, никогда не покрывает
смысла!.. — На Белое Безмозглое невыносимо было смотреть:
глаза на его сильно набеленном лице постоянно закрывались и
открывались, голова то безжизненно повисала, то вновь
поднималась кверху. Борьба с подступавшим сном была,
по-видимому, крайне мучительной. Петропавел отвернулся и
принялся разглядывать куст.
— Подробнее! — офицерским голосом скомандовал он, сам
удивляясь своей жестокости.
Заплетающимся языком Белое Безмозглое бормотало уже чуть
слышно:
— Что ж тут подробнее… Если название не раскрывает
сущности предмета… бессмысленно пытаться объяснять что бы то
ни было с помощью названий… Имена условны… Они не
воссоздают предметного мира… Они создают свой мир… это мир
имен… мир слов… Их придумали, чтобы обмениваться словами, а
не предметами… предметы бывают тяжелыми… они не всегда под
рукой… ногой… головой… — и Белое Безмозглое прикинулось
уснувшим.
— Вы же не спите! — укорил наблюдательный Петропавел и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

совершенно миролюбивым. В сознании Петропавла мелькнула не
вполне отчетливая ассоциация с Гуллипутом, но он не смог
удержать ее и стал просто смотреть, как существо это маленькими
кругами водили.
— Чего это вы его тут водите? — спросил Петропавел.
— А они в диковинку у нас! — раздался подготовленный
ответ.
— Кто?
— Да вот такие, как этот.
Между тем водимое существо выглядело уже изрядно
замученным. Петропавел изо всех сил сосредоточился на нем и
внезапно вычислил:
— Да это же Слономоська, путь к которому долог и
труден!..
— Ну, слава богу! — ответило существо и, обратившись к
толпе, заявило: — Вот вам простой логический пример того, как
некто, предварительно обдумав, кто такой Слономоська, искренне
принимает меня за Слономоську, поскольку считает, что я
Слономоська, каковым я de facto и являюсь в его глазах.
— Оно разговаривает! — раздались отовсюду крики ужаса —
и в панике люди бросились врассыпную: миг — и улица опустела.
— Вы по какому вопросу? — сразу поинтересовался
Слономоська.
— Спящая Уродина,— лаконично ответил Петропавел, понимая
гнев Слономоськи по поводу глупости людей. Слономоська
вздрогнул:
— А что с ней?
— Ничего-ничего, — счел необходимым успокоить его
Петропавел. — Просто я хочу попросить Вас проводить меня к
ней… или рассказать, как пройти. Я должен поцеловать ее.
— Спящая Уродина — моя невеста, — неожиданно сообщил
Слономоська. — Я поставлю ее в известность об этом после сна.
— Поздравляю Вас,— пролепетал Петропавел, не веря своим
ушам.— Я видите ли, и не собирался на ней жениться: только
поцеловать — и все…
— Целовать без намерения жениться — свинство! — гневно
выкрикнул Слономоська.
— Да просто так нужно, поймите! По преданию… —
оправдывался Петропавел.
— В тексте предания упомянуто Ваше имя? — осведомился
Слономоська.
— Еще не хватало! — не сдержался Петропавел.— Слава
богу, нет!..
— Ну, милый мой… Зачем же Вы берете на себя такие
полномочия? Вы напоминаете мне человека, который, случайно
завидев судно, готовое к спуску на воду, разбивает о его нос
бутылку шампанского и провозглашает: «Нарекаю это судно
«Королева Элизабет», после чего судно все равно остается
безымянным, потому как дать ему имя может не кто угодно, а
только тот, кому предоставлены соответствующие полномочия».
— Но я не сам решил целовать Спящую Уродину! Так решил
народ. Мне-то уже, во всяком случае, это удовольствия не
доставит.
Слономоська заплакал и запричитал:
— Это свинство с Вашей стороны — так отзываться о ней! А
целовать без удовольствия — дважды свинство. Вы свинья,
голубчик! Даже, две свиньи.
— Прекратите истерику,— сказал Петропавел. — Спящая
Уродина и не заметит, кто ее поцеловал. Она проснется после
этого. А во время поцелуя она все еще будет спать как мертвая.
И видеть сны.
— Да она и не проснется от Вашего поцелуя,— успокоился
вдруг Слономоська. — В предании говорится: «…и поцелует
Спящую Уродину как свою возлюбленную». Вам так не поцеловать.
— Так ее никому не поцеловать,— обобщил Петропавел.—
Трудно предположить, что в нее кто-нибудь влюбится.
— В Вас просто абсурдности маловато для такого
предположения. — После этого заявления Слономоська, кажется,
почувствовал себя отчаянным парнем и бросил Петропавлу в лицо:
— Я влюблен в Спящую Уродину.
Петропавел смутился:
— Прошу прощения… только я что-то не соображу, почему
бы Вам самому не поцеловать ту, в которую Вы влюблены.
Слономоська сразу весь сник:
— Видите ли… я бы хотел, чтобы Вы меня правильно
поняли… я не могу: это как-то уж слишком само собой
разумеется. А все, что слишком само собой разумеется, идет
вразрез с моей природой. Природа моя ужасно противоречива.
— И — что же? — Петропавел ничего не понял.
— Ну… и… Дело в том, что у меня тяжелое
наследственное заболевание — мания двуличия. Все, что не
содержит в себе противоречия, исключено для меня. Я влюблен в
Спящую Уродину и хочу жениться на ней, но, поскольку именно
такое положение дел не противоречит поцелую, как раз он-то для
меня и невозможен.
— Это настолько серьезно? — спросил Петропавел.
— Очень, — заплакал Слономоська. — Когда я понял, что
могу сделать Спящую Уродину несчастной, если предложу ей жизнь
без поцелуев, я решил покончить с собой. Но и это оказалось
невозможным. Я так и не сумел решить, кого убить в себе —
Слона или Моську: ведь в соответствии с моей противоречивой
природой, убив одного, я должен был сохранить жизнь другому. И
я понял тогда, что весь я не умру.
— М-да, — сказал Петропавел. — Печальная история. А
чего Вы на меня-то взъелись, если сами не собираетесь целовать
Спящую Уродину?
— Но ведь Ваша природа не столь противоречива! Для Вас

