Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

отношению к обществу.
Мы лучше ценили бы настоящее и больше наслаждались бы им,
если бы в те хорошие дни, когда мы здоровы, сознавали, как во
время болезни или в беде всякий час, когда мы не страдали и не
терпели, казался нам бесконечно радостным, чем-то вроде
потерянного рая или встреченного друга. Но мы проживаем хорошие
дни, не замечая их; лишь когда наступают тяжелые времена, мы
жаждем вернуть их. Мы пропускаем с кислым лицом тысячи веселых,
приятных часов, не наслаждаясь ими, чтобы потом, в дни горя, с
тщетной грустью вздыхать по ним. Вместо этого следует по
достоинству ценить сносное настоящее, хотя бы самое обыденное,
которое обычно мы равнодушно пропускаем мимо себя и даже
стараемся отбыть как можно скорее. Не надо забывать, что
настоящее сейчас же отходит в область прошлого, где оно,
освещенное сиянием вечности, сохраняется нашей памятью и когда
эта последняя в тяжелый час снимает с него завесу, мы искренне
будем сожалеть о его невозвратности.
6) Всякое ограничение (Beschrдnkung) способствует счастью.
Чем уже круг нашего зрения, наших действий и сношений, тем мы
счастливее; чем шире он — тем чаще мы страдаем или тревожимся.
Ведь вместе с ним растут и множатся заботы, желания и тревоги.
Поэтому напр., слепые отнюдь не так несчастны, как мы это a
priori судим: об этом свидетельствует тихое, почти радостное
спокойствие, освещающее их лица. Отчасти из этого же правила
вытекает то, что вторая половина нашей жизни бывает печальнее
первой. Дело в том, что с течением лет горизонт наших целей и
отношений раздвигается все шире и шире. В детстве он ограничен
ближайшим окружением и самыми тесными отношениями; в юношеском
возрасте он уже значительно шире; в пожилых летах он охватывает
все течение нашей жизни и часто включает самые далекие
отношения — государства и нации; наконец, в старости он
обнимает и грядущие поколения.
Всякое ограничение, «сужение» хотя бы в духовном
отношении, способствует нашему счастью. Ибо, чем меньше
возбуждается воля, тем меньше страданий; а мы знаем, что
страдания позитивны, а счастье — отрицательное понятие.
Сужение сферы наших действий устраняет внешние причины
возбуждения воли; ограничение духа — устраняет внутренние
причины. Это последнее ограничение имеет, однако, тот
недостаток, что открывает доступ скуке, которая косвенным
образом становится источником бесчисленных страданий, ибо,
желая прогнать ее, люди хватаются за все, что попало: за
развлечения, за общество, роскошь, игру, за вино и т. д. и этим
наживают вред, убытки и всяческие несчастия; поистине «трудно
найти спокойствие при праздности». Насколько внешние
ограничения благотворны, даже необходимы для нашего счастья, —
поскольку, конечно, таковое возможно, — это явствует из того,
что единственная ветвь поэзии, решающаяся описывать счастливых
людей — идиллия, — всегда рисует их в крайне скромном
положении и обстановке. На внутреннем ощущении этой истины
основано также наше пристрастие к так называемым жанровым
картинам. Поэтому счастье могут дать лишь возможно большая
простота наших отношений и однообразие жизни, поскольку оно не
вызывает в нас скуки; при этих условиях меньше всего ощущается
жизнь, а следовательно, и преобладающее в ней горе; — жизнь
наша становится ручьем — без волн и стремнин.
7) Особенно важно в вопросе нашего счастья то, чем
наполнено, чем занято наше сознание. В этом отношении чисто
умственный труд — при условии, что мы на него способны, —
даст гораздо больше, чем реальная жизнь, с постоянным
чередованием удач и неудач, с разными потрясениями и горестями.
Правда, для этого необходимы значительные умственные
способности. — Здесь следует отметить, что внешняя жизненная
деятельность делает нас рассеянными, отвлекает от серьезных
размышлений, лишая нас необходимого для того спокойствия и
сосредоточенности. С другой стороны и продолжительные
умственные занятия делают нас в известной мере непригодными к
суете практической жизни. Поэтому, при наступлении
обстоятельств, вынуждающих нас почему-либо к энергичной
практической деятельности, благоразумно прерывать на время
умственную работу.
8) Чтобы жить вполне разумно и извлекать из собственного
опыта содержащиеся в нем уроки, следует почаще припоминать
прошлое и пересматривать все, что было прожито, сделано,
познано и прочувствовано при этом, сравнивать свои прежние
суждения с настоящими, сопоставлять свои задания и усилия с
результатами и с полученным удовлетворением. Это будет, так
сказать, повторением тех лекций житейской мудрости, какие опыт
читает каждому. Опыт можно еще уподобить тексту, комментарием к
которому будут служить размышления и познания. Много знаний и
усердные размышления при небольшом опыте подобны книгам, в
которых на две строчки текста приходится 40 строчек
комментариев. Широкий опыт, но без серьезного обдумывания или
при ничтожных знаниях подобен бипонтиническим изданиям, без
всяких примечаний, и оставляющих многое неясным.
Пифагор дает приблизительно тот же совет, рекомендуя
вечером перед сном передумать все, что было сделано за день.
Кто живет в вихре удовольствий или в суете дел, никогда не
задумываясь о прошлом, и весь поглощен интересами текущей
минуты — тот теряет ясность соображения: его дух погружается в
какой-то хаос и мысли становятся спутанными, что выражается в
отрывочности, раздробленности, бессвязности его речи. Это
обнаруживается тем резче, чем больше внешних тревог и
впечатлений, и чем слабее внутренняя, душевная деятельность.
Замечу кстати, что и после того, как минули поглощавшие
нас дела и отношения, мы, по прошествии значительного времени,
уже не в силах возвратить и возобновить вызванные ими когда-то

чувства и настроения; мы можем лишь припомнить то, что мы в те
времена на них реагировали вовне. Эта внешняя реакция — их
результат, выражение, их мерило. Поэтому следовало бы тщательно
хранить или в памяти или на бумаге факты из важных периодов
нашей жизни. В этом отношении весьма полезны дневники.
9) Довольствоваться самим собою, быть для себя всем и
иметь право сказать: omilia niea mecuin porto (все, что мое, —
я ношу с собою) — это бесспорно важнейшее данное для счастья;
нельзя не преклониться пред словами Аристотеля (Eth. Eud. УП,
2): «счастье — это довольство собою» Это в главных чертах есть
та же мысль, которую содержит прекрасная сентенция Шанфора,
взятая мною эпиграфом к этой книге. Ибо с одной стороны только
на самого себя можно рассчитывать с некоторой уверенностью, а с
другой — затруднения и невыгоды, опасности и неприятности,
постигающие нас при общении с людьми, поистине бесчисленны и
неизбежны.
Нет более ошибочного пути к счастью, как жизнь в большом
свете, с ее блеском и празднествами (high life); стремясь
превратить наше жалкое существование в сплошной ряд радостей,
наслаждений и удовольствий, мы не избежим разочарования,
особенно, если учесть необходимо сопутствующее такой жизни
взаимное лганье22.
Прежде всего любое общество неизбежно требует взаимного
приспособления, уравнения и поэтому, чем общество больше — тем
оно пошлее. Человек может быть всецело самим собою лишь пока он
один; кто не любит одиночества — тот не любит свободы, ибо
лишь в одиночестве можно быть свободным. Принуждение — это
неразлучный спутник любого общества, всегда требующего жертв
тем более тяжелых, чем выше данная личность. Поэтому человек
избегает, выносит или любит одиночество сообразно с тем, какова
ценность его «я». В одиночестве ничтожный человек чувствует
свою ничтожность, великий ум — свое величие, словом, каждый
видит в себе то, что он есть на самом деле. Далее, чем
совершенней создан природой человек, тем неизбежнее, тем полнее
он одинок. Особенно для него благоприятно, если духовному
одиночеству сопутствует и физическое, в противном случае частое
общение будет мешать, даже вредить ему, похищать у него его
«я», не дав ничего взамен.
Природа установила громадное различие между людьми в
смысле ума и нравственных качеств; общество же, не считаясь с
этими различиями, уравнивает всех, вернее, заменяет эти
естественные различия искусственною лестницей чинов и сословий,
часто диаметрально противоположной порядку природы. Такое
мерило очень выгодно для тех, что обижен природой; те же
немногие, кто ею щедро наделены, оказываются в невыгодном
положении, а потому удаляются от общества, в котором, таким
образом, остается одна мелкота. Общество отталкивает умных
людей своим принципом равноправия, т. е. равенством притязаний
при неравенстве способностей, а следовательно, и заслуг, Так
называемое хорошее общество готово признать любые достоинства,
кроме умственных; эти последние — контрабанда. Общество
возлагает на нас обязанность бесконечного терпения к глупости,
и к извращенности и безумию; напротив, личные достоинства
должны вымаливать себе пощаду или же прятаться, ибо умственное
превосходство оскорбительно уже в силу своего существования
помимо всякого вмешательства воли. Поэтому «хорошее» общество
имеет не только ту невыгоду что сталкивает нас с людьми,
которых мы не можем ни хвалить, ни любить, но и не позволяет
нам быть самим собою, следовать своей натуре; с целью уравнять
нас с другими, оно принуждает нас сокращать, даже уродовать
себя. Умные речи и замечания, имеют смысл лишь в умном
обществе; в обычном же их прямо-таки ненавидят: чтобы
понравиться в таком обществе, надо быть пошлым и ограниченным,
а потому, вступая в него, приходится отрекаться от 3/4 своего
«я», дабы сравняться с другими. Правда, взамен себя мы
приобретаем других, но чем выше внутренняя ценность данного
субъекта, тем яснее, что выигрыш этот не сможет покрыть потерь,
и сделка оказывается невыгодной: ведь общение с людьми не дает
ничего, что могло бы вознаградить причиняемую им скуку,
принужденность, неприятности и за самоотречение, к которому оно
обязывает. Обычное общество таково, что променять его на
одиночество только выгодно. К этому надо прибавить, что, желая
как-нибудь вычеркнуть истинное духовное превосходство, которого
оно не переносит и которое так редко, — общество произвольно
подставило на его место ложные, условные достоинства,
покоящиеся на бездоказательных положениях, традиционно
передающихся в высших классах, и в то же время меняющихся, как
пароль; совокупность их называется хорошим тоном bon ton,
fashionableness. Но стоит им столкнуться с истинным
превосходством и тотчас же обнаруживается их несостоятельность.
Вообще же, «когда на сцену выходит хороший тон — здравый смысл
удаляется».
Вообще человек может находиться в совершенной гармонии
лишь с самим собою; это немыслимо ни с другом, ни с
возлюбленной: различия в индивидуальности и настроении всегда
создадут хотя бы небольшой диссонанс. Поэтому истинный,
глубокий мир и полное спокойствие духа — эти, наряду со
здоровьем наивысшие земные блага, — приобретаются в уединении
и становятся постоянными только в совершенном одиночестве. Если
при этом собственное «я» человека богато и высоко, то оно
наслаждается высшим счастьем, какое можно найти на этом бедном
свете. Будем откровенны: как бы тесно ни связывали людей
дружба, любовь и брак, вполне искренно человек желает добра
лишь самому себе, да разве еще своим детям. — Чем реже,
вследствие субъективных или объективных условий, человек
соприкасается с другими, тем лучше для него. Если уединение,
безлюдье и имеют свои темные стороны, то, по крайней мере, они
заранее известны: напротив, общество, под личиною
времяпровождения, бесед, развлечений, коварно скрывает
множество часто непоправимых бед. Юношество следовало бы прежде
всего другого учить переносить одиночество, так как в нем
источник счастья и душевного спокойствия.
Отсюда следует, что благо тому, кто рассчитывает только на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

было: ради богатства, карьеры, образования, славы, не говоря
уже о чувственных и мимолетных наслаждениях; вернее, всем этим
стоит пожертвовать ради здоровья.
Но как много ни способствует здоровье столь существенной
для нашего счастья веселости, все же не только от него зависит
эта последняя: с прекрасным здоровьем может уживаться
меланхолический темперамент и преобладание грустного
настроения. Основная их причина коренится без сомнения в
прирожденных, а посему неизменных свойствах организма, в
большинстве случаев в более или менее ненормальном соотношении
между чувствительностью, раздражительностью и
воспроизводительной способностью. Чрезмерный перевес
чувствительности способствует резким переменам в настроении:
краткие вспышки ненормальной веселости на основном фоне
меланхолии. Правда, гений обусловливается именно избытком
нервной энергии, т. е. чувствительности и Аристотель (Probl.,
30, 1) справедливо подметил, что все знаменитые и выдающиеся
люди были меланхоликами — мысль, на которую впоследствии
ссылался Цицерон (Tusc. l, 33). Чрезвычайно характерно это
прирожденное различие основных черт темперамента описано
Шекспиром в «Венецианском купце» (сц. I):
«Забавных чудаков
В свои часы природа сотворяет:
Один — глядя — все щурится и все
Волынки звук: а у другого вид
Так уксусен, что уверяй сам Нестор,
Что вещь смешна — не обнаружит он
Своих зубов улыбкою веселой».

