Рубрики: КРИМИНАЛ

книги про криминал

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

стыдно, полковник никак не мог понять.
— Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у
вас случилось?
— Я сказала вам… — Остальных слов Корнилов не
расслышал потому что Травкина перешла на шепот.
— Вы из телефонной будки говорите? — догадался он.
— Да. С Петроградской.
— Можете приехать сейчас?
Травкина долго молчала, и полковник понял, что она
стесняется официальной обстановки.
Они договорились что Корнилов встретит ее у подъезда на
Литейном.
— Вы меня простите, пожалуйста, — сказала Травкина вместо
приветствия. — Я так виновата перед вами. Но вы поймете —
у вас глаза добрые. И грустные. — Она смотрела на
Корнилова смущенно.
— Не волнуйтесь Елена Сергеевна, — Корнилов слегка опешил
от такого заявления. — Давайте пройдемся по бульвару и вы
мне все спокойно расскажете.
— Хорошо, что по бульвару. — Травкина взглянула на
полковника с благодарностью. — У меня не хватило бы духу
исповедоваться в кабинете сидя перед вами за столом.
Она напомнила Корнилову растерянную школьницу
провалившуюся на экзамене, не обращающую внимания на свои
внешний вид на помятую кофточку растрепанные волосы, всю
ушедшую в свои переживания.
Они медленно пошли между чахлыми липами неухоженного
бульварчика. Полковник не торопил Елену Сергеевну, ждал,
когда она соберется с духом.
— Я наверное прискакала в обеденное время? — спросила
Травкина.
— Не беспокойтесь. Найду время перекусить.
— Так вот. — Елена Сергеевна вздохнула глубоко. — Рядом
с вами идет лгунишка. Да. Да. Я все наврала. — Тут же
она спохватилась. — Не все конечно, но в главном.
— Может быть, сядем на скамейку? — предложил Корнилов.
— нет! — Она энергично тряхнула своими кудряшками. —
Язык у меня не повернулся сказать вам в прошлый раз об этом.
Ведь я люблю его! — В ее голосе звучала неподдельная
горечь. — И он слава богу оказался совсем ни при чем!
Только мне могли прийти в голову такие идиотские мысли! —
Елена Сергеевна посмотрела на Корнилова с мольбой. — Я
говорю о Павле Лаврентьевиче. О Плотском. Смешно да?
— Почему же смешно? — сказал Корнилов, начиная
догадываться, о чем умолчала Елена Сергеевна в предыдущем
разговоре.
— Смешно! — упрямо повторила Травкина. — Вы же его не
знаете, поэтому так и говорите Плотскому за шестьдесят.
Старик, — сказала она с горечью, но тут же изменила тон. —
Но попробуйте найти таких обаятельных остроумных людей среди
молодежи! Таких внимательных! — Она дотронулась до руки
Корнилова. — Игорь Васильевич мне сорок лет, а я не видела
жизни. — В глазах у Травкиной стояли слезы и полковник
поразился тому, как резко меняется ее на строение. Ему
хотелось прервать ее заставить говорить о том, что его
сейчас больше всего интересовало, но он не мог этого
сделать.
— Двадцать лет назад у меня был муж-пьяница! — Травкина
произнесла эту фразу с омерзением. — Он не смог мне дать
ребенка! И все эти годы я одна. Ожегшись на молоке. Да я
и сама. — Она отрешенно смотрела в сторону. — Мужчины не
слишком-то балуют меня своим вниманием. И вдруг — Павел
Лаврентьевич! Такой… — Елена Сергеевна беспомощно
взглянула на Корнилова, не в силах найти подходящего слова.
— Такой великолепный!
Несколько минут они опять шли молча. Наконец, Травкина
собралась с духом.
— Я видела, что Миша ссорился с ним.
— С Павлом Лаврентьевичем?
— Да.
«Любопытно, — подумал Корнилов — Сначала Гога дерется с
шофером директора, а потом ссорится с самим директором. А
потом его находят тяжело раненным…» — И спросил:
— Из-за чего они ссорились?
— Ума не приложу! Ссоры у нас на поляне такая редкость.
— Она осеклась. — Нет, ссоры бывают, и даже очень горячие,
но только из-за игры. Ну, знаете, кто-то упустит мяч, когда
решается игра. Особенно если игра престижная…
Полковник посмотрел на Травкину с недоумением.
— Ну как же вы не понимаете?! — нетерпеливо сказала она.
— Подберутся классные игроки, переживают болельщики, а тут
случайно затесался мазила! Кто-то под горячую руку отпустит
острую шуточку. Не каждый способен стерпеть.
— Бывают и драки?
— Нет! Драки — редкость. Публика у нас приличная. Если
до этого дойдет — разведут по сторонам.
— Из-за чего же они ссорились? И что общего у Миши с
директором?
— Ах, если б я знала! — с огорчением ответила Травкина.
— Директор был так сердит! А ведь они никогда не играют на
одной площадке. Павел Лаврентьевич обычно становится с
новичками или играет в кругу. Миша, конечно, не мастер, но
крепкий игрок.
— Значит, у вас там все по рангам?
— Ну что вы! Вся прелесть в том, что никаких рангов.
Никто не интересуется служебным положением. — Она не поняла
иронии полковника. — Все зависит от твоего умения.