ненормально целовать не по любви? Поэтому, прежде чем целовать
Спящую Уродину, Вы, как нормальный человек — а я надеюсь, что
передо мною нормальный человек! — обязаны влюбиться в нее. В
противном случае я растопчу Вас. — Петропавел посмотрел на
страшного Слономоську и понял, что тот растопчет. — Однако
влюбиться в нее Вы, конечно, не сможете. Она страшна, как
смерть.
— Не скажите, — задумчиво возразил Петропавел. — Смерть
страшнее. — Слономоська улыбнулся, восприняв это заявление как
комплимент Спящей Уродине, а Петропавел с грустью продолжал: —
Но скорее уж Вы уговорите меня жениться на ней — это все-таки
во многом внешняя сторона дела, — чем влюбиться в нее: тут уж
сердцу не прикажешь!
Они помолчали. Ситуация казалась безвыходной.
— Я думаю, — очнулся вдруг Слономоська, — что при
решении вопроса нам нужно исходить из интересов Спящей Уродины.
Она все-таки женщина. Кого из нас она предпочтет?
— Конечно, Вас! — уверенно ответил Петропавел. —
Страшных всегда к страшным тянет.
— Правда? — обрадовался Слономоська и рассмеялся.
Петропавел хотел было ответить, что, дескать, правда, но
он не был так уж уверен в истинности последнего суждения и
смолчал, а сказал следующее:
— Это можно узнать только от нее самой. Однако она спит,
и черт ее разбудит!
— Не черт, а кто-то из нас, — уточнил Слономоська. —
Если Вы, то я Вас растопчу.
— Я помню, — нарочито небрежно заметил Петропавел.
— Итак, что же мы имеем? — начал рассуждать Слономоська.
— Во-первых, мы имеем меня, который любит и хочет жениться, но
не может поцеловать. Во-вторых, мы имеем Вас, который хочет
поцеловать и в крайнем случае, если я правильно понял Ваше
заявление, жениться, но не может полюбить. Состав явно неполон.
Нам необходим третий, который любит и хочет поцеловать, но не
может жениться.
— А на кой он нам? — опять не понял Петропавел.
— Если предлагать Спящей Уродине выбор, то нехорошо
предоставлять в ее распоряжение часть вместо целого. Так, если
Вы угощаете меня яблоком, то в высшей степени невежливо
предлагать мне уже надкушенный плод. Итак, есть ли у нас
кандидатура? — Слономоська задумался и приблизительно через 12
часов воскликнул: — Она у нас есть! Это Бон Жуан.
Самое страшное для него — жениться, а любить и целовать
он в крайнем случае согласиться может!
— Но она же спит!— иерихонской трубой возопил
Петропавел. — Как же можно предлагать ей какой-то выбор —
сонной?
— Спит, спит!.. — проворчал Слономоська. — Подумаешь,
спит! Каждый спит! Проснется — опять уснет, ничего с ней не
сделается. Вопрос, между прочим, для нее важен — не для нас! А
не захочет проснуться — пусть так и спит, пока не подохнет во
сне!
Петропавла, конечно, удивил такой тон в адрес невесты, но
он сделал вид, что все в порядке.
— Есть более серьезная проблема, чем ее сон, —
озабоченно продолжал Слономоська. — Положим, будить ее будет
Бон Жуан: мы ведь не знаем ее — вдруг она злая, как собака? —
а он умеет разговаривать с любыми женщинами. Но вот в чем дело:
как объяснить все это Бон Жуану, если он вообще не вступает в
беседы с лицами мужского пола? Может быть, нам переодеться?
— Я переодеваться не буду! — немедленно заявил
Петропавел: ситуация и так показалась ему достаточно идиотской
— не хватало еще сложностей с полом!
— Ну, а мне просто ни к чему, — самокритично сказал
Слономоська. — Меня в любой одежде узнают.
Петропавел не понял, зачем тогда надо было это предлагать
— тем более во множественном числе, но не проронил ни звука.
— Стало быть, для разговора с Бон Жуаном потребуется
посредник. Им должна быть женщина.
— Шармен! — ехидно встрял Петропавел.
Слономоська поморщился, не услышав иронии:
— Для Шармен нужно создавать специальные условия, —
например, посадить ее под стеклянный колпак, чтобы она не могла
оттуда обнимать и целовать Бон Жуана, когда будет с ним
говорить. А потом я и сам не хотел бы подвергать себя
опасности, пока объясняю ей ее задачу. Так что Шармен отпадает.
— Белое Безмозглое! — продолжал издеваться Петропавел.
— Ни в коем случае! — простодушно воскликнул
Слономоська. — Во-первых, она проспит все объяснения и заснет
на собственных, а во-вторых, ни у кого нет никакой уверенности
в том, что оно действительно женщина! Не думаю, чтобы Бон Жуан
закрыл на это глаза. Тут Слономоська принялся метаться по
площади, пока наконец не вскрикнул: — Вот она! Нашел!.. С Бон
Жуаном будет говорить Тридевятая Цаца. Тем более что Тридевятая
Цаца — моя невеста.
— Вторая? — поразился Петропавел.
— То есть как — вторая? — тоже поразился Слономоська.
— Погодите, погодите… — Петропавел очень
заинтересовался. — Вы же сказали, что Спящая Уродина — Ваша
невеста!
Слономоська задумался:
— Какой Вы, право!.. Прямо как на суде! На страшном
суде!.. Но действительно, нечто в этом роде я говорил. Не знаю,
как такое случилось… Видите ли, я не употребляю слов в
жестких значениях: во-первых, они сами не очень любят жесткие
значения, а во-вторых, это слишком обязывает. И трудно потом
выкручиваться. А я имею обыкновение заботиться о своих тылах: я
ведь чертовски противоречив и потому всегда должен иметь
возможность отступить в надежное укрытие. Хм… Спящая Уродина
— моя невеста. Тридевятая Цаца — моя невеста. Знаете, я не
думал над данным противоречием. Будем считать его
несущественным.
Петропавел даже крякнул от изумления.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

вдруг почувствовал, как откуда-то сверху возник очень
направленный ледяной ветер и почти тут же на уровне лица
Петропавла завис некто величиной с годовалого младенца, но
плотный и старый. В руке его была колотушка, которой он
немедленно и со страшной силой ударил Петропавла в лоб. Когда
Петропавел пришел в себя и почувствовал ужасную боль, старый
младенец отрекомендовался:
— Гном Небесный. Прошу любить и жаловаться.
— Очень голова болит, — охотно пожаловался Петропавел.
— Рад слышать, — ответил Гном Небесный. — Сейчас же
отцепите Белое Безмозглое от дерева. Феодал!
Петропавел, у которого все плыло перед глазами,
беспрекословно повиновался. Все это время Гном Небесный висел
на небольшой высоте очень строгий.
— Твое имя? — спросил он по окончании процедуры. Белое
Безмозглое отползало. Петропавел не смог вспомнить своего имени
точно: — Меня зовут… не то Петр, не то Павел…
— Ясно. И чего ж это ты бесчинствуешь? Тут все-таки
ЧАСТНАЯ ПОЛЯНА, — между прочим, гордость нашей ЧАЩИ ВСЕГО.
— Я только хотел, чтобы оно договорило то, что начало, —
попытался оправдаться Петропавел. Гном Небесный нахмурился:
— Зачем тебе это?
— Кто сказал «А», пусть скажет «Б», — объяснился
Петропавел коротко, по причине головной боли.
После некоторого размышления Гном Небесный заметил:
— Тут у нас так никто не делает. — Помолчав, он добавил:
— И слава богу.
— Но почему? — от боли глаза у Петропавла вылезли на
лоб.
— Во-первых, глаза убери со лба, — порекомендовал Гном
Небесный и своей колотушкой что было сил хватил Петропавла по
темени. Удовлетворившись результатом, он довольно хмыкнул и
продолжал. — А во-вторых, если тебе сказали «А», то «Б» уже
само собой разумеется. А все, что само собой разумеется, никому
не интересно. — Тут гном Небесный подозрительно посмотрел на
Петропавла. — Или, может быть, тебе интересно то, что само
собой разумеется?
Петропавел тер темя и не следил за разговором.
— За разговором следи, — посоветовал Гном Небесный. — Я
начинаю излагать сведения, которые тебе, по-видимому, нужны.
Значит, так. Русский алфавит состоит из 33 букв. Сначала идет
буква А, непосредственно за ней следует Б, после которой идет
В. Дальше сразу же — это уже четвертая буква — Г. Пятая буква
— Д, потом Е и рядом с ней ¦ — такая же, как Е, только с
двумя точками сверху, затем…
— Спасибо, достаточно, — как мог вежливо остановил его
Петропавел. — Дальше я знаю.
— Отрадно. Значит, голова у тебя не для кляпа. («Шляпы!»
— хотел возразить Петропавел, но из страха перед молниеносной
колотушкой смолчал.) Не для кляпа, — настойчиво повторил Гном
Небесный и, вынув из маленького нагрудного кармана кляп,
угрожающе потряс им в воздухе.
— Не для кляпа, — с уверенностью подтвердил Петропавел.
— В таком случае, — Гном Небесный спрятал кляп, — сам и
досказывай себе недосказанное, если считаешь нужным. Тут тебе
предоставляется полная свобода. Или ты не любишь свободы? — И
из заднего кармана брючек Гном Небесный внезапно вынул
наручники огромных размеров.
— Я люблю свободу! — прочувствовал ситуацию Петропавел.
— Вот и пользуйся ею. — Громадные наручники исчезли в
крохотном кармане. — Стало быть, Петр или Павел,
удовольствуйся тем, что тебе сказали «А»: тут у нас редко
говорят «Б» по своей воле. И потом не надо стараться прямо так
уж все понять. Многое из того, что тут встречается, вообще не
годится как объект для понимания. Вон там, — Гном Небесный
махнул колотушкой в сторону, — находится ИГОРНЫЙ МАССИВ: на
нем живет Пластилин Мира. Очень не рекомендую тебе понимать
его. Есть явления, которые нужно просто оставить в покое. Ты
же, например, не стремишься понять… ну, мыло, когда руки
моешь!
— Стремлюсь, — сказал и в самом деле пытливый
Петропавел.
— Ну и дурак. Тут такого стремления высоко никто не
оценит.
— Тут… это где?
— Тут — это тебе не там. И предупреждаю: если ты намерен
не давать спать Белому Безмозглому, пеняй на себя! Видишь ли,
мы ленивы и не любим пытки… А я буду следить за тобой.
Знаешь, что такое гномическое настоящее? — Гном Небесный зря
подождал ответа и объяснил: — Гномическое настоящее — это
время, захваченное врасплох, в одной точке: здесь и теперь. Так
что учти! — и он приветственно махнул колотушкой, за миг до
этого исчезнув из поля зрения.