Платон это же различие определил словами: eucholos и
dyscholos — человек легкого и человек тяжелого нрава.
Противоположением этим выражается чрезвычайно разнообразная у
различных людей восприимчивость к приятным и неприятным
впечатлениям, сообразно с коей один смеется над тем, что
другого способно привести в отчаяние; притом, обычно
восприимчивость к приятным впечатлениям тем слабее, чем сильнее
воспринимаются неприятные, и наоборот. При одинаковой
вероятности счастливого или неудачного исхода какого-либо дела
dyscholos будет сердиться и печалиться при неудаче, при
счастливом же обороте дела — не будет радоваться; в то же
время eucholos не будет ни досадовать, ни скорбеть о неудаче,
счастливому же исходу — обрадуется. Если dyscholos будет иметь
успех в 9 предприятиях из 10, то это ему не доставит радости,
но он будет опечален единственным неудавшимся, тогда как
eucholos сумеет даже при обратной пропорции найти утешение и
радость в единственной удаче.
Впрочем, всякое зло имеет свою хорошую сторону; так и в
данном случае. На долю людей, обладающих мрачным и мнительным
характером, выпадает больше таких горестей и страданий, которые
существуют лишь в их воображении, — чем на долю eucholos; но
зато реальные неудачи будут в их жизни реже, чем у последних:
кто видит все в черном свете и готов к худшему, тот ошибается
реже в своих расчетах, чем человек, смотрящий на жизнь сквозь
розовые очки.
Если прирожденная «тяжеложелчность» сочетается с
болезненной чуткостью нервной системы, или с расстройством
органов пищеварения, то эта черта грозит развиться настолько,
что постоянное недовольство жизнью может выродиться в
пресыщение ею и создаст склонность к самоубийству. При таких
условиях поводом к последнему могут послужить самые ничтожные
неприятности; при особенно серьезном расстройстве даже и их не
нужно: человек останавливается на самоубийстве под давлением
одного лишь постоянного недовольства, и замысел этот
выполняется с хладнокровной обдуманностью и с твердой
решимостью. Больной, обычно попадающий под надзор, направляет
всю свою энергию на то, чтобы, воспользовавшись малейшим
ослаблением надзора, без колебаний, борьбы и боязни прибегнуть
к естественному и желанному для него способу освобождения от
страданий. Подробно это состояние описано в «Душевных болезнях»
Эскироля. Правда, при известных условиях вполне здоровый, даже
чрезвычайно веселый человек способен решиться на самоубийство;
это случается, если тяжесть страданий или неизбежно
приближающегося несчастья пересилит страх смерти. Вся разница
— в размерах повода, достаточного для принятия такого решения.
Размер этот находится в обратной зависимости с меланхолией. Чем
она резче, тем ничтожнее может быть причина самоубийства,
доходя в конце концов до нуля. Чем больше в человеке бодрости и
поддерживающего ее здоровья, тем важнее должна быть причина.
Бесконечным числом промежуточных ступеней отделены друг от
друга два крайних вида самоубийства: вытекшего из болезненного
роста врожденной меланхолии, — и предпринятого здоровым,
веселым человеком исключительно под давлением внешних причин.
В известной мере здоровью родственна красота. Хотя это
субъективное благо и способствует нашему счастью не
непосредственно, а лишь косвенно, путем влияния на других
людей, все же оно значит очень много, даже для мужчины. Красота
— это открытое рекомендательное письмо, заранее завоевывающее
сердце. К ней применимы слова Гомера: «Не следует пренебрегать
чудным даром бессмертных, который только они могут нам дать».
Даже при поверхностном наблюдении нельзя не заметить двух
врагов человеческого счастья: горя и скуки. Надо прибавить, что
поскольку нам удается отдалиться от одного из них, постольку мы
приближаемся к другому, и наоборот, так что вся наша жизнь
протекает в более или менее частом колебании между этими двумя
бедами. Это обусловливается тем, что оба зла состоят в двойном
антагонизме друг с другом: во внешнем, объективном и во
внутреннем, субъективном. С внешней стороны нужда и лишения

порождают горе, а изобилие и обеспеченность — скуку. Сообразно
с этим низшие классы находятся в постоянной борьбе с нуждою, т.
е. с горем, а класс богатых, «приличных» людей — в
непрерывной, часто поистине отчаянной борьбе со скукой. —
Внутренний, субъективный антагонизм этих зол основан на том,
что в каждом человеке восприимчивость к чему-либо одному
находится в обратной зависимости с восприимчивостью к другому,
будучи определена наличными душевными силами. Тупость ума
всегда сочетается с притупленностью впечатлительности и с
недостатком чувствительности, а эти свойства делают человека
менее восприимчивым к страданиям и печалям всякого рода и
размера. Но с другой стороны эта тупость ума порождает ту,
запечатленную на бесчисленных лицах и выдающую себя постоянным
интересом ко всем, хотя бы ничтожнейшим внешним событиям, —
внутреннюю пустоту, которая является подлинным источником
скуки, вечно толкая субъекта в погоню за внешними возбуждениями
с целью хоть чем-нибудь расшевелить ум и душу. Такой человек
неразборчив в выборе средств к этой цели; доказательство тому
— низкопробное времяпрепровождение, к которому прибегают такие
люди, характер их общества и бесед, а также огромное число
светских бездельников. Преимущественно из этой внутренней
пустоты и вытекают погоня за обществом, развлечениями, за
разными удовольствиями, роскошью, толкающей многих к
расточительности, а затем — в нищету.
Ничто так не спасает от этих бед, как внутреннее богатство
— богатство духа: чем выше, совершеннее дух, тем меньше места
остается для скуки. Нескончаемый поток мыслей, их вечно новая
игра по поводу разнообразных явлений внутреннего и внешнего
мира, способность и стремление к все новым и новым комбинациям
их — все это делает одаренного умом человека, если не считать
моментов утомлений, неподдающимся скуке.
С другой стороны, высокая интеллигентность обусловливается
повышенною чувствительностью я коренится в большей
интенсивности воли, т. е. в страстности. Сочетание ее с этими
свойствами дает в результате чрезвычайную бурность аффектов,
повышенную чувствительность к душевным и даже к физическим
страданиям и большую нетерпеливость при каких-либо препятствиях
или неприятностях; все эти свойства еще усиливаются благодаря
живости впечатлений, в том числе и неприятных, которая
обусловлена пылким воображением. Сказанное относится в
соответственной мере и к промежуточным ступеням, заполняющим
огромное расстояние между тупым дураком и великим гением.
Словом, каждый, как объективно, так и субъективно, будет тем
ближе к одному источнику человеческих страданий, чем он дальше
от другого. Сообразно со своими естественными склонностями он
так или иначе сделает выбор между объективным и субъективным
злом, т. е. постарается оградить себя от причины тех страданий,
к которым он наиболее восприимчив. Человек умный будет прежде
всего стремиться избежать всякого горя, добыть спокойствие и
досуг; он будет искать тихой, скромной жизни, при которой бы
его не трогали, а поэтому, при некотором знакомстве с так
называемыми людьми, он остановит свой выбор на замкнутой жизни,
а при большом уме — на полном одиночестве. Ведь, чем больше
человек имеет в себе, тем меньше требуется ему извне, тем
меньше могут дать ему другие люди. Вот почему интеллигентность
приводит к необщительности. Если бы качество общества можно
было заменить количеством, тогда стоило бы жить даже в «большом
свете»; но к несчастью сто дураков вместе взятых не составят и
одного здравомыслящего.
Человек другой крайности, как только нужда даст ему
перевести дух, станет любою ценою отыскивать развлечений и
общества, легко удовлетворяясь и избегая пуще всего самого
себя. В одиночестве, где каждый предоставлен самому себе, такой
человек видит свое внутреннее содержание; глупца в роскошной
мантии подавляет его жалкая пустота, тогда как высокий ум
оживляет и населяет своими мыслями самую невзрачную обстановку.
Сенека правильно заметил: «всякая глупость страдает от своей
скуки» (Ер. 9) ; не менее прав Иисус, сын Сираха: «жизнь глупца
хуже смерти». Можно сказать, что человек общителен в той мере,
в какой он духовно несостоятелен и вообще пошл; ведь в мире
только и можно выбирать между одиночеством и пошлостью. Негры
— самый общительный, но также и самый отсталый в умственном
отношении народ; по известиям французских газет из Северной
Америки негры — свободные вперемежку с рабами — в огромном
числе набиваются в теснейшие помещения; они — видите ли — не
могут достаточно налюбоваться своими черными лицами с
приплюснутыми носами.
Сообразно с тем, что мозг является паразитом, пенсионером
всего организма, — добытые человеком часы досуга, предоставляя
ему возможность наслаждаться своим сознанием и
индивидуальностью, — является плодом, венцом его
существования, которое в остальном заполнено заботами и трудом.
Чем же заполняет большинство это свободное время? Скукой,
очумелостью, если нет чувственных удовольствий, или какой-либо
ерунды под руками. Способ использования досуга показывает, до
какой степени досуг иной раз обесценивается; по словам Ариосто
он часто является ничем иным, как «бездействием невежды».
Средний человек озабочен тем, как бы ему убить время; человек
же талантливый стремится его использовать.
Ограниченные люди потому так сильно подвержены скуке, что
их разум является не более, как посредником в передаче мотивов
воле. Если в данный момент нет под рукою внешних мотивов, то
воля спокойна, и ум — в праздном состоянии: ведь как ум, так и
воля не могут действовать по собственному импульсу. В
результате — ужасающий застой всех сил человека, — скука. С
целью ее прогнать, воле подсовывают мелкие, случайно, наугад
выхваченные мотивы, желая ими возбудить волю и тем привести в
действие воспринимающий их разум. Такие мотивы относятся к
реальным, естественным мотивам так же, как бумажные деньги к
звонкой монете: ценность их произвольна, условна. Таким мотивом
является игра, — в частности — игра в карты, изобретенные
именно с этой целью. Если нет игр, ограниченный человек берется
за первую попавшуюся чепуху. Между прочим, сигара может

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

себя и для кого его «я» — все. Цицерон говорит: «Счастливее
всех тот, кто зависит только от себя и в себе одном видит всех
(Paradox II). К тому же, чем выше человек значит для самого
себя, тем меньше значат для него другие. Эта самоуверенность и
удерживает достойных, внутренне богатых людей от общения с
другими, общения, требующего стольких жертв, а тем паче
препятствует им искать общества ценою самоотречения. Именно
противоположное этому сознание делает заурядных людей такими
общительными и приспособляющимися. Необходимо еще отметить, что
все действительно ценное — не ценится людьми, а то, что
ценится ими — на самом деле ничтожно. Замкнутая жизнь
достойных, выдающихся людей служит доказательством и следствием
этого. Ввиду сказанного достойный человек поступит чрезвычайно
разумно, сократив в случае свои потребности ради того, чтобы
сохранить или расширить свою свободу, и ограничить, с этой
целью, свою личность, всегда стремящуюся к общению с людьми.
С другой стороны, людей делает общительными их
неспособность переносить одиночество, — т. е. самих себя.
Внутренняя пустота и отвращение к самим себе гонят их в
общество, на чужбину или в путешествия. Их дух не имеет силы
привести себя в движение и сил этих они ищут в вине, причем
нередко становятся пьяницами. Поэтому же они постоянно
нуждаются во внешних возбуждениях, притом в возбуждениях
сильных, доставить которые могут однородные с ними существа.
Без этого их дух поникает под собственною тяжестью и впадает в
тяжелую летаргию23. Надо добавить, что каждый из них — лишь
малая дробь человечества и потому требуется дополнить его
другими, чтобы могло получиться целое человеческое сознание.
Напротив,. цельный человек, человек par excellence, является
уже не дробью,. а единицей и может довольствоваться самим
собою. В этом смысле заурядное общество можно сравнить с
русским хором дудок, из которых каждая дает лишь одну ноту,
причем мелодия получается лишь при точном, последовательном
чередовании дудок. — . Ум и душа большинства людей однотонны,
как эти дудки; похоже, что у них вертится в голове все время
одна и та же мысль, заменить которую другой они не способны.
Это объясняет не только причину их скуки, но и то, почему они
столь общительны и чаще всего держатся стадами (людская
стадность). Каждому из них невыносимо беспросветное однообразие
собственной личности: «Всякая личность страдает отвращением к
себе самой»; лишь, сообща, соединясь, они образуют нечто
цельное — по аналогии с русскими дудками. Умный же человек
подобен виртуозу, который может один выступать в концерте, —
или же еще роялю; как рояль есть маленький оркестр, так и умный
человек представляет собою маленький мир, и то, что другие
образуют в совокупности, то образует он один, единством и
цельностью своего сознания. Подобно роялю, он не составляет
части оркестра, а рассчитан на игру соло, на одиночество; если
же он и принимает участие в общем концерте, то или ведет
главную партию или, как в вокальной музыке, дает первый тон. —
Кто любит бывать в обществе, тот может из этого сравнения
вывести правило, что недостаток в качествах окружающих его
людей может быть в известной мере возмещен их количеством.
Можно довольствоваться общением с одним умным человеком, но
если встречается лишь средний сорт людей, то надо общаться с
возможно большим числом их, чтобы получить хоть что-нибудь от
их разнообразия и совокупности; — по аналогии с упомянутым
русским хором; дай только Бог терпения на это!
Этой внутренней пустоте и бедности людей следует приписать
то, что если достойные люди, имея в виду какую-либо
благородную, идейную цель, соберутся для этого вместе, то
результат почти всегда будет следующий: из черни человечества,
все заполняющей, повсюду кишащей, словно черви, и готовой
воспользоваться первым попавшимся средством, чтобы избавиться
от скуки или от нужды, — из этой черни некоторые непременно
примажутся или вломятся и сюда, и тогда или попортят все дело,
или так исказят его, что исход будет приблизительно
противоположен первоначальным намерениям.
Общительность можно рассматривать еще как взаимное
душевное состояние, подобное тому физическому, какое
практикуется при больших холодах, когда люди для этого
сбиваются в кучу. Тот, у кого достаточно собственной душевной
теплоты, не нуждается в подобной мере. На этот сюжет мною
придумана басня, помещенная в последней главе II тома моих
сочинений. Из сказанного следует, что общительность человека
приблизительно обратно пропорциональна его интеллектуальной
ценности, и сказать «он очень необщителен» — это почти то же
самое, что «он — человек высоких достоинств».
Человеку, выдающемуся в умственном отношении, одиночество
доставляет двоякую выгоду: во-первых, ту, что он остается с
самим собою, во-вторых, ту, что он не в обществе других.
Последняя выгода очень велика, если вспомнить, сколько
принуждения, тягостей, даже опасностей приносит нам общение с
людьми, «Вся беда наша в том, что мы не можем быть одни» —
говорит Лабрюйер. Общительность — весьма опасная, даже
гибельная склонность, так как она сталкивает нас с существами,
огромное большинство коих нравственно испорчены и умственно
извращены. Человек необщительный в этих людях не нуждается.
Обладать стольким в самом себе, чтобы не нуждаться в людях, —
это уже потому большое счастье, что источником почти всех наших
страданий является общество, а душевное спокойствие,
составляющее вместе со здоровьем существенный элемент нашего
счастья, — подвергается большим с его стороны опасностям и
вообще немыслимо без значительной дозы одиночества. Желая
приобрести душевное спокойствие, циники отказывались от всякого
имущества; кто откажется от общества, тот изобретет лучшее
средство к достижению этой же цели. Бернарден де С. Пьер