— Из-за чего же все-таки сердился Павел Лаврентьевич?
— Я его спросила.
— Спросили? — удивился Корнилов.
— Да. Когда узнала от вас, что Мишу ранили. Я позвонила
Павлу Лаврентьевичу на работу. Попросила о встрече.
— Он не удивился?
— Не знаю. Он так владеет собой. — В голосе Травкиной
сквозило восхищение.
— И что он вам ответил?
— Пожал плечами и сказал рассеянно: «Миша? Миша… Это
какой же Миша, Еленочка? Там столько народу».
— И все?
— Все. Видите, он его даже не запомнил. Значит,
поспорили из-за какого-то пустяка! И к нападению на Мишу
Павел Лаврентьевич никакого отношения не имеет. А мне бог
знает что примерещилось. И вас я зря от дела оторвала. —
Травкина робко посмотрела на полковника. — Но ходить с
камнем на душе… Гадко.
— Елена Сергеевна, не обижайтесь на мой бестактный
вопрос. — Корнилов внутренне собрался, ожидая бурной
реакции собеседницы. — А Павел Лаврентьевич отвечает вам
взаимностью?
— Он, он?.. — растерялась Травкина. — Он очень добр,
внимателен. — И сказала умоляющим шепотом. — Павел
Лаврентьевич не знает о моем чувстве.

17

— Ну, как вам понравилась эта дамочка? — спросил Бугаев
полковника, встретив его в коридоре управления.
— По-моему, человек хороший Добрый, — ответил Корнилов.
— Только неустроенный.
— Хороший человек не профессия. — Бугаев все еще не мог
забыть, как Елена Сергеевна провела его.
— Конечно, Сеня. — В голосе полковника Бугаев
почувствовал иронию. — Хороший человек-это такая малость.
Только тому, кто придумывает афоризмы вроде твоего, я бы с
людьми запретил работать. — Он круто развернулся и пошагал
к своему кабинету Бугаев озадаченно посмотрел ему вслед.
Корнилову еще и раньше не понравились нотки
пренебрежения, промелькнувшие в словах Бугаева о
«бутылочном» приработке Елены Сергеевны. Мало ли какие
обстоятельства складываются в жизни?! Ему, конечно, было
досадно, что Травкина таким образом восполняет прорехи в
своем бюджете — с ее образованием можно было бы без труда
найти себе другую, более денежную работу, — но он знал, что
современная молодежь в таких делах не слишком щепетильна. И
он держал в таких случаях свою щепетильность при себе, никак
не давая почувствовать свое недоумение собеседнику.
Полковника зло разбирало, когда он слышал, как иные люди
свысока бросают слово «торгаш» о каждом, кто стоит за
прилавком магазина. Не то чтобы Корнилов не любил этого
слова, — просто он считал его определяющим уровень
нравственности человека, а не принадлежность к конкретной
профессии. Для него торгашество было синонимом
бессовестности и беспринципности. В его повседневной
практике приходилось встречать немало «торгашей» самых
разных профессий. Даже торгашей-ученых и
торгашей-журналистов.
Игорю Васильевичу и самому понадобилось немало времени,
чтобы составить четкое представление о ценностях подлинных и
мнимых. Но однажды придя к какому-то заключению, он
старался придерживаться его всю жизнь.
Глубокой осенью сорок второго года, эвакуированный по
Ладоге из осажденного Ленинграда, он попал в пермское село
Сива, в детский дом. Директором детского дома была
Викторина Ивановна, завучем — Вера Ивановна. И по возрасту,
и по характеру они очень отличались друг от друга. Прямо
два полюса. Даже в том, как ребята за глаза их называли —
Викторина и Верушка, — сразу чувствовались характеры.
Молодая. — Корнилов сейчас думал, что в сорок втором —
сорок третьем ей было лет тридцать, не более, — красивая,
энергичная Викторина и совсем седая, старенькая, как
казалось ребятам, тоже красивая и всегда благожелательная
Верушка.
Женщины эти, о личной жизни которых воспитанники,
маленькие эгоисты, знали очень немного, удивительным образом
дополняли друг друга. Нервная порывистость первой
сглаживалась самообладанием и спокойной добротой второй.
Обеих ребята очень любили, хотя часто доставляли им
огорчения и даже серьезные неприятности.
«Викторина разбушевалась» — как порыв ветра, прошелестит
внезапно такое известие по холодным коридорам двухэтажного
бревенчатого дома, — и все затихали, старались сделаться
незаметнее. Прекращались шумные игры, споры. Самые заядлые
лентяи брали учебники и делали вид, что усердно готовят
уроки. А вдруг Викторина заглянет в комнату? Но Викторина
была отходчива и «бушевала» недолго. Крепко выругав
набедокурившего, расплакавшегося воспитанника, она иногда не
выдерживала и плакала вместе с ним.
«Викторина сказала». Эти слова действовали на
воспитанников так же неотразимо, как и другие два «Верушка
просила» Нравственный авторитет обеих был в разношерстном
коллективе очень высок. Это сейчас, когда Корнилов
вспоминал свои детдомовские годы, он употреблял слова
«нравственный авторитет», — а в те годы ребята просто хорошо
знали — ни Викторина, ни Верушка не сделают
несправедливости, никогда не обманут, не покривят душой.
Очень не любила Викторина Ивановна даже малейших
проявлений торгашества. А воспитанники были небезгрешны.
Играли в перышки «на интерес», меняли остатки вывезенных из
Ленинграда вещей на хлеб и шаньги на любимое лакомство —
круги замороженного молока с толстым желтым слоем сливок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Меня оставили в живых