Лирическое наступление

Одному моему знакомому очень не нравилась сказка «Курочка
ряба». Он не понимал ее. Поступки героев этой сказки казались
ему дикими выходками. Рассуждал он примерно так.
«Жили себе дед да баба. Была у них курочка ряба» — это
нормально: деды и бабы действительно живут на свете, и у них
обычно водится какая-нибудь живность. «Снесла курочка яичко —
яичко не простое, а золотое» — что же, предположим. Примем это
как допущение… А вот дальше… Дальше начинаются совершенно
не мотивированные действия героев. Посудите сами: «Дед бил, бил
— не разбил». Зачем, спрашивается, он это яичко бил, если
понял, что оно золотое? Золотые яйца не бьются — каждому ясно.

«Баба била, била — не разбила» — экая глупая баба! Мало ей,
что яйцо золотое, так ее и печальный пример деда ни в чем не
убедил… Идем дальше: «Мышка бежала, хвостиком махнула —
яичко упало и разбилось». Как же оно, интересно, разбилось,
когда золотые яйца (см. выше) не бьются? Ладно, примем это как
второе допущение. Но что ж потом? А потом — «Плачет дед». С
чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сам он
стремился к тому же результату! Очень непоследовательный
получается дед… Или этот дед настолько мелочен, что ему
важно, кто именно разбил яйцо? Непонятно. «Плачет баба» —
опять же глупая баба! Механически повторяет все, что делает
дед. «А курочка кудахчет: «Не плачь, дед…» — Стоп! Если
курочка ряба умеет говорить, то почему же раньше она молча
следила за бессмысленными поступками деда и бабы, почему не
возмутилась, не объяснила ситуации? Подозрительная курица…
Так вот, она говорит: «Не плачь, дед, не плачь, баба, снесу я
вам яичко другое — не золотое, а простое!» Тоже мне, утешение:
плакали-то они о золотом!.. И вообще — будь яичко с самого
начала простым, никакой трагедии не произошло бы: дед
благополучно разбил бы его с первого раза без посторонней
помощи. И даже баба бы разбила. Но на этом сказка кончается.
Что ж это за сказка такая? А вот представим себе: «Жили себе
дед да баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко —
яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед. Обрадовалась
баба. Взяли они яичко и понесли на рынок. И там за это золотое
яичко продали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а
остальные протухли». …Чудная сказка! Я дарю ее моему
знакомому: пусть рассказывает своим внукам и правнукам про
оборотистых деда и бабу, а мы с вами давайте поставим перед
собой вопрос: что же все-таки делать с золотым яичком? Ответ на
этот вопрос может быть только один: делать с золотым яичком
нечего — и что бы ни предприняли дед и баба, все одинаково
нелепо, потому как для них золотое яичко — это привет из
другой реальности. Это бабочка, залетевшая в комнату, где ей не
выжить. Это персиковая косточка, брошенная в снег, где ничего
не вырастет из нее. Это прекрасное стихотворение на не
известном никому языке… «Дар напрасный, дар случайный». Всему
— свое место.
«Всему — свое место» — таков, пожалуй, наиболее общий
смысл, который можно извлечь из «Курочки рябы». Но вот что
странно: вне истории о золотом яичке, само по себе, суждение
это никому не нужно. Представим себе такую ситуацию: некто
собрал вокруг себя слушателей, предложил им рассаживаться
поудобнее и приготовиться слушать. И вот они расселись по
местам, приготовились. Рассказчик раскрыл рот и произнес:
«Всему — свое место». После этого он, может быть, сказал еще:
«Спасибо за внимание. Все свободны». Слушатели встали и
разошлись. Забавная ситуация…
Теперь спросим себя: какую информацию получили слушатели?
Да, пожалуй, никакой. Однако то же суждение, добытое ими из
сказки о курочке рябе самостоятельно — пусть и
несформулированное, — имело бы гораздо большую ценность. Так
рыбак подолгу сидит с удочкой у реки, вылавливая крохотного
карасика, в то время как дома ждет его суп из судака. Так
мальчишка взбирается на самую верхушку дерева за маленьким
кислым яблочком, не обращая внимания на спелые плоды, упавшие
на землю. И так бродим мы по дальним дорогам мира, чтобы в
конце жизни понять, что значит родина, и вернуться к ней, —
кружными путями все бродим и бродим по дальним дорогам…

Глава 4. И да, и нет, и все-что-угодно

Постояв на опустевшей ЧАСТНОЙ ПОЛЯНЕ, Петропавел вздохнул
и отправился в направлении ИГОРНОГО МАССИВА. На склоне
ближайшей из гор примостился ухоженный домик.
Над дверью висел колокольчик, а на маленькой медной
табличке у входа было написано: «Пластилин Мира. Звонить 126
раз». Петропавел вздохнул и принялся названивать. Раза два он
сбивался и начинал сначала, но на третий раз постарался быть
внимательнее и, аккуратно считая звонки, прозвонил ровно
столько, сколько нужно. На сто двадцать шестой звонок — не
раньше! — дверь распахнулась, и перед Петропавлом предстал
толстенький человечек без возраста с радушием на лице.
— Вы ко мне или не ко мне? — спросил он у Петропавла,
словно в доме жил кто-то еще.
— По-видимому, — отозвался Петропавел, стыдясь
лохмотьев. — Здравствуйте.
— Я так и подумал! — обрадованно ответил человечек. —
То есть я, конечно, подумал не так. Мой дом иногда принимают за
КАПИТАНСКУЮ ДАЧКУ, хотя он совсем на нее не похож. Она на
соседней горе. Там живет Тетя Капитана-Франта. Но Вы начали
звонить в колокольчик — и на сто двадцать шестом звонке мне
показалось, что Вы ко мне.
— А тут кто еще живет, кроме Вас? — поинтересовался
Петропавел.
— Да никого, я один, — и человечек улыбнулся, жестом
приглашая Петропавла войти. Тот вошел и спросил:
— Зачем же тогда столько раз звонить? Если тут никто,
кроме Вас, не живет, хватило бы и одного звонка.
— А тут еще много жильцов, кроме меня, — снова улыбнулся
человечек, провожая Петропавла из абсолютно темной прихожей в
абсолютно пустую комнату. Петропавел пристально посмотрел на
хозяина:
— Простите, я так и не понял; Вы все-таки один тут живете
или не один?
— Я тут один живу, — улыбка уже совсем не сходила с его
приветливого лица.
«Сумасшедший!» — подумал Петропавел, а хозяин любезно
предложил:
— Садитесь, пожалуйста! — и сопроводил предложение
жестом, означавшим присутствие в комнате стульев, по крайней
мере нескольких. Петропавел оглядел пустую комнату
повнимательнее: для внимательного взгляда она тоже была пуста.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