заметил правильно и метко; воздержание от пищи возвращает нам
телесное здоровье, воздержание от людей дает нам спокойствие
духа». Тот, кто рано свыкся с одиночеством и научился его
ценить, тот приобрел золотую россыпь. На это способен не
каждый. Ибо или нужда, или, — если она устранена, — то скука,
гонят человека в общество. Не будь их обеих, каждый оставался
бы один уже потому, что только в одиночестве окружающая среда
не противоречит той исключительной важности, тому высшему
значению, какое каждый придает собственной личности; жизненное
же столпотворение постоянно опровергает это мнение, показывая
на каждом шагу его несостоятельность. В этом смысле одиночество
является естественным состоянием человека: оно возвращает ему
то первобытное, свойственное его природе счастье, каким
наслаждался Адам.
Но ведь Адам не имел ни отца, ни матери. С этой стороны
одиночество не есть естественное состояние человека: ведь при
самом появлении на свет он не одинок, а имеет родителей и
братьев, т. е. находится в обществе. Сообразно с этим
склонность к одиночеству не первична, а является следствием
опыта и размышления, развиваясь, притом, параллельно с ростом
умственных сил и в соответствии с возрастом; из чего следует,
что в общем общительность человека обратно пропорциональна с
его летами. Маленький ребенок поднимает с испугу отчаянный
крик, если его оставить одного на несколько минут. Для мальчика
одиночество — тяжелое наказание. Юноши легко сходятся друг с
другом; лишь наиболее благородные и возвышенные из них начинают
иногда искать одиночества; но пробыть в уединении целый день —
это и для них тяжело. Для взрослого это уже не трудно; он может
долго оставаться один, притом тем дольше, чем он старше. Для
старика, пережившего свое поколение и к тому же отчасти
переросшего жизненные наслаждения, отчасти умершего для них,
одиночество становится нормальным, естественным состоянием. Но
все-таки при этом в каждом человеке склонность к уединению
будет более или менее сильной в зависимости от его
интеллектуальной ценности. Как уже сказано, это склонность —
не чисто врожденная, непосредственно вытекшая из естественной
потребности, а представляет собой лишь следствие приобретенного
опыта и размышлений о нем, следствие выработанного убеждения в
моральной и интеллектуальной бедности большинства людей, причем
хуже всего то, что эти моральные и интеллектуальные недостатки
человека являются союзниками и усиливают друг друга; в
результате получается нечто отвратительное, делающее
неприятным, даже невыносимым общение с большинством людей.
Выходит, что вообще на этом свете много скверного, но общество
все-таки хуже всего; даже Вольтер, общительный француз, и тот
признался: «земля населена людьми, не заслуживающими, чтобы с
ними разговаривали». — Мягкий Петрарка, столь сильно и
постоянно привязанный к одиночеству, указывает на ту же
причину: «Всегда искал я одинаковой жизни, — (то знают берега,
поля и леса) — чтобы уйти от коротких недалеких умов,
потерявших путь, ведущий их в небеса». — В том же смысле
высказывается он по этому вопросу и в прекрасном сочинении «De
vita solitaria», служащем, по-видимому, образцом Циммерману для
его известного трактата об одиночестве. — Шанфор с присущим
ему сарказмом подчеркивает этот производный, вторичный характер
необщительности: «про человека, живущего уединенно, говорят
иногда, что он не любит общества; это одно и то же, что сказать
про кого-нибудь: «он не любит прогулок» на том основании, что
он неохотно гуляет вечером по парку Bondy24. — Даже кроткий
христианин Ангелиус Силезиус повторяет то же самое своим
оригинальным библейским языком: «Ирод — враг, Иосиф — это
разум — и ему Бог во сне открыл опасность: Свет — Вифлеем,
Египет же — пустыня — в нее должен удалиться дух, чтобы не
пасть под тяжестью горя».
Ту же мысль находим у Джордано Бруно: «Все, кто ни
старался насладиться на земле небесной жизнью, говорят
единодушно: «мы бежали от нее и избрали одиночество». — В том
же духе говорит про себя и персианин Сади в Гулистане: «Когда
мне прискучили мои Дамасские друзья, я вернулся в пустыню близ
Иерусалима, ища общества зверей». — Словом, так думали и
говорили все, кого Прометей вылепил из лучшей глины. Какое
удовольствие может доставить им общение с существами, с
которыми соприкосновение возможно лишь на почве низших, худших
элементов их натуры, на почве будничных, тривиальных, низких
черт, которые только и служат в данном случае связующимзвеном?
Этой черни, неспособной подняться до их уровня, не остается
ничего другого, как низвести их до себя, к чему она и прилагает
всяческие старания. Следовательно, чувство, питающее склонность
к уединению и одиночеству — есть чувство аристократическое.
Пошляк всегда общителен; если же человек благороден, то это
скажется прежде всего в том, что он не будет находить
удовольствия в обществе, а все более и более станет
предпочитать ему одиночество и постепенно, с годами придет к
убеждению, что за редкими исключениями на свете только и есть
выбор, что между одиночеством и пошлостью. Как ни звучит это
резко, но несмотря на свою христианскую любвеобильность и
мягкость, Ангелиус Силезиус согласился с этим: «тяжело
одиночество; но если ты не будешь пошлым, — то ты повсюду
будешь как в пустыне».
Что касается людей, выдающегося ума, то вполне
естественно, что эти истинные воспитатели человечества питают
не больше склонности к тому, чтобы вступить в общение с
другими, чем педагог к тому, чтобы вмешаться в шумную игру
детей. Ведь они, рожденные для того, чтобы направить мир чрез
море лжи к истине и вывести его из глубокой пропасти дикости и
пошлости — на свет, к высокой культуре и благородству, — они,
хотя и живут среди людей, однако, все же не принадлежат, в
сущности к их обществу и потому уже с юности сознают себя
значительно отличающимися от них существами; впрочем, вполне
ясное сознание этого слагается не сразу, а с годами; тогда они
начинают заботиться о том, чтобы к духовной отчужденности от
других присоединить еще и физическую, и для этого никого не
подпускают близко к себе, кроме разве тех, кто более или менее

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

послужить хорошим суррогатом мысли.
Вот почему во всем свете карточная игра сделалась главным
занятием любого общества; она — мерило его ценности, явное
обнаружение умственного банкротства. Не будучи в состоянии
обмениваться мыслями, люди перебрасываются картами, стараясь
отнять у партнера несколько золотых. Поистине жалкий род!
Чтобы не быть пристрастным, я не скрою того, что можно
привести в извинение карточной игры: многие видят в ней
подготовку к светской и деловой жизни, поскольку она научает
разумно использовать созданные случаем неизменяемые
обстоятельства (карты), с целью извлечь из них возможно больше.
Имея в виду эту цель, человек развивает в себе «выдержку»,
учась при скверной игре сохранять веселый вид. Но с другой
стороны именно этим карты оказывают развращающее влияние. Ведь
суть игры в том, чтобы любым способом, какими угодно хитростями
заполучить то, что принадлежит другому. Привычка действовать
таким образом в игре постепенно укореняется и переходит в
жизнь, так что в конце концов человек проводит этот принцип и в
вопросах собственности: он готов считать дозволенным всякое
имеющееся в его руках средство, если только оно не запрещено
законом. Примеры тому доставляет ежедневно обыденная жизнь.
Если, как сказано выше, досуг является, так сказать,
венцом человеческого существования, так как только он делает
его полным обладателем своего «я», то счастливы те, кто при
этом находят в себе нечто ценное; в большинстве же в часы
досуга обнаруживается ни на что неспособный субъект, отчаянно
скучающий и тяготящийся самим собою. Посему — «возрадуемся,
братья, что мы дети не рабыни, а свободной» (Поcл. к Гал. IV,
31).
Как счастливейшая страна та, которая нуждается лишь в
малом ввозе, или совсем в нем не нуждается, — так и из людей
счастлив будет тот, в ком много внутренних сокровищ, и кто для
развлечения требует извне лишь немного или ничего. Подобный
«импорт» обходится дорого, порабощая нас, опасен, причиняет
часто неприятности, и все же является лишь скверной заменой
продуктов собственных недр. Ведь от других, вообще извне,
нельзя ни в каком отношении ожидать многого. Границы того, что
один может дать другому, — очень тесны; в конце концов человек
всегда останется один, и тут-то и важно, кто остался один.
Здесь применимы слова Гете, которым он придавал общий смысл:
«всякий в конце концов оказывается предоставленным самому себе»
и Оливера Гольдсмита: «предоставленные самими себе, мы
вынуждены сами ковать и искать свое счастье» (The Traveller V,
431 и сл.).
Самым ценным и существенным должна быть для каждого его
личность. Чем полнее это достигнуто, а следовательно — чем
больше источников наслаждения откроет в себе человек, — тем
счастливее будет он. Вполне прав был Аристотель, сказав:
«счастье принадлежит тому, кто сам себя удовлетворяет» (Eth.
Eud. VII, 2). Ведь все внешние источники счастья и наслаждений
по своей природе крайне ненадежны, сомнительны, преходящи,
подчинены случаю и могут поэтому иссякнуть даже при
благоприятнейших условиях; даже более — это неизбежно, так как
нельзя всегда иметь их под рукою. Во всяком случае почти все
они иссякают к старости: нас покидают тогда любовь, шутливость,
страсть к путешествиям, верховой езде и пригодность к обществу;
наконец смерть лишает нас друзей и родных. В этом отношении,
больше чем в каком либо ином, важно, что именно мы имеем в
себе. Наши личные свойства сохраняются дольше всею. Впрочем, в
любом возрасте они являются истинным, надежным источником
счастья. — В мире вообще немного можно раздобыть: он весь
полон нуждою и горем, тех же, кто их избег, подкарауливает на
каждом шагу скука. К тому же, по общему правилу власть
принадлежит дурному началу, а решающее слово — глупости.
Судьба жестока, а люди жалки. В устроенном таким образом мире
тот, кто много имеет в себе, подобен светлой, веселой, теплой
комнате, окруженный тьмою и снегом декабрьской ночи. Поэтому
высокая, богатая индивидуальность, а в особенности широкий ум,
— означают счастливейший удел на земле, как бы мало блеска в
нем ни было. Поистине мудрым было изречение 19-летней королевы
Шведской Христины о Декарте, известном ей по устным рассказам,
да по одному из его произведений, и жившему уже 20 лет в полном
уединении в Голландии: «Декарт — счастливейший из всех людей,
и его жизнь кажется мне достойной зависти» (Vie de Desc. par
Baillet, Liv. VII, ch. 10). Необходимо, однако, — как это было
у Декарта — чтобы внешние условия были достаточно
благоприятны, дабы человек мог найти самого себя и свободно
собою располагать. В Экклезиасте (VII, 12) сказано: «Мудрость
хороша при наследстве и помогает радоваться солнцу».
Кому, по милости природы или судьбы, выпал такой удел, тот
с трепетной заботливостью будет следить, чтобы внутренний
родник счастья всегда был ему доступен, условием чего являются
независимость и досуг. Их он охотно добудет умеренностью и
бережливостью; это для него тем легче, что он не вынужден —
подобно другим — искать наслаждений вовне. Поэтому перспектива
чинов, денег, благожелательности и одобрения света не соблазнит
его отказаться от самого себя, и опуститься до низменных
стремлений и дурных вкусов людей. Если представится случай, то
он поступит как Гораций в письме к Меценату (Lib. I, ер.7).
Вообще крайне глупо лишаться чего-либо внутpи себя с тем,
чтобы выиграть вовне, т. е. жертвовать покоем, досугом и
независимостью, — целиком или в большей части — ради блеска,
чина, роскоши, почета или чести. Так, однако, поступал Гете;
меня же мой гений решительно влек в другом направлении.
Приведенная здесь истина, гласящая, что источник счастья
берет свое начало в самом человеке, находит подтверждение в
верном замечании Аристотеля (наставление Никомаху 1,7 и VII,

13, 14), что всякое наслаждение предполагает некоторую
деятельность, применение известной силы и немыслимо без
такового. Учение Аристотеля, утверждающее, что счастье человека
заключается в свободном использовании преобладающих в нем
способностей, — воспроизводится Стобеусом в его исследовании о
перипатетической этике (Eel. eth. II, cap. 7); счастье, говорит
он, состоит в упражнении своих способностей работами, могущими
дать известный результат.
Исконное назначение сил, коими природа наделила человека,
заключается в борьбе с нуждою, теснящей его со всех сторон. Раз
эта борьба прерывается, неиспользованные силы становятся
бременем, и человеку приходится играть ими, т. е. бесцельно
тратить их, ибо иначе он подвергнет себя действию другого
источника человеческого страдания — скуки. Она терзает прежде
всего знатных и богатых людей; Лукреций дал превосходное
описание их страданий4, меткость которого мы в любое время
можем проверить в каждом большом городе. У таких людей в юности
большую роль играет физическая сила и производительная
способность. Но позже остаются одни душевные силы; если их
мало, если они плохо развиты или же нет данных к их
деятельности, то получается серьезное бедствие. Так как воля
есть единственная неиссякаемая сила, то стараются ее возбудить,
разжигая в себе страсти, прибегая, напр., к крупной азартной
игре — поистине унизительному пороку.
Вообще каждый праздный человек, сообразно с характером
преобладающих в нем сил, выберет для их упражнения то или иное
занятие — игру: кегли, шахматы, охоту, живопись, скачки,
музыку, карты или поэзию, геральдику или философию и т. д.
Тему эту можно разработать методически; для этого надо
обратиться к основе действия всех человеческих сил, т. е. к
трем основным физиологическим силам. Рассматривая их бесцельную
игру, мы видим, что они являются источниками трех групп
наслаждения, из коих человек, — в зависимости от того, какая
сила в нем преобладает — выбирает более для себя подходящие.
Наслаждения доставляются: во-первых — воспроизводительной
силой (Reproductionskraft); таковы еда, питье, пищеварение,
покой и сон. Про некоторые нации сложилась молва, будто они
возводят эти наслаждения на степень народных торжеств. —
Во-вторых, — раздражаемостью (Irritabilitдt); таковы
путешествия, борьба, танцы, фехтование, верховая езда, разные
атлетические игры, охота, и даже битвы и война. — В-третьих —
чувствительностью (Sensibilitдt); таковы созерцание, мышление,
ощущение, поэзия, музыка, учение, чтение, изобретение,
философия и т. п. — Относительно ценности, степени и
продолжительности каждой такой группы наслаждений можно сказать
много, но я это предоставляю читателю.
Вероятно, всякий подметил, что наслаждение,
обусловливающееся тратой наших сил, а с ними и наше счастье,
заключающееся в частом повторении наслаждений — будет тем
полнее, чем благороднее обусловливающая их сила. Никто не
станет отрицать преимущества, принадлежащего в этом отношении
чувствительности — решительным преобладанием коей человек
отличается от других животных, — над двумя другими
физиологическими силами, присущими в равной или даже большей
степени животным. К чувствительности относятся и наши
познавательные силы: поэтому ее преобладание делает нас
способными к наслаждениям духовным — т. е. состоящим в
познавании; наслаждения эти тем выше, чем больше перевес
чувствительности5.
Нормальный, средний человек живо заинтересуется каким-либо
предметом лишь при условии, если последний возбуждает его волю;
только этим предмет приобретает в его глазах личный интерес. Но
всякое длительное возбуждение воли является процессом сложным;
в известной доле в него входит и страдание. Средством
умышленного возбуждения ее при посредстве мелких интересов,
могущих причинить не длительную и серьезную боль, а лишь
минутную, легкую, которую правильнее бы назвать «щекотанием
воли» — является карточная игра, — обычное занятие
«порядочного общества» во всех странах6.
Человек с избытком духовных сил способен живо
заинтересоваться чем-либо через посредство хотя бы одного
разума, без всякого вмешательства воли; ему это даже
необходимо. Такой интерес переносит его в область, совершенно
чуждую страданий, в атмосферу «веселой, легкой жизни богов». —
Жизнь остальных протекает в отупении; их мечты и стремления
всецело направлены на пошлый интерес личного благосостояния —
т. е. на борьбу с разными невзгодами; поэтому их одолевает
невыносимая скука, как только эта цель отпадает и они
оказываются предоставленными самим себе; лишь бешенное пламя
страсти способно внести известное движение в эту застывающую
массу.
Наоборот, человек с избытком духовных сил живет богатой
мыслями жизнью, сплошь оживленной и полной значения. Достойные
внимания явления интересуют его, если он имеет время им
отдаться; в себе же самом он имеет источник высших наслаждений.
Импульс извне дают ему явления природы и зрелище человеческой
жизни, а также разнообразнейшие творения выдающихся людей всех
эпох и стран. Собственно, только он и может наслаждаться ими,
так как лишь для него понятны эти творения и их ценность.
Именно для него живут великие люди, к нему лишь они обращаются,
тогда как остальные, в качестве случайных слушателей способны
усвоить разве какие-нибудь клочки их мыслей. Правда, этим у
интеллигентного человека создается лишняя потребность,
потребность учиться, видеть, образовываться, размышлять, — а с
тем вместе и потребность в досуге. Но, как правильно сказал
Вольтер, — «нет истинных удовольствий без истинных
потребностей, а потому, благодаря им, интеллигентному человеку
доступны такие наслаждения, которых не существует для других.
Для большинства красота в природе и в искусстве, как бы оно ни
окружало себя ею, являются тем же, чем гетера — для старика.
Богато одаренный человек живет поэтому, наряду со своей личной
жизнью, еще второю, а именно духовною, постепенно
превращающуюся в настоящую его цель, причем личная жизнь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

