Рубрики: ПСИХОЛОГИЯ

разнообразная литература по психологии

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

чист от общей пошлости.
Из сказанного следует, что любовь к одиночеству не есть
непосредственное, врожденное влечение, а развивается косвенным
путем, постепенно, по преимуществу в благородных людях, причем
им приходится преодолеть при этом естественную склонность к
общительности и бороться с нашептыванием Мефистофеля.

«Брось предаваться горьким бредням;
Они — как коршун на груди твоей.
Почувствуешь себя ты в обществе последнем,
Что человек ты меж других людей».

Одиночество — удел всех выдающихся умов: иногда оно
тяготит их, но все же они всегда избирают его, как наименьшее
из двух зол. С годами, однако, люди мирятся с одиночеством, оно
становится все легче и естественнее, и на шестом десятке
влечение к нему делается нормальным и даже инстинктивным. К
этому времени решительно все благоприятствует этому влечению.
Исчезают сильнейшие побуждения к общительности — успех у
женщин и половое влечение; этот бесполый характер старчества
кладет основу известной самоудовлетворенности, вытесняющей со
временем всякую общительность. Тысячи планов и глупостей
изведаны и разоблачены; активная жизнь в большинстве случаев
уже кончена, ждать больше нечего, нет никаких планов, никаких
намерений; поколение, к которому человек принадлежит, уже
исчезло с лица земли; окруженный чуждым племенем, он уже
объективно одинок. К тому же, полет времени ускорился, а дух
все же хочет его использовать. Ибо, если только сохранилась
ясность ума, то благодаря множеству приобретенных знаний и
опытности, благодаря тому, что все мысли уже продуманы и
разработаны, благодаря умению и привычке использовать все свои
силы — всякое умственное занятие становится более легким и
интересным, нежели прежде. Тысячи вещей, раньше словно
окутанных туманом, теперь видны ясно; результаты трудов
человека убеждают его в его превосходстве. Вследствие
многолетнего опыта он уже не ждет много от человечества; ведь,
взятое в целом, оно отнюдь не таково, чтобы выиграть при
ближайшем знакомстве; напротив, кроме некоторых редких,
счастливых исключений, на свете попадаются лишь весьма
дефектные экземпляры человеческого типа, к которым лучше вовсе
не прикасаться. В эти годы не поддаешься более обычным обманам,
скоро распознаешь каждого и редко ощущаешь желание войти с ним
в более близкие отношения. Наконец, — в особенности если
человек еще в юности приучился к замкнутой жизни, — привычка к
одиночеству укореняется, становится второй натурой. Любовь к
одиночеству, которая прежде должна была бороться с
общительностью, теперь становится нормальной, естественной: в
одиночестве человек чувствует себя, как рыба в воде. Каждая
выдающаяся, а, следовательно, непохожая на других, обособленно
живущая личность, в юности, быть может, страдавшая от
одиночества, — видит в нем к старости свое лучшее утешение.
Правда, этой существенной привилегией старости человек
пользуется все-таки в соответствии со своими умственными
силами, так что выдающийся ум выиграет от этого больше всего;
однако, до известной степени эта выгода достается всем. Лишь
крайне убогие и пошлые люди остаются на старости лет столь же
общительными, как и раньше; в этом случае они становятся в
тягость обществу, от которого они отстали; в лучшем случае их
терпят, тогда как раньше они были желанными гостями.
В этом обратном соотношении между числом лет и степенью
нашей общительности можно найти телеологическую подкладку. Чем
моложе человек, тем больше он должен учиться всему; но природа
предоставляет ему лишь то, «взаимное обучение», какое дает
общение с равными себе, в этом смысле человеческое общество
можно сравнить с огромной Белль — Ланкастерской школой.
Училища и учебники слишком удалены от природы, а потому вполне
целесообразно, что человек тем прилежнее посещает «школу
природы», чем он моложе.
«Ничто не бывает хорошо во всех отношениях», сказал
Гораций, и «нет лотоса без стебля», гласит индийская поговорка;
точно так же и одиночество, при всех его преимуществах, имеет
незначительные невыгоды и тягости, которые, однако, ничтожны по
сравнению с теми, какие доставляет нам общество; поэтому тот,
кто обладает известными достоинствами, найдет, что гораздо
легче обходиться без людей, чем жить с ними. — Среди этих
невыгод есть одна, которая людьми подмечается реже, чем другие;
заключается она в следующем: как после непрерывного долгого
пребывания в комнате тело наше становится настолько
чувствительным к внешним влияниям, что малейший свежий ветерок
вызывает болезнь, — так и наша душа после долгой замкнутой
жизни и одиночества приобретает такую чувствительность, что
незначительнейшее происшествие, слово, даже выражение лица уже
беспокоит, задевает или оскорбляет нас, тогда как человек,
постоянно вращающийся среди людской суеты, вовсе не обратит на
это внимания.
Тот, кого в юности справедливое отвращение к людям
заставило удаляться от них и кто все-таки не может выносить
продолжительного одиночества, — тому я посоветую приучить себя
вносить в общество часть своего одиночества, т. е. привыкнуть
быть и в обществе в известной мере одиноким, следовательно, не
высказывать всего что он думает, и с другой стороны не очень
доверять тому, что скажут люди; не ждать от них многого ни в
моральном, ни в умственном отношении и выработать в себе то
равнодушие к их мнениям, при котором только и может создаться
истинная терпимость. Тогда он, хотя и будет среди людей, но все
же не будет принадлежать к их обществу, и это оградит его от
слишком близкого соприкосновения с ними, а, следовательно, и от

осквернения и вреда. Образцом такой суженной «забронированости»
является дон Педро в комедии Моратина «El cafe, о Sea la
comedia nueva», особенно, во второй и третьей сцене 1-го акта.
В этом смысле общество можно сравнить с огнем, у которого умный
греется в известном отдалении от него, а не суется в пламя, как
глупец, который, раз обжегшись, спасается в холод одиночества,
жалуясь на то, что огонь жжется.
10) Зависть в человеке естественна и все же она и порок и
несчастье25. В ней мы должны видеть врага нашего счастья и
всеми силами стараться задушить ее. На этот путь наставляет нас
Сенека (de ira III, 30) прекрасными словами: «будем
наслаждаться тем, что имеем, не вдаваясь в сравнения; никогда
не будет счастлив тот, кто досадует на более счастливого»; и
далее (ер. 15): «вместо того, чтобы считать превосходящих тебя
людей, подумай, скольких ты превосходишь». Следует чаще думать
о тех, кому живется хуже нашего, чем о тех, кто кажется
счастливее нас. Когда нас постигают действительные несчастья,
то лучшее утешение, — хотя оно и истекает из того же
источника, что и зависть — доставит нам зрелище чужих
страданий, превосходящих наше горе, а после этого — общение с
людьми, находящимися в том же положении что и мы — с
сотоварищами по несчастью.
Такова активная сторона зависти. Относительно пассивной ее
стороны надо сказать, что никогда ненависть не бывает столь
непримиримой, как зависть; потому не следует постоянно и
усердно возбуждать ее в других, а наоборот, отказаться от этого
наслаждения — как и многих других, — из-за опасных его
последствий.
Есть три вида аристократии: 1) по рождению и по чину, 2)
денежная аристократия, 3) аристократия ума. Последняя, по
существу, — наивысшая и даже будет признана таковой, если дать
на это много времени; уже Фридрих Великий сказал: «les вmes
privilйgiйes rangent а l’йgal des souverains» (выдающиеся умы
стоят наравне с государями), когда его гофмаршалу показалось
неподобающим, что в то время, как министры и генералы сидели за
маршальским столом, Вольтеру было назначено сесть за тот стол,
за которым расположились владетельные князья и их наследники.
— Каждая из этих аристократий окружена сонмом завистников,
втайне злобствующих на каждого ее члена и старающихся, — если,
конечно, его не приходится бояться — так или иначе дать ему
понять, что он нисколько не выше их. Однако именно это старание
и выдает, что сами они убеждены в противном. Тем, кому
завидуют, следует подальше держать эту рать завистников и по
возможности избегать всякого соприкосновения с ними, так, чтобы
их вечно разделяла широкая пропасть; если это невыполнимо, то
остается равнодушно переносить все их нападки, источник коих
иссякнет сам собою; — этот способ и практикуется весьма часто.
Напротив, члены одной аристократии относятся обычно без зависти
к членам двух других, и каждый считает свое достоинство равным
достоинству другого.
11) Прежде чем браться за выполнение какого-либо
намерения, надо несколько раз хорошенько его обдумать и даже
после того, как все нами уже подробно рассмотрено, следует
принять в расчет несовершенство людского познания, из-за коего
всегда возможно наступление обстоятельств, исследовать и
предвидеть которых мы не смогли, — обстоятельств, способных
опрокинуть все наши расчеты. Такое размышление непременно
прибавит весу на сторону отрицания и скажет нам, что не следует
без необходимости, трогать ничего важного, нарушать
существующий покой. Но раз решение принято, раз мы уже взялись
за дело, дальнейшее направление его определено и остается
только ждать результатов, — то нечего волновать себя
повторными размышлениями о деле уже предпринятом и тревожиться
возможными опасностями; наоборот, надо совершенно выкинуть это
из головы, подавить всякую мысль о нем и утешить себя
сознанием, что в свое время это дело было нами основательно
обдумано. Подобный совет содержит итальянская поговорка:
«legala bепе a poi lascia la andare», которую Гете перевел
словами: «седлай хорошенько и тогда уже поезжай спокойно».
(Кстати, значительная часть его афоризмов, помещенных под
рубрикой «Sprichwцrtlich» — ничто иное, как переведенные
итальянские пословицы). — Если, несмотря на все, дело
кончилось неудачей, то это потомку, что все наши планы
подчинены случаю и подвержены ошибкам. Даже Сократ, мудрейший
из людей, нуждался в «Демонионе» — высшей предостерегающей
силе — чтобы знать, как следует поступать или как избежать
ложного шага в своих личных делах; это доказывает, что никакой
ум не в силах сам справиться с этими вопросами. Поэтому
сказанное, по-видимому, каким-нибудь папой изречение: «в каждом
постигшем нас несчастии виноваты мы сами, по крайней мере,
отчасти» — не безусловно и не всегда — хотя в огромном
большинстве случаев — верно. Сознание того, по-видимому,
сильно влияет на то, что люди по возможности стараются скрыть
свои несчастия и казаться довольными: они опасаются, что по их
страданиям заключат об их вине.
12) Если произошло какое-либо несчастье, которого уже
нельзя поправить, то отнюдь не следует допускать мысли о том,
что все могло бы быть иначе, а тем паче о том, как можно было
бы его предотвратить: такие думы делают наши страдания
невыносимыми, а нас — самоистязателями. Лучше брать пример с
царя Давида, неотступно осаждавшего Иегову мольбами о своем
сыне, пока тот лежал больным; когда же он умер, — Давид только
пожал плечами и больше о нем не вспоминал. Тот, у кого не
хватит на это легкомыслия, может воспользоваться
фаталистической точкой зрения, ухватившись за ту великую
истину, что все свершается в силу необходимости и потому
неизбежно.
Впрочем, это правило односторонне. Правда, оно пригодно
для непосредственного успокоения и облегчения в минуту горя; но
если в случившемся виновата — как это бывает чаще всего наша
собственная небрежность или безрассудность, тогда повторные
размышления о том, как можно было предотвратить беду, послужат
в качестве полезного самосечения, к нашему исправлению, уроком

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

становится средством к этой цели тогда как остальные люди
именно это пошлое, пустое, скучное существование считают целью.
Он преимущественно будет заботиться о чисто духовной жизни,
которая, благодаря постоянному развитию мышления и познания,
получит связность и все резче обрисовывающуюся целость и
законченность завершающегося произведения искусства. От нее
печально отличается жизнь чисто практическая, направленная лишь
на личное благосостояние, способная развиваться лишь вширь, но
не вглубь, и служащая целью, тогда как должна бы быть лишь
средством.
Наша практическая, реальная жизнь раз ее не волнуют
страсти, — скучна и плоска; в противном же случае она
становится горестной; поэтому счастливы только те, кто наделен
некоторым излишком ума сверх той меры, какая необходима для
служения своей золе. Такие люди рядом с действительной жизнью
живут еще и духовной, постоянно их интересующей и занимающей, и
притом чуждой страдания. Простого безделья, т. е. ума,
незанятого служением воле, — для этого мало; требуется
положительный избыток сил, который только и способен толкнуть
нас на чисто умственную работу, вне служения воле: «отдых без
занятий — это смерть, погребение живого человека» (Seneca, ер.
82). Сообразно с тем, велик или мал этот избыток ума,
существуют бесчисленные градации духовной жизни, начиная с
собирания и описания насекомых, птиц, минералов, монет и вплоть
до создания высших произведений поэзии и философии.
Такая духовная жизнь ограждает нас не только от скуки, но
и от ее пагубных последствий. Она спасает от дурного общества и
от тех многих опасностей, несчастий, потерь, растрат, какие
постигают всякого, ищущего свое счастье во внешнем мире.
Правда, мне моя философия ничего не дала, зато многое
сохранила.
«Нормальный», средний человек вынужден искать жизненных
наслаждений вне себя: — в имуществе, чине, жене и детях,
друзьях, в обществе и т. п., и на них воздвигать свое счастье;
поэтому счастье рушится, если он их теряет или в них
обманывается. Его положение можно выразить формулой: центр его
тяжести — вне его. Поэтому его желания и капризы постоянно
меняются; если позволяют средства — он то покупает дачу,
лошадей, то устраивает празднества и поездки, вообще ведет
широкую жизнь. Удовольствия он ищет во всем окружающем, вовне,
подобно больному, надеющемуся в бульоне и лекарствах найти
здоровье, истинный источник которого — его жизненная сила.
Чтобы не перейти сразу к другой крайности, возьмем
человека, если и не с выдающимися, то все же с превышающими
обычную скудную дозу духовными силами. Если внешние источники
радости иссякнут или перестанут его удовлетворять, — он начнет
по-дилетантски заниматься искусством, или же реальными науками
— ботаникой, минералогией, физикой, астрономией и т. п.,
найдет в этих занятиях немало наслаждения, и отдохнет за ними;
мы можем сказать, что центр тяжести лежит отчасти уже в нем
самом. Но так как дилентантизм в искусстве еще далек от
истинного таланта, а реальные науки не идут далее
взаимоотношения явлений, то ни то, ни другое не в силах
поглотить человека всецело, наполнить все его существо и так
сплести с собою его жизнь, чтобы ко всему остальному он потерял
интерес. Это составляет удел высшего духа, который обычно
именуют гением. Только гений избирает абсолютной темой своего
бытия жизнь и сущность предметов, и глубокое их понимание
стремится выразить, в зависимости от индивидуальных свойств, в
искусстве, поэзии или философии.
Только для такого человека занятие собою, своими мыслями и
творениями насущно необходимо, одиночество — приятно, досуг —
является высшим благом, — все же остальное — не нужно, а если
оно есть, то нередко становится в тягость. Лишь про такого
человека можно сказать, что центр его тяжести — всецело в нем
самом.
Отсюда станет ясно, почему такие, крайне редкие люди даже
при отличном характере, не принимают того теплого,
безграничного участия в друзьях, семье и обществе, на которое
способны многие другие. Они готовы примириться с чем угодно,
раз только они имеют себя. В них заложен один лишний
изолирующий элемент, тем более действительный, что другие люди
никогда не могут их удовлетворить; и этих других они не считают
равными себе; так как эта отдаленность сказывается всегда и во
всем, то постепенно они начинают считать себя отличными от
людей существами и говорить о людях в третьем, а не в первом
лице множественного числа.
С этой точки зрения тот, кого природа щедро наделила в
умственном отношении, — является счастливее всех; ибо
очевидно, что субъективные данные важнее, чем объективные,
действие коих, каково бы оно ни было, всегда совершается через
посредство первых. Это и выражают стихи Люциана (Anthol. 1,67):
«Богатство духа — единственно истинное богатство; ибо
имущественный достаток влечет за собою несчастье». Обладателю
внутреннего богатства не надо извне ничего, кроме одного
отрицательного условия — досуга, — чтобы быть в состоянии
развивать свои умственные силы и наслаждаться внутренним
сокровищем, другими словами — ничего, кроме возможности всю
жизнь, каждый день и час, быть самим собою. Кому предназначено
наложить отпечаток своего ума на все человечество, для того
существует лишь одно счастье: иметь возможность развить свои
способности и закончить свои труды, — и одно несчастье: не
иметь этой возможности. Все остальное мало его касается.
Поэтому великие умы всех времен придавали огромную ценность
досугу. Что стоит человек, то стоит для него его досуг.
«Счастье, по-видимому, заключается в досуге», — сказал
Аристотель (Eth. Nie. X, 7), а Диоген Лаэртий свидетельствует,