— Почему Вы крякаете? — поинтересовался Слономоська.
— Да потому что это противоречие не может быть
несущественным! Ради чего же тогда огород городить и добиваться
от Спящей Уродины признаний с помощью Тридевятой Цацы, если
сама Тридевятая Цаца — Ваша невеста? Тут все непонятно!
Слономоська молчал и думал.
— Никак не возьму в толк, о чем Вы, — признался он
наконец. — Ясно ведь, что мои высказывания о невесте на данный
момент представляют собой суждения философские, а не
эмпирические… Но даже если бы это были эмпирические суждения.
Вам-то какая разница?
— Ну, я исхожу из того… — Петропавел задумался, из
чего он исходит: обозначить это оказалось трудно, и он
обозначил общо: — Я исхожу из того, что называют порядком
вещей. Есть порядок вещей! — воодушевился он. — В
соответствии с ним, даже если у человека, это бывает на
Востоке, несколько жен, то невест — одновременно! — не может
быть несколько.
— А с чего Вы взяли, что у меня их несколько?
— По крайней мере, две!
— Откуда же две? — заторговался Слономоська. — Одна у
меня невеста, только по-разному называется: Спящая Уродина и
Тридевятая Цаца… Поясню это на примере.— Слономоська
неизвестно откуда взял мел и вычертил на асфальте схему,
которая, как выяснилось впоследствии, не имела отношения к его
дальнейшим рассуждениям. — Вообразите, что на пальце у меня
украшение.
— Не могу, — честно сказал Петропавел: у Слономоськи не
было пальцев.
— Неважно, — поспешил заметить Слономоська. — Так вот,
на пальце у меня украшение с большим камнем. Вы подходите ко
мне и спрашиваете: «Что это у Вас — кольцо или перстень?» —
«Не знаю точно», — отвечаю я. Теперь скажите, сколько,
по-Вашему, украшений на моем пальце?
— Одно, — ответил Петропавел нехотя.
— Действительно, одно, — подтвердил Слономоська. —
Только оно может называться и так, и эдак. Стало быть, и
невеста у меня одна.
— Извините! — не хотел сдаваться Петропавел. — Кольцо и
перстень — это обозначения для одного и того же предмета, это
синонимы, а Спящая Уродина и Тридевятая Цаца — не синонимы:
они относятся к разным лицам!
— По-моему, Вы следите только за поверхностным уровнем
моих высказываний, а надо ведь считаться не только с тем, что
выражает слово своей оболочкой, но и с тем, что оно в принципе
может выражать! Пусть упомянутые имена относятся к разным
лицам, зато к одному понятию — невеста, — резюмировал
Слономоська. Однако, по мнению Петропавла, резюмировать было
еще рано:
— Вы же не с понятием дело иметь будете, а с живыми
существами!
— Именно с понятием — при чем тут живые существа? Хороши
живые существа — одна вообще не дана в чувственном опыте и
находится за тридевять земель, а другая на сегодняшний день
спит как мертвая, то есть все равно, что отсутствует в мире! —
Слономоська сокрушенно вздохнул и вычертил еще одну бесполезную
схему. — Ладно. Приведу другой пример. Предположим, я говорю,
что дарю Вам на Ваш день рождения гусыню. Но я только произношу
эти слова, а гусыни не даю. Сделал я Вам в таком случае подарок
или нет?
— Конечно, нет! — воскликнул Петропавел.
— А по-моему, сделал! — обиделся Слономоська. — Пусть я
не подарил Вам гусыни, но что-то все-таки подарил — понятие
подарил, фиктивную философскую сущность подарил… Тоже немало!
— Он сделал паузу и гневно добавил: — Человек Вы расчетливый
и меркантильный!
Пропустив этот вывод мимо ушей, Петропавел сосредоточился
на заинтересовавшей его подробности — и тут его осенило:
— Значит, речь идет о фиктивных философских сущностях! Но
из этого следует, что у Вас вообще невесты как таковой нет.
— Неплохо, — поощрил Слономоська. — Однако то, что у
меня есть невеста, следует из более ранних моих высказываний.
Их было два. Произнесу эти высказывания от третьего лица:
Тридевятая Цаца — невеста Слономоськи; Спящая Уродина —
невеста Слономоськи. Стало быть, в качестве предпосылки годится
утверждение: у Слономоськи есть невеста.
— Да пусть у Слономоськи будет хоть пять невест! —
вспылил Петропавел, которому все это уже надоело.
— Пусть! — покорно согласился собеседник. — Нам с Вами
дела нет до Слономоськи.
— То есть как? — оторопел Петропавел. — До самого себя
Вам, что ли, нет дела?
— Почему до самого себя? Ведь это Вы квалифицировали меня
как Слономоську! А я не Слономоська, точнее, Слономоська — не
я. Если бы я был Слономоськой, я не стал бы разговаривать с
Вами после того, как убедился в том, что Вы — свинья. Даже две
свиньи.
— Сами Вы две свиньи! — дошел до ручки Петропавел.
— Не надо быть таким обидчивым, — вежливо сделал
замечание Слономоська. — Вам это не идет. Поговорим лучше о
деле, которому мы служим… Через час сюда прибудет Паросенок
— мы сгоняем за Тридевятой Цацей — хорошо бы ей быть
где-нибудь поближе: вдали она уж очень велика! — и Бон Жуаном,
доставим их сюда, и я покажу путь к Спящей Уродине. Он долог и
труден, а знаю его один я, но тайну эту унесу с собой в Вашу
могилу.
Услышав про могилу, Петропавел только покачал головой.

Глава 13. Поцелуй, которого все ждали

Удивительно было уже то, как Паросенок смог, не сбавляя
скорости, везти на себе такую громадину — Слономоську, не
говоря уже о том, что под силу ему оказались и четыре
пассажира, опять-таки включая пресловутого Слономоську. Однако
он благополучно доставил всех четырех на окраину НАСЕЛЕННОГО
ПУНКТИКА, чтобы не будоражить горожан и не пробуждать в них
желания водить Слономоську.
На протяжении всего пути Бон Жуан любезничал с Тридевятой
Цацей, не обращая никакого внимания на спутников, что, впрочем,
не раздражало последних: они были заняты — со страшной силой
дулись друг на друга и раздулись до невероятных размеров, чуть
не вытеснив с ограниченного все-таки пространства Паросенка
довольно большую Тридевятую Цацу и Бон Жуана. Тридевятая Цаца
всю дорогу вела себя неописуемо странно: она выла по-волчьи и
пыталась разрисовать фломастером плащ Бон Жуана — причем
хотелось ей цветами, а получалось — плодами.
Уже на окраине города, улучив момент, пока Бон Жуан смывал
с плаща плоды в маленькой луже, где лежал Б. Г. Мот,
Слономоська кое-как втолковал Тридевятой Цаце, что от нее
требуется. Она, кажется, поняла это, выразив понимание весьма
причудливым образом: конским храпом с перемежающейся хромотой.
После объяснения Слономоська увел все еще сердитого на него
Петропавла, чтобы Тридевятая Цаца в спокойной обстановке могла
объяснить Бон Жуану его задачи.
Когда же прошло достаточно времени, чтобы Бон Жуан осознал
значимость возложенных на него обязанностей, Слономоська вместе
с Петропавлом подошел к уже любезничавшей паре и обратился ко
всем троим.
— Друзья, римляне и сограждане! — он цитировал не
«Цезаря» Шекспира, а «Охоту на Снарка» Льюиса Кэрролла, но
никто из присутствующих ни того ни другого не читал и цитаты не
опознал. — Наши с вами задачи, пожалуй, посложней, чем у
Боцмана, Булочника, Барристера, Бандида и других!.. —
Слономоська настойчиво продолжал без ссылок цитировать никому
не известный текст. — Вспомним этих славных людей: им
достаточно было только поймать Снарка — целовать же его было
необязательно. Нам с вами Спящую Уродину целовать —
обязательно! И от того, правильно ли мы ее поцелуем, зависит
наше будущее. Я не стану рисовать вам его в радужных красках:
очень может быть, что все мы погибнем от руки или ноги Спящей
Уродины, когда та наконец проснется. Но это пустяки. Такой
смерти бояться не надо!..
Друзья! Трудно сказать, что ожидает нас, — ясно одно: так
продолжаться больше не может. Отныне Спящая Уродина не должна
лежать непоцелованной где-то там, далеко от нас. Она должна
лежать среди нас — поцелованной…
— …или мертвой! — неожиданно ввернула Тридевятая Цаца
и дико захохотала.
— Что Вы имеете в виду? — испуганно спросил Слономоська.
— Ах, да ничего! — прошептала Тридевятая Цаца на ухо
Слономоське, после чего, наклонившись к уху Бон Жуана, гаркнула
туда: — Это я так! Для странности! — А тот горячо
зааплодировал в ответ.
— Чему Вы аплодируете? — возмутился Слономоська.
Бон Жуан повернулся к нему спиной и громко спросил у
Тридевятой Цацы:
— Разве этот Слономоська — женщина? Почему он хочет,
чтобы я разговаривал с ним? Спросите его самого о его поле!
Тридевятая Цаца спросила. Слономоська ответил, что он не
женщина.
— Как он ответил? — поинтересовался Бон Жуан.
Тридевятая Цаца повторила ответ Слономоськи, а Бон Жуан
сказал в пространство:
— Как часто мы по собственной воле оказываемся в дурацком
положении!
— Выступаем в полночь! — рявкнул вдруг Слономоська
прекратив косвенные препирательства с Бон Жуаном.
Это заявление возмутило уже Петропавла:
— Почему в полночь? Другого времени, что ли, нет?
— Это самое неудобное время, какое я могу предложить! —
мстительно произнес Слономоська.
Петропавел глубоко вздохнул и спросил:
— Когда же у вас тут полночь?
— Полночь уже наступила! — быстро откликнулся
Слономоська. — Так что мы опоздали и должны теперь очень
спешить.
Глядя на ослепительное солнце, Петропавел просто
вознегодовал:
— Вот еще, спешить! До сих пор не спешили, а теперь будто
что-то случилось: мы, что, в какое-нибудь определенное время
должны ее целовать?
— О да!— проникновенно заговорил Слономоська. — Спящую
Уродину лучше всего целовать на рассвете… Может быть, на вид
она действительно тошнотворна, однако масштабность ее как
явления природы восхищает. — Тут Слономоська глубоко вздохнул,
чтобы в его тяжелые легкие набралось побольше воздуха, и
истошно заорал: — Вперед!
Самозабвенно любезничавшие Бон Жуан и Тридевятая Цаца,
вздрогнув, сорвались с места и в мгновение ока скрылись из
виду.
— Вы не заметили, в какую сторону они унеслись? —
озадаченно спросил Слономоська и признался: — Я проглядел.
Петропавел заметил и показал. Слономоська схватил его в
охапку и бросился туда же с криками о помощи.
— Разве они тоже знают, где лежит Спящая Уродина, —
изумленно и полузадушенно прохрипел Петропавел. — Этого же,
кроме Вас, не знает никто! Вы ведь сами утверждали…
Пожав на бегу могучими, плечами, Слономоська попросил:
— Пожалуйста, соблюдайте разницу между тем, что
высказывается, и тем, что утверждается. Путь к Спящей Уродине