чист от общей пошлости.
Из сказанного следует, что любовь к одиночеству не есть
непосредственное, врожденное влечение, а развивается косвенным
путем, постепенно, по преимуществу в благородных людях, причем
им приходится преодолеть при этом естественную склонность к
общительности и бороться с нашептыванием Мефистофеля.

«Брось предаваться горьким бредням;
Они — как коршун на груди твоей.
Почувствуешь себя ты в обществе последнем,
Что человек ты меж других людей».

Одиночество — удел всех выдающихся умов: иногда оно
тяготит их, но все же они всегда избирают его, как наименьшее
из двух зол. С годами, однако, люди мирятся с одиночеством, оно
становится все легче и естественнее, и на шестом десятке
влечение к нему делается нормальным и даже инстинктивным. К
этому времени решительно все благоприятствует этому влечению.
Исчезают сильнейшие побуждения к общительности — успех у
женщин и половое влечение; этот бесполый характер старчества
кладет основу известной самоудовлетворенности, вытесняющей со
временем всякую общительность. Тысячи планов и глупостей
изведаны и разоблачены; активная жизнь в большинстве случаев
уже кончена, ждать больше нечего, нет никаких планов, никаких
намерений; поколение, к которому человек принадлежит, уже
исчезло с лица земли; окруженный чуждым племенем, он уже
объективно одинок. К тому же, полет времени ускорился, а дух
все же хочет его использовать. Ибо, если только сохранилась
ясность ума, то благодаря множеству приобретенных знаний и
опытности, благодаря тому, что все мысли уже продуманы и
разработаны, благодаря умению и привычке использовать все свои
силы — всякое умственное занятие становится более легким и
интересным, нежели прежде. Тысячи вещей, раньше словно
окутанных туманом, теперь видны ясно; результаты трудов
человека убеждают его в его превосходстве. Вследствие
многолетнего опыта он уже не ждет много от человечества; ведь,
взятое в целом, оно отнюдь не таково, чтобы выиграть при
ближайшем знакомстве; напротив, кроме некоторых редких,
счастливых исключений, на свете попадаются лишь весьма
дефектные экземпляры человеческого типа, к которым лучше вовсе
не прикасаться. В эти годы не поддаешься более обычным обманам,
скоро распознаешь каждого и редко ощущаешь желание войти с ним
в более близкие отношения. Наконец, — в особенности если
человек еще в юности приучился к замкнутой жизни, — привычка к
одиночеству укореняется, становится второй натурой. Любовь к
одиночеству, которая прежде должна была бороться с
общительностью, теперь становится нормальной, естественной: в
одиночестве человек чувствует себя, как рыба в воде. Каждая
выдающаяся, а, следовательно, непохожая на других, обособленно
живущая личность, в юности, быть может, страдавшая от
одиночества, — видит в нем к старости свое лучшее утешение.
Правда, этой существенной привилегией старости человек
пользуется все-таки в соответствии со своими умственными
силами, так что выдающийся ум выиграет от этого больше всего;
однако, до известной степени эта выгода достается всем. Лишь
крайне убогие и пошлые люди остаются на старости лет столь же
общительными, как и раньше; в этом случае они становятся в
тягость обществу, от которого они отстали; в лучшем случае их
терпят, тогда как раньше они были желанными гостями.
В этом обратном соотношении между числом лет и степенью
нашей общительности можно найти телеологическую подкладку. Чем
моложе человек, тем больше он должен учиться всему; но природа
предоставляет ему лишь то, «взаимное обучение», какое дает
общение с равными себе, в этом смысле человеческое общество
можно сравнить с огромной Белль — Ланкастерской школой.
Училища и учебники слишком удалены от природы, а потому вполне
целесообразно, что человек тем прилежнее посещает «школу
природы», чем он моложе.
«Ничто не бывает хорошо во всех отношениях», сказал
Гораций, и «нет лотоса без стебля», гласит индийская поговорка;
точно так же и одиночество, при всех его преимуществах, имеет
незначительные невыгоды и тягости, которые, однако, ничтожны по
сравнению с теми, какие доставляет нам общество; поэтому тот,
кто обладает известными достоинствами, найдет, что гораздо
легче обходиться без людей, чем жить с ними. — Среди этих
невыгод есть одна, которая людьми подмечается реже, чем другие;
заключается она в следующем: как после непрерывного долгого
пребывания в комнате тело наше становится настолько
чувствительным к внешним влияниям, что малейший свежий ветерок
вызывает болезнь, — так и наша душа после долгой замкнутой
жизни и одиночества приобретает такую чувствительность, что
незначительнейшее происшествие, слово, даже выражение лица уже
беспокоит, задевает или оскорбляет нас, тогда как человек,
постоянно вращающийся среди людской суеты, вовсе не обратит на
это внимания.
Тот, кого в юности справедливое отвращение к людям
заставило удаляться от них и кто все-таки не может выносить
продолжительного одиночества, — тому я посоветую приучить себя
вносить в общество часть своего одиночества, т. е. привыкнуть
быть и в обществе в известной мере одиноким, следовательно, не
высказывать всего что он думает, и с другой стороны не очень
доверять тому, что скажут люди; не ждать от них многого ни в
моральном, ни в умственном отношении и выработать в себе то
равнодушие к их мнениям, при котором только и может создаться
истинная терпимость. Тогда он, хотя и будет среди людей, но все
же не будет принадлежать к их обществу, и это оградит его от
слишком близкого соприкосновения с ними, а, следовательно, и от

осквернения и вреда. Образцом такой суженной «забронированости»
является дон Педро в комедии Моратина «El cafe, о Sea la
comedia nueva», особенно, во второй и третьей сцене 1-го акта.
В этом смысле общество можно сравнить с огнем, у которого умный
греется в известном отдалении от него, а не суется в пламя, как
глупец, который, раз обжегшись, спасается в холод одиночества,
жалуясь на то, что огонь жжется.
10) Зависть в человеке естественна и все же она и порок и
несчастье25. В ней мы должны видеть врага нашего счастья и
всеми силами стараться задушить ее. На этот путь наставляет нас
Сенека (de ira III, 30) прекрасными словами: «будем
наслаждаться тем, что имеем, не вдаваясь в сравнения; никогда
не будет счастлив тот, кто досадует на более счастливого»; и
далее (ер. 15): «вместо того, чтобы считать превосходящих тебя
людей, подумай, скольких ты превосходишь». Следует чаще думать
о тех, кому живется хуже нашего, чем о тех, кто кажется
счастливее нас. Когда нас постигают действительные несчастья,
то лучшее утешение, — хотя оно и истекает из того же
источника, что и зависть — доставит нам зрелище чужих
страданий, превосходящих наше горе, а после этого — общение с
людьми, находящимися в том же положении что и мы — с
сотоварищами по несчастью.
Такова активная сторона зависти. Относительно пассивной ее
стороны надо сказать, что никогда ненависть не бывает столь
непримиримой, как зависть; потому не следует постоянно и
усердно возбуждать ее в других, а наоборот, отказаться от этого
наслаждения — как и многих других, — из-за опасных его
последствий.
Есть три вида аристократии: 1) по рождению и по чину, 2)
денежная аристократия, 3) аристократия ума. Последняя, по
существу, — наивысшая и даже будет признана таковой, если дать
на это много времени; уже Фридрих Великий сказал: «les вmes
privilйgiйes rangent а l’йgal des souverains» (выдающиеся умы
стоят наравне с государями), когда его гофмаршалу показалось
неподобающим, что в то время, как министры и генералы сидели за
маршальским столом, Вольтеру было назначено сесть за тот стол,
за которым расположились владетельные князья и их наследники.
— Каждая из этих аристократий окружена сонмом завистников,
втайне злобствующих на каждого ее члена и старающихся, — если,
конечно, его не приходится бояться — так или иначе дать ему
понять, что он нисколько не выше их. Однако именно это старание
и выдает, что сами они убеждены в противном. Тем, кому
завидуют, следует подальше держать эту рать завистников и по
возможности избегать всякого соприкосновения с ними, так, чтобы
их вечно разделяла широкая пропасть; если это невыполнимо, то
остается равнодушно переносить все их нападки, источник коих
иссякнет сам собою; — этот способ и практикуется весьма часто.
Напротив, члены одной аристократии относятся обычно без зависти
к членам двух других, и каждый считает свое достоинство равным
достоинству другого.
11) Прежде чем браться за выполнение какого-либо
намерения, надо несколько раз хорошенько его обдумать и даже
после того, как все нами уже подробно рассмотрено, следует
принять в расчет несовершенство людского познания, из-за коего
всегда возможно наступление обстоятельств, исследовать и
предвидеть которых мы не смогли, — обстоятельств, способных
опрокинуть все наши расчеты. Такое размышление непременно
прибавит весу на сторону отрицания и скажет нам, что не следует
без необходимости, трогать ничего важного, нарушать
существующий покой. Но раз решение принято, раз мы уже взялись
за дело, дальнейшее направление его определено и остается
только ждать результатов, — то нечего волновать себя
повторными размышлениями о деле уже предпринятом и тревожиться
возможными опасностями; наоборот, надо совершенно выкинуть это
из головы, подавить всякую мысль о нем и утешить себя
сознанием, что в свое время это дело было нами основательно
обдумано. Подобный совет содержит итальянская поговорка:
«legala bепе a poi lascia la andare», которую Гете перевел
словами: «седлай хорошенько и тогда уже поезжай спокойно».
(Кстати, значительная часть его афоризмов, помещенных под
рубрикой «Sprichwцrtlich» — ничто иное, как переведенные
итальянские пословицы). — Если, несмотря на все, дело
кончилось неудачей, то это потомку, что все наши планы
подчинены случаю и подвержены ошибкам. Даже Сократ, мудрейший
из людей, нуждался в «Демонионе» — высшей предостерегающей
силе — чтобы знать, как следует поступать или как избежать
ложного шага в своих личных делах; это доказывает, что никакой
ум не в силах сам справиться с этими вопросами. Поэтому
сказанное, по-видимому, каким-нибудь папой изречение: «в каждом
постигшем нас несчастии виноваты мы сами, по крайней мере,
отчасти» — не безусловно и не всегда — хотя в огромном
большинстве случаев — верно. Сознание того, по-видимому,
сильно влияет на то, что люди по возможности стараются скрыть
свои несчастия и казаться довольными: они опасаются, что по их
страданиям заключат об их вине.
12) Если произошло какое-либо несчастье, которого уже
нельзя поправить, то отнюдь не следует допускать мысли о том,
что все могло бы быть иначе, а тем паче о том, как можно было
бы его предотвратить: такие думы делают наши страдания
невыносимыми, а нас — самоистязателями. Лучше брать пример с
царя Давида, неотступно осаждавшего Иегову мольбами о своем
сыне, пока тот лежал больным; когда же он умер, — Давид только
пожал плечами и больше о нем не вспоминал. Тот, у кого не
хватит на это легкомыслия, может воспользоваться
фаталистической точкой зрения, ухватившись за ту великую
истину, что все свершается в силу необходимости и потому
неизбежно.
Впрочем, это правило односторонне. Правда, оно пригодно
для непосредственного успокоения и облегчения в минуту горя; но
если в случившемся виновата — как это бывает чаще всего наша
собственная небрежность или безрассудность, тогда повторные
размышления о том, как можно было предотвратить беду, послужат
в качестве полезного самосечения, к нашему исправлению, уроком