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

Я подбежал к двери и запер на замок. Сорвав с кровати простыню, я
разорвал ее надвое вдоль длинной стороны. Схватив Питера за плечи я
частично затащил его в ванную. Над высокой дверью ванной была перекладина.
Я крепко привязал один конец простыни к его кисти, затем приподнял его
так, чтобы можно было перебросить другой конец простыни через перекладину.
Я поймал второй конец и, напрягшись изо всех сил, подтянул Питера так, что
пальцы его ног едва касались пола. После чего я завязал простыню. Потом я
проделал тоже самое с другим запястьем Кеймарка. Его голова беспомощно
упала на грудь.
Теперь оставалось ждать когда он придет в себя. Видимо, удар
получился немного сильнее, чем требовалось. Я начал терять терпение. В
конце концов я набрал стакан воды и выплеснул ему в лицо. Он попытался
поднять голову. После второго стакана он окончательно пришел в себя.
Питер посмотрел на меня, потом вывернув шею посмотрел на перекладину
и на узлы. Затем снова перевел взгляд на меня. Его испуганные глаза были
широко открыты.
— Послушайте, Гарри, если это какая-нибудь дурацкая шутка…
— Это совсем не шутка. Это первый умный поступок, который я сделал за
все время пребывания на острове.
Он улыбнулся. Он казался нежным и всепрощающим.
— Послушай, старик, жара здесь ужасная. А теперь будь хорошим парнем
и спусти меня отсюда. У меня болят руки. Мне нужно не откладывая
обратиться к врачу.
— Вы неглупый человек, Кеймарк, но и я кое-чего соображаю. Вы сделали
несколько ошибок.
— Перестаньте болтать глупости. Снимите меня отсюда и забудем обо
всем.
— Потерпите немного, Питер. Вы ведь любите разглядывать в зеркало
свое красивое лицо. Я думаю вам не помешает взглянуть на себя сейчас.
Я повернул тяжелое бюро так, чтобы оно стояло как раз напротив него.
Пришлось немного повозиться с зеркалом, чтобы он видел в нем свое
отражение. Подойдя к Кеймарку я ударил его кулаком по лицу, стараясь
содрать кожу. Потом отодвинулся в сторону и, махнув рукой в сторону
зеркала, сказал:
— Посмотри на себя, красавчик.
Глаза его сперва широко раскрылись, потом сузились.
— Дешевый трюк, Гарри.
— Точно! Дешевый, но эффективный. А теперь к делу. Еще когда я сидел
у трупа О’Делла, мне пришла в голову одна интересная мысль. Я сейчас
расскажу тебе о ней и, если ты опять будешь прикидываться дурачком, врежу
тебе еще раз. В другое место. Потом я скажу тебе еще кое-что. Понятно?
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, но это все бессмыслица!
— Может быть, для тебя. Ты ведь еще не все слышал. Я буду продолжать
работать над твоим красивым личиком до тех пор, что тебе не поможет
никакая пластическая операция. Я скажу тебе, когда у меня останется один,
последний довод. А если ты и тогда не начнешь говорить, я отвешу тебе
такую плюху, что твой нос не пролезет в дверной проем. О’кей?
— Пожалуйста, сними меня отсюда, — вся его уверенность исчезла. Голос
стал тонким и высоким. Я знал, что ему становилось еще хуже от того, что