что «Сократ восхвалял досуг превыше обладания девушкою». Тот же
смысл имеют слова Аристотеля (Eth. Nie. X, 7 — 9): «жизнь
философа — самая счастливая» и его изречение (Политика IV,
II): «счастье в том, чтобы без помех упражнять свои
способности, каковы бы они ни были». Это совпадает со словами
Гете в «Вильгельме Мейстере»: кто рожден с талантом и ради
этого таланта, — найдет в нем свое счастье».
Но ни обычный удел человека, ни его природа не дают ему
досуга. Естественное назначение человека состоит в том, чтобы
проводить всю жизнь в приобретении всего необходимого для
сущестования своего и семьи. Человек — сын нужды, а не
«свободный ум». Поэтому для среднего человека досуг скоро
становится бременем, даже пыткой, если не удается заполнить его
разными искусственными, фиктивными целями — игрой,
развлечениями или какой угодно чепухой; для него досуг опасен:
правильно замечено, что «трудно обрести покой в праздности».
С другой стороны ум, далеко превышающий среднюю норму, —
есть явление ненормальное, неестественное. Но раз оно налицо,
то для счастья его обладателя необходим еще досуг, столь
ненужный одним и столь пагубный для других; без досуга он будет
Пегасом в ярме — т. е. несчастлив. Если же сочетаются обе
ненормальности — внешняя и внутренняя, т. е. материальный
достаток и великий ум, — то в этом случае счастье обеспечено;
такой человек будет жить особою, высшею жизнью: он застрахован
от обоих противоположных источников страданий — нужды и скуки
— т. е. как от забот о пропитании, так и от неспособности
переносить досуг (т. е. свободное время) — два зла, которые
вообще щадят человека лишь тогда, когда они, нейтрализуясь,
поочередно уничтожают друг друга.
Однако, с другой стороны надо учесть, что большой ум,
вследствие преобладания нервной деятельности, образует
повышенную восприимчивость к боли в любом ее виде; кроме того,
обусловливающий его страстный темперамент и неразрывно с ним
связанные живость и цельность всех представлений придают
чрезвычайную бурность вызванным ими аффектам, из которых
мучительных в жизни больше, чем приятных. Наконец, выдающийся
ум отдаляет его обладателя от остальных людей, их жизни и
интересов, так как чем больше человек имеет в себе, тем меньше
могут дать ему другие. Сотни предметов, доставляющих людям
удовольствие, для него скучны и ненужны, в чем, пожалуй, и
сказывается повсюду царящий закон возмездия. Очень часто и,
по-видимому, справедливо утверждают, что весьма ограниченный в
умственном отношении человек, в сущности — самый счастливый,
хотя никто и не позавидует такому счастью. Впрочем, я не желаю
навязывать читателю окончательного решения этого вопроса, тем
более, что сам Софокл высказал по нему два диаметрально
противоположных суждения: «глубокое знание есть первое условие
счастья» (Antiq. 1328) и «не думать ни о чем — значит жить
счастливо» (Ajax. 550). Также разноречивы философы Ветхого
Завета: «жизнь глупца — хуже смерти» (Иис. Сир. 22, 12) и «где
много мудрости — там много горя» (Экл. 1, 18).
Кстати упомяну здесь, что человек, не имеющий вследствие
— нормальной, впрочем — ограниченности, умственных сил,
никаких духовных потребностей, называется филистером — слово,
присущее лишь немецкому языку; возникнув в студенческой жизни,
термин этот получил позже более широкий смысл, сохранив,
однако, прежнее основное значение — противоположности «сыну
муз». С высшей точки зрения я дал бы понятию филистера такое
определение: это — человек, постоянно и с большою серьезностью
занятый реальностью, которая на самом деле не реальна. Но
подобное, уже трансцедентное определение не подходило бы к той
популярной точке зрения, на которую я стал, принявшись за
настоящий труд, — а потому, быть может, было бы понятно не
всем читателям. Первое же определение легче допускает
специальные разъяснения и достаточно ясно указывает на сущность
типа и на корень свойств, характеризующих филистера. Это —
человек без духовных потребностей. Отсюда следует многое.
Во-первых, в отношении себя самого филистер лишен духовных
наслаждений, ибо, как приведено выше: «нет истинных
удовольствий без истинных потребностей». Никакое стремление, ни
к познанию и пониманию, ради них самих, ни к собственно
эстетическим наслаждениям, родственное с первым, — не оживляют
его существования. Те из подобных наслаждений, которые ему
навязаны модой или долгом, он будет стараться «отбыть» как
можно скорее, словно каторгу. Действительными наслаждениями
являются для него лишь чувственные. Устрицы и шампанское — вот
апофеоз его бытия; цель его жизни, — добыть все,
способствующее телесному благоденствию. Он счастлив, если эта
цель доставляет много хлопот. Ибо если эти блага заранее ему
подарены, то он неизбежно становится жертвой скуки, с которой
начинает бороться чем попало: балами, театрами, обществом,
картами, азартными играми, лошадьми, женщинами, вином и т. д.
Но и всего этого недостаточно, чтобы справиться со скукой, раз
отсутствие духовных потребностей делает для него недоступными
духовные наслаждения. Поэтому тупая, сухая серьезность,
приближающаяся к серьезности животных, — свойственная
филистеру и характеризует его. Ничто не радует, не оживляет
его, не возбуждает его участия. Чувственные наслаждения скоро
иссякают; общество, состоящее сплошь из таких же филистеров —
делается скоро скучным, а игра в карты начинает утомлять.
Правда, остаются еще радости своего рода тщеславия, состоящего
в том, что он старается богатством, чином, влиянием или властью
превзойти других, которые за это будут его уважать, — или же
хотя бы только в том, чтобы вращаться в среде тех, кто добился
всего этого и таким образом греться в отраженных от них лучах
(a snob).
Из этой основной черты филистера вытекает, во-вторых, в
отношении других людей, что не имея духовных, а имея лишь
физические потребности, он станет искать того, кто может
удовлетворить эти последние. В требованиях, предъявляемых им к
людям, он меньше всего будет заботиться о преобладании духовных
способностей; скорее они возбудят в нем антипатию, пожалуй,
даже ненависть: они вызовут в нем тяжелое чувство своей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

на будущее время. Особенно не следует, как это часто делается,
оправдывать, скрашивать, смягчать пред самим собою те ошибки, в
которых мы очевидно виноваты; надо сознаться в них самому себе,
ясно представить себе весь их размер, чтобы твердо решиться
избегать их впредь. Правда, этим мы создадим недовольство
самими собою, но: «если не наказывать человека, он ничему не
научится».
13). Нужно сдерживать свое воображение во всем, что
касается нашего счастья или несчастья; прежде всего не строить
воздушных замков: они обходятся слишком дорого, так как
приходится вскоре же и с грустью разрушать их. Но еще больше
надо остерегаться рисовать себе возможные только несчастья.
Если бы они действительно были взяты «с ветра», или были
маловероятны, то очнувшись от этого сна, мы понимали бы, что
все это — только кошмар, а потому тем больше радовались бы
лучшей, по сравнению с ними, действительности; во всяком же
случае мы извлекли бы из этого предостережение против
отдаленных, хотя и возможных бедствий. Но воображение редко
создает такие картины; «от нечего делать» оно рисует одни лишь
«увеселительные замки». Материалом же для наших мрачных дум
служат те несчастия, которые хотя и далеки, но в известной мере
реально грозят нам, такие беды воображение увеличивает,
переносит их ближе, чем они есть на самом деле, ц окрашивает
самой мрачной краской. Такие думы нам труднее стряхнуть с себя
при пробуждении, чем радужные мечты, которые тотчас же
опровергаются действительностью, причем в лучшем случае от них
остается слабая надежда. Раз уж мы предались мрачным мыслям
(blue devils), то появляющиеся в воображении картины
сглаживаются не так-то легко: возможность их осуществления
существует, в общем, всегда; самую же степень возможности мы не
всегда можем определить; возможность легко превращается в
вероятность — и мы уже встревожены. Поэтому то, что касается
нашего счастья или несчастья, должно рассматриваться через
призму разума, рассудка, спокойного холодного размышления и при
посредстве одних абстрактных понятий. Воображение не должно
участвовать в этом, ибо оно не рассуждает, а лишь рисует нам
картины, бесплодно, а нередко и очень болезненно волнующие нас.
Особенно строго следует соблюдать это правило вечером. Как
темнота делает нас боязливыми и все наполняет страшными
образами, так же влияет и неясность мысли; неясность всегда
порождает боязливость; поэтому вечером, когда утомление и
сонливость обволакивают разум и рассудок туманом, когда дух
устал и не в силах ясно разбираться во всем, тогда предметы
наших мыслей, особенно, если они касаются наших личных дел,
легко могут показаться страшными и опасными. Чаще всего это
бывает ночью, в постели, когда дух совершенно ослаб, рассудок
плохо отвечает своему назначению и бодрствует одно лишь
воображение. Ночь всему придает черный оттенок. Поэтому в наших
мыслях перед засыпанием или при пробуждении среди ночи факты
обычно так же грубо искажаются и обезображиваются, как во сне;
если дело касается личных обстоятельств, то они представляются
крайне мрачными и ужасающими. Утром такие кошмары испаряются,
как сны; испанская поговорка гласит: ночь темна, день —
светел». Но уже вечером, когда зажжены огни, разум, как и глаз,
видит не так ясно, как днем; поэтому вечер непригоден для
серьезных, а тем паче неприятных размышлений. Для этого, как и
для всех вообще занятий без исключения, как умственных, так и
физических, — самое подходящее время — утро. Утро — это
юность дня — все радостно, бодро и легко; мы чувствуем себя
сильными и вполне владеем всеми нашими способностями. Не
следует ни укорачивать его поздним вставанием, ни тратить его
на пошлые занятия или болтовню, а видеть в нем квинтэссенцию
жизни, нечто священное. Вечер — это старчество дня; вечером мы
устали, болтливы и легкомысленны. Каждый день — жизнь в
миниатюре: пробуждение и вставание — это рождение, каждое
свежее утро — юность и засыпание — смерть.
Вообще состояние здоровья, сон, питание, температура,
погода, обстановка и много других внешних условий оказывают
могучее влияние на наше настроение, а это последнее — на наши
мысли. Потому-то от времени, даже от места зависят в такой мере
наши взгляды на разные обстоятельства и наша способ-кость к
труду. Гете говорит: «Ловите хорошее настроение — оно так
редко посещает нас».
Не только нам приходится выжидать угодно ли и когда именно
угодно будет появиться объективным представлениям и
оригинальным мыслям, но даже вдумчивое размышление о каком-либо
личном деле не всегда удается нам в тот час, какой мы заранее
для него назначили и когда мы к нему уже приготовились; оно
часто само выбирает время и тогда уже мысли текут своим
порядком и мы можем проследить их с полным вниманием.
Обуздывая наше воображение, необходимо еще запретить ему
восстанавливать и раскрашивать когда-то пережитые
несправедливости, потери, оскорбления, унижения, обиды и т. п.;
этим мы только разбудим давно задремавшую в нас досаду, гнев и
другие низкие страсти, и тем загрязним нашу душу. Неоплатоник
Прокл дает прекрасное сравнение: как в каждом городе рядом с
благороднейшими, выдающимися людьми живет всякий сброд, так и
каждый, даже лучший, благороднейший человек обладает с рождения
низкими и пошлыми свойствами человеческой, а то и звериной
натуры. Не следует возбуждать эти элементы к восстанию, ни даже
позволять им вообще высовываться наружу, ибо они крайне
отвратительны на вид, вышеупомянутые образы фантазии — это их
демагоги. К тому же малейшая неприятность, причиненная людьми
или вещами, если постоянно ее пережевывать и рисовать в ярких
красках и в увеличенном масштабе — может разрастись до
чудовищных размеров, и лишить нас всякого самообладания. Ко
всякой неприятности следует относиться как можно прозаичнее и