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

становится средством к этой цели тогда как остальные люди
именно это пошлое, пустое, скучное существование считают целью.
Он преимущественно будет заботиться о чисто духовной жизни,
которая, благодаря постоянному развитию мышления и познания,
получит связность и все резче обрисовывающуюся целость и
законченность завершающегося произведения искусства. От нее
печально отличается жизнь чисто практическая, направленная лишь
на личное благосостояние, способная развиваться лишь вширь, но
не вглубь, и служащая целью, тогда как должна бы быть лишь
средством.
Наша практическая, реальная жизнь раз ее не волнуют
страсти, — скучна и плоска; в противном же случае она
становится горестной; поэтому счастливы только те, кто наделен
некоторым излишком ума сверх той меры, какая необходима для
служения своей золе. Такие люди рядом с действительной жизнью
живут еще и духовной, постоянно их интересующей и занимающей, и
притом чуждой страдания. Простого безделья, т. е. ума,
незанятого служением воле, — для этого мало; требуется
положительный избыток сил, который только и способен толкнуть
нас на чисто умственную работу, вне служения воле: «отдых без
занятий — это смерть, погребение живого человека» (Seneca, ер.
82). Сообразно с тем, велик или мал этот избыток ума,
существуют бесчисленные градации духовной жизни, начиная с
собирания и описания насекомых, птиц, минералов, монет и вплоть
до создания высших произведений поэзии и философии.
Такая духовная жизнь ограждает нас не только от скуки, но
и от ее пагубных последствий. Она спасает от дурного общества и
от тех многих опасностей, несчастий, потерь, растрат, какие
постигают всякого, ищущего свое счастье во внешнем мире.
Правда, мне моя философия ничего не дала, зато многое
сохранила.
«Нормальный», средний человек вынужден искать жизненных
наслаждений вне себя: — в имуществе, чине, жене и детях,
друзьях, в обществе и т. п., и на них воздвигать свое счастье;
поэтому счастье рушится, если он их теряет или в них
обманывается. Его положение можно выразить формулой: центр его
тяжести — вне его. Поэтому его желания и капризы постоянно
меняются; если позволяют средства — он то покупает дачу,
лошадей, то устраивает празднества и поездки, вообще ведет
широкую жизнь. Удовольствия он ищет во всем окружающем, вовне,
подобно больному, надеющемуся в бульоне и лекарствах найти
здоровье, истинный источник которого — его жизненная сила.
Чтобы не перейти сразу к другой крайности, возьмем
человека, если и не с выдающимися, то все же с превышающими
обычную скудную дозу духовными силами. Если внешние источники
радости иссякнут или перестанут его удовлетворять, — он начнет
по-дилетантски заниматься искусством, или же реальными науками
— ботаникой, минералогией, физикой, астрономией и т. п.,
найдет в этих занятиях немало наслаждения, и отдохнет за ними;
мы можем сказать, что центр тяжести лежит отчасти уже в нем
самом. Но так как дилентантизм в искусстве еще далек от
истинного таланта, а реальные науки не идут далее
взаимоотношения явлений, то ни то, ни другое не в силах
поглотить человека всецело, наполнить все его существо и так
сплести с собою его жизнь, чтобы ко всему остальному он потерял
интерес. Это составляет удел высшего духа, который обычно
именуют гением. Только гений избирает абсолютной темой своего
бытия жизнь и сущность предметов, и глубокое их понимание
стремится выразить, в зависимости от индивидуальных свойств, в
искусстве, поэзии или философии.
Только для такого человека занятие собою, своими мыслями и
творениями насущно необходимо, одиночество — приятно, досуг —
является высшим благом, — все же остальное — не нужно, а если
оно есть, то нередко становится в тягость. Лишь про такого
человека можно сказать, что центр его тяжести — всецело в нем
самом.
Отсюда станет ясно, почему такие, крайне редкие люди даже
при отличном характере, не принимают того теплого,
безграничного участия в друзьях, семье и обществе, на которое
способны многие другие. Они готовы примириться с чем угодно,
раз только они имеют себя. В них заложен один лишний
изолирующий элемент, тем более действительный, что другие люди
никогда не могут их удовлетворить; и этих других они не считают
равными себе; так как эта отдаленность сказывается всегда и во
всем, то постепенно они начинают считать себя отличными от
людей существами и говорить о людях в третьем, а не в первом
лице множественного числа.
С этой точки зрения тот, кого природа щедро наделила в
умственном отношении, — является счастливее всех; ибо
очевидно, что субъективные данные важнее, чем объективные,
действие коих, каково бы оно ни было, всегда совершается через
посредство первых. Это и выражают стихи Люциана (Anthol. 1,67):
«Богатство духа — единственно истинное богатство; ибо
имущественный достаток влечет за собою несчастье». Обладателю
внутреннего богатства не надо извне ничего, кроме одного
отрицательного условия — досуга, — чтобы быть в состоянии
развивать свои умственные силы и наслаждаться внутренним
сокровищем, другими словами — ничего, кроме возможности всю
жизнь, каждый день и час, быть самим собою. Кому предназначено
наложить отпечаток своего ума на все человечество, для того
существует лишь одно счастье: иметь возможность развить свои
способности и закончить свои труды, — и одно несчастье: не
иметь этой возможности. Все остальное мало его касается.
Поэтому великие умы всех времен придавали огромную ценность
досугу. Что стоит человек, то стоит для него его досуг.
«Счастье, по-видимому, заключается в досуге», — сказал
Аристотель (Eth. Nie. X, 7), а Диоген Лаэртий свидетельствует,

что «Сократ восхвалял досуг превыше обладания девушкою». Тот же
смысл имеют слова Аристотеля (Eth. Nie. X, 7 — 9): «жизнь
философа — самая счастливая» и его изречение (Политика IV,
II): «счастье в том, чтобы без помех упражнять свои
способности, каковы бы они ни были». Это совпадает со словами
Гете в «Вильгельме Мейстере»: кто рожден с талантом и ради
этого таланта, — найдет в нем свое счастье».
Но ни обычный удел человека, ни его природа не дают ему
досуга. Естественное назначение человека состоит в том, чтобы
проводить всю жизнь в приобретении всего необходимого для
сущестования своего и семьи. Человек — сын нужды, а не
«свободный ум». Поэтому для среднего человека досуг скоро
становится бременем, даже пыткой, если не удается заполнить его
разными искусственными, фиктивными целями — игрой,
развлечениями или какой угодно чепухой; для него досуг опасен:
правильно замечено, что «трудно обрести покой в праздности».
С другой стороны ум, далеко превышающий среднюю норму, —
есть явление ненормальное, неестественное. Но раз оно налицо,
то для счастья его обладателя необходим еще досуг, столь
ненужный одним и столь пагубный для других; без досуга он будет
Пегасом в ярме — т. е. несчастлив. Если же сочетаются обе
ненормальности — внешняя и внутренняя, т. е. материальный
достаток и великий ум, — то в этом случае счастье обеспечено;
такой человек будет жить особою, высшею жизнью: он застрахован
от обоих противоположных источников страданий — нужды и скуки
— т. е. как от забот о пропитании, так и от неспособности
переносить досуг (т. е. свободное время) — два зла, которые
вообще щадят человека лишь тогда, когда они, нейтрализуясь,
поочередно уничтожают друг друга.
Однако, с другой стороны надо учесть, что большой ум,
вследствие преобладания нервной деятельности, образует
повышенную восприимчивость к боли в любом ее виде; кроме того,
обусловливающий его страстный темперамент и неразрывно с ним
связанные живость и цельность всех представлений придают
чрезвычайную бурность вызванным ими аффектам, из которых
мучительных в жизни больше, чем приятных. Наконец, выдающийся
ум отдаляет его обладателя от остальных людей, их жизни и
интересов, так как чем больше человек имеет в себе, тем меньше
могут дать ему другие. Сотни предметов, доставляющих людям
удовольствие, для него скучны и ненужны, в чем, пожалуй, и
сказывается повсюду царящий закон возмездия. Очень часто и,
по-видимому, справедливо утверждают, что весьма ограниченный в
умственном отношении человек, в сущности — самый счастливый,
хотя никто и не позавидует такому счастью. Впрочем, я не желаю
навязывать читателю окончательного решения этого вопроса, тем
более, что сам Софокл высказал по нему два диаметрально
противоположных суждения: «глубокое знание есть первое условие
счастья» (Antiq. 1328) и «не думать ни о чем — значит жить
счастливо» (Ajax. 550). Также разноречивы философы Ветхого
Завета: «жизнь глупца — хуже смерти» (Иис. Сир. 22, 12) и «где
много мудрости — там много горя» (Экл. 1, 18).
Кстати упомяну здесь, что человек, не имеющий вследствие
— нормальной, впрочем — ограниченности, умственных сил,
никаких духовных потребностей, называется филистером — слово,
присущее лишь немецкому языку; возникнув в студенческой жизни,
термин этот получил позже более широкий смысл, сохранив,
однако, прежнее основное значение — противоположности «сыну
муз». С высшей точки зрения я дал бы понятию филистера такое
определение: это — человек, постоянно и с большою серьезностью
занятый реальностью, которая на самом деле не реальна. Но
подобное, уже трансцедентное определение не подходило бы к той
популярной точке зрения, на которую я стал, принявшись за
настоящий труд, — а потому, быть может, было бы понятно не
всем читателям. Первое же определение легче допускает
специальные разъяснения и достаточно ясно указывает на сущность
типа и на корень свойств, характеризующих филистера. Это —
человек без духовных потребностей. Отсюда следует многое.
Во-первых, в отношении себя самого филистер лишен духовных
наслаждений, ибо, как приведено выше: «нет истинных
удовольствий без истинных потребностей». Никакое стремление, ни
к познанию и пониманию, ради них самих, ни к собственно
эстетическим наслаждениям, родственное с первым, — не оживляют
его существования. Те из подобных наслаждений, которые ему
навязаны модой или долгом, он будет стараться «отбыть» как
можно скорее, словно каторгу. Действительными наслаждениями
являются для него лишь чувственные. Устрицы и шампанское — вот
апофеоз его бытия; цель его жизни, — добыть все,
способствующее телесному благоденствию. Он счастлив, если эта
цель доставляет много хлопот. Ибо если эти блага заранее ему
подарены, то он неизбежно становится жертвой скуки, с которой
начинает бороться чем попало: балами, театрами, обществом,
картами, азартными играми, лошадьми, женщинами, вином и т. д.
Но и всего этого недостаточно, чтобы справиться со скукой, раз
отсутствие духовных потребностей делает для него недоступными
духовные наслаждения. Поэтому тупая, сухая серьезность,
приближающаяся к серьезности животных, — свойственная
филистеру и характеризует его. Ничто не радует, не оживляет
его, не возбуждает его участия. Чувственные наслаждения скоро
иссякают; общество, состоящее сплошь из таких же филистеров —
делается скоро скучным, а игра в карты начинает утомлять.
Правда, остаются еще радости своего рода тщеславия, состоящего
в том, что он старается богатством, чином, влиянием или властью
превзойти других, которые за это будут его уважать, — или же
хотя бы только в том, чтобы вращаться в среде тех, кто добился
всего этого и таким образом греться в отраженных от них лучах
(a snob).
Из этой основной черты филистера вытекает, во-вторых, в
отношении других людей, что не имея духовных, а имея лишь
физические потребности, он станет искать того, кто может
удовлетворить эти последние. В требованиях, предъявляемых им к
людям, он меньше всего будет заботиться о преобладании духовных
способностей; скорее они возбудят в нем антипатию, пожалуй,
даже ненависть: они вызовут в нем тяжелое чувство своей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

на будущее время. Особенно не следует, как это часто делается,
оправдывать, скрашивать, смягчать пред самим собою те ошибки, в
которых мы очевидно виноваты; надо сознаться в них самому себе,
ясно представить себе весь их размер, чтобы твердо решиться
избегать их впредь. Правда, этим мы создадим недовольство
самими собою, но: «если не наказывать человека, он ничему не
научится».
13). Нужно сдерживать свое воображение во всем, что
касается нашего счастья или несчастья; прежде всего не строить
воздушных замков: они обходятся слишком дорого, так как
приходится вскоре же и с грустью разрушать их. Но еще больше
надо остерегаться рисовать себе возможные только несчастья.
Если бы они действительно были взяты «с ветра», или были
маловероятны, то очнувшись от этого сна, мы понимали бы, что
все это — только кошмар, а потому тем больше радовались бы
лучшей, по сравнению с ними, действительности; во всяком же
случае мы извлекли бы из этого предостережение против
отдаленных, хотя и возможных бедствий. Но воображение редко
создает такие картины; «от нечего делать» оно рисует одни лишь
«увеселительные замки». Материалом же для наших мрачных дум
служат те несчастия, которые хотя и далеки, но в известной мере
реально грозят нам, такие беды воображение увеличивает,
переносит их ближе, чем они есть на самом деле, ц окрашивает
самой мрачной краской. Такие думы нам труднее стряхнуть с себя
при пробуждении, чем радужные мечты, которые тотчас же
опровергаются действительностью, причем в лучшем случае от них
остается слабая надежда. Раз уж мы предались мрачным мыслям
(blue devils), то появляющиеся в воображении картины
сглаживаются не так-то легко: возможность их осуществления
существует, в общем, всегда; самую же степень возможности мы не
всегда можем определить; возможность легко превращается в
вероятность — и мы уже встревожены. Поэтому то, что касается
нашего счастья или несчастья, должно рассматриваться через
призму разума, рассудка, спокойного холодного размышления и при
посредстве одних абстрактных понятий. Воображение не должно
участвовать в этом, ибо оно не рассуждает, а лишь рисует нам
картины, бесплодно, а нередко и очень болезненно волнующие нас.
Особенно строго следует соблюдать это правило вечером. Как
темнота делает нас боязливыми и все наполняет страшными
образами, так же влияет и неясность мысли; неясность всегда
порождает боязливость; поэтому вечером, когда утомление и
сонливость обволакивают разум и рассудок туманом, когда дух
устал и не в силах ясно разбираться во всем, тогда предметы
наших мыслей, особенно, если они касаются наших личных дел,
легко могут показаться страшными и опасными. Чаще всего это
бывает ночью, в постели, когда дух совершенно ослаб, рассудок
плохо отвечает своему назначению и бодрствует одно лишь
воображение. Ночь всему придает черный оттенок. Поэтому в наших
мыслях перед засыпанием или при пробуждении среди ночи факты
обычно так же грубо искажаются и обезображиваются, как во сне;
если дело касается личных обстоятельств, то они представляются
крайне мрачными и ужасающими. Утром такие кошмары испаряются,
как сны; испанская поговорка гласит: ночь темна, день —
светел». Но уже вечером, когда зажжены огни, разум, как и глаз,
видит не так ясно, как днем; поэтому вечер непригоден для
серьезных, а тем паче неприятных размышлений. Для этого, как и
для всех вообще занятий без исключения, как умственных, так и
физических, — самое подходящее время — утро. Утро — это
юность дня — все радостно, бодро и легко; мы чувствуем себя
сильными и вполне владеем всеми нашими способностями. Не
следует ни укорачивать его поздним вставанием, ни тратить его
на пошлые занятия или болтовню, а видеть в нем квинтэссенцию
жизни, нечто священное. Вечер — это старчество дня; вечером мы
устали, болтливы и легкомысленны. Каждый день — жизнь в
миниатюре: пробуждение и вставание — это рождение, каждое
свежее утро — юность и засыпание — смерть.
Вообще состояние здоровья, сон, питание, температура,
погода, обстановка и много других внешних условий оказывают
могучее влияние на наше настроение, а это последнее — на наши
мысли. Потому-то от времени, даже от места зависят в такой мере
наши взгляды на разные обстоятельства и наша способ-кость к
труду. Гете говорит: «Ловите хорошее настроение — оно так
редко посещает нас».
Не только нам приходится выжидать угодно ли и когда именно
угодно будет появиться объективным представлениям и
оригинальным мыслям, но даже вдумчивое размышление о каком-либо
личном деле не всегда удается нам в тот час, какой мы заранее
для него назначили и когда мы к нему уже приготовились; оно
часто само выбирает время и тогда уже мысли текут своим
порядком и мы можем проследить их с полным вниманием.
Обуздывая наше воображение, необходимо еще запретить ему
восстанавливать и раскрашивать когда-то пережитые
несправедливости, потери, оскорбления, унижения, обиды и т. п.;
этим мы только разбудим давно задремавшую в нас досаду, гнев и
другие низкие страсти, и тем загрязним нашу душу. Неоплатоник
Прокл дает прекрасное сравнение: как в каждом городе рядом с
благороднейшими, выдающимися людьми живет всякий сброд, так и
каждый, даже лучший, благороднейший человек обладает с рождения
низкими и пошлыми свойствами человеческой, а то и звериной
натуры. Не следует возбуждать эти элементы к восстанию, ни даже
позволять им вообще высовываться наружу, ибо они крайне
отвратительны на вид, вышеупомянутые образы фантазии — это их
демагоги. К тому же малейшая неприятность, причиненная людьми
или вещами, если постоянно ее пережевывать и рисовать в ярких
красках и в увеличенном масштабе — может разрастись до
чудовищных размеров, и лишить нас всякого самообладания. Ко
всякой неприятности следует относиться как можно прозаичнее и