он видел как быстро распухает еще щека там, где я его ударил.
— Ну, а теперь перейдем к доводу номер один. Помнишь, я сказал тебе,
что, по-моему, Констанцию кто-то утопил? Самой естественной твоей реакцией
было бы подойти к ней и осмотреть тело в поисках признаков насилия. Ты
этого не сделал.
— Абсурд. Я уже осматривал тело.
— Но ты сам сказал, что осматривал его считая, что это просто
несчастный случай. — Я не дал ему времени на раздумья. Я чувствовал, что
меня начинает тошнить от необходимости бить человека, который не может
ответить тем же, но у меня не оставалось выбора. Я широко размахнулся и
ударил его по другой щеке. На сей раз результат получился гораздо более
впечатляющим. Из рассеченного лица сразу начала сочиться кровь. Кеймарк
попытался потрясти головой, но простыни держали его плечи слишком близко к
ушам.
— Довод номер два очень скромен. Если вы не работаете совместно с
полицией, то каким образом вы узнали, что Конни утонула? Кто мог сообщить
вам об этом? Как вы вообще там оказались, ведь плавать в это время года не
рекомендуется? Вы появились на пляже слишком быстро. Ну что, теперь
поговорим немного?
— Это безумие, Гарри. Остановись, пока ты не зашел чересчур далеко.
Я хотел посильнее разукрасить красавчика, оставив тонкий
аристократический нос напоследок. И ударил коротким скользящим ударом
правой в угол его рта. От удара лейтенанта даже чуть развернуло. Он закрыл
глаза и застонал.
— Следующий пункт моих рассуждений: как ты элегантно отбросил все мои
планы относительно Январского клуба. Даже для меня является очевидным:
собрать всех этих деятелей вместе и попытаться что-нибудь выжать из них,
было бы весьма естественно и разумно.
— Но с этими людьми нельзя так обращаться. Они никогда не заговорят.
Черт тебя возьми, прекрати сейчас же, мне больно.
— Не сомневаюсь в этом, дорогой друг. Но это еще цветочки.
Я снова ударил его в рот и почувствовал, как зубы поддаются под
костяшками моих пальцев, и как кровь брызнула мне на руку. Я видел, что он
посмотрел через мое плечо в зеркало. У него было такое же выражение лица,
как у маленького мальчика, который собирается заплакать.
— Следующий мой довод, Питер. Кто знал о том, что я хочу подкупить
портье из клуба? Только ты. И конечно же парень был не столь глуп, чтобы
рассказывать это кому бы то ни было. А его убили той же ночью. Очень,
очень странно.
— Подожди! — закричал Кеймарк. — Они могли узнать об этом как-нибудь
по-другому. Да, так оно и было!
Я игнорировал его слова. Отвратительно, но ничего другого не
оставалось. Я сильно ударил его под правый глаз. Так сильно, чтобы разбить
правый хрящ. Я рассчитывал на его неопытность в подобных делах. На то, что
он не знает, что через несколько месяцев на его лице не останется почти
никаких следов, кроме маленьких незаметных белых шрамиков.
— Еще один довод. Не думаю, что в Американском консульстве нанимают
на работу людей, не проверив самым тщательным образом их честность и