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

Они постояли молча. Через продолжительное время хозяин
спросил:
— Может быть, мне помочь Вам выбрать куда сесть? — Он
схватил Петропавла за плечи и властно начал пригибать его к
полу. Тот последовательно не сопротивлялся, решив лучше
посидеть на полу, чем спорить с сумасшедшим. Однако у самого
пола, когда он готов был уже ушибаться, под ним неожиданно
возникло кресло, в которое он довольно удобно впечатался.
Хозяин снял руки с его плеч, сказал «уф» и сел в пустоту, тоже
мгновенно преобразовавшуюся в кресло. Этот эффектный трюк
человечек сопроводил словами:
— Разрешите представиться: Пластилин Мира.
Петропавел привстал в кресле — представиться в ответ, но
кресло незамедлительно исчезло из-под него. Он растерянно
взглянул на хозяина, однако на его месте в пляжном шезлонге
расположился уже кто-то другой — сухопарый энглизированный
старик в плавках и с махровым полотенцем вокруг шеи, который
кивнул и сухо отрекомендовался:
— Пластилин Мира.
— Как? Вы тоже? — опешил Петропавел и, забыв о пропаже
кресла, упал в пространство, услужливо выстроившее под ним
шезлонг.
— Почему тоже? — вроде бы даже обиделся пляжный старик.
— Я тот же самый Пластилин Мира. Только я уже не тот. Но дело
не в этом.
— А в чем? — спросил Петропавел и почувствовал себя
глупо.
— Ни в чем, — был ответ. После ответа была тишина.
— Если Вы по-другому выглядите — по-другому и
называйтесь! — неожиданно для себя приказал Петропавел.
— Приятно, когда тобой руководят. — Старик ухмыльнулся.
— Не понимаю только, зачем это нужно — смешивать имя с
носителем имени. Одно и то же имя соотносится с тысячами
носителей одновременно. Даже если я вообще исчезну из жизни,
мое имя останется существовать и будет иметь значение. Поэтому
не надо так уж прочно прикреплять его к тому жизнерадостному
идиоту, с которым Вы познакомились до встречи со мной.
— Но это же были Вы! — Петропавел начинал запутываться.
— Я никогда не был идиотом, — отрезал старик и с
сожалением добавил: — Не очень-то Вы хорошо воспитаны.
— Я только хотел сказать… — Петропавел совсем
растерялся, — я… хочу спросить: где же истина?
— Если Вы у меня об этом хотите спросить, то не
спрашивайте, как бы сильно ни хотелось. У меня с истиной
сложные отношения. И вообще тут у нас понятие истины как-то
совсем неуместно. Все истинно. И все ложно. За что ни возьмись
— ни доказать, ни опровергнуть. Предложить Вам чаю или кофе —
или не предлагать?
— Как Вам угодно, — Петропавла обидела формулировка
вопроса.
— Мне все равно, — ошарашил его Пластилин Мира.
— Мне тоже, — парировал Петропавел, и ситуация сделалась
как бы безвыходной. Неожиданно Пластилин Мира — непонятно,
предложивший все-таки что-нибудь или нет, — изрек:
— Все Пластилины Мира — лжецы. Кроме меня, — причем на
середине фразы из пляжного старика он превратился в
прехорошенькую девушку, так что осталось неясным, к кому из них
относится последняя часть высказывания.
— Здравствуйте, — на всякий случай сказал Петропавел, с
восхищением глядя на девушку.
— Виделись уже, — улыбнулась та и протянула ему руку: —
Пластилин Мира. — Петропавел пожал руку. Рука осталась у него
в кулаке. С ужасом и отвращением он бросил руку на пол. Девушка
подняла ее и приставила на прежнее место:
— Фу, неаккуратный какой! Осторожнее надо…
— Сколько Вас тут еще будет? — Петропавел едва сдерживал
негодование.
— Кого это — нас? — Девушка огляделась.— Я одна здесь.
Не считая, конечно. Вас.
— Но Вас тут не было! — отчеканил Петропавел.
— Да и Вы тут не всегда были… Не понимаю, почему Вы
злитесь. — Девушка в недоумении теребила мочку уха, которая
понемногу вытягивалась и уже доставала до плеча. Чтобы не
видеть этого, Петропавел отвернулся к окну и напомнил:
— Насчет чая или кофе… Могу я попросить чаю или кофе?
Девушка задумалась.
— Чаю или кофе? Вы ставите меня в чрезвычайно
затруднительное положение этим своим «или». Я боюсь не угадать.
Конечно, во избежание недоразумений я могла бы дать Вам и того,
и другого, но тогда я не выполнила бы Вашу просьбу: Вы ведь не
просите у меня и того, и другого. Лучше я не дам Вам ничего.
Петропавел даже не сразу понял, что ему отказали, а когда
понял, совершенно рассвирепел:
_ В каком направлении мне нужно идти, чтобы снова
оказаться в комнате?
— Ни в каком, — ответила улыбчивая девушка. — Сидите
спокойно: Вы и так в комнате.
— Но это не та комната!
— Сейчас не та, через секунду та, потом — опять не та,
потом — снова та… чего Вы суетитесь? Если Вам нужна комната,
из которой Вы вышли, — пожалуйста!
Петропавел огляделся и вздрогнул: комната вдруг приобрела
знакомый вид. Он поднял глаза на девушку и увидел вместо нее
старушку в кружевном чепце и со спицами.
— Пластилин Мира, — сказала она.
— Долго Вы намерены еще меня морочить? — с нервным
смешком спросил Петропавел.