трезвее, чтобы перенести ее по возможности легче. — Как
маленькие предметы ограничивают поле зрения и все закрывают
собой, если поместить их близко у глаза, — так же и люди, и
предметы, ближайшим образом нас окружающие, как бы
незначительны и неинтересны они ни были, чрезмерно занимают
наше воображение и мысли, доставляя обычно одни неприятности и
отвлекая от важных мыслей и далее. С этим необходимо бороться.
14) При виде того, что нам не принадлежит, у нас часто
появляется мысль: «а что, если бы это было моим?» — и мысль
эта дает нам чувствовать лишение. Вместо этого следовало бы
почаще думать: «а что, если все это н е было моим»; — другими
словами, мы должны бы стараться смотреть иногда на то, что у
нас есть, так, как будто мы этого недавно лишились, ибо только
после потери мы узнаем ценность чего бы то ни было —
имущества, здоровья, друзей, возлюбленной, ребенка, лошади,
собаки и т. д. Если усвоить себе предлагаемую мною точку
зрения, то, во-первых, обладание этими вещами доставит нам
больше непосредственной радости, чем раньше и, во-вторых,
заставит нас принять все меры к тому, чтобы избежать потерь: —
мы не станем рисковать имуществом, сердить друзей, подвергать
искушению верность жены, будем заботиться о здоровье детей и т.
д.
Мы часто стараемся разогнать мрак настоящего расчетами на
возможную удачу и создаем тысячи несбыточных надежд, из коих
каждая чревата разочарованием, наступающим тотчас же, как
только наша мечта разобьется о суровую действительность.
Гораздо лучше было бы основывать свои расчеты на великом
множестве дурных возможностей; с одной стороны это побуждало бы
нас принимать меры к их предотвращению, с другой —
неосуществление этой возможности доставляло бы нам приятный
сюрприз. Ведь после пережитого страха мы всегда заметно
веселеем. Далее, следовало бы иногда представлять себе крупные
несчастия, которые могли нас постигнуть, для того, чтобы легче
перенести те более мелкие, какие потом поразят нас на самом
деле; тогда мы легко утешимся, вспомнив о ненаступивших более
крупных бедах. — Однако, ради этого правила не должно
пренебрегать предыдущими.
15) Так как все касающиеся нас дела и события наступают и
текут порознь, без порядка и без взаимной связи, резко
контрастируя одно с другим и не имея между собою ничего общего,
кроме того, что они все касаются нас, — то и мысли и заботы о
них, для того чтобы им соответствовать, должны быть столь же
обрывочны. Следовательно, принимаясь за что-нибудь, мы должны
отрешиться от всего остального и посвящать особое время разным
заботам, наслаждениям и испытаниям, совершенно забывая пока об
остальном; наши мысли должны быть, так сказать, разложены по
ящикам, причем, открывая один, следует оставлять остальные
закрытыми. Этим путем мы достигнем того, что нависшие тяжелые
заботы не будут отравлять в настоящем наших небольших радостей,
и лишать нас спокойствия; одна мысль не будет вытеснять другой,
забота о каком-либо одном важном деле не заставит нас
пренебрегать тысячью мелких дел и т. д. Тот же, кто способен на
высшие, благородные мысли, отнюдь не должен занимать, погружать
свой дух в личные выгоды и в низменные заботы настолько, чтобы
они закрыли доступ возвышенным идеям; это поистине значило бы
«ради самой жизни отрешиться от ее смысла». — Правда, для
того, чтобы следовать этим директивам, как и для многого
другого, необходимо самопринуждение; силы для него даст нам то
соображение, что каждый человек постоянно подчиняется грубому
принуждению извне, от которого не избавлен никто, и что
небольшое, разумно и вовремя примененное самопринуждение может
охранить нас от крупного внешнего насилия — как небольшая дуга
внутреннего круга соответствует иногда в 1000 раз большей дуге
круга внешнего. Ничто не избавит нас в такой мере от внешнего
принуждения, как самопринуждение; Сенека (ер. 37) выразил это
словами: «если хочешь подчинить себе все — подчини себя самого
разуму». Наконец, ведь самопринуждением распоряжаемся мы сами и
потому, в крайнем случае, если оно беспощадно и не слушается
никаких доводов, причиняет слишком сильную боль мы можем
ослабить его, внешнее же принуждение безжалостно, а потому и
следует предупреждать его посредством первого.
16) Направлять желания на определенную цель, сдерживать
вожделения, обуздывать свой гнев, памятуя постоянно, что
человеку доступна лишь бесконечно малая часть того, чего стоит
желать, и что, напротив, множество бед непременно постигнут
каждого; словом, воздерживаться и сдерживаться — таково
правило, без соблюдения которого ни богатство, ни власть не
помешают нам чувствовать себя несчастными. Гораций сказал по
этому поводу: «среди законов и искусившихся в знаниях мудрецов
человеку живется легче всего: не поддавайся волнующим страстям,
ни страху, ни мелким корыстным надеждам».
17) «Жизнь состоит в движении», сказал справедливо
Аристотель; как наша физическая жизнь заключается в постоянном
движении, так и внутренняя, духовная жизнь требует постоянного
занятия чем-нибудь — мыслями или делом; доказательством тому
служит то, что праздные, ни о чем не думающие люди непременно
барабанят по столу пальцами или чем-нибудь другим. — Наша
жизнь — безостановочное движение, и полное безделье скоро
становится невыносимым, порождая отчаянную cкуку. Эту
потребность в движении надо регулировать, чтобы методически —
и следовательно, полнее — удовлетворить ее. ПОЭТОМУ заниматься
«чем попало», делать, что придется идя, по крайней мере,
учиться чему-нибудь — словом, та или иная деятельность —
необходима для счастья человека: его силы стремятся быть
использованными, а сам он желал бы видеть известный результат
их применения. Наибольшее удовольствие в этом отношении мы
получаем, если смастерили, изготовили что-либо, будь то
корзинка или книга; видеть, как с каждым днем вырастает в наших
руках и становится, наконец, законченным какое-либо творение —
доставляет нам непосредственное счастье. Несущественно,
художественное ли это произведение, очерк или просто рукоделие;
хотя правда, чем благороднее труд, тем больше наслаждения дает
он. С этой точки зрения счастливее всех высокоодаренные люди,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

знал, что такое чмошник, но сердито сказал:
— Ну, это уж ни в какие ворота!..
— Обиделись? Отпа-а-ад! Я же не хотела обидеть Вас этим!
— Интересно, что этим еще можно было сделать? Не
польстить же мне!
— Ну Вы замочили — польстить! Просто — констатировать
факт. Вы ведь не будете возбухать, если я позволю себе сказать,
что Вы брюнет?
— Не буду, конечно, — Петропавел галантно поклонился. —
Особенно если учесть, что я блондин.
— Ой, блонд!.. Голдовый! — Смежная Королева прижала руки
к груди.— Но это все неважно. Смежность — вот что
действительно важно. Нет ничего более клевого в мире, чем
смежность. Но Вы, как Тупой Рыцарь: ему тоже не катит, когда я
высказываюсь о смежности.— Она заскучала и короткопалой правой
рукой потрогала симпатичный золотой локон за левым ушком.— Вы
вот не понимаете, чем я владею. А я ничем не владею! Класс? Мне
это в лом — владеть. Я отличаюсь от Королевы Англии тем, что у
меня нету Англии! — и она тошнотворно заразительно
рассмеялась.
— Почему же тогда Вы вообще считаетесь королевой?
— Вы, почтеннейший, уже достали меня своим занудством!..
Весь балдеж именно в том, чтобы пребывать на границе, когда в
поле твоего зрения — сразу обе стороны: два государства, две
идеи, а образ, который при этом создается в воображении,—
один! — это образ границы.— Должно быть, не увидев на лице
Петропавла энтузиазма. Смежная Королева оборвала себя: —
Ладно, довольно ля-ля! Не соблаговолите ли Вы составить мне
партию в лото?
Петропавлу пришлось соблаговолить. Тогда Смежная Королева,
соблюдая всяческие предосторожности, сползла с трона и тоже
легла на пол. Она приподняла крышку люка и вынула детское лото.
Петропавлу досталась картонка, на которой были нарисованы
музыкальные инструменты. Смежной Королеве — картонка с
изображением овощей и фруктов. Он уже забыл, когда в последний
раз играл в эту игру,— во всяком случае, теперь она была ему
совершенно не интересна. Внезапно Смежная Королева
осведомилась:
— Вас тут у меня не вырвет? У некоторых это от высоты
бывает…
— Не беспокойтесь обо мне, — пресек заботу Петропавел.
— А то возьмите целлофановый пакет. — Она с опаской
поглядела на него. — Что-то вид у Вас — атас полный!..
— Ничего, играем! — браво выступил Петропавел, и они
принялись играть.
— Барабан! — громко сказала Смежная Королева, доставая
из полотняного мешочка первую карточку.
— У меня! — обрадовался Петропавел, но, не обращая на
него внимания, Смежная Королева положила барабан на свою
картонку — в квадрат с изображением арбуза. Петропавел сказал:
— Вы ошиблись. Барабан — это не овощ.
— Без Вас скользко! — огрызнулась Смежная Королева и
достала вторую карточку: — Флейта! — Мое! — мрачно заявил
Петропавел.
— Перебьетесь, если Вы не возражаете,— и Смежная
Королева положила карточку с флейтой на квадрат, в котором был
изображен гороховый стручок. — У меня уже два квадрата
заполнено, я выигрываю! А у Вас — голяк. Умотная игра!
— Это нечестно,— сказал Петропавел.— Вы положили флейту
на горох.
— Прошу прощения, но Вас это не колышет. Дать Вам в репу?
— и она тут же сильно ударила Петропавла по голове полотняным
мешочком с карточками. По весу это был мешочек с дробью.
Петропавел чуть не вылетел в открытое небо; он оторопело
смотрел на бессовестную партнершу.
— Что Вы уставились, как баран Мюнхгаузен?.. Разрешите
предложить Вам продолжить нашу увлекательную игру.
— Я не играю больше, — отклонил предложение Петропавел.
— Это игра против правил.
Смежная Королева взглянула на него обворожительно косо:
— Я могла бы попросить Вас заткнуться и не возникать?..
Виолончель! — и удар полотняным мешочком повторился. Смежная
Королева захлопала в ладоши: — Смотрите, опять в кассу! — Она
положила карточку с виолончелью на изображение груши.
У Петропавла все плыло перед глазами, и он, — скорее,
машинально — прошептал сквозь слезы: «Моя виолончель…»
— Потрясно все сходится! — Смежная Королева не услышала
шепота.— А у Вас опять облом. Постойте-ка… почему Вы не
радуетесь за меня? Может быть, Вы завистник?
Петропавел, прикрыв голову руками, с отчаянием воскликнул:
— Вы что — чокнутая?
— Любезнейший, фильтруйте базар! Перед Вами все-таки
Королева!..
— …которая не может отличить овощ от музыкального
инструмента! Сначала разберитесь с Вашими представлениями о
мире, а потом ложитесь играть! — Он схватил с ее картонки
карточку с виолончелью.
— Отвяньте, умоляю Вас! — завизжала Смежная Королева,
отнимая у него карточку, и ни с того ни с сего принялась
яростно лягаться, норовя отпихнуть Петропавла к ближайшему
дверному проему.— Вам в крейзу пора! Только попробуйте поднять
на меня руку или ногу! — приговаривала она, толкая Петропавла
сильной своей ступней.— Я пользуюсь правом неприкосновенности!
Петропавел поспешно соображал, сможет он лететь на такой
высоте или упадет и разобьется. А Смежная Королева внезапно
сникла и устало произнесла:
— Кончаем кипеж… Вы не творческий человек — Вы