лояльность. О’Делл сказал мне, что служащий там человек сообщил ему о моем
пакете. Чепуха! Я рассказал о нем тебе, а ты О’Деллу. Ну, будешь говорить?
Тут он удивил меня. Он выпрямился, насколько позволяли простыни, и
посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо стало твердым, насколько это вообще
было возможно в его состоянии. И это в момент, когда по моим расчетам
вот-вот сломается. Делать нечего — следующий скользящий удар рассек ему
левую бровь, из которой тут же стала сочиться кровь.
— Еще один маленький факт. Я наблюдал за О’Деллом. Он не собирался
ничего предпринимать. Он сидел совершенно расслабившись. Ты застрелил его
потому, что он слишком много болтал. У него не имелось ни единого шанса.
Это было хладнокровное убийство, причем отнюдь не первое.
Его глаза расширились, когда я вновь занес кулак для удара. Ему уже
было не до оправданий, он все силы тратил на то, чтобы сохранить остатки
мужества. Я усмехнулся, когда еще раз пустил в ход правую. Теперь я ударил
его в наименее пострадавшую часть рта.
— Другой аргумент: ты не хотел, чтобы я давал показания полиции. Этот
Сэксон, похоже, неглупый парень. Может быть, если я дам ему достаточное
количество фактов, он сможет раскусить тебя.
Еще один удар. Он начал проклинать меня. Он ругался сквозь распухшие
разбитые губы, которые искажали слова. Я стоял и ждал, когда он
выговорится. Его голос стал хриплым, слова все более невнятными и,
наконец, он замолчал. Кровь капала с лица на форму.
— Кроме того, дружок, когда я сказал, что хочу уехать отсюда, ты не
стал меня разубеждать. Ты хотел, чтобы я уехал. Ты даже не стал приводить
никаких доводов. А теперь послушай меня внимательно, у меня остался один,
решающий довод, старина. Я приберег его к заключительному удару. Удару в
нос. Посмотри напоследок в зеркало на свой прелестный носик. Попрощайся с
ним как положено.
Кеймарк посмотрел. Изящный заостренный нос возвышался над
изуродованным ландшафтом лица сверкая чистотой, словно единственное доброе
дело в мире греха. Я видел, как он задрожал, когда взглянул в зеркало и
понял, что с ним произойдет, когда я ударю. Он пытался набраться мужества.
Мне требовался какой-то психологический трюк. У меня не имелось
заключительного довода — я уже выложил все. Так что я облизал губы и стал
закатывать рукава, как это делает питчер [подающий в бейсболе] перед
решающей подачей.
— Ты даже не представляешь, Пит, с каким удовольствием я все это
делаю. Наверное, я садист. Возможно, мне лучше сделать с начала пару
тренировочных ударов по твоему прекрасному носу, чтобы быть уверенным, что
заключительным ударом не промахнусь.
— Нет, Гарри! Нет! Я расскажу тебе, я расскажу тебе все. Сними меня
отсюда.
— Только когда ты все расскажешь. Мне просто до ужаса хочется
стукнуть тебя в нос.
— Ван Хосен. Он здесь главный. Подрывная группа. Деньги идут от
японцев с Явы. Золото и драгоценные камни, отнятые у датчан. Война
закончилась, но Ван Хосен получил приказ установить здесь прояпонский
режим. Я работаю на него уже три года. У меня превосходная крыша для
подобной деятельности. Кроме того, я могу направлять все подозрения по
ложному следу. Ван Хосен командовал группой, О’Делл был его заместителем.
Но О’Делл презирал Ван Хосена, и я заменил О’Делла. Именно О’Делл
приказала убить Кристоффа, поскольку тот случайно, во время игры в бридж,
обнаружил код. Кристофф пришел в штаб английской армии доложить, что в
Январском клубе происходит нечто подозрительное. Нам повезло: он пришел ко
мне. Январский клуб — наша база.
— А что насчет ночной прогулки на корабле? Быстро!
— Я попросил Кристоффа помочь нам разоблачить этих людей. Приказ
О’Делла. Познакомил его с Конни и О’Деллом, и сказал ему, что они
подозреваются в шпионаже. Рассказал Кристоффу, что у нас имеется секретная
информация, которую они перехватили и хотят переправить в Индию. Попросил
его пригласить их на корабль, сделать вид, что он напился, и посмотреть не
предложат ли они ему доставить их в Индию. Там ведь совсем близко. Обещал
дать ему оправдательное письмо, если у него возникнут из-за этого
неприятности. Я попросил его держать наши планы в тайне. Он все сделал
так, как мы договорились и при первой же возможности О’Делл столкнул его
за борт.
— Почему ты застрелил О’Делла?
— Приказ. Я доложил Ван Хосену, что тебя невозможно купить или
запугать. Мы ничего не могли с тобой поделать после того, как ты оставил в
консульстве это проклятое письмо. Если бы ты этого не сделал, то уже давно
был бы мертв. О’Делл думал, что сможет пытками заставить написать тебя
записку, чтобы получить письмо из консульства. Я знал, что ты никогда не
напишешь такой записки. Ван Хосен сказал О’Деллу, чтобы он даже не
пытался. Но О’Делл нарушил приказ, и я должен был замести все следы. Я
считал, что мне это удалось.
— Почему ваша организация столь безжалостна?
— Тысячи единиц стрелкового