трезвее, чтобы перенести ее по возможности легче. — Как
маленькие предметы ограничивают поле зрения и все закрывают
собой, если поместить их близко у глаза, — так же и люди, и
предметы, ближайшим образом нас окружающие, как бы
незначительны и неинтересны они ни были, чрезмерно занимают
наше воображение и мысли, доставляя обычно одни неприятности и
отвлекая от важных мыслей и далее. С этим необходимо бороться.
14) При виде того, что нам не принадлежит, у нас часто
появляется мысль: «а что, если бы это было моим?» — и мысль
эта дает нам чувствовать лишение. Вместо этого следовало бы
почаще думать: «а что, если все это н е было моим»; — другими
словами, мы должны бы стараться смотреть иногда на то, что у
нас есть, так, как будто мы этого недавно лишились, ибо только
после потери мы узнаем ценность чего бы то ни было —
имущества, здоровья, друзей, возлюбленной, ребенка, лошади,
собаки и т. д. Если усвоить себе предлагаемую мною точку
зрения, то, во-первых, обладание этими вещами доставит нам
больше непосредственной радости, чем раньше и, во-вторых,
заставит нас принять все меры к тому, чтобы избежать потерь: —
мы не станем рисковать имуществом, сердить друзей, подвергать
искушению верность жены, будем заботиться о здоровье детей и т.
д.
Мы часто стараемся разогнать мрак настоящего расчетами на
возможную удачу и создаем тысячи несбыточных надежд, из коих
каждая чревата разочарованием, наступающим тотчас же, как
только наша мечта разобьется о суровую действительность.
Гораздо лучше было бы основывать свои расчеты на великом
множестве дурных возможностей; с одной стороны это побуждало бы
нас принимать меры к их предотвращению, с другой —
неосуществление этой возможности доставляло бы нам приятный
сюрприз. Ведь после пережитого страха мы всегда заметно
веселеем. Далее, следовало бы иногда представлять себе крупные
несчастия, которые могли нас постигнуть, для того, чтобы легче
перенести те более мелкие, какие потом поразят нас на самом
деле; тогда мы легко утешимся, вспомнив о ненаступивших более
крупных бедах. — Однако, ради этого правила не должно
пренебрегать предыдущими.
15) Так как все касающиеся нас дела и события наступают и
текут порознь, без порядка и без взаимной связи, резко
контрастируя одно с другим и не имея между собою ничего общего,
кроме того, что они все касаются нас, — то и мысли и заботы о
них, для того чтобы им соответствовать, должны быть столь же
обрывочны. Следовательно, принимаясь за что-нибудь, мы должны
отрешиться от всего остального и посвящать особое время разным
заботам, наслаждениям и испытаниям, совершенно забывая пока об
остальном; наши мысли должны быть, так сказать, разложены по
ящикам, причем, открывая один, следует оставлять остальные
закрытыми. Этим путем мы достигнем того, что нависшие тяжелые
заботы не будут отравлять в настоящем наших небольших радостей,
и лишать нас спокойствия; одна мысль не будет вытеснять другой,
забота о каком-либо одном важном деле не заставит нас
пренебрегать тысячью мелких дел и т. д. Тот же, кто способен на
высшие, благородные мысли, отнюдь не должен занимать, погружать
свой дух в личные выгоды и в низменные заботы настолько, чтобы
они закрыли доступ возвышенным идеям; это поистине значило бы
«ради самой жизни отрешиться от ее смысла». — Правда, для
того, чтобы следовать этим директивам, как и для многого
другого, необходимо самопринуждение; силы для него даст нам то
соображение, что каждый человек постоянно подчиняется грубому
принуждению извне, от которого не избавлен никто, и что
небольшое, разумно и вовремя примененное самопринуждение может
охранить нас от крупного внешнего насилия — как небольшая дуга
внутреннего круга соответствует иногда в 1000 раз большей дуге
круга внешнего. Ничто не избавит нас в такой мере от внешнего
принуждения, как самопринуждение; Сенека (ер. 37) выразил это
словами: «если хочешь подчинить себе все — подчини себя самого
разуму». Наконец, ведь самопринуждением распоряжаемся мы сами и
потому, в крайнем случае, если оно беспощадно и не слушается
никаких доводов, причиняет слишком сильную боль мы можем
ослабить его, внешнее же принуждение безжалостно, а потому и
следует предупреждать его посредством первого.
16) Направлять желания на определенную цель, сдерживать
вожделения, обуздывать свой гнев, памятуя постоянно, что
человеку доступна лишь бесконечно малая часть того, чего стоит
желать, и что, напротив, множество бед непременно постигнут
каждого; словом, воздерживаться и сдерживаться — таково
правило, без соблюдения которого ни богатство, ни власть не
помешают нам чувствовать себя несчастными. Гораций сказал по
этому поводу: «среди законов и искусившихся в знаниях мудрецов
человеку живется легче всего: не поддавайся волнующим страстям,
ни страху, ни мелким корыстным надеждам».
17) «Жизнь состоит в движении», сказал справедливо
Аристотель; как наша физическая жизнь заключается в постоянном
движении, так и внутренняя, духовная жизнь требует постоянного
занятия чем-нибудь — мыслями или делом; доказательством тому
служит то, что праздные, ни о чем не думающие люди непременно
барабанят по столу пальцами или чем-нибудь другим. — Наша
жизнь — безостановочное движение, и полное безделье скоро
становится невыносимым, порождая отчаянную cкуку. Эту
потребность в движении надо регулировать, чтобы методически —
и следовательно, полнее — удовлетворить ее. ПОЭТОМУ заниматься
«чем попало», делать, что придется идя, по крайней мере,
учиться чему-нибудь — словом, та или иная деятельность —
необходима для счастья человека: его силы стремятся быть
использованными, а сам он желал бы видеть известный результат
их применения. Наибольшее удовольствие в этом отношении мы
получаем, если смастерили, изготовили что-либо, будь то
корзинка или книга; видеть, как с каждым днем вырастает в наших
руках и становится, наконец, законченным какое-либо творение —
доставляет нам непосредственное счастье. Несущественно,
художественное ли это произведение, очерк или просто рукоделие;
хотя правда, чем благороднее труд, тем больше наслаждения дает
он. С этой точки зрения счастливее всех высокоодаренные люди,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

ничтожности и глухую, тайную зависть; он тщательно станет
скрывать ее, даже от самого себя, благодаря чему, однако, она
может разрастись в глухую злобу. Он и не подумает соразмерять
свое уважение или почтение с духовными качествами человека; эти
чувства он будет питать лишь к чину, богатству, власти и
влиятельности, являющимися в его глазах единственными истинными
отличиями, которыми он желал бы блистать сам.
Все это вытекает из того, что он не имеет духовных
потребностей. Беда всех филистеров в том, что ничто идеальное
не может развлечь их, и для того, чтобы избежать скуки, они
нуждаются в реальном. Но все реальное отчасти скоро иссякает —
утомляет, вместо того, чтобы развлекать — отчасти ведет к
разным невзгодам, тогда как мир идеального неистощим и
безгрешен.
Во всем этом очерке о личных свойствах, способствующих
нашему счастью, я исследовал кроме физических, главным образом,
умственные свойства. В какой мере могут непосредственно
осчастливить нас нравственные достоинства — это изложено мною
раньше в очерке «Основы морали» (¦ 22), к которому я и отсылаю
читателя.

Глава третъя. О ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ

Великий учитель счастья, Эпикур, вполне правильно разделил
человелеские потребности на три класса. Во-первых, —
потребности естественные и необходимые; это те, которые
причиняют страдания, если их не удовлетворить. Сюда относятся
лишь одежда и пища. Удовлетворить их — не трудно. —
Во-вторых, — потребности естественные, но не необходимые;
такова потребность в половом общении (правда, Эпикур об этом не
говорит, но вообще я передаю здесь его учение в несколько
исправленном, подчищенном виде). Удовлетворить ее уже труднее.
— В-третьих, — потребности не естественные и не необходимые;
таковы роскошь, богатство, блеск; число их бесконечно и
удовлетворить их крайне трудно (См. Diog. Laert. X, с. 28, ¦¦
149 и 127).
Определить границу разумности наших желаний в отношении к
собственности — трудно, если не невозможно. Удовлетворенность
человека в этом направлении обусловливается не абсолютной, а
относительной величиной, а именно отношением между его
запросами и его состоянием. Поэтому, это последнее,
рассматриваемое отдельно, говорит так же мало, как числитель
дроби без знаменателя. Отсутствие благ, о которых человек и не
помышлял — не составит для него лишения: он и без них может
быть вполне довольным, тогда как другой, имеющий в сто раз
больше, чувствует себя несчастным из-за того, что у него нет
чего-либо, в чем он имеет потребность. У каждого в этом
отношении есть свой особый горизонт благ, которых он мог бы
достичь, и потребности его не выходят за пределы этого круга.
Если какой-либо из находящихся в нем объектов примет положение,
вызывающее уверенность в его достижении — человек счастлив; он
несчастлив, если какие-либо препятствия лишат его этой
уверенности. Все, расположенное вне этого горизонта — для
человека безразлично. Поэтому бедняка не смущают огромные
состояния богачей, а с другой стороны, богачу не доставит
утешения, при какой-либо неудаче, даже то многое, что у него
есть. Богатство подобно соленой воде: чем больше ее пьешь, тем
сильнее жажда. Это относится и к славе.
Если, лишь только минует первая боль после потери
богатства и вообще состояния, наше настроение делается
приблизительно таким же, каким было раньше, — то это оттого,
что как только судьба уменьшила один фактор — состояние, мы
сами тотчас же сокращаем другой — наши потребности. При
постигшем несчастии эта операция чрезвычайно болезненна; зато,
как только она совершена, боль начинает стихать и в конце
концов пропадает-рана зарубцовывается. — Наоборот, при
счастливом событии’, пресс, сокращающий наши потребности,
приподнимается и они начинают расти; — в этом заключается
радость. Но длится она лишь до тех пор, пока не закончится этот
процесс; мы привыкаем к увеличенному масштабу наших
потребностей и становимся равнодушными к соответствующему ему
состоянию. Мысль эту можно найти и в Одиссее Гомера (XVIII, 130
— 1377).
Источник нашей неудовлетворенности заключается в наших
постоянных попытках увеличить один фактор — потребности
оставляя другой фактор без изменений.
Неудивительно, что в таком нуждающемся, как бы сотканном
из потребностей роде, каков род человеческий, богатство
ценится, даже уважается больше и откровеннее, чем все другое;
даже власть служит лишь средством к этой цели; неудивительно,
далее, что имея в виду обогащение, люди все остальное презирают
и отбрасывают в сторону; такова, в частности, участь философии
в руках ее профессоров.
Часто упрекают людей за то, что их желания направлены
главным образом на деньги, которые им милее всего. Но ведь
вполне естественно, даже неизбежно любить то, что, подобно
неутомимому Протею, способно в каждый момент превратиться в
любой объект наших столь капризных желаний и разных
потребностей. Всякое другое благо может удовлетворить лишь одну
потребность, одно желание: еда важна лишь для голодного,
лекарства — для больного, вино — для здорового шуба — для
зимы, женщины — для молодежи и т. д. Все эти блага
относительны; лишь деньги — абсолютное благо, так как они
удовлетворяют не одну какую-либо потребность_in concreto, а
всякую потребность — in abstracto.
На имеющееся у нас состояние следует смотреть, как на
ограду от всевозможных бед и напастей, а не как на разрешение

или даже обязательно купаться в удовольствиях. Люди, не
получившие наследства, и достигшие благодаря тем или иным
талантам, возможности много зарабатывать, почти всегда начиняют
ошибочно считать свой талант — основным капиталом, а
приобретаемые через его посредство деньги — прибылью. Поэтому
они из заработка не откладывают ничего с целью составить
неприкосновенный фонд, а тратят все, что удается добыть.
Обычный результат этого — нищета; их заработок прекращается
или после того, как исчерпан их талант, если это талант
временный (как, напр., в искусствах), или же потому, что
исчезли особые условия, делавшие данный талант прибыльным. В
весьма благоприятных условиях находятся ремесленники:
способность к ремеслу теряется не легко, или же может быть
заменена работою помощников, а к тому же их изделия суть
предметы необходимости, и следовательно, всегда найдут сбыт;
вполне справедлива поговорка — «ремесло — это мешок с
золотом». — Не так обстоит дело с художниками и разными
артистами, именно поэтому им и платят так дорого. Но поэтому же
зарабатываемые ими средства должны считаться капиталом, они же,
к сожалению, видят в них прибыль и таким образом сами идут к
нищете.
Напротив, люди, получившие наследство, отлично знают — по
крайней мере в начале — что составляет капитал, и что —
прибыль. Большинство постарается надежно поместить капитал, не
будет его трогать, а даже, при возможности, станет откладывать
хотя 1/8 дохода, чтобы обеспечить себя на черный день. Поэтому
обычно такие люди остаются состоятельными.
Сказанного нельзя применять к купцам: для них сами деньги
служат, подобно рабочим инструментам, средством дальнейшего
обогащения; поэтому они, даже если деньги добыты ими самими,
желая сохранить и приумножить их, будут пускать их в оборот. Ни
в какой среде богатство не встречается столь часто, как в этой.
Можно сказать, что по общему правилу люди, испытавшие
истинную нужду, боятся ее несравненно меньше и поэтому более
склонны к расточительности, чем те, кто знаком с нуждой лишь
понаслышке. К первой категории принадлежат люди, благодаря
какой-либо удаче или особым талантам быстро перешедшие из
бедности к богатству; ко второй — те, кто родился
состоятельным и остался таким. Обычно эти последние больше
заботятся о своем будущем и потому экономнее первых. Это
наводит на мысль, что нужда не так уж тяжела, как она издали
кажется. Однако, вероятнее, что истинная причина здесь другая:
тому, кто вырос в богатстве, оно представляется чем-то
необходимым, предпосылкой единственно возможной жизни — так
же, как воздух; поэтому он заботится о богатстве не меньше, чем
о своей жизни, а следовательно, окажется, вероятно, аккуратным,
осторожным и бережливым.
Напротив, для человека, выросшего в бедности, она кажется
естественным состоянием, а свалившееся ему каким-либо путем
богатство — излишком, годным лишь для наслаждений и мотовства;
исчезло оно — человек обойдется и без него, как обходился
раньше, да к тому же спадет с плеч лишняя забота. Здесь уместно
вспомнить слова Шекспира: «Должна оправдываться поговорка, что
сев верхом, коня загонит нищий» (Henry VI, Р. 3. A.I).
К этому надо прибавить, что долго жившие в нужде люди
питают чрезмерное доверие отчасти к судьбе, отчасти к
собственным силам, помогшим им уже раз выбраться из бедности;
они верят в это не столько разумом, сколько душою, и поэтому не
считают, подобно родившимся в богатстве, нужду какою-то
бездонною пропастью, а полагают, что стоит лишь толкнуться
одно, чтобы снова выбраться наверх. Этой оригинальной чертой
объясняется, потому женщины, выросшие в бедности, становятся,
после замужества, часто расточительнее, чем те, которые
принесли богатое приданое: обычно богатые девушки бывают
снабжены не только деньгами, но и унаследованною склонностью к
сохранению богатства. Кто полагает противное, найдет себе
поддержку у Ариосто, в 1-й сатире; д-р Джонсон склоняется к
моему мнению: «Богатая женщина, привыкшая распоряжаться
деньгами, тратит их разумно; той же, которая впервые получает в
руки деньги лишь после замужества, так нравится тратить их, что
она способна промотать все» (S. Boswell, Life of Johnson). Во
всяком случае я советую тому, кто женится на бесприданнице,
завещать в ее распоряжение не капитал, а лишь доходы с него, а
в особенности следить, чтобы состояние детей не попало в ее
руки.
Не думаю, что опозорю мое перо, если посоветую заботиться
о сохранении заработанного и унаследованного состояния..
Обладать со дня рождения состоянием, дающим возможность жить,
— хотя бы без семьи, только для самого себя — в полной
независимости, т. е. без обязательного труда — это неоценимое
преимущество. Состояние — это иммунитет, гарантия против
присущих человеческой жизни нужды и горестей, избавление от
кабалы, составляющей удел всех сынов земли. Лишь с этим даром
судьбы можно родиться действительно свободным; лишь в этом
случае человек полноправен, хозяин своего времени и вправе
каждое утро говорить: «этот день — мой». Вот почему разница
между получающим тысячу и сто тысяч рублей дохода несравненно
меньше, чем между первым и тем, кто не имеет ничего. Высшую
ценность наследственное состояние приобретает тогда, если оно
достается человеку, одаренному духовными силами высшего порядка
и преследующему цели, не имеющие ничего общего с обогащением.
Свой долг людям один отплатит сторицею,. создавая то, на что
никто кроме него не способен, и что послужит к благу и чести
всего человечества. Другой, при этих благоприятных условиях,
окажет людям услуги на почве филантропической деятельности. Тот
же, кто при унаследованном богатстве не окажет, не попытается
оказать ни одной из этих услуг, и даже не постарается серьезным
изучением какой-либо науки найти способ подвинуть ее вперед, —
тот ничто иное, как достойный презрения тунеядец. Счастлив он
не будет: избавившись от нужды, он попадает на другой полюс
человеческого горя — во власть скуки, настолько тяжелой, что
он был бы рад, если бы нужда вынудила его заняться чем-либо.
Скука эта легко может склонить его к излишествам, которые