нормальный упитанный середняк, который так же разбирается в
смежности, как свинья в мокасинах. Мне крайне прискорбно, что
Вы такое фуфло… — Она вынула из мешочка следующую карточку:
— Здесь бубен. Нате, положите его на бубен и испытайте радость
идиота, знающего, что такое бубен.— Она вздохнула.— Надо же
так скозлиться за какие-то десять минут!
Петропавел демонстративно и мстительно положил бубен на
бубен.
— Надеюсь, Вы удовлетворены? — спросила Смежная
Королева.— И что же. Вы в состоянии забалдеть от такой игры?
Возьмите тогда весь мешочек и наяривайте в одиночестве. Вы
какой-то совершенно завернутый…
— У каждой игры есть свои правила, — сухо напомнил
Петропавел, принимая мешочек. — Дыня. Это наконец Ваше.
Берите.
— Правила создаются по ходу игры, — возразила Смежная
Королева. — А дыню положите себе на бестолковку. —
Хорошеньким пальчиком левой руки она постучала Петропавлу по
лбу, потом отползла к трону и воссела на него. — Я наигралась.
Вы зашибенный партнер. Было мажорно до смерти.
— Не понимаю, чем Вы недовольны.— Петропавел из
последних сил держал себя в руках. — Каждому ясно, что
барабан, флейта и виолончель — музыкальные инструменты, а
груша — фрукт.
— Юноша! — в голосе Смежной Королевы уже звучала
неизбывная скука. — Никогда не следует держаться того, что
каждому ясно. Нет никакого кайфа в том, чтобы повторять
общепонятное. И интересно не то, что просекает каждый, а то,
что просекаешь ты один. — Она усмехнулась. — Кажется, мне
везет… Еще один Тупой Рыцарь.
Тут со Смежной Королевой произошло нечто странное: правый
глаз ее закрылся, правая рука безжизненно повисла на
подлокотнике трона — и вся правая половина уснула под мерные
теперь покачивания летящего дома. Но левая половина
бодрствовала — и речь не прерывалась: она только выровнялась,
лишившись элементов жаргона.
— Вы из породы тех, кто постоянно требует: «Давайте
называть вещи своими именами!» При этом они уверены, что именно
им дано знать подлинные имена вещей, хотя так же, как и другие,
называют вещи невпопад. Но от других они отличаются тем, что
всегда убеждены в своей правоте и в своем праве называть вещи
так, а не иначе. Не дай бог кому-нибудь в их присутствии
уподобить барабан арбузу, флейту — гороховому стручку, а
виолончель — груше. Тут же восстановят справедливость!.. И
если даже вы сыграете для них на флейте горохового стручка
какую-нибудь сонату ми-минор, они с пеной у рта будут
утверждать, что гороховый стручок — не музыкальный инструмент.
Такие люди всегда губили художников…
— Я не губил художников! — с негодованием воскликнул
Петропавел.
— Допускаю,— откликнулась Смежная Королева,— что пока
Вы их действительно не губили. Все впереди. Дерзайте! Вы ведь
правдоборец и за правду не пожалеете живота своего, даже не
допуская мысли о том, что Ваша собственная правда — это еще не
вся правда, не правда всех людей на земле, хотя, быть может, и
правда большинства.
— Меньшинство должно подчиняться большинству! Смежная
Королева рассмеялась:
— О дорогой мой, не во всем, не во всем… Большинству не
приходят в голову гениальные идеи, но оно охотно пользуется
гениальными идеями единиц. А ведь, по существу, любая
гениальная идея — не что иное, как новая аналогия, новый тип
смежности, когда два очень далеких явления вдруг оказываются
рядом, в то время как о родстве их никто из живущих и не
подозревал. Но вот человек указал на это родство — и оно
тотчас же стало очевидным для всех. Впрочем, может быть, и не
тотчас же… — уж как повезет! Это еще и от нас зависит:
насколько легко наше воображение может перенести нас с травинки
на облако.
— При чем тут травинка и облако? — проворчал Петропавел.
— Это просто еще одна аналогия. Предположим, воображение
наше привыкло двигаться так: с травинки на цветок, с цветка на
кустик, с кустика на дерево, с дерева на облако. Но чье-то
воображение вспорхнуло с травинки на облако — сразу, вдруг
осознав нечаянную их близость. Так вот, пока есть такие люди,
пока подобные Вам еще не погубили их, я буду у них королевой —
даже несмотря на то, что здесь, на земле, у меня нет места, где
бы я могла собрать их всех: я ведь не владею ничем! — и
Смежная Королева очень грустно рассмеялась, а потом добавила:
— Сейчас Ваша остановка. Хотите сделать финт ушами?
При появлении в речи «финта ушами» Петропавел понял, что
правая половина Смежной Королевы пробуждается. Не успев никак
отнестись к этому, он действительно сделал финт ушами,
поскольку дом стукнулся об землю — и от сильного толчка
Петропавел вылетел в один из дверных проемов, сопровожденный
восклицанием: «Рисуйте ноги, друг мой!» Он отлетел на такое
далекое расстояние, что дом Смежной Королевы исчез из поля его
зрения.

Глава 9. По ту сторону понимания

Итак, дом Смежной Королевы исчез из поля его зрения, но в
тот же миг это поле погрузилось в полную тьму, как будто кто-то
огромный заслонил солнце. «Спящая Уродина проснулась сама!» —
ужаснулся Петропавел, живо представив себе страшные последствия
такого пробуждения. Через некоторое время туча сфокусировалась
в подобие облика — и вот уже перед Петропавлом вверх ногами
предстало еще одно в высшей степени странно одетое существо.
— Тридевятая Цаца, — представилось существо и тут же
спросило. — Почему Вы стоите вниз головой?
Уже от одного этого вопроса все поплыло перед глазами
Петропавла, и он едва удержался на ногах.
— Чтобы нам было удобнее разговаривать, я тоже стану

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

вверх ногами, — Тридевятая Цаца любезно перевернулась в
воздухе.
— Ну, как я Вам? — любуясь произведенным впечатлением,
спросила она.
— Потрясающе! — честно восхитился Петропавел. Он и в
самом деле не видел ничего подобного. Тридевятая Цаца была
довольно высокой, одетой в мужской серый костюм английского
сукна поверх, по-видимому, бального платья. Бусы из огромных
ракушек почти закрывали грудь. Голову украшала шляпа сомбреро
со страусовыми перьями, а ноги были босы. Все вместе выглядело
не столько нелепо, сколько как-то грандиозно. Причем лица видно
не было: оно потерялось на таком фоне.
— А зачем Вам все это? — с уважением спросил Петропавел.
— Вы о моей одежде? Многие интересуются, — Тридевятая
Цаца горделиво приосанилась. — Но ведь каждый должен быть во
что-то одет.
— Конечно! — от всей души согласился Петропавел. —
Странно только, что костюм надет у Вас на платье…
— Странно, — откликнулась Тридевятая Цаца. — Я вообще
странная. Поговорите со мной — тоже будете странным!
— Зачем? — Петропавел не понял прелести перспективы.
— Да так! — беспечно ответила Тридевятая Цаца и тут же
спросила: — Странно, что я так ответила?
— Очень! — признался Петропавел. Тридевятая Цаца
улыбнулась и расплакалась. Петропавел смутился.
— Не надо, — жалобно сказал он. — Зачем Вы так… это
лишнее.
— Ой, я такая странная! — напомнила она и хрюкнула. — А
знаете ли Вы, что я и вообще-то — оптический обман? — Что вы
имеете в виду?
— Ах, да ничего! — рассмеялась Тридевятая Цаца. —
Странно, правда?.. Между тем в данный момент я нахожусь от Вас
за тридевять земель. Это очень далеко, — серьезно уточнила
она.
— Но Вы же тут! — уличил Петропавел.
— Да ничего подобного! Если бы я была тут. Вы бы вообще
меня не увидели. Дело в том, что у меня есть одна страсть —
уменьшаться по мере приближения и наоборот… Я люблю нарушать
законы перспективы. Судя по тому, что сейчас я Вашего роста, я
где-то не совсем вблизи. Впрочем, Вы можете потрогать меня…
или опустить в ведро с керосином: уверяю Вас, Вы ничего не
почувствуете.
Петропавел, проигнорировав второе предложение, ткнул
пальцем в плечо Тридевятой Цацы. Та ойкнула.
— Вы же сами предложили мне потрогать Вас,— оправдался
он.
— Ах да!.. Как странно: я все забыла о себе! Я ведь не
только оптический обман — я еще и тактильный обман… ну, то
есть обман осязания. Кроме того, я — обман обоняния. Например,
тут — у себя за тридевять земель — я надушена очень крепкими
духами. Но Вы же там этого не чувствуете?
— Чувствую — и еще как! — Петропавел поморщился,
определив наконец источник тошнотворно сладкого запаха.
— Да?.. Ну, пусть. А впрочем… я же опять все
перепутала! Сегодня именно я и не надушена никакими духами, а
Вы их чувствуете! Это и есть обман.
— Вы запутали меня, — угрюмо сказал Петропавел. —
Вообще-то Вы существуете?
— Я существую. Но я с этим не согласна. Мур-р-р… Ведь я
не дана в чувственном опыте. Наоборот, я — обман чувств. Вы
знакомы со Смежной Королевой? Что Вы о ней скажете?
— О ней ничего определенного не скажешь! — усмехнулся
Петропавел.
— Это потому, что Вы, наверное, смотрели то на одну, то
на другую ее половину, а так оно сбивает… На самом деле, она
ничем не отличается от прочих — по внешности, я имею в виду:
заурядная, в общем-то, внешность. Но это в сущности. А Вы,
должно быть, не умеете видеть сущности — и видите две
половины… Значит, Вам будет трудно со мной: я ведь вся не
такая, какой кажусь в реальном мире. Собственно говоря, меня
нет в реальном мире: я нахожусь в возможном мире. — И
Тридевятая Цаца кокетливо улыбнулась. — Смежная Королева — та
все-таки пограничное явление, а я… я вообще за границей
понимания — адекватного понимания, я имею в виду.
— Вы — галлюцинация? — Петропавлу показалось, что он
раскусил Тридевятую Цацу.
— Фи! — поморщилась она. — Галлюцинация!.. Я — обман
чувств, говорю же! Скорее уж иллюзия, чем галлюцинация.
— Не вижу разницы, — буркнул Петропавел.
— Ни одной? — ужаснулась Тридевятая Цаца. —
Галлюцинация и иллюзия — это даже две разницы, причем большие!
При галлюцинациях объекта нет в действительности. А при
иллюзиях объект есть — вот он! — Цаца опять приосанилась. —
Но воспринимается он ложно. Как я, — скромно добавила она во
избежание дальнейших недоразумений. — Впрочем, меня не
обязательно считать иллюзией. Меня можно считать кофемолкой или
Эйфелевой башней… А? Как я Вам — в качестве кофемолки?
— Не очень, — честно ответил Петропавел.
— Ну и зря, — огорчилась Тридевятая Цаца. — Увидеть во
мне кофемолку Вам мешает знание языка. Если бы значение слова
«кофемолка» не было известно Вам, Вы легко согласились бы
считать кофемолкой меня… А давайте поиграем: в дальнейшем мы
с Вами вместо «да» будем говорить «нет», ладно?
— Но на каком основании? — захотел ясности Петропавел.
— Да ни на каком! — возбудилась Тридевятая Цаца. —
Можно подумать, будто Вам понятно, на каком основании «да»
означает согласие, а «нет» — несогласие. Само по себе слово не

отсылает ни к чему определенному: это только люди соотносят
слова с тем, с чем им заблагорассудится. Так что Вам ничто не
мешает соотнести «да» с несогласием, «нет» — с согласием, а
меня — с кофемолкой. Или с Эйфелевой башней, как Вам больше
нравится.
— Но ведь существуют обычаи! — мудро заметил Петропавел.
— Ах, я не придерживаюсь обычаев, я такая странная!.. Между
прочим, значения слов с течением времени искажаются сами по
себе — я только немножко ускоряю этот процесс, помогая словам.
А Вы говорите по привычке, хотя привычка — это всего-навсего
умение неправильно объяснять новые явления старыми законами…
Впрочем, не хотите играть в «да» и «нет» — не надо! — Она
смерила Петропавла точным взглядом и резюмировала: — Просто Вы
— крепдешин.
— Давайте лучше обсудим, правильно ли я иду к
Слономоське, — неестественно бодро предложил Петропавел.
— Путь к Слономоське обсуждать нечего: все пути ведут к
Слономоське. А вы сейчас сдадите мне экзамен на Аттестат
Странности.
— С какой стати? — вознегодовал Петропавел.
— Да ни с какой! Напрасно Вы ищете для всего логические
объяснения. Поступки ведь могут иметь не только логические
причины, но, скажем, еще и чисто психологические или даже
невропатические… Отвечайте на мои вопросы. Если разговор Вам
неприятен, что нужно сделать?
— Прекратить его!
— Два! — Тридевятая Цаца хихикнула. — Правильный ответ:
если разговор неприятен, его надо продолжать до бесконечности.
— Зачем? — Петропавел захотел понять, но Тридевятая Цаца
только пожала плечами и задала второй вопрос:
— Если человек толстый, какое прозвище ему лучше всего
дать?
— Пончик, — сказал Петропавел все, что знал об этом.
— Два!.. Правильный ответ: если человек толстый, больше
всего ему подходит прозвище «На всякого мудреца довольно
простоты»!
— Это не прозвище, а пословица…
— Неважно! — возразила Тридевятая Цаца. —
Третий вопрос: если Вам холодно, что следует предпринять?
— Одеться потеплее, — уже без надежды отвечал
Петропавел.
— Два. Правильный ответ: если Вам холодно, следует сойти
с ума.
— Разве от этого станет теплее?
— Кто знает… — зевнула Тридевятая Цаца. Потом она
долго-долго смотрела на Петропавла и вдруг покачала головой: —
Ну Вы недале-е-екий! Видела я недалеких, сама не слишком
далекая — всего каких-то тридевять земель, но Вы уж такой
недалекий… И я, хоть зарежьте меня, никогда не выдам Вам
Аттестата Странности.
— Да пропади он пропадом, Ваш Аттестат Странности! —
Петропавел просто вышел из себя. — Я и аттестатом зрелости
обойдусь!
— Так я и думала! — развела руками Тридевятая Цаца. —
Едва лишь увидев Вас, я решила: этот обойдется аттестатом
зрелости. Стало быть, милый мой… что же Вам сказать? Никогда
не читайте книг! Дальняя смысловая перспектива для Вас закрыта
навеки. Вы на всю жизнь обречены воспринимать только буквы —
одни буквы, и ничего больше. То, что кажется маленьким, для Вас
так и останется маленьким навсегда. А то, о чем вообще
умалчивают, Вам и вовсе недоступно. Потому-то Вы, наверное, и
ходите вверх ногами… Странно я закончила, правда? Ах, да, Вы
ведь не можете этого оценить! — Тридевятая Цаца перевернулась
в воздухе и отодвинулась на полшага. — Хотите на прощание еще
одну странность? Я скажу Вам то, чего Вы не поймете. Маленький
Вы человечек! Большой Смысл, Главный Смысл — всегда очень
далек. А Здравый Смысл всегда очень близок. Привет! — Она
зашагала, видимо, вдаль, все увеличиваясь и увеличиваясь в
размерах, пока не заслонила небо. Сделалось темно и жутко.
Петропавел развернулся и побрел в сторону: иметь дело с
Тридевятой Цацей — близкой ли, далекой ли — ему больше не
хотелось. А когда тьма рассеялась, прямо перед глазами его
обозначилась дверь, на которой размашистыми буквами было
написано ХАМСКАЯ ОБИТЕЛЬ. Он толкнул дверь и чуть не наткнулся
на стоявшего за ней человека — не то старообразного юношу, не
то моложавого старика.
— Воще Бессмертный, чтоб я сдох, — представился он,
нагрубив, как показалось Петропавлу, самому себе, и без
остановки продолжал: — Сейчас я буду тебя учить. Урок
первый…
— По какому предмету? — вмешался Петропавел в
неестественный ход событий.
— Ни по какому. Это урок воще.
— Не бывает уроков вообще, бывают уроки по каким-нибудь
предметам! — огрызнулся Петропавел: ему не понравилась сама
идея.
— Слушай, кто тут учитель — ты или я? — сразу заорал
хозяин.
— Этого никто не определял.
Воще Бессмертный извинился за упущение и определил:
— Учитель тут я, а не ты. Внимай моим словам.
— Очень надо! — Петропавел насупился.
— Если ты пришел взаимодействовать со мной,
взаимодействуй. Жанр приказа предполагает подчинение. Все
прочие реакции неуместны.
— Но кто сказал, что Вы вообще имеете право мне
приказывать? Насчет этого нет никаких указаний! — ерепенился
Петропавел.
— Сейчас ты их получить, — уверил его Воще
Бессмертный и подошел к старомодному буфету. Он достал
оттуда какой-то кулек, вынул из него небольшую часть
содержимого, приблизился к Петропавлу и больно схватил его за
ухо. Тот вскрикнул, а Воще Бессмертный, ловко воспользовавшись