— Да нет, — вздохнула старушка. — Долго с Вами не
получится. Вы слишком скучный и все время ищете того, чего нет,
— определенности. Вы, значит, серьезно думаете, что все на
свете может быть либо так, либо эдак?
— А как же еще?
— Да как угодно: и так, и эдак сразу, и ни так и ни
эдак!.. и вообще — по-всякому! Даже если одна возможность в
конце концов исключает другую, это отнюдь не значит, что
когда-то обе они не были равновероятными. — Спицы мелькали в
руках старушки с немыслимой скоростью, и Петропавлу казалось,
что их у нее штук тридцать. — А я,— продолжала та, — застаю
возможности именно в той точке, когда они еще равновероятны.
Альтернативные решения — моя стихия.
— Я не понимаю, — сознался Петропавел. — Сделайте вид,
что понимаете, — посоветовала старушка.
— Но зачем? Зачем делать вид?
— А иначе невозможно! Никто ведь ничего не понимает, но
каждый делает вид, что понимает все. — Тут она критически
взглянула на Петропавла. — Вам трудно сделать вид, что ли?
— Трудно! — буркнул Петропавел.
— Глупости! — возразила старушка. — Ничто в мире не
тождественно самому себе. «Постоянное, идентичное самому себе
«я» является не чем иным, как фикцией». Юм. Впрочем, Вы вряд ли
слышали про Юма.
— И слышать не хочу! — заартачился Петропавел.
— Между прочим. Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что
сами не кажетесь окружающим то таким, то совершенно другим. —
Отложив спицы, старушка протянула ему нечто, упакованное в
целлофановый пакет. — Я тут связала Вам спортивный костюм,
наденьте… В глазах пестрит от Ваших лохмотьев. Просто голова
кругом идет! — Она отделила голову от тела и бросила ее в
угол. Голова упал с неприятным стуком.
— Спасибо, — ошалел Петропавел, стараясь не смотреть на
суверенную голову и даже не удивившись скорости, с которой был
связан да еще и упакован старушкой спортивный костюм.
— А что до Вашего возвращения, — вещала из угла голова,
— то сразу за домом аэродром, через полчаса оттуда летит
самолет в нужном Вам направлении. Так что поторопитесь.
Нетвердой походкой Петропавел вышел в темную прихожую и
там надел костюм, оказавшийся подозрительно впору. Вернувшись,
он увидел, как по комнате прохаживается молодой человек в точно
таком же спортивном костюме. В руках его была голова уже
исчезнувшей старушки. Петропавел даже не сразу узнал в молодом
человеке себя.
— Пластилин Мира, — петропавловым голосом
отрекомендовался тот и запустил в Петропавла старушкину голову,
на лету превратившуюся в волейбольный мяч. Петропавел увернулся
и еле устоял на ногах. Мяч вылетел в окно.
— Мне пора… на самолет, — Петропавел попятился к
двери.
— Отсюда не летают самолеты. Тут пешком полчаса — через
МЯСНОЕ ЦАРСТВО.
— Через… какое?
— Через МЯСНОЕ… ну, это где Мясной Царь, мясные
нимфы… Неприятное место.
— А мне говорили — аэродром за домом…
— Бабуля, что ли? Она с приветом была. Небось строила из
себя Пластилина Мира? — Молодой человек понимающе улыбнулся.
— Это я — Пластилин Мира.
— Да плевать мне, кто тут из вас Пластилин Мира! —
взорвался вконец замороченный Петропавел. — Все вы постоянно
отказываетесь от своих слов. Ваша непоследовательность убивает!
— Непоследовательность? — Лжепетропавел пожал плечами.
— При чем тут непоследовательность? Правила создаются по ходу
игры — это наше главное правило. И мы последовательно его
соблюдаем. — Хватит с меня этого дурацкого маскарада! —
взревел Петропавел.
— Ты не любишь маскарада? — казалось, собеседник был
потрясен. — Как же можно не любить маскарада!.. Маскарад! Это
самое прекрасное, что есть в мире. «Маска, кто Вы?» —
«Угадайте сами!» …Каждый выдает себя за кого хочет, выбирает
себе любую судьбу: скучный университетский профессор
превращается в Казанову, самый беспутный гуляка — в монашка,
красавица — в старуху-горбунью, дурнушка — в принцессу
бала… Все смещено, смешано — шум, суматоха, неразбериха!
Разум бездействует: для него нет опор в этом сумбуре. Мудрое
сердце сбито с толку — оно гадает, ошибается, не узнает, оно
на каждом шагу разбивается вдребезги — и кое-как склеенное,
снова готово обмануться, принять желаемое за действительное,
действительное — за желаемое, припасть к первому встречному —
разговориться, выболтать тайну, облегчить душу хозяину своему.
О это царство видимостей, в котором легкая греза реальней
действительности! Кто говорил с тобой в синем плаще звездочета?
— Не знаю, неважно… звездочет!
Трещит по всем швам пространство, во все стороны
расползается время — и Падающая Башня Мирозданья великолепна в
своем полете. Дух Творчества бродит по улицам и площадям:
ночная бабочка фантазии дергает его за тончайшую шелковую нить,
не дает ему покоя и сна — и вот он является то тут, то там:
тенью, намеком, недомолвкой, ослышкой — и путает судьбы,
морочит головы, интригует…
Ах как весело пляшем мы в призрачных, ложных огнях
маскарада, как небрежно держим в руках своих Истину и с какою
божественной беспечностью ничего не желаем знать о ней! Мы
забавляемся, мы играем ею, мы бросаем ее друг другу как цветок,
как тряпичную куклу, — и всю ночь мелькает она то в руках
разбойника, то в руках колдуна, то в руках короля: банальная,
свежая, сиюминутная, вечная!.. И, натешившись ею, мы забываем
ее где-нибудь на скамейке в сквере, где-нибудь на столике
ночного кафе, чтобы под утро дворник или уборщица вымели ее из
мира вместе с прочим мусором ночи, а мы, сняв маски и посмотрев
друг на друга, горько усмехнулись бы: «Ах, это только мы!..
Всего-то навсего!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

знаю только я — я действительно высказывал это. Но я этого не
утверждал.
А между тем не прошло и пяти минут, как выяснилось, что
пресловутый сей путь отнюдь не долог и не труден: они довольно
скоро догнали Тридевятую Цацу. Та, пребывая теперь в
неподвижности, держала на руках смертельно уставшего Бон Жуана.
— Это здесь, — заговорщически сказал Слономоська.
Петропавел не увидел ничего, кроме каменной стены, не
имевшей ни начала, ни конца и уходившей в небо. С трех сторон
от нее простиралась равнина.
— И где тут Спящая Уродина? — спросил он, спрыгивая на
землю.
— Да вот же она! — Слономоська изо всех, как показалось
Петропавлу, сил лягнул стену.
— Где? — переспросил Петропавел, не поняв жеста ноги.
— Не пытайтесь увидеть ее: мы подошли слишком близко.
Сейчас вся она не дана в зрительное ощущение. Вы созерцаете…
да, я не могу ошибиться… часть ее спины. — И Слономоська
кивнул на стену.
Петропавлу сделалось жутко. Он потрогал стену пальцем:
камень как камень!
— Из чего она сделана? — шепотом спросил он.
— Из плоти и крови. Как Вы. — Тут Слономоська
рассмеялся: — Да не шепчите Вы: у нее крепкий сон. — В
доказательство он еще раз лягнул стену. С ней действительно
ничего не произошло.
— А Вы уверены, что она проснется от поцелуя? —
засомневался Петропавел.
— На сто процентов!.. Перестаньте же наконец любезничать!
— крикнул он Бон Жуану и Тридевятой Цаце. Те любезничать
продолжали.
— Интересно, чем она питается…
Слономоська развел конечностями: он не знал.
— А в каком направлении надо идти к голове?
— На юг, — по солнцу определил Слономоська. — Вам-то
какая разница! Целовать можно хоть здесь!
— И он боднул стену.
— По-моему, это глупо, — помолчав, признался Петропавел.
— И потом: как Вы собираетесь на ней жениться? Вам… не много
ли всего этого будет?
— Нет, мне нравятся рослые, — отвечал простодушный
Слономоська и обратился сразу к троим: — Ну что, приступаем?
— Приступаем! — отозвалась Тридевятая Цаца, как ни
странно, следившая за ходом событий. Потом горделиво добавила:
— Там, у себя за тридевять земель, я тоже такая… огромная.
— А разве мы никого больше не будем приглашать? —
вспомнил Петропавел. — Все-таки историческое событие…
— Обойдутся! — грубо сказал Слономоська. — Поцелуй
Спящей Уродины — это таинство. Скажите спасибо, что Вас
пригласили!
Петропавел не понял последнего заявления, но смолчал, а
Слономоська забеспокоился:
— Оставим Бон Жуана одного или нам можно побыть рядом?
— Зачем же, это надолго! — Тридевятая Цаца мяукнула и
засунула в оба уха по ватному тампону, протянув такие же
Слономоське и Петропавлу. — Возьмите, — многозначительно
сказала она, — пригодятся!
— Может быть, не слишком вежливо — обращаться к ней со
спины? — опять подал голос Петропавел.
— Бон Жуану все равно! — уверил его Слономоська. — Ой,
я так волнуюсь!.. Решается моя судьба. — И он засунул тампоны
в уши.
Петропавел последовал его примеру, подумав с горечью: «Что
ж тогда мне-то говорить? Или я в результате наконец попадаю
домой, или…» — о том, как он будет растоптан Слономоськой,
Петропавел не решился даже подумать.
Втроем они отошли шагов на сто от места переговоров.
Тридевятая Цаца жестом попросила всех отвернуться.

………………………………………………….
…………………………………………………….

Так, отвернувшись, с ватными тампонами в ушах, простояли
они много месяцев. Правда, не все: Тридевятая Цаца частенько
отлучалась по своим делам, не сообщая о них никому, — впрочем,
Петропавел и Слономоська не слишком-то ей интересовались,
потому что на пятой, кажется, неделе от усталости оба они
вообще перестали реагировать на внешние события.
Наконец Тридевятая Цаца развернула их лицом к месту
переговоров — и Петропавел, даже не увидев еще ничего, услышал
потрясший равнину страшный крик Слономоськи:
— Что вы с ней сделали?
Он взглянул и обмер: оказалось, что за эти месяцы Бон
Жуан, сейчас весело держащий зубило в руках, прорубил в Спящей
Уродине довольно широкий коридор — с аркой и красивыми
коринфскими колоннами.
Жуткая тишина повисла над равниной. Внезапно Слономоська
зарыдал в голос:
— Она очень мучилась? — слова его были почти невнятны.
Бон Жуан, по-видимому, потрясенный неподдельными
страданиями Слономоськи, даже забыл, что не разговаривает с
мужчинами, и с глубоким сочувствием ответил:
— По-моему, она даже ничего не заметила: во всяком
случае, не издала ни звука.
— Крепкий сон — выручатель нервной системы! — рыдая,
констатировал Слономоська. — А Вы хоть спросили перед… перед
этим, кого из нас троих она выбрала бы … если бы… — и он