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

сознающие в себе способность создавать серьезны», великие и
связанные общей мыслью труды. Все бытие их проникается
возвышенным интересом, придающим ему особую прелесть, какой не
имеет жизнь других, бесцветная по сравнению с их жизнью. Для
них мир и его жизнь представляют, помимо общего для всех
материального интереса, еще другой, более высокий и действенный
интерес, дающий материал для их творений, в усердном накоплении
коего они проводят всю жизнь, поскольку личные нужды дают им
передохнуть. Ум у них как бы двойной: один для обыденных дел —
волевых интересов, другой—для чисто объективного восприятия
явлений. И жизнь их двойная: они одновременно и зрители и
актеры; остальные жа все—только актеры.
Во всяком случае, каждый должен по мере способностей
Заниматься чем-нибудь. Как вредно влияет отсутствие планомерной
деятельности,— это показывают долгие увеселительные поездки,
во время коих нередко чувствуешь себя крайне несчастным, так
как , будучи лишен настоящих занятий, человек как бы вынут из
родной стихии. Трудиться, бороться с препятствиями — это такая
же потребность для человека, как рыться в земле — для крота.
Бездействие, которое явилось бы следствием полного
удовлетворения в силу непрерывных наслаждений — было бы для
него невыносимым. Главное его наслаждение — одолевать
препятствия, будь то препятствия материальные, как при
физическом труде и в житейских делах,— или духовные, как в
науке и исследовании—все равно—борьба с ними и победа дают
счастье. Если нет повода к борьбе, человек как-нибудь создаст
его: в зависимости от своей индивидуальности он станет
охотиться, играть в бильбокэ или же, под влиянием
бессознательных свойств своей натуры, будет искать раздоров,
завязывать интриги, а не то ударится в мошенничество и в разные
гадости, лишь бы избавиться от невыносимого покоя. «Трудно при
праздности найти покой».
18) Путеводной звездой нашей деятельности должны быть не
однообразные фантазии, а ясно усвоенные понятия. Обычно бывает
обратное. При ближайшем исследовании мы убеждаемся, что в конце
концов решающий голос во всех наших делах принадлежит не
понятиям, не рассуждению, а именно воображению, облекающему в
красивый образ то, что оно желало бы нам навязать. Не помню, в
каком романе,—у Вольтера или Дидро,— юному герою, стоявшему,
как Геркулес на распутье, добродетель всегда представлялась в
виде старого наставника, держащего в левой руке табакерку, а в
правой— понюшку табаку и разглагольствующего о нравственности;
порок же — в виде камеристки его матери. Особенно в юности
наши грезы о счастье облекаются в форму тех или иных образов,
сохраняющихся иногда в течение половины, а то и всей жизни. В
сущности, это лишь блуждающие огни, ибо как только мы достигаем
их, они тотчас же рассеиваются в ничто, и мы видим, что они не
могут дать нам того, что сулили. В мечтах этих нам рисуются
разные сцены из домашней, общественной, светской или
деревенской жизни, рисуются жилище, обстановка, знаки отличия
или уважения и т. п.— «у всякого безумца своя фантазия»; к их
числу принадлежит часто и образ любимой женщины. Вполне
понятно, почему это так; все реально существующее, будучи
непосредственно, действует прямее и сильнее на нашу волю, чем
понятие, абстрактная мысль, дающая лишь нечто общее без
частного: а только это последнее и может быть
реально—потому-то чистые понятия и влияют косвенно на нашу
волю. Зато только понятие исполняет то, что обещало; доверие к
нему одному — признак культуры. Правда, понятие иногда
нуждается в пояснении, в иллюстрации какими-либо образами,
однако cum grano salis.
19) Предыдущее правило следует подчинить более общему:
надо всегда господствовать над впечатлениями настоящего и
вообще всего реально существующего. Впечатления эти
несоразмерно сильнее мыслей и знаний, и не в силу своего
объекта и содержания, часто ничтожного, а благодаря форме,
благодаря своей реальности и непосредственности, влияющей на
наш дух, нарушающей его покой или колеблющей его принципы.
Нетрудно заметить, что все реально существующее действует на
нас сразу со всей своей силой, мысли же и доводы, напротив,
обдумываются по частям и для этого требуют времени и покоя, а
потому мы не во всякую минуту способны справиться с ними.
Вследствие этого, удовольствия, от которых мы по размышлении
отказались, продолжают дразнить нас, пока мы их видим; точно
так же суждение, в состоятельности коего мы убеждены,
оскорбляют нас, обида, заслуживающая на наш же взгляд только
презрения, сердит; точно так же десять доводов против
существования опасности перевешиваются кажущеюся ее
наличностью. Здесь сказывается врожденная неразумность нашего
существования. Женщины особенно часто подпадают влиянию
впечатлений, да и у немногих мужчин окажется такой перевес
разума, который охранял бы их от этого влияния. Если мы не
можем вытравить впечатление путем размышления, то самое лучшее
нейтрализовать одно впечатление другим—противоположным, напр.,
впечатлению обиды противопоставить посещение лиц, уважающих
нас, впечатлению грозящей опасности — исследование средств к
ее предотвращению. Лейбниц (nouveaux essais, L. I, с.2, ¦11)
рассказывает, что одному итальянцу удалось вынести пытку
благодаря тому, что он, как решил заранее, ни на минуту, пока
его пытали, не выпускал из воображения вид виселицы, к которой
привело бы его признание; время от времени он восклицал «я вижу
тебя»; впоследствии он объяснил, что это относилось к виселице.
По той же причине очень трудно остаться непоколебимым в своем
мнении, когда все окружающие держатся противоположного мнения,
и действует сообразно этому—даже, если мы твердо убеждены в
своей правоте. Для бежавшего от преследователей и серьезно
хранящего incognito короля церемонные поклоны его верного

спутника — хотя бы и с глазу на глаз — составляют почти
необходимое утешение, без которого он мог бы усомниться в самом
себе.
20) Указав еще во II-ой главе на высокую ценность
здоровья, первого и важнейшего условия нашего счастья, я
приведу теперь несколько общих правил его сохранения и
укрепления.
Чтобы закалить себя, человеку необходимо, пока он здоров,
подвергать как все свое тело, так и отдельные его части сильным
напряжениям, утомлять его и приучать себя противостоять всяким
вредным влияниям. Но как только наступает болезненное состояние
всего тела или одного органа, следует немедленно перейти на
противоположный режим и всячески беречь и щадить свое больное
тело или орган; болящее, ослабленное тело непригодно для
закаливания.
Мускулы крепнут от усиленных упражнений, нервы, наоборот,
слабеют от этого. Следовательно, упражняя мускулы, отнюдь
нельзя делать того же с нервами. Точно так же глаза следует
оберегать от слишком сильного, особенно отраженного света, от
напряжения в потемках, и от продолжительного рассматривания
мелких предметов; уши — от слишком громкого шума, особенно же,
мозг — от вынужденного, слишком длительного или
несвоевременного напряжения; во время пищеварения он должен
отдыхать, так как тогда та самая жизненная сила, которая
созидает мысли в мозгу, напряженно перерабатывает пищу и
вырабатывает желудочные соки; точно так же мозгу необходимо
отдыхать при или после тяжелой мускульной работы. Двигательные
и воспринимающие нервы подчинены одним и тем же законам и, как
боль, ощущаемая в пораженном месте, гнездится, в сущности, в
мозгу, так и ходьба, и работа совершаются не ногами и руками, а
опять-таки мозгом, той его частью, которая через мозжечок и
спинной мозг возбуждает нервы этих органов и приводит их в
движение. Утомление, ощущаемое в ногах или в руках, так же
коренится, в сущности, в мозгу, почему и устают лишь те
мускулы, движение коих произвольное, т. е. исходит от мозга, и
не устают те, которые, как сердце, сокращаются непроизвольно.
Очевидно, что мозг должен страдать, если требовать от него
одновременно — или со слишком малым промежутком времени — и
мускульной деятельности, и умственного напряжения. Этому не
противоречит то, что в начале прогулки, или вообще при недолгой
ходьбе, умственная деятельность обычно повышается; дело в том,
что здесь еще не наступило утомление упомянутых частей мозга, а
с другой стороны легкая мускульная работа и ускоренное
благодаря ей дыхание, способствуют приливу к мозгу
артериальной, к тому же лучше окисленной крови. — Особенно же
следует уделять должное время сну, необходимому для освежения
мозга; для человека сон — то же самое, что для часов — завод
(см. Мир как воля и представление, II). Это необходимое
количество сна тем больше, чем более развит и деятелен мозг; но
превышать эту норму — значит даром терять время, так как сон
потеряет в интенсивности то, что он выигрывает в
продолжительности (см. Мир как воля и представление, II26).
Вообще надо хорошенько усвоить, что мышление есть органическая
функция мозга и потому, в отношении работы и покоя, аналогично
всякой другой деятельности. Как глаза, так и мозг портятся от
чрезмерного напряжения. Правильно замечено: мозг мыслит так же,
как желудок варит. Ошибочное представление о нематериальном,
обособленном и постоянно, в силу своего существа мыслящем, а
потому никогда не устающем духе, помещающемся в мозгу и ни в
чем решительно не нуждающемся — вовлекло многих в неразумную
жизнь, притупившую их душевные силы; Фридрих Великий пробовал,
напр., вовсе отвыкнуть от сна. Профессора философии отлично
сделали бы, если бы перестали поощрять это практически пагубное
безумие своей философией, притязающей на абсолютную
непогрешимость. Надо отвыкнуть видеть в душевных актах одни
лишь физиологические функции и сообразно с этим и обращаться с
психическими силами — щадить или напрягать их; надо помнить,
что всякое телесное страдание, недомогание, расстройство, где
бы оно ни случилось, отражается на психике. Особенно убеждает в
этом труд Кабаниса: «Des rapports du physique et du inoral de
l’homme».
Невыполнение этого совета — это и есть та причина, по
которой многие выдающиеся умы и ученые впадали к старости в
слабоумие, в детство, а то и сходили с ума. То, напр., что
знаменитые английские писатели XIX века как Вальтер Скотт,
Водсворт, Southy и др. к старости, уже к шестому десятку
тупели, теряли умственные способности, впадали в слабоумие, —
это, без сомнения обусловлено тем, что все они, соблазненные
высоким гонораром, стали смотреть на свое творчество, как на
ремесло, т. е. писать ради денег, а это влекло за собой
чрезмерное напряжение; тот, кто запрягает своего Пегаса в ярмо
или подгоняет свою музу кнутом, тот столь же дорого заплатит за
это, как тот, что чрез силу будет поклоняться Венере. По-моему,
и Кант в преклонном возрасте, уже после того, как он стал
знаменитым, переутомил себя и благодаря этому за 4 года до
смерти впал во второе детство.
Каждый месяц в году оказывает особенное и
непосредственное. т. е. независящее от погоды влияние на наше
здоровье и вообще на все самочувствие, как физическое, так и
духовное.