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Между двух стульев

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Клюев: Между двух стульев

моментом, сунул ему в рот то, что извлек из кулька. Речевой
аппарат Петропавла мгновенно вышел из строя.
— Вяленая дыня, — пояснил Воще Бессмертный. — Восточная
слабость. Отсюда и первое указание: молчать!
Этого указания Петропавлу уже не требовалось: слиплось
все, что было во рту.
— Указание второе: за мной! — И железными пальцами
схватив Петропавла за руку, он потащил его в другую комнату,
оказавшуюся ванной. «Какие они тут все сильные…» — по дороге
думал уже привыкший никому не сопротивляться Петропавел. Воще
Бессмертный бросил его в ванну и навис над ним, как судьба: —
Указание третье: слушай, что я говорю, ибо я — твой учитель. Я
буду учить тебя всему воще, поскольку, как мне показалось, ты
воще ничего не знаешь. Стало быть, надо начинать с азов…
Азовское море! — с воодушевлением заорал он и пустил воду. —
Резвая птица долетит до его середины! — Петропавел брыкался,
но Воще Бессмертный крепко прижимал его ко дну ванны, самым
подробным образом рассказывая об Азовском море (площадь — 39
тысяч квадратных километров, самое глубокое место — 15
метров). Последняя цифра удивила Петропавла, и он выразил
удивление бровями. Не обратив на это внимание, Воще Бессмертный
рассказывал дальше — и было воще непонятно, для чего он все
это затеял. Петропавел сильно заерзал, когда вода полилась в
рот и уши, но тут же получил довольно энергическую затрещину.
Он не сообразил, что Воще Бессмертный хотел этим сказать,
потому что уже утонул. Впрочем, утонув, он не умер, а продолжал
жить и, что самое страшное, слышать повествование Воще
Бессмертного. Голова работала ясно, но ничего не понимала.
Зачем ему рассказывают про Азовское море? Почему вообще такой
странный выбор: именно Азовское? И наконец — чего ради так
долго?
Однако беспорядочное речевое поведение продолжалось, и
утонувший Петропавел отчаялся уразуметь, к чему клонит этот
Воще Бессмертный: тихо, как и подобает утопленнику, Петропавел
лежал под водой. Внезапно учитель заговорил на немецком языке,
что возмутило Петропавла сверх всякой меры. Он собрался с
силами и забулькал, но Воще Бессмертный свободной рукой схватил
с вешалки полотенце и под водой затянул им рот утопленника,
накрепко связав концы полотенца на затылке. Чрезмерность
насилия потрясла Петропавла.
— Так будет еще лучше, — по-фински произнес Воще
Бессмертный, и Петропавел даже не удивился, что не только
опознал язык, но и понял сказанное.— Есть тут у нас одно
золотое правило, — продолжал мучитель. — Меньше задашь
вопросов — меньше получишь ответов. — Потом он странно
хмыкнул и вроде бы невпопад заметил: — Меньше всего вопросов
задают мертвецы: они воще не задают никаких вопросов. — И на
языке дружбы, понятном каждому, Воще Бессмертный продолжил
рассказ об Азовском море. Говорил он быстро, но выразительно:
стенал, хохотал, выл и закатывал глаза, стоя уже по пояс в
воде. Когда же вода покрыла Воще Бессмертного с головой, а
потом заполнила всю ванную комнату, он вдруг отпустил
Петропавла, неожиданно потеряв к нему всякий интерес.
Петропавел принял сидячее положение и ошарашенно смотрел на
Воще Бессмертного. Под водой тот сделался тихим, лег в раковину
и загрустил оттуда. Несмотря на озлобленность, Петропавел
внезапно почувствовал острую нежность к Воще Бессмертному, в
раковине напоминавшему старую улитку. Ему захотелось прижать к
себе эту улитку и чем-нибудь утешить ее, но он сдержался.
— Тебе, небось, до лампочки, что я грущу? — угрюмо
осведомился Воще Бессмертный по-арабски. Петропавел покачал
головой. Тогда Воще Бессмертный вылез из раковины, подплыл к
Петропавлу и обнял его. Это очень сблизило их — и они
принялись плавать и играть в воде, как две маленькие рыбки.
— Да выплюнь ты эту дыню! — возмущенно крикнул вдруг
Воще Бессмертный. — Не нравится — так что ж ты ее мусолишь во
рту? Ни тебе поговорить, ни тебе посмеяться… И повязку эту
свою дурацкую сними: плаваешь тут, как баба!
Петропавел с негодованием сорвал повязку и выплюнул дыню в
воду. Она всплыла. Едва освободив рот, Петропавел возопил:
— Что все это значит?
— Азовское море? О, оно значит для меня многое…
— А для меня — ничего не значит, — отрезал Петропавел.
— Тебя и не спрашивают, — отрезал по отрезанному Воще
Бессмертный. — Как бы там ни было, ты все равно не имеешь
права вынимать мое Азовское море из моей системы представлений,
помещать в твою и там понимать. — Да я вообще не намерен его
понимать!
— Твои намерения тут никого не интересуют.
Тут каждого интересуют мои намерения. Осознай это — и все
сразу станет на свои места.
Петропавел отвернулся, демонстрируя нежелание осознавать.
— Тебе нехорошо здесь? — лирически поинтересовался Воще
Бессмертный и, обидевшись на молчание Петропавла, уплыл в угол
ванной. Оттуда он сказал: — Я поведаю тебе свою историю, мой
юный друг.
— Прямо тут, в воде? — уточнил Петропавел. — А чего? —
невозмутимо откликнулся Воще Бессмертный. — Тут славно, на
взморье! — Он набрал полные легкие воды и начал: — Обычно
говорят: «Я родился тогда-то и тогда-то, там-то и там-то…» А
я не рождался никогда и нигде. Я всегда тут был.
— Пожалуй, так не может быть, — не удержался Петропавел.
— Может, — уверил его Воще Бессмертный. — Может быть
по-всякому. Я точно никогда и нигде не рождался. Это и
правильно, иначе как бы я мог быть бессмертным? Если ты
помнишь, есть такой Кощей Бессмертный — так вот, он никакой не
бессмертный, потому что смерть его — на конце иглы, игла — в

яйце, яйцо — в утке, утка — в ларце, а ларец — на дубу. Этак
каждый может сказать: я, например, бездетный, а дети мои — во
дворе, а двор — около дома, а дом — в деревне, а деревня — в
Крыму, а Крым — на Украине… Какой же ты бездетный, если у
тебя на Украине дети?.. Вот я — другое дело. Я совершенно
бессмертный, то есть Воще Бессмертный, я никогда не умру.
Следовательно, я никогда и не рождался.
— Следовательно, Вас нет, — жестоко заключил Петропавел.
— Тоже мне — открытие! — Воще Бессмертный залег на дно
ванной. — Развернуть перед тобой концепцию иллюзорности бытия,
что ли… — Он свернулся калачиком, подумал и произнес: — Не
буду я ничего разворачивать. Ну нет меня — так нет: не велика
тетеря для общества! Странно другое: I have never been a child!
— Дальше Воще Бессмертный заговорил неизвестно на каком, но
хорошо понятном Петропавлу мертвом языке. — Поэтому я не
испытал тягот и радостей детства. Моя мать никогда не кормила
меня молоком: во-первых, у меня не было матери, а стало быть, у
нее не было и молока. Мой отец никогда ничему меня не учил:
во-первых, у меня не было отца, а во-вторых, я и так все знал.
Учителя не били меня: по причине их отсутствия я бил себя сам.
Это очень упрощало жизнь… Я часто думаю: будь я Воще Смертный
— я бы и хоронил себя сам. Тогда это упростило бы и смерть. К
счастью, смерть мне упрощать незачем… Вот так и случилось,
что я воще все знаю — потому-то ко мне и надо относиться как к
учителю воще всего. Правда, я еще воще никогда никого ничему не
учил. Ты — мой первый блин. А первый блин, как говорится,
всегда курам насмерть… ты уж извини, если что не так.
— Нет-нет, все нормально! — поспешил успокоить его
Петропавел, но Воще Бессмертный вдруг зашмыгал носом и ни с
того ни с сего зарыдал.
— Что с Вами? — Петропавел чуть не всплыл от
неожиданности.
— О, это слово! — запричитал Воще Бессмертный. — У меня
с ним столько связано!.. Картины прошлого встают перед
глазами… Все-таки чертовски неудобно рыдать в воде! —
отвлекся он, но тут же зарыдал с утроенной энергией. — Зачем,
зачем ты произнес это слово при мне!
— Простите… — сконфузился Петропавел, — но какое
именно слово Вы имеете в виду?
— Слово «нормально»! — белугой взревел Воще Бессмертный.
— Боже, сколько раз я слышал его!
— Честно говоря, я не понимаю, почему такое простое
слово, как «нормально»…
— Не повторяй его, о бездушный! — взвыл Воще
Бессмертный. — Тебе и не понять, до какой степени чутким к
звучащему слову может быть живой организм, какие глубины
способно всколыхнуть оно в нем! Ты же не прожил моей жизни, а
берешься судить о том, что значит для меня то или иное слово…
Ах, оставь, оставь мне хотя бы это право: у меня ведь, кроме
него, ничего нет! Меня и самого-то, как видишь, нет!
— А я— есть? — осторожно спросил Петропавел.
— На твоем месте, — прекратив рыдать, неожиданно сухо
сказал Воще Бессмертный, — я бы из чисто компанейских чувств
не задавал этого вопроса. Неловко как-то получается: меня,
такой глыбы, — нет, а ты, такая моль, — хочешь быть! — Потом
он приблизил свое неопределенное лицо к лицу Петропавла и очень
серьезно произнес: — Ты есть. И то, что ты есть, накладывает
на тебя очень большие обязательства по отношению к нам — тем,
кого нет… Но кажется, начинается шторм.
Петропавел посмотрел наверх: потолка ванной комнаты уже
действительно не было видно; тускло мерцала лампочка, мотаясь в
разные стороны.
— Сколько бедных рыбаков погибнет сегодня! — горько
вздохнул Воще Бессмертный. — Да и ты, наверное, погибнешь: ты
ведь смертен?
— До нас шторм не опустится, — грамотно сообщил
Петропавел.
— Плохо ты меня слушал, — укорил его Воще Бессмертный.
— Какова максимальная глубина Азовского моря?
— Кажется, пятнадцать метров! — с ужасом вспомнил
Петропавел.
— Стало быть, опустится, — развел руками Воще
Бессмертный.
— Что же делать мне… смертному? — Петропавел поверил и
струсил.
— Давай на поверхность: может, вынесет волной… на брег,
— архаично закончил Воще Бессмертный и, не сочтя необходимым
проститься, быстро поплыл в западном направлении.
— Погодите! — крикнул Петропавел. — Как мне дальше к
Слономоське?
— У кого ты спрашиваешь? — обернулся Воще Бессмертный.
— Если у меня, то меня, как ты справедливо заметил, — нет…
Когда его не стало видно за толщей воды, у Петропавла даже
сердце защемило. Вот ведь несчастье: пусть Смежная Королева
двойственна, пусть Тридевятая Цаца за сколько угодно километров
отсюда, но они хоть есть, а тут… надо же, такая глыба — и
виден, и слышен, и осязаем, и целостен, ан — нету его, не
существует!
Петропавел всплакнул бы, если б не шторм. Но времени
терять было нельзя, и, покинув ХАМСКУЮ ОБИТЕЛЬ, он устремился
наверх — навстречу спасительной волне.

Глава 10. Милое искусство, коварное искусство

Пока Петропавел соображал, какая из волн спасительная,
одна волна накрыла его с головой, и, вспомнив о том, что он
смертен, бедняга даже глупо выкрикнул в пространство:
«Спасите!» — но, как ни странно, получил ответ.
— Не шуми, — сказали ему, — и так ничего не слышно.
— Спасите! — шепотом повторил он, хотя, может быть,
из-за волн вокруг никого видно не было.
— Что ты имеешь в виду?— раздался возле самого его уха
тихий противный голос. Несмотря на критическую ситуацию,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24