захлебнулся в слезах.
— Да нет, я не спрашивал… — смешался Бон Жуан. — А
надо было?
Слономоська с ревом бросился на Бон Жуана:
— Кто Вас просил вырубать коридор в моей невесте? Кто
просил Вас? — и он начал бодать его, уже плохо соображая, что
делает.
— Это… Тридевятая Цаца, — сконфуженно бормотал Бон
Жуан, изредка в целях самозащиты укалывая Слономоську зубилом в
щеку, — она и объяснила мне, что таково Ваше задание: дескать
вы с молодым человеком так сильно любите Спящую Уродину, что не
можете прорубить в ней коридора… И просите меня…
— Ой, я опять что-то перепутала, да? — весело
воскликнула Тридевятая Цаца. — Я такая странная — просто
ужас!.. Должно быть, меня просили о другом? Да, я, вроде,
припоминаю, о чем именно — ах, неважно! — и она запела с
детства любимую всеми песню.
Слономоська схватился конечностями за голову:
— Но, наверное, была же кровь!.. О жестокий!
— По-вашему, я смыл ее? — с вызовом спросил Бон Жуан. —
По-вашему, я убийца? Так знайте же: я за свою жизнь Мурки не
обидел! Не было крови! Осколки каменные — были: можете сами
убедиться! — и он показал на груду камней.
Слономоська, безумно бормоча «Нашли, кого слушать…
дуру… сумасшедшую!», подбежал к груде и нервно потрогал
конечностью камни. Внезапно лицо его просветлело: ни тени
страдания не заметили бы теперь на нем вы!
— Я вспомнил! — с радостью воскликнул он. — Я вспомнил
пророчество до конца! Оно гласит: «И приидет бесстрашный и
глупый человек, и поцелует Спящую Уродину как свою
возлюбленную, и пробудит Ее от сна, если… — обратите
внимание, если! — если она к тому времени не окаменеет!» Это
ведь не детерминистское пророчество, а вероятностное!
Понимаете? — Умный Слономоська поискал и не нашел поддержки у
слушателей. — Ну как же… Приведу пример детерминистского
суждения: бумага легче молотка. Теперь приведу пример
вероятностного суждения: бумага легче молотка, если в нее не
завернут булыжник! Она же просто окаменела… каменная баба
скифская! — И он заплясал на груде камней, а наплясавшись,
подошел к Тридевятой Цаце и обнял ее, испытав тактильный обман.
— Вот видите, — обратился он сугубо к Петропавлу, — у меня
только одна невеста. — Тут он снова начал вычерчивать мелом
какую-то схему — на сей раз прямо на каменной спине Спящей
Уродины, но Петропавла рядом уже не было.
Он вошел в широкий коридор, вырубленный Бон Жуаном на
славу. По стенам коридора тянулась искусная резьба, колонны
были тщательно отполированы. Тут и там у стен виднелись
скамеечки, манившие отдохнуть. Но Петропавел шел быстро, почти
не обращая на все это внимания. Когда коридор кончился, он
ступил на небольшую зеленую лужайку.
Трава на ней становилась все реже и реже: вот уже начали
мелькать паркетные плиточки… паркет. Кое-где на нем, правда,
виднелись еще отдельные травинки, но исчезали и они.
«Неужели? — Петропавел боялся даже подумать о доме, как
боялся думать все время, пока пребывал в этой дикой, в этой
нелепой местности, даже названия которой он так и не узнал! —
Неужели я… дома? Дома, где никто не будет больше терзать меня
странными своими вопросами и смущать странными своими ответами,
где никто больше не будет упрекать меня в недостатке каких-то
никому не нужных качеств и считать отважным идиотом. Дома!.. Я
забуду все это, как страшный сон, как наваждение, я выброшу это
из головы!»
Он вернулся.
По знакомой комнате ходили родные люди. Они приводили
помещение в порядок. Взрыв пирога с миной наделал дел, но
уборка уже заканчивалась. Накрывали на стол: пора было ужинать.
Он вернулся.
Часы на стене заиграли свою музыку.
— Который час? — спросили из соседней комнаты.
— Девять, — прозвучало в ответ. Он вернулся.
На кухне звенели чашки. Там смеялись, заканчивая
приготовления к ужину. Кажется, чья-то шутка имела успех. Пахло
ванилью, как в детстве.
Он вернулся.
Действия домашних были быстрыми, точными и уверенными.
Изредка обменивались только самыми необходимыми словами —
такими же быстрыми, точными и уверенными.
…Он наклонился и сорвал у самых ног своих маленькую
зеленую травинку — последнюю память о ЧАЩЕ ВСЕГО. Огляделся:
не видел ли кто. Никто не видел. Он повертел травинку в руках и
поднял глаза.
— Травинка, — сказал он. — Из ЧАЩИ ВСЕГО.
— Ну что ты стоишь с ней? Выбрось и помоги расставить
стулья по местам.
— Травинка, — повторил он, — из ЧАЩИ ВСЕГО.
…И вдруг, прижав травинку эту к самому своему сердцу, он
побежал…
Паркету не было конца, но первые растения уже пробивались,
потом то тут, то там — все реже и реже — замелькали только
отдельные паркетные плиточки — и кончились.
Как далеко, оказывается, было до лужайки — маленькой
зеленой лужайки у входа под арку! Но вот и лужайка.
Подозрительно гудят арочные своды: нужно спешить… Он помчался
вперед по каменному коридору, мимо скамеечек и глянцевых
коринфских колонн. Что-то обваливалось за его спиной — обломок
камня сильно ударил по ноге. В двух шагах от него упала колонна
— только бы успеть! Бон Жуан прекрасно умел любезничать, но
инженерного расчета было в нем, пожалуй, маловато: коридор явно
не был сработан на века… Рушились стены, камни заваливали
проход, становившийся все более узким.
Не широкими, как в первый раз, но тесными — ах, какими
тесными! — воротами приходилось проникать ему теперь в этот
мир…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

…На мгновение в глазах Пластилина Мира мелькнули слезы и
тут же высохли. С неожиданно беспечной улыбкой взглянул он на
Петропавла:
— Как хорошо ты говорил о маскараде! Никогда не поверю,
что ты не любишь его. Петропавел вздрогнул и пришел в себя.
— По-моему, это ты говорил о маскараде…
Пластилин Мира смерил Петропавла взглядом Петропавла и
хмыкнул:
— Я!.. Да я терпеть не могу маскарада. Маскарад!.. Это
самое отвратительное, что есть в мире. «Маска, кто Вы?» —
«Угадайте сами!» — и дальше он чуть ли не слово в слово
повторил монолог о маскараде, — правда, с другими уже
интонациями — ядовито, желчно, где надо меняя акценты, и
Петропавел действительно перестал понимать, кто из них кто. —
Впрочем, — закончил говорящий, — не все ли равно, кто из нас
произносил слова!.. Главное в том, что они прозвучали, чьи бы
это ни были слова.
После продолжительной и довольно неловкой паузы один из
них сказал: «Ну, я пошел», — а другой спросил: «Куда?» — Мне
пора дальше.
Второму показалось, что уходит отсюда не тот, — кто
должен.
— Минуточку! — запротестовал он. — Это мне, кажется,
пора дальше.
Петропавлы в нерешительности уставились друг на друга.
— Самое страшное, — зазвучал голос, и уже непонятно
было, кто это говорит, — если отсюда выйдет не настоящий
Петропавел. Потом ничего не поправить: жизнь пойдет сама собой.
— Что же нам делать?
…Конечно, они заигрались — и теперь может случиться
так, что они никогда не выйдут из этого дурацкого положения.
Вот он, маскарад жизни!.. Отныне каждому из них, наверное,
будет казаться, что однажды его перепутали, что он — не совсем
он или даже совсем не он.
— Но ведь очевидно, что я — это не ты, а ты — не я! Нас
же двое!
И тут комната наполнилась петропавлами. Все они изумленно
переглядывались. Ситуации более тупиковой вообразить было
невозможно. А когда один из них опрометью бросился к выходу,
остальные ринулись за ним. В дверях образовалась пробка.
— Пустите! — надрывались петропавлы. — Дайте же дорогу!
Завязалась драка. Силы противников оказались равными,
каждый бился за себя, так что ни победителей, ни побежденных не
было.
— У меня на плече родинка! — изо всех сил крикнул вдруг
кто-то — и комната опустела. В ней остался только один
Петропавел, все еще с ужасом озиравшийся по сторонам.
— С тобой неинтересно играть, — голос невидимого
собеседника раздался совсем поблизости. — Ты так держишься за
свою индивидуальность, словно она у тебя есть. Родинка на плече
или один глаз карий, другой голубой — не индивидуальность.
Имей ты хоть три глаза… — Глубокий вздох сотряс помещение.
— Предлагаю так называемое контрольное наблюдение, хоть это и
против моих правил. Сейчас я воспроизведусь в том виде, в
котором Вы уже имели возможность меня наблюдать. Таким образом,
Вы станете первым в истории человечества, кому удалось дважды
войти в одну и ту же реку… Впрочем, дважды входить в одну и
ту же реку — скучно. — И голос обрел очертания толстенького
человечка с радушием на лице.
— Не надо представляться, — заспешил Петропавел. — Я
узнал Вас.
— А я Вас не узнал, — заявил Пластилин Мира. — Вас
невозможно узнать: в Вас нет ничего запоминающегося. Удивляюсь,
как Вы сами себя узнаете.
Пропустив это мимо ушей, Петропавел подошел окну и
выглянул наружу:
— Куда ведет вон та дорога?
— К дому Пластилина Мира, — не глядя ответил Пластилин
Мира.
— Разве есть еще один Пластилин Мира?
— Есть, — быстро сказал собеседник и, помолчав, добавил:
— Нет.
— Вы когда-нибудь отвечаете за свои слова?
— О, никогда! Клянусь Вам! — Пластилин Мир приложил руку
к сердцу. — Это в суде говорят правду, только правду и ничего,
кроме правды, а больше так нигде не поступают. Кстати, и в суде
под правдой понимают лишь верность факту, а ведь между фактом и
правдой лежит Ничья Земля — огромная и темная. — Пластилин
Мира направился к выходу.
— Посоветуйте хотя бы, куда мне идти! — крикнул
Петропавел вслед.
— Да куда хотите! — обернулся Пластилин Мира. — Или
никуда. — И добавил: — Советую Вам не следовать моему совету.
Он исчез, а Петропавел постоял некоторое врем: в
одиночестве, размышляя о том, что это было — пять встреч с
одним и тем же существом или одна встреча с пятью разными.
Ничего не придумав, он вышел из дому и, машинально обернувшись,
прочитал на маленькой медной табличке у двери: «Пластилин Мира.
Звонить 13/4 раза». Он махнул рукой и отправило восвояси…
Однако некоторая неуверенность в том, что из дома Пластилина
Мира вышел именно он, время от времени посещала его еще долго.