В. О нашем поведении по отношению к другим

21) Чтобы хорошо прожить свой век, полезно запастись
изрядной мерой осторожности и снисходительности; первая
охраняет от вреда и потерь, вторая—от споров и ссор.
Кому приходится жить с людьми, тот не имеет права
отворачиваться от той или иной индивидуальности, раз она
определена и дана природой, какой бы жалкой, дурной или смешно»
она ни была. Надо признать ее за нечто непреложное, нечто
такое, что в силу вечных, метафизических законов должно быть
таким, каким оно есть; в худшем случае надо сказать себе: «и
такие чудаки необходимы». Действуя иначе, человек поступает

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

уничтожат в конце концов то преимущество, коего он оказался
недостойным — богатство. Множество людей бедны лишь потому,
что, имея деньги, они тратили их без остатка, чтобы хоть на миг
заглушить давящую их скуку.
Иначе обстоит дело, если целью становится преуспевание в
государственной службе, для чего надо иметь доброе имя, друзей
и связи, через посредство коих можно постепенно добиться
повышения вплоть до высших должностей; — для этого, пожалуй, в
сущности выгоднее начать жизнь без всякого состояния. Бедность
послужит особенным преимуществом, как бы рекомендацией для
того, кто, не будучи дворянином, наделен порядочными
способностями. Ибо то, что любит, к чему стремится каждый, даже
в беседе, а тем паче на службе, — это свое превосходство над
другими. Бедняк же убежден, проникнут сознанием своего полного,
глубокого, всестороннего ничтожества, своей совершенной
незначительности и малоценности в той именно мере, в какой это
требуется для службы. Лишь он будет достаточно часто и низко
кланяться, и сгибать свою спину до полных 90 градусов; только
он позволит делать с собою что угодно, и улыбаться при этом; он
один будет открыто и громко, хотя бы печатно возводить в
шедевры литераторские мысли, выписываемые его начальниками и
вообще влиятельными людьми; он один умеет выпрашивать; —
следовательно, только он усвоит вовремя, т. е. в юности, ту
сокровенную истину, которую Гете выразил в стихах:

Ober’s Niedertrдchtige
Niemand sich beklage
Denn es ist das Mдchtige
Was man dir auch sage8.

Наоборот, человек, имеющий достаток из дому, будет вести
себя кpайне упрямо: он привык ходить tкte Levйe, не умеет
низкопоклонничать, и к тому, быть может, притязает на талант,
не понимая, как он ничтожен в глазах царящей посредственности и
приниженности; он способен, пожалуй, возмыслить, что
поставленные над ним власти в сущности ниже его; когда же дело
касается какой-либо низости — он становится мнительным и
строптивым. На этом в жизни далеко не уедешь, и надо думать,
что он придет в конце концов к выводу дерзкого Вольтера: «мы
живем всего несколько дней, — и не стоит проводить их
пресмыкаясь пред «coquins mйprisables»; — к сожалению, к
сказуемому «coquins mйprisables» на свете имеется дьявольски
много подлежащих. — Поэтому слова Ювенала: «трудно выказать
свои добродетели для тех, кто стеснен домашними
обстоятельствами» — применимы более к судьбе выдающихся людей,
чем к уделу заурядных смертных.
Говоря о том, что имеет человек, я не считал его жены и
детей, так как скорее он сам находится в их руках. С большим
основанием можно упомянуть о друзьях, — однако и здесь субъект
является в равной мере и объектом обладания.

Глава четвертая. О ТОМ, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЮ ЧЕЛОВЕК

То, что мы собой представляем, т. е. мнение других о нашей
жизни, ценится обычно, по слабости человеческой натуры,
непомерно высоко, хотя малейшее размышление показывает, что это
мнение само по себе несущественно для нашего счастья. Мудрено
постичь, почему человек испытывает такую сильную радость, когда
он замечает благосклонность других или когда как-нибудь
польстят его тщеславию. Как кошка мурлычет, когда ее гладят,
так же стоит похвалить человека, чтобы его лицо непременно
засияло истинным блаженством; похвала может быть заведомо
ложной, надо лишь, чтобы она отвечала его претензиям. Знаки
чужого одобрения нередко утешают его в реальной беде и в той
скупости, какую проявляют для него два рассмотренных выше
источника счастья. С другой стороны, достойно изумления, какую
обиду, какую серьезную боль причиняет ему всякое оскорбление
его честолюбия, в каком угодно смысле, степени, направлении,
всякое неуважение, «осаживание» или высокомерное обращение.
Поскольку на этих свойствах основано чувство чести, они
оказывают, в качестве суррогата нравственности, благотворное
влияние на порядок человеческого общения; но свойства эти
неблагоприятны, служат препятствием собственно для счастья
людей, и прежде всего для столь существенных для него
спокойствия духа и независимости. Поэтому с нашей точки зрения
представляется необходимым поставить этим свойствам известные
границы и, путем размышления и правильной оценки различных
благ, по возможности умерить чрезмерную чувствительность к
чужому мнению, как в том случае, если нам льстят, так и тогда,
когда нас порицают; ведь и то и другое имеет один и тот же
источник. — Иначе мы станем рабами чужих мнений и настроений:
— «так пусто и мелко то, что угнетает или радует душу,
жаждущую похвал».
Верная сравнительная оценка того, что такое человек сам по
себе и того, чем он является в глазах других — будет много
способствовать нашему счастью. К первому относится все, что
заполняет нашу личную жизнь, ее внутреннее содержание, а
следовательно, все блага, рассмотренные нами под рубриками:
«что такое человек» и «что человек имеет». Местом, служащим
сферой действия этих моментов, является собственное сознание.
Напротив, то, чем мы являемся для других — проявляется в чужом
сознании; это наш образ, создавшийся в нем, наряду с
представлениями, к нему применяемыми9. Чужое же сознание
существует для нас не непосредственно, а лишь косвенно, —
поскольку им определяется поведение других по отношению к нам.
Но даже и это последнее важно, в сущности, лишь в той мере, в
какой оно способно влиять на изменение того, чем мы является

сами по себе и для себя. К тому же все происходящее в чужом
сознании само по себе для нас безразлично; мы сами к этому
равнодушны, лишь только ознакомимся с поверхностью и пустотой
мыслей, с ограниченностью понятий, с мелочностью помыслов, с
извращенностью взглядов и с заблуждениями, присущими
большинству людей, и познаем, вдобавок, на личном опыте, каким
презрением люди готовы обливать каждого, раз его нечего бояться
или если можно надеяться, что это до него не дойдет; в
особенности, если нам доведется услыхать, как полдюжины баранов
пренебрежительно поругивают выдающегося человека. Вот когда мы
поймем, что ценить высоко мнение людей — будет для них слишком
много чести!
Кто не может найти счастья в двух рассмотренных разрядах
благ, т. е. в том, что он такое в действительности, — а
принужден обратиться к третьему, — к тому, чем он является в
чужом представлении, — для того остался крайне скудный
источник счастья. Базисом нашего существа, а следовательно и
нашего счастья служит животная сторона нашей природы. Поэтому
для благоденствия существеннее всего здоровье, а после него
средства к жизни, т. е. доход, могущий избавить нас от забот.
Честь, блеск, чин, слава, какую бы ценность мы им ни
приписывали, не могут ни соперничать с этими подлинными
благами, ни заменять их; в случае надобности мы не задумываясь
пожертвовали бы ими ради подлинных благ.
Много даст для нашего счастья, если мы вовремя усвоим ту
нехитрую истину, что каждый, прежде всего и в действительности,
живет в собственной шкуре, а не во мнении других, и что поэтому
наше личное реальное самочувствие, обусловленное здоровьем,
способностями, доходом, женой, детьми, друзьями, местом
пребывания — в сто раз важнее для счастья, чем то, что другим
угодно сделать из нас. Думать иначе — безумие, ведущее к
несчастью. Восклицать с энтузиазмом: «честь выше жизни», значит
в сущности утверждать: «наша жизнь и довольство — ничто; суть
в том, что думают о нас другие». Такое утверждение может
рассматриваться разве как гипербола, построенная на той
прозаической истине, что честь, т. е. мнение людей о нас, часто
весьма необходима для жизни среди людей; — к этому, однако, я
вернусь позже. Когда же мы видим, что почти все, к чему люди
стремятся всю свою жизнь, с крайними напряжениями, ценою тысячи
опасностей и огорчений, имеет конечною целью возвысить их во
мнении других, — ибо ведь не только к чину, титулу, к орденам,
но и к богатству, даже к науке и искусству люди тяготеют
главным образом ради этой цели; когда мы видим, что уважение
других возводится на степень высшей цели, к какой стоит
стремиться — нам становится ясной неизмеримость человеческой
глупости.
Придавать чрезмерную ценность мнению других — это
всеобщий предрассудок; коренится ли он в нашей природе или
возник как следствие общественной жизни и цивилизации, во
всяком случае, он оказывает на всю нашу деятельность чрезмерное
и гибельное для нашего счастья влияние; влияние это сказывается
во всем, начиная с боязливого рабского трепета пред тем, «что
скажут» и кончая Вергилием, вонзающим кинжал в сердце дочери;
эта же сила заставляет ради посмертной славы жертвовать
спокойствием, богатством, здоровьем, даже жизнью. Предрассудок
— это чрезвычайно удобное орудие для того, кто призван
повелевать или управлять людьми; поэтому во всех отраслях
искусства дрессировки людей первое место отведено наставлению о
необходимости поддерживать и развивать в себе чувство чести. Но
с точки зрения интересующего нас личного счастья дело обстоит
иначе: следует, наоборот, отговаривать людей от чрезмерного
уважения к мнению других. Если все же, как то наблюдается
повседневно, большинство людей придает высшую ценность именно
чужому мнению и поэтому заботятся о нем больше, чем о том, что,
происходя в их собственном сознании, существует непосредственно
для них; если, вопреки естественному порядку, чужое мнение
кажется им реальной, а настоящая их жизнь — идеальной стороною
их бытия;
если они возводят в самоцель нечто второстепенное и
производное, и их образ в чужом представлении ближе для них,
чем само их существо — то столь высокая оценка того, что
непосредственно для них не существует, составляет глупость,
называемую тщеславием, vanitas — термин, указывающий на
пустоту и бессодержательность подобных стремлений. Отсюда
понятно, почему заблуждение это, так же, как и скупость, ведет
к тому, что цель забывается и ее место занимают средства: «за
средствами забывается цель».
Высокая ценность, приписываемая чужому мнению, и
постоянные наши заботы о нем настолько преступают, по общему
правилу, границы целесообразности, что принимают характер
мании, мании всеобщей и, пожалуй, врожденной. Во всей нашей
деятельности мы справляемся прежде всего с чужим мнением;
при точном исследовании мы убедимся, что почти 1/2 всех
когда-либо испытанных огорчений и тревог вытекает из заботы о
его удовлетворении. Забота эта составляет подоплеку так легко
оскорбляющегося — ввиду болезненной чувствительности —
самолюбия, всех наших претензий, всякого тщеславия, суетности н
роскоши. Без этой заботы, без этого безумия не было бы и 1/10
той роскоши, какая есть сейчас. На этой заботе покоятся всякая
гордость, щепетильность, любой point d’honneur, в самых
различных видах и сферах, и сколько жертв приносится ей в
угоду! Она проявляется еще в ребенке, растет с годами, и
сильнее всего становится в старости, когда, по исчезновении
способности к чувственным наслаждениям, тщеславию и высокомерию
предстоит делиться властью лишь со скупостью. Черта эта резче
всего обозначается у французов, у коих она принимает характер
эпидемии и выливается в пошлейшее честолюбие, в смешную,
карикатурную национальную гордость и в бесстыднейшее
хвастовство; но в этом случае тщеславие подкопало само себя,
превратив себя в посмешище других наций, а громкое имя «la
grande nation» — в насмешливую кличку.
Чтобы яснее изобразить ненормальность чрезмерного уважения
к чужому мнению, приведу чрезвычайно наглядный,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

несправедливо и вызывает противную сторону на смертный бой. Ибо
никто не может изменить своей индивидуальности — своего
нравственного характера, умственных сил, темперамента,
физиономии и т. д. Если мы осудим решительно все существо
данного человека, то понятно, ему придется начать с нами
безжалостную борьбу; ведь мы готовы признать за ним право на
существование лишь под тем условием, чтобы он стал другим,—а
измениться он не может. Поэтому, живя с людьми, мы должны
признавать каждого, считаться с его индивидуальностью, какова
бы она ни была, и думать лишь о том, как использовать ее,
сообразуясь с ее свойствами и характером,—отнюдь не надеясь на
ее изменение и не осуждая ее за то, что она такова27. Именно
таков смысл слов: «leben und leben lassen» (жить и давать жить
другим). Однако, это не так легко, как правильно, и счастлив
тот, кому совсем не приходится сталкиваться с иными личностями.
Чтобы научиться выносить людей, надо упражнять свое
терпение на неодушевленных предметах, которые в силу
механической, вообще физической необходимости, являются
препятствием нашим намерениям,— а это встречается на каждом
шагу. Выработанное таким путем терпение нетрудно перенести на
людей, если освоиться с мыслью, что и они, служа помехой в
наших действиях, вынуждены к этой роли в силу столь же строгой,
вложенной в их существо необходимости, как та, которой
подчинены неодушевленные предметы, и что поэтому так же
неразумно сердиться на их поступки, как на камень, лежащий на
нашем пути.
22) Удивительно, как легко и скоро сказывается в разговоре
людей однородность (Homogenitat) пли разнородность
(Heterogenitдt), их духа и характера; это сказывается во всякой
мелочи. Разговор может вестись на самую безразличную
неинтересную тему, но если собеседники существенно разнородны,
то почти каждая фраза одного произведет на другого более или
менее неприятное впечатление, а то и рассердит его. Люди же
однородные тотчас и во всем почувствуют известную общность,
переходящую при совершенной однородности в полную гармонию, а
то и в унисон. Этим объясняется, во-первых, почему заурядные
люди так общительны и так легко находят повсюду подходящее
общество—«славных, добрых». С людьми незаурядными,—наоборот:
чем более они выдаются, тем они необщительнее; иногда они столь
одиноки, что испытывают большую радость, найдя в другом хоть
одну, хотя бы ничтожную, но однородную с их характером
черточку. Один человек может значить для другого не больше, чем
тот для него. Действительно великий дух парит одиноко, как орел
в вышине.— Во-вторых, это объясняет еще, почему люди одних
воззрений так скоро находят друг друга, словно они взаимно
притягиваются какой-то силой — «рыбак рыбака видит издалека».
Правда, чаще всего это можно наблюдать на людях с низкими
помыслами или убогими по уму: нo это только потому, что их
—легионы, тогда как натуры высшие, выдающиеся не только
называются редкими, но редки на самом деле. Поэтому, напр., в
каком-нибудь большом, преследующем практические цели собрании,
два отъявленных мошенника с такой легкостью распознают друг
друга, словно они носят особые значки, и затем вступают в союз,
чтобы учинить какое-либо мошенничество или предательство.
Предположим нечто немыслимое — большое общество, сплошь
состоящее из умных, богато одаренных людей, среди коих
затесались два дурака; эти двое непременно почувствуют друг к
другу сердечное влечение и каждый из них в душе будет рад, что
ему удалось встретить хоть одного рассудительного человека.
Весьма любопытно присутствовать при том, как двое,
преимущественно из нравственно и умственно неразвитых люден,
стараются сойтись поближе, спешат навстречу один другому с
приятельскими, радостными приветствиями, словно они давно
знакомы; это настолько поразительно, что хочется поверить — по
буддийскому учению о переселении душ, что они были уже
когда-то, в прежней жизни, друзьями.
Однако есть нечто, что даже при единомыслии людей способно
отдалить их друг от друга и породить некоторую дисгармонию; это
— несходность в данную минуту их настроения, почти всегда
различного у разных людей, в зависимости от их настоящего
положения, занятия, обстановки, состояния здоровья, от хода
мысли в данный момент и т. д. Все это создает диссонанс между
гармонирующими в общем личностями. Уметь создавать потребный
для устранения этой помехи корректив, так сказать. поддерживать
в себе равномерную температуру — это под силу лишь для
личности высокой культуры. Как много значит сходность
настроений для единения общества, можно судить по тому, что
даже многолюдное собрание оживляется горячими беседами и
искренним интересом, как только что-нибудь объективное,— будь
то опасность, надежда, известие, редкое зрелище, спектакль,
музыка или еще что-нибудь — произведет на всех одно и то же
впечатление. Такое впечатление, пересиливая все частные
интересы, создает единство настроения. За отсутствием такого
объективного возбудителя прибегают обычно к субъективному;
нормальным средством создать во всех членах общества одинаковое
настроение — служит бутылка; кофе и чай тоже пригодны для
этого.
Именно эта дисгармония в обществе, столь легко создающаяся
при различии в настроениях данной минуты, объясняет отчасти то,
что в воспоминаниях, очищенных от этих и им подобных, мешающих,
хотя и мимолетных, влияний, каждый идеализирует, а то и
возводит себя чуть ли не в святые. Воспоминание действует, как
объектив в камере-обскуре: уменьшая все размеры, он дает нам
образ гораздо более красивый, чем сам оригинал. Каждая наша
отлучка дает нам в известной мере то преимущество, что
приукрашивает нас. Хотя идеализирующее воспоминание и требует
долгого времени для того, чтобы закончить создаваемый образ, но

во всяком случае работа эта начинается тотчас же. Вследствие
этого разумно показываться своим знакомым и добрым друзьям не
иначе, как через значительный промежуток времени; тогда при
встречах можно будет заметить, что память уже начала свою
работу.
Никто не может видеть выше себя. Этим я хочу сказать, что
человек может видеть в другом лишь столько, скольким он сам
обладает, и понять другого он может лишь соразмерно с
собственным умом. Если последний у него очень невелик, то даже
величайшие духовные дары не окажут на него никакого действия, и
а носителе их он подметит лишь одни низкие свойства, т. е.
слабости и недостатки характера и темперамента. Для него этот
человек только и будет состоять, что из недостатков; все его
высшие духовные способности, так же не существуют для него как
цвета для слепых. Любой ум останется незамеченным тем, кто сам
его не имеет; всякое уважение к чему-нибудь есть произведение
достоинств ценимого, умноженных на сферу понимания ценителя.
Так что, говоря с кем-нибудь, всегда уравниваешь себя с ним,
ибо те преимущества, какие мы имеем над ним — исчезают, и даже
самое необходимое для такой беседы самоотречение остается
совершенно непонятным. Если учесть как низки помыслы и
умственные способности людей, насколько вообще большинство
людей пошлы (gemein), то станет понятным, что немыслимо
говорить с ними без того, чтобы на время беседы — по аналогии
с распределением электричества — самому стать пошлым; лишь
тогда мы уясним себе вполне истинный смысл и правдивость
выражения sich gemein machen — становиться пошлым, но тогда
будем уже избегать всякого общества, с которым приходится
соприкасаться лишь на почве самых низких свойств нашей натуры.
Нетрудно убедиться, что существует лишь один способ показать
дураками и болванами свой ум: — не разговаривать с ними.
Правда, что тогда многие окажутся в обществе в положении
танцора, явившегося на бал, и нашедшего там лишь хромых — с
кем тут танцевать?
24) Я дарю свое уважение тому человеку, готов назвать
избранным того, кто, будучи незанят, ожидая чего-либо, не
примется барабанить и постукивать всем, что только попадется
ему в руки — палкой, ножиком, вилкой, еще чем-нибудь; это
покажет мне, что он размышляет. Но, по-видимому, у многих людей
зрение всецело заменило собою мышление: они стараются познать
свою жизнь посредством постукивания, — если в данный момент
нет сигары, отвечающей этой же цели. По той же причине они
постоянно вслушиваются и вглядываются во все, что происходит
вокруг.
25) Ларошфуко очень метко заметил, что трудно глубоко
уважать и вместе с тем сильно любить кого-нибудь.
Следовательно, остается выбирать, домогаться ли нам любви или
уважения людей. Любовь их всегда корыстна, хотя и на разные
лады. К тому же, способы ее приобретения не всегда таковы,
чтобы ими можно было гордиться. Человека обычно любят тем
больше, чем более низкие требования он предъявляет к уму и к
душе других, притом серьезно, а не из лицемерия, и не силу той
снисходительности, какая вытекает из презрения. Если вспомнить
правильное изречение Гельвеция: «количество ума, необходимое
для того, чтобы нам понравиться — точный показатель той
степени ума, какой обладаем мы сами» — тогда из этой посылки
вывод станет ясным сам собою. — Не так обстоит дело с людским
уважением; его приходится завоевывать против их воли потому-то
его так часто скрывают. Оно дает нам гораздо большее внутреннее
удовлетворение, ибо связано с ценностью нашей личности, чего
нельзя сказать про людскую любовь: любовь субъективна, уважение
же — объективно. Правда, что зато любовь людей приносит нам
больше пользы.
26) Большинство людей настолько субъективны, что в
сущности, их не интересует никто, кроме самих себя. Из этого
получается, что о чем бы ни зашла речь, они начинают думать о
себе; любая тема, если она имеет хотя бы случайное, весьма
отдаленное отношение к их личности, до такой степени овладевает
их вниманием, что они не в силах понять и судить об объективной
стороне дела; точно так же они вовсе не слушают никаких
доводов, раз эти последние противоречат их интересам или
тщеславию. Потому-то они так часто рассеянны, так легко
обижаются и оскорбляются, что беседуя с ними объективно о чем
бы то ни было, невозможно предусмотреть всего, что может иметь
какое-либо отношение, — притом, пожалуй, невыгодное — к тому
драгоценному и нежному «я», с которым имеешь дело; кроме своего
«я» все остальное их вовсе не касается; не понимая правдивости,
меткости, красоты, тонкости или остроумия чужой речи, они
высказывают утонченнейшую чувствительность ко всему, что хотя
бы самым отдаленным, косвенным путем может задеть их мелочное
тщеславие, вообще выставить в невыгодном свете их драгоценное
«я». С этой обидчивостью они походят на маленьких собачек,
которым так легко нечаянно наступить на лапу, отчего те
поднимают отчаянный визг, — или же на больного, покрытого
ранами и опухолями, к которому совершенно нельзя прикоснуться.
У иных дело доходит до того, что высказать, а то даже просто не
суметь скрыть в беседе с ними свои достоинства и свой ум —
значит нанести им оскорбление; правда, сначала они скрывают
свою обиду, и только позже неопытный собеседник их тщетно будет
ломать себе голову, стараясь вонять, чем он мог навлечь на себя
их гнев и обидеть их. — Зато так же легко расположить к себе
путем лести. Поэтому их суждения — нередко следствие подкупа
— всегда в пользу их партии или класса и никогда не бывают
объективными и справедливыми. Все это обусловливается тем, что
в них воля значительно преобладает над сознанием, и их убогий
ум совершенно подчинен ей и не может ни на минуту освободиться
от этой подчиненности.
Жалкая субъективность людей, вследствие которой они все
сводят на себя и из любой идеи прямым путем возвращаются
опять-таки к себе, — великолепно подтверждается астрологией,
приурочивающей движение огромных космических тел к жалкому
человеческому «я», и ставящей появление комет в связь с
зелеными раздорами и гнусностями. А это практиковалось всегда,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

вырисовывающийся крайне рельефно благодаря сочетанию эффектных
обстоятельств с характерными штрихами, пример свойственной
человеческой природе глупости; на этом примере можно будет
определить силу интересующего нас мотива. Привожу отрывок из
напечатанного в «Times» 31-го марта 1846 г. подробного отчета о
только что совершенной казни Томаса Уикса, подмастерья, из
мести убившего своего хозяина: «В назначенное для казни утро
преступника посетил достопочтенный духовник тюрьмы. Однако
Уикс, держась, впрочем, весьма спокойно, не слушал его
увещаний. Его занимал один только вопрос: удастся ли ему
выказать достаточно мужества пред толпой, собравшейся смотреть
на его казнь. И это ему удалось. Проходя по двору, отделявшему
тюрьму от выстроенной близ нее виселицы, он сказал: «Теперь я
скоро постигну великую тайну, как говорил д-р Додд». С
завязанными руками он без всякой помощи поднялся по лестнице на
эшафот; добравшись доверху, он поклонился направо и налево, за
что был вознагражден громкими одобрительными возгласами
собравшейся тысячной толпы».
Не правда ли, великолепный образчик тщеславия: имея пред
собою самую ужасную смерть, а там, дальше — вечность,
заботиться лишь о том, какое впечатление удастся произвести на
толпу сбежавшихся зевак, и о мнении, какое создается в их умах!
— Точно так же Леконт, казненный в том же году во Франции за
покушение на жизнь короля, досадовал, во время процесса,
главным образом на то, что ему не удалось предстать пред судом
пэров в приличном костюме; даже в минуту казни главной
неприятностью было для него то, что ему не позволили побриться
перед этим. Что и раньше случалось то же — это мы видим из
предисловия к знаменитому роману Матео Алемана «Гуц-ман
де-Альфарак», где он говорит, что иные «глуповатые»
преступники, вместо того, чтобы посвятить последние часы
исключительно спасению души, пренебрегают этим и тратят их на
то, чтобы сочинить и запомнить краткую речь, которую они
произнесут с высоты виселицы.
Впрочем, в этих штрихах отражаемся мы сами: ведь редкие,
крупные явления дают лучший ключ к разгадке обыденных явлений.
Все наши заботы, огорчения, мучения, досада, боязливость и
усилия обусловливаются в сущности, в большинстве случаев
вниманием к чужому мнению, а потому так же абсурдны, как забота
только что упомянутых преступников. — Из того же источника
берут обычно начало также зависть и ненависть.
Очевидно, ничто не способствует нашему счастью,
строющемуся в большей части на спокойствии и удовлетворенности
духа, более, чем ограничение, сокращение этого движущего
элемента — внимания к чужим мнениям — до предписываемого
благоразумием предела, составляющего, быть может, 1/50
настоящей его силы; надо вырвать из тела терзающий нас шип.
Это, однако, очень трудно: ведь дело касается естественной,
врожденной испорченности. «Жажда славы — последняя, от которой
отрешаются мудрецы», сказал Тацит (Hist. IV, 6). Единственным
средством избавиться от этого всеобщего безумия было бы явно
признать его таковым и с этой целью выяснить себе, насколько
неправильны, извращенны, ошибочны и абсурдны людские мнения,
которые поэтому сами по себе не достойны внимания; далее — как
мало реального влияния оказывает на нас в большинстве случаев и
дел чужое мнение, обычно к тому же неблагоприятное: — почти
каждый обиделся бы до слез, если бы узнал все, что о нем
говорят и каким тоном это произносится; наконец — что даже
честь имеет лишь косвенную, а не непосредственную ценность и т.
п. Если бы удалось исцелить людей от их общего безумия, то в
результате они бы невероятно выиграли в смысле спокойствия и
веселости духа, приобрели бы более твердую, самоуверенную tenue
и свободу, естественность в своих поступках. Чрезвычайно
благоприятное влияние, оказываемое замкнутым образом жизни на
наше спокойствие, основано преимущественно на том, что
уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на
глазах у других и, следовательно, считаться с их мнениями, и
этим возвращает нас самим себе. — Но кроме этого мы избегли бы
многих реальных несчастий, к которым приводит жажда славы —
это якобы идеальное стремление, вернее пагубное безумие, — и
получили бы возможность гораздо больше заботиться о реальных
благах и беспрепятственно наслаждаться ими. Но, — «все
разумное трудно…»
Этот недочет нашей культуры разветвляется на три главных
побега: на честолюбие, тщеславие и гордость. Различие между
двумя последними состоит в том, что гордость есть уже готовое
убеждение самого субъекта в высокой своей ценности, тогда как
тщеславие есть желание вызвать это убеждение в других, с тайной
надеждой усвоить его впоследствии самому. Другими словами,
гордость есть исходящее изнутри, а следовательно
непосредственное уважение самого себя, тщеславие же есть
стремление приобрести таковое извне, т. е. косвенным путем.
Поэтому тщеславие делает человека болтливым, а гордость —
молчаливым. Но тщеславный человек должен бы знать, что доброе
мнение других, которого он так добивается, гораздо легче и
вернее создается молчанием, чем говорливостью, даже при умении
красно говорить.
Не всякий, кто хочен быть гордым, — горд на самом деле;
самое большее, что он может — это аффектировать гордость, но и
этой, как и всякой другой роли, он скоро изменит. Истинно горд
лишь тот, кто имеет непоколебимое внутреннее убеждение в своих
непреложных достоинствах и особенной ценности. Ошибочно ли это
убеждение, основано ли оно лишь на внешних, условных
достоинствах — это не играет роли, раз только гордость
подлинна и серьезна. Но если гордость коренится в убеждении,
она, как и всякое убеждение, не зависит от нашего произвола.
Злейшим ее врагом, величайшей ее помехой является тщеславие,

добивающееся чужого одобрения для того, чтобы на нем построить
собственное убеждение в своих преимуществах; гордость же
предполагает наличность такого, притом твердого установившегося
убеждения.
Часто порицают, бранят гордость, но я думаю, что нападают
на нее главным образом те, кто не имеет ничего, чем мог бы
гордиться. При бесстыдстве и глупой наглости большинства,
всякому, обладающему какими-либо внутренними достоинствами,
следует открыто выказывать их, чтобы не дать о них забыть; кто
в простоте душевной не сознает их и обращается с людьми, как с
равными себе, того люди искренно сочтут за ровню. Особенно я
посоветовал бы этот образ действий тем, кто обладает высшими —
реальными, чисто личными достоинствами, о которых нельзя
постоянно напоминать путем воздействия на внешние чувства,
путем, напр., орденов и титула; в противном случае может
осуществиться латинская поговорка о свинье, поучающей Миневру.
«Не шути с рабом, не то он покажет тебе зад», гласит прекрасная
арабская пословица; не следует забывать и слов Горация:
«выказывай благородство, соответствующее заслугам». Скромность
— это прекрасное подспорье для болванов; она заставляет
человека говорить про себя, что и он такой же болван, как и
другие; в результате выходит, что на свете существуют одни лишь
болваны.
Самая дешевая гордость — это гордость национальная. Она
обнаруживает в зараженном ею субъекте недостаток индивидуальных
качеств, которыми он мог бы гордиться; ведь иначе он не стал бы
обращаться к тому, что разделяется кроме него еще многими
миллионами людей. Кто обладает крупными личными достоинствами,
тот, постоянно наблюдая свою нацию, прежде всего подметит ее
недостатки. Но убогий человек, не имеющий ничего, чем бы он мог
гордиться, хватает за единственно возможное и гордится нацией,
к которой он принадлежит; он готов с чувством умиления защищать
все ее недостатки и глупости. Так, напр., из 50 англичан едва
ли найдется один, который согласится с вами, если вы с должным
презрением отзоветесь о глупом и унизительном ханжестве его
нации; если такой найдется, то он окажется, наверное, умным
человеком.
У немцев нет национальной гордости, что лишний раз
доказывает их честность; но нет этой честности в тех, кто
комично аффектирует национальную гордость, как, напр.,
«Deutsche Brьder» и демократы, лестью совращающие народ.
Говорится, правда, что немцы изобрели порох, но я не согласен с
этим. Лихтенбер спрашивает: «почему, если человек хочет скрыть
свою национальность, он не станет выдавать себя за немца, а
большей частью за француза или англичанина?» — Впрочем,
индивидуальность значительно перевешивает национальное начало,
и в каждом данном человеке она заслуживает в тысячу раз больше
внимания, чем это последнее. Нельзя не признать, что в
национальном характере мало хороших черт: ведь субъектом его
является толпа. Попросту говоря, человеческая ограниченность,
извращенность и испорченность принимают в разных странах разные
формы, которые и именуются национальным характером. Когда
опротивеет один, мы пускаемся расхваливать другой, пока с тем
не случится того же. Каждая нация насмехается над другими, и
все они в одинаковой мере правы.
Тема этой главы — то, что мы собою представляем, т. е.
чем являемся в глазах других, — может быть расчленена, как
сказано выше, на вопросы о чести, чине и славе.
Чин, как ни важен он в глазах толпы, как ни велика его
польза в работе государственного механизма, — может быть
разобран в наших целях в нескольких словах. Ценность его
условна, т. е. в сущности, поддельна; проявление его —
подлинное почтение, а в общем все это — комедия для толпы.
Ордена — это векселя, выданные на общественное мнение; их
ценность зависит от кредита заимодавца. Тем не менее, даже
помимо тех крупных сумм, которые они, заменяя собою денежное
вознаграждение, сберегают государству, — ордена являются и в
другом отношении вполне целесообразным учреждением, при
условии, что их назначение совершается справедливо и умно. У
толпы есть глаза и уши, но крайне мало рассудка и столько же
памяти. Одни заслуги лежат вне сферы ее понимания, другие ей
понятны, она аплодирует в момент их совершения, но вскоре
забывает их. В этом случае я считаю уместным создать в виде
креста или звезды всюду и всегда слышное и понятное толпе
напоминание: «этот вам не ровня; за ним есть заслуги». При
несправедливом, неразумном или щедром назначении орден теряет
эту ценность, а потому в этом следует соблюдать такую же
осторожность, с какой купец подписывает векселя. Надпить «pour
le mйrite» на кресте — плеоназм: каждый орден дается «pour le
mйrite» — это само собой разумеется.
Исследование чести будет труднее и пространнее анализа
чина. Прежде всего следует ее определить. Если бы я сказал, что
честь — это внешняя совесть, а совесть — это внутренняя
честь, то это определение понравилось бы, пожалуй, многим, но
было бы скорее блестящим, нежели ясным и глубоким. Правильнее
сказать, что объективно честь есть мнение других о нашей
ценности, а субъективно — наша боязнь пред этим мнением. В
этом последнем смысле честь имеет часто благотворное, хотя и не
чисто моральное влияние на благородного человека.
Основа и происхождение чувств чести и стыда, присущих
каждому не вконец испорченному человеку, и высокой ценности,
признаваемой за честью — лежат в следующем. Отдельный человек
слаб, как покинутый Робинзон; лишь в сообществе с другими он
может сделать многое. Это сознается им с того момента, как
начинает развиваться его сознание, и тогда же в нем рождается
желание считаться полноправным членом общества, способным
активно участвовать в общем деле и, следовательно, иметь право
пользоваться всеми выгодами человеческого общества. Он может
достигнуть этого, выполняя то, чего ждут и требуют во 1) ото
всех и везде, во 2) от него в частности, сообразно с занимаемым
им положением. Но он скоро видит, что не столь важно быть
деятельным членом общества на свой взгляд и совесть, сколько
казаться таковым на взгляд других. Отсюда — старательная охота

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

даже в древнейшие времена (см. Stob. Ecclog., L. I, с. 22, 9).
27) Не следует приходить в отчаяние при каждой
бессмыслице, сказанной в обществе и среди публики, или
напечатанной и хорошо принятой, или хотя бы только
неопровергнутой: не следует думать, что это навсегда так и
останется; утешимся уверенностью, что впоследствии, со
временем, данный вопрос будет освещен, обдуман, взвешен,
обсужден и правильно решен в конце концов: — что после
известного срока, более или менее продолжительного, смотря по
трудности вопроса, почтя все усвоят то, что высокому уму было
ясно сразу же. Тем временем приходится, однако, ждать; ясный ум
среди глупцов подобен человеку, у которого часы идут правильно,
тогда как все городские часы поставлены неверно. Он один знает
настоящее время, но что ему от этого? — весь город живет по
неверно поставленным часам, в том числе даже тот, кто знает,
что только его часы показывают верное время.
28) Люди тем похожи на детей, что становятся непослушными,
если их балуют: поэтому ни с кем не следует быть слишком
уступчивым, слишком добрым. Точно так же как мы едва ли
потеряем друга, если откажемся дать ему в долг, и весьма
вероятно лишимся его, если снизойдем к этой его просьбе, — так
мы не потеряем его, если отнесемся к нему свысока и несколько
пренебрежительно, тогда как слишком большая дружба и
предупредительность легко могут сделать его крайне дерзким и
вызвать разрыв. Особенно людям трудно переваривать сознание
того, что в них нуждаются: неизменным следствием этого сознания
являются высокомерие и требовательность. У иных эта мысль
зарождается на основании того только, что вы с ним водитесь и
ведете частые откровенные беседы, они начинают думать, что у
них есть какие-то права на вас и пробуют расширить рамки
вежливости. Потому-то очень немногие пригодны к более близкому
общению с ними; особенно следует остерегаться фамильярности с
низкими личностями. Если же человек вообразит, что он мне
гораздо нужнее, чем я ему, то он испытывает такое чувство,
словно я у него что-то украл; он будет стараться отомстить мне
и вернуть украденное. — В жизни превосходство может быть
приобретено лишь тем, что человек ни в каком отношении не будет
нуждаться в других и открыто станет показывать это. С этой
целью следовало бы время от времени давать понять каждому, —
будь то мужчина или женщина, — что мы можем прекрасно обойтись
без них; это укрепляет дружбу; в большинстве случаев не
помешает, если примешивать изредка в отношения к людям
маленькую долю презрения: — тем дороже станет для них наша
дружба; «чем меньше .уважаешь других, тем больше они будут
уважать тебя» — говорит остроумная итальянская пословица. Если
же среди нас есть человек действительно выдающихся достоинств,
то почему-то не полагается говорить ему этого, словно это
какое-то преступление. В этом мало утешительного, но это так.
Даже на собаках плохо отзывается большая дружба, — о людях и
говорить нечего.
29) Что благородные, высоко одаренные натуры высказывают,
особенно, в юности, поразительное отсутствие знания людей и
житейского разума, и вследствие этого так легко вдаются в обман
и ошибаются, тогда как низшие натуры гораздо скорее и лучше
изворачиваются в жизни, — это обусловлено тем, что при
недостатке опытности приходится судить a priori, а этот метод,
конечно, не может идти в сравнение с опытным путем. Основной,
исходной точкой для априорных суждений является у заурядных
людей их собственное «я»; натуры же возвышенные и выдающиеся не
могут отправляться от своего «я», ибо оно-то именно и отличает
их так резко от других людей. Руководствуясь в суждениях о
чужих мыслях и поступках собственными мыслями и поступками,
они, понятно, приходят к неверным выводам.
Даже если такой человек a posteriori, т. е. наученный
собственным опытом и другими, узнает, наконец, чего можно ждать
от людей вообще, поймет, что приблизительно 5/6 из них в
моральном и интеллектуальном отношении таковы, что если внешние
обстоятельства не принуждают поддерживать с ними сношения, то
лучше всего избегать их, никоим образом не соприкасаться с
ними, — то все же едва ли он составит исчерпывающе полное
представление об их мелочности и ничтожестве; ему придется в
течение всей дальнейшей жизни постоянно пополнять свои знания в
этом отношении, нередко ошибаясь в расчетах в ущерб себе. Даже
когда он проникнется усвоенными знаниями, все же иногда,
попадая в общество незнакомых людей, он будет удивлен тем, что
судя по их манерам и речам все они кажутся весьма
рассудительными, честными, откровенными, добродетельными, а то
и разумными и интеллигентными. Но это не должно вводить его в
заблуждение: причина этому та, что природа действует иначе,
нежели плохие писатели, которые, желая изобразить мошенника или
дурака, рисуют его так преднамеренно, такими грубым штрихами,
что за каждым таким типом сразу же видна личность самого
автора, постоянно разоблачающего его помыслы и речи, и громко
предостерегающего: «это мошенник, дурак; не верьте его словам».
Природа поступает иначе — как Гете и Шекспир, у которых каждое
действующее лицо, будь это хоть сам дьявол, является вполне
правым в том, что говорит; эти лица схвачены столь объективно,
что мы поневоле вовлекаемся в их интересы и принимаем участие в
них; каждая такая личность развивалась, как всякое творение
природы, по внутреннему закону, в силу которого все ее речи и
поступки являются естественными и необходимыми. — Тот, кто
будет полагать, что черти гуляют по свету с рогами, а дураки —
с бубенчиками, — непременно станет их добычей или игрушкой.
Надо прибавить, что люди в общежитии подражают луне и горбатым,
которые поворачиваются всегда одной стороной, у каждого
человека есть прирожденный талант путем мимики превращать свое
лицо в маску, весьма точно изображающую то, чем он должен был

быть на самом деле; маска эта, выкроенная исключительно по его
индивидуальности, так точно прилажена, так подходит к нему, что
получается полная иллюзия. Ее надевают тогда, когда надо к
кому-нибудь подольститься. Но доверять ей следует не больше,
чем обыкновенной полотняной маске, памятуя великолепную
итальянскую пословицу: «как бы зла ни была собака, она всегда
виляет хвостом».
Во всяком случае надо остерегаться оставлять очень хорошее
мнение о человеке, с которым мы только что познакомились; в
противном случае мы, по всем вероятиям, разочаруемся к
собственному стыду, а то и ущербу. При этом надо учесть
следующее: истинный характер человека сказывается именно в
мелочах, когда он перестает следить за собою: вот тут-то в
разных маленьких делах, можно удобно наблюдать хотя бы по одним
манерам, тот безграничный, ни с чем не считающийся эгоизм,
который, если и не отсутствует, но зато бывает скрыт в крупных
и важных делах. Не следует упускать таких случаев для
наблюдения. Если человек не считается ни с чем, кроме себя, в
мелких, обыденных делах и житейских отношениях, вообще в
вопросах, к которым применима норма: «de mini mis Lex non
curвt» («закон не заботится о мелочах»), если он ищет только
своей выгоды, своего удобства, хотя бы в ущерб другим, если он
присваивает то, что предназначено для всех, н т. д. — то можно
быть уверенным, что ему чужда всякая справедливость, что он и в
крупных делах будет мошенничать, если его руки не будут связаны
законом или силою; в дом к себе его нельзя пускать. Тот кто
спокойно нарушает законы своего клуба, тот может нарушать и
государственные законы, раз только это не будет опасно28.
Если человек более или менее нам близкий сделает нам
что-либо неприятное или досадное, то следует спросить себя,
настолько ли он нам дорог, чтобы мы могли и хотели перенести с
его стороны то же самое, даже нечто большее, притом не раз и не
два, а много чаще, — или нет? (Простить, забыть что-либо —
значит, выбросить за окно весь приобретенный драгоценный опыт).
В случае утвердительного ответа много говорить не приходится,
так как словами тут ничего не поделаешь; но если мы решимся
забыть этот поступок, разве что обсудив его, — а то и не
обсуждая, — то должны понимать, что этим мы добровольно
подвергаем себя повторению того же самого. В случае
отрицательного ответа нам следует тотчас же и навсегда порвать
с дорогим, может быть, другом, если же то слуга — удалить его.
Ибо, если встретится случай, он непременно повторит то же самое
или что-нибудь подобное, даже если теперь он стал бы горячо и
искренне уверять нас в обратном. Решительно все может забыть
человек, но только не самого себя, не свое существо. Характер
человека абсолютно неисправим, ибо все его действия вытекают из
некоего внутреннего начала, в силу которого он при одинаковых
условиях всегда должен будет поступить так же и иначе не может.
Прочтите мое премированное исследование о свободе воли, и
отбросьте эту иллюзию. Потому-то примирение с другом., с
которым все было порвано — это слабость, которая искупится
тогда, когда он при первом же случае учинит с нами точь-в-точь
то же самое, что привело к разрыву, да еще, пожалуй, с большей
наглостью в виду сознания, что без него нам не обойтись. То же
применимо к слугам, которых мы удалили и потом снова берем к
себе По той же причине нельзя ожидать, чтобы человек при
изменившихся обстоятельствах поступал бы так же, как и раньше.
Образ мыслей и поведение людей меняются так же часто, как их
интересы; намерения людей гарантированы на столь краткие сроки,
что надо быть крайне близоруким, чтобы полагаться на них.
Предположим, что нам желательно узнать, как поступит
человек в известном положении, в какое мы намерены его
поставить; при этом ни в коем случае нельзя основываться на его
уверениях и клятвах. Предположим даже, что он говорит искренно,
но ведь говорит-то он о том, чего не знает сам. Поэтому
приходится выводить его действия лишь из совокупности условий,
в какие он попадет, и из конфликта их с его характером.
Чтобы приобрести столь необходимое, ясное и глубокое
понятие об истинных, весьма плачевных свойствах большинства
людей, — было бы весьма назидательно пользоваться их трудами и
поведением в литературе в качестве комментария к их образу
действий и поведению в практической жизни, — и наоборот. Это
много послужит к тому, чтобы не ошибаться ни в самом себе, ни в
других. Но при этом свойственная им феноменальная низость или
глупость, проскользнувшая в их деятельности или в литературных
трудах, должна не вызывать в нас досаду или злобу, а лишь
служить материалом к познанию; в ней мы должны видеть лишь
добавление к характеристике человеческого рода, добавление
весьма ценного свойства. Тогда мы станем рассматривать эти
свойства приблизительно так, как минералог рассматривает
характерный образчик какого-либо минерала. Конечно, бывают
исключения, иногда чрезвычайно резкие, и различие между
личностями иногда весьма значительно; но, как уже давно
замечено, мир, взятый в общем, — крайне плох: дикари друг
друга едят, культурные люди — обманывают, — и это называется
течением жизни. Что такое государство с его искусственными,
направленными наружу и внутрь аппаратами и репрессивными
средствами, — как не мера к ограничению безграничной людской
неправды? Из истории всех времен мы видим, что каждый король,
если он держится прочно и страна более или менее
благоденствует, пользуется этим для того, чтобы наброситься со
своим войском, как с разбойничьей шайкой, на соседние земли —
ведь все почти войны в конце концов — разбой. В глубокой
древности и частью еще в Средние века побежденные делались
рабами победителей, т. е. должны были работать на них; но ведь,
в сущности, те, кто платит контрибуцию — вынуждаются к тому
же: они отдают плоды своих прежних работ. «Во всех войнах суть
заключается в грабеже» — сказал Вольтер, и немцам это
следовало бы запомнить.
30) Нет такого характера, который можно было бы
предоставить всецело самому себе, дав ему полную свободу;
каждая личность нуждается в руководстве понятий и правил. Но
если слишком далеко зайти по этому пути, вплоть до создания

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Афоризмы житейской мудрости

ПСИХОЛОГИЯ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Артур Шопенгауэр: Афоризмы житейской мудрости

за благоприятным мнением других и высокая ценность, ему
придаваемая; и то, и другое проявляется с непосредственностью
врожденного чувства, называемого чувством чести или, при
известных условиях, стыдливостью. Это чувство заставляет
человека краснеть, когда, считая себя в душе невиновным, он
полагает, что проиграл во мнении других, даже если
обнаруживающийся промах касается условного, т. е. произвольно
возложенного на себя обязательства. С другой стороны, ничто не
укрепляет так его жизнерадостности, как возникшая или
возобновленная уверенность в благоприятном мнении других о нем:
оно обеспечивает ему охрану и помощь соединенных сил общества,
составляющих неизмеримо более действительный оплот против
житейских зол, чем его собственные силы.
Из различных отношений, в которых человек может находиться
к другим, и которыми обусловливается питаемое к нему доверие,
т. е. благоприятное о нем мнение, — вытекает несколько видов
чести. Главные из этих отношений — это отношения
имущественные, служебные обязанности и отношение полов; им
соответствуют честь гражданская, служебная и половая, из коих
каждая имеет еще несколько подразделений.
Самую широкую сферу охватывает гражданская честь; она
заключается в предположении, что мы безусловно уважаем права
каждого и поэтому никогда не воспользуемся к своей выгоде
несправедливыми или законом запрещенными средствами. Она —
первое условие для участия во всех мирных сношениях. Она
теряется при первом же открыто и резко вредящем этим сношениям
поступке, следовательно, с первым уголовным наказанием, правда,
при условии его справедливости. Первичной основой чести всегда
является убеждение в неизменности нравственного характера
человека, так что единственный скверный поступок заставляет
предполагать, что и все дальнейшие действия при тех же условиях
будут иметь тот же скверный характер; на это указывает и
английский термин «character»10, обнимающий репутацию и честь.
Поэтому потерянную честь нельзя восстановить, разве что эта
потеря основана на ошибке, клевете или недоразумении. Клевета,
пасквили и оскорбления караются законом: ведь оскорбление или
брань — это в сущности та же клевета, лишь ничем не
обоснованная; греки выразились бы: «оскорбление — это клевета
вкратце» (впрочем, такого изречения нет нигде). Ругая
кого-либо, человек тем самым показывает, что он не может
привести против него ничего обоснованного и верного, ибо иначе
он начал бы с этого, а вывод спокойно предоставил бы другим;
вместо этого он выносит свое заключение, не давая посылок; он
рассчитывает обыкновенно, что слушатели предположат, будто он
поступает так лишь ради краткости.
Термин «Bьrgeliche Ehre» — гражданская честь,
производится от слова «Bьrger»; тем не менее действие ее
распространяется на все сословия без различия, не исключая и
высших; никто не изъят от ее велений; она играет столь важную
роль, что всякий должен остерегаться относиться к ней слегка.
Кто нарушил раз доверие — теряет его навсегда; что бы он ни
делал и чем бы он ни был — горькие плоды этой потери не
заставят себя ждать.
Честь имеет в известном смысле отрицательный характер, в
противоположность славе, имеющей характер положительный; честь
есть мнение не об особенных свойствах, присущих только данному
субъекту, а об таких, какие предполагаются во всех людях, а в
частности, следовательно, и в данной личности. Честь субъекта
показывает лишь, что он не составляет исключения — слава же —
что он является именно исключительной личностью. Поэтому славу
приходится завоевывать, честь же — только хранить, не терять.
Отсутствие славы есть безызвестность, нечто отрицательное;
отсутствие чести — позор, нечто положительное. Эту
отрицательность не следует смешивать с пассивностью; напротив,
честь имеет вполне активный характер. Она истекает единственно
из ее субъекта, основывается на его деяниях, а не на поступках
других и не на том, что с ним случается, словом, честь — это
качество внутреннее. Мы скоро убедимся, что это и есть признак,
отличающий истинную честь от рыцарской, ложной. Чести можно
повредить извне лишь путем клеветы; единственная защита от
клеветы — это опровержение ее с надлежащей гласностью и с
обнаружением ее несостоятельности.
По-видимому, уважение к старости основано на том, что,
хотя у молодых людей и предполагается честь, но она еще не
испытана, и признается за ними как бы в кредит. У людей же
пожилых за срок их жизни выяснилось, доказали ли они на деле
свою честь. Ни возраст сам по себе, — так как животные
достигают иногда более преклонных лет, чем люди, — ни опыт, в
смысле близкого знакомства с жизненным круговоротом, не
являются достаточным основанием уважения младших к старшим,
требуемого повсюду; слабость преклонного возраста могла бы
вызывать скорее снисхождение, чем уважение. Замечательно, что
человеку врождено и переходит постепенно в инстинкт почтение
именно к седине. Морщины — гораздо более верный признак
старости — не внушают этого почтения; очень часто говорят
«почтенная седина» и никогда — «почтенные морщины».
Честь имеет лишь косвенную ценность. Как показано в начале
этой главы, мнение других ценно для нас лишь постольку,
поскольку им определяется, или может при случае зависеть от
него обращение людей с ними. Но ведь эта зависимость существует
все время, пока мы живем с людьми. Так как при нашей
цивилизации безопасностью и собственностью мы обязаны лишь
обществу и во всех предприятиях нуждаемся в других, которые
станут помогать нам лишь в том случае, если питают к нам
доверие, — то их мнение имеет хотя и косвенную, но все же
высокую ценность для нас; признать за ним непосредственную
ценность я, однако, никак не могу; того же мнения держится

Цицерон (fin. 113, 17) : «Хризипп и Диоген говорили, что если
вычесть пользу, приносимую нам доброй славой то не стоило бы
пошевелить пальцем ради нее; с этим я вполне согласен». Ту же
идею более пространно излагает Гельвеций в мастерском
исследовании «De L’esprit» (Disc. Ill, ch. 13) и приходит к
следующему: «Мы ценим уважение не ради его самого, а ради
доставляемых им выгод». А так как средство не может быть выше,
дороже цели, то торжественная фраза «честь выше жизни»
остается, как сказано, гиперболой. — Вот все, что можно
сказать о гражданской чести.
Служебная честь есть всеобщее мнение о том, что человек,
занимающий какую-либо должность, действительно обладает всеми
необходимыми для того данными и всегда точно исполняет свои
служебные обязанности. Чем важнее и шире сфера деятельности
человека в государстве, чем выше и влиятельнее занимаемый им
пост, тем выше должно быть мнение о его умственных и
нравственных качествах, делающих его достойным этого поста;
параллельно с последним повышается и степень его чести,
выражающейся вовне в орденах, титуле и т. п.; вместе с тем
растет и «подчиненность» в обращении с ним. Обыкновенно и
сословие в такой же мере определяет тот или иной объем чести,
разнообразящийся, правда, в зависимости от того, насколько
толпа уясняет себе значение данного сословия. Но всегда за тем,
кто имеет и выполняет особые обязанности, признается больше
чести, чем за рядовым гражданином, честь коего носит
преимущественно отрицательный характер.
Далее, служебная честь требует, чтобы занимающий известную
должность поддерживал бы ради своих коллег и преемников,
уважение к ней путем точного исполнения своих обязанностей, а
также чтобы он не оставлял безнаказанными нападки на должность
или на себя, в качестве ее представителя, т. е. обвинения в
том, что он плохо исполняет свое дело или что сама должность
вредит общему благу; подвергнув виновного законному наказанию,
он должен доказать, что его нападки несправедливы.
Служебная честь подразделяется на честь чиновника, врача,
адвоката, учителя, даже ученого, иначе говоря — каждого, кто
официальным актом признан способным к исполнению известного
умственного труда и возложившего поэтому на себя известные
обязанности; словом — честь всех, принадлежащих к категории
общественных деятелей. Сюда же относится и истинная воинская
честь; она состоит в том, что каждый, принявший на себя
обязанность защищать отечество, действительно должен обладать
необходимыми для того качествами, т. е. прежде всего храбростью
и силой, постоянною готовностью до последней капли крови
защищать родину и ни в коем случае не покидать знамени,
которому он присягал.
Я придал служебной чести смысл шире того, какой
вкладывается обыкновенно в этот термин: обычно им обозначают
только уважение, с каким следует относиться к самой должности.
Половая честь, ее источники и основные положения требуют
на мой взгляд подробнейшего рассмотрения и исследования;
кстати, при этом мы выясним, что всякая честь основана, в конце
концов, на соображениях целесообразности. — По своей природе
половая честь разделяется на мужскую и женскую и является в
обоих случаях проявлением вполне разумного «esprit de corps»11.
Женская честь несравненно важнее мужской, так как в жизни
женщины половые отношения играют главную роль. Женская честь
заключается во всеобщем мнении, что девушка не принадлежала ни
одному мужчине, и что замужняя женщина отдавалась лишь своему
мужу. Важность этого мнения обусловливается следующим. Женский
пол требует и ждет от мужского всего, чего он желает и в чем он
нуждается; мужчины же требуют от женщин прежде всего и
непосредственно лишь одного. Следовательно, надлежит устроить
так, чтобы мужской пол мог получать от женского это одно не
иначе, как взять на себя заботы обо всем и в частности о
рождающихся детях; на этом порядке покоится все благосостояние
женского пола. Чтобы провести его в жизнь, все женщины должны
соединиться, развить в себе прочный «esprit de corps». Тогда
они, как одно целое, сплоченной массой выступают против мужчин,
владеющих, благодаря природному превосходству физической и
духовной силы, всеми земными благами, — как против общего
врага, которого следует победить, покорить и этой победой
забрать земные блага в свои руки. Ввиду этой цели первая
заповедь женской чести заключается в том, чтобы не вступать во
внебрачное сожительство с мужчинами, дабы каждый мужчина
вынуждался к браку, как к капитуляции; этим весь женский пол
был бы обеспечен. Этой цели можно вполне достигнуть лишь при
строгом соблюдении приведенной заповеди; и женский пол поэтому
с истинным «esprit de corps» блюдет за неуклонным соблюдением
ее всеми его членами. На этом основании каждая девушка,
изменившая своему полу путем внебрачного сожительства,
изгоняется из женской среды — ибо, если бы ее образ действий
стал всеобщим, пострадало бы благосостояние всего женского
пола, — и считается обесчещенной; — она потеряла честь. Ни
одна женщина не должна знаться с ней; ее избегают, как
зачумленной. Та же участь ждет изменившую мужу жену, ибо она
нарушила заключенное с ним условие, и этот пример ее отпугнет
других мужчин от совершения брачной сделки, на которой, как
сказано, зиждется благосостояние всего женского пола. Сверх
того за грубое нарушение данного слова, за обман, она теряет
вместе с половой честью честь гражданскую. Поэтому говорят
иногда снисходительным тоном: «падшая девушка», но не сожалеют
о «падшей женщине»; соблазнитель может женитьбой восстановить
честь девушки, но ни развод, ни брак с любовником не возвратят
чести изменившей жене.
Убедившись из сказанного, что подоплекой женской чести
является не что иное, как спасительный, даже неизбежный, хорошо
рассчитанный и опирающийся на прямую выгоду «esprit de corps»,
можно признать огромную важность этой чести в жизни женщины и
ее крупную относительную ценность, но никак нельзя приписать ей
абсолютной ценности, поставить ее выше жизни и ее целей или
считать, что ради нее должно жертвовать жизнью. Не следует
поэтому аплодировать вырождающимся в трагические фарсы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33