Глава 5. Головокружительный человек

Петропавел в новеньком спортивном костюме шел бодро и в
сердце своем громил Пластилина Мира. Человек не бывает тем же
самым и другим. Ничто не может быть одновременно так и эдак. На

один и тот же вопрос нельзя ответить «да» и «нет» сразу. Это
абсурд. Дорога круто повернула вправо, когда в конце ее
Петропавел увидел движущуюся точку. Следя за движением, он, как
ни странно, все не мог понять, большое удаляется или маленькое
приближается. Пока он соображал, ситуация, вроде бы,
прояснилась сама собой: точка приобрела очертания человека.
Однако смотреть на него Петропавлу было почему-то трудно:
возникало ощущение, что смотришь в перевернутый сильный бинокль
с очень близкого расстояния.
— Гуллипут! — издалека представился человек и немного
приблизился. У Петропавла закружилась голова, он чуть не упал.
Пришлось опустить глаза и дождаться, пока человек подойдет
совсем близко.
— Не смотрите на меня! — с приличного еще расстояния
крикнул тот и по мере приближения продолжал: — От меня в
глазах неудобство, потому что я одновременно очень большой и
очень маленький.
Петропавел недоверчиво вскинул глаза и отлетел в сторону.
— Вы повернитесь ко мне спиной, чтобы не искушаться, —
так и будем разговаривать, — участливо предложил Гуллипут.
— Как же это может быть, что Вы очень большой и
одновременно очень маленький, когда так не бывает! — не
удержался от вопроса Петропавел, даже стоя спиной к Гуллипуту.
— Да вот так… — непонятно отозвался Гуллипут. — Вас
это удивляет? По-моему, это может раздражать, но не удивлять.
Если размеры зависят от того, с чем их сравнивать, то не
удивительно, что человек может быть и большим, и маленьким.
— Да, но не большим и маленьким сразу! — спиной
упорствовал Петропавел.
— Именно сразу, почему же нет! Вы, например, большой по
отношению к камешку на дороге и в то же время — обратите
внимание: в то же время! — маленький по отношению к дубу на
поляне. Может быть, от Вас тоже у кого-то голова кружится.
Более или менее.
— От меня ни у кого голова не кружится, — обоснованно
заявил Петропавел. — Я не меняю размеров каждую минуту.
— Но и я не меняю их каждую минуту, — уже просто
возмутился Гуллипут. — Я не становлюсь то большим, то
маленьким: я есть большой и маленький сразу!
Петропавла начинало подташнивать.
— Так не бывает, — упрямо повторил он.
— Бывает, не бывает!.. Тоже мне, следопыт! Вы вообще не
имеете права на подобные обобщения. Вы, наверное, не все на
свете видели? А если даже видели, то не все, наверное, поняли?
И наконец, если же все поняли, то не все, наверное, помните?..
Кроме того, взглянув на меня лишний раз, Вы можете прямо сейчас
убедиться, что так бывает. Более или менее.
Петропавел обошелся без «лишнего раза»; он напрягся и
через продолжительное время воскликнул:
— Я знаю, в чем Ваша несуразность!
— Мерси, — по-французски поблагодарил Гуллипут. — Я не
подозревал, что во мне есть несуразность.
— Есть-есть! — бестактно подчеркнул Петропавел. — И вот
в чем она состоит… По отношению к единичному наблюдателю, а я
в данном случае такой наблюдатель, любой предмет, должен иметь
один и тот же размер!
— Должен?— ухмыльнулся Гуллипут и тут же живо
поинтересовался: — Это кто ж его обязал единичный Ваш предмет?
— Не дождавшись ответа он продолжал: — Ладно… начнем с
того, что я не предмет, а полноправное живое существо. И кроме
того, чтобы Ваши рассуждения были справедливыми, наблюдатель
сам должен тогда иметь один и тот же размер, кто б его к тому
ни обязывал!
— Вот я один и тот же размер и имею, — с некоторой даже
гордостью подытожил Петропавел.
— Это по отношению к чему же Вы имеете один и тот же
размер, если минуту назад мы договорились считать Вас большим
по отношению к камешку и маленьким по отношению к дубу?
— Я… — начал запутываться Петропавел, — я имею один и
тот же размер по отношению… к другому единичному наблюдателю!
— Но Вас же сейчас никто не наблюдает! — воскликнул
Гуллипут. — Если, конечно, не наделять способностью к
наблюдению камешек или дуб. Меня лучше оставить в стороне: я-то
уж точно Вас не наблюдаю, мне дела нет до Вас. — И, вероятно
для того, чтобы добить Петропавла, он закончил: — А если бы
Вас наблюдали, то следовало бы определить размер Вашего
наблюдателя по отношению к третьему наблюдателю, размер
третьего — по отношению к четвертому… и так до
бесконечности. Возникает вопрос: кто же станет последним
наблюдателем и будет ли кто-нибудь наблюдать его? Петропавел
чуть не разрыдался в ответ.
— Оставьте меня в покое, — еле выговорил он. — Мне
плохо от Вас.
— Нет, это Вы оставьте меня в покое и дайте мне право не
иметь определенного размера — хотя бы только потому, что его,
как выяснилось, вообще никто не имеет! — выкрикнул Гуллипут
ужасно гневно, а Петропавел вдруг вяло подумал: «Дался мне этот
Гуллипут!.. Чего уж я так пекусь о его размерах?» — а вслух
сказал:
— Да будьте Вы каким угодно! Мне все равно.
— Действительно! — подхватил Гуллипут. — Вы же не
обязательно должны иметь обо мне одно мнение. Имейте два:
«Гуллипут — очень маленький» и «Гуллипут — очень большой» —
что Вам мешает?
— Противоречие! Противоречие мне мешает!
— С чего Вы взяли, что это противоречие? Нет тут никакого
противоречия, если употреблять слова «большой» и «маленький» в
так называемом реляционном значении… относительном значении,
— пояснил он, заметив недоумение Петропавла. — Слова вообще
нельзя употреблять в абсолютном значении: абсолютному значению
ничто не соответствует в мире, где все относительно. Нет ни
большого, ни маленького, нет ни прямого, ни обратного
направления, нет ни правой стороны, ни левой, ни верха, ни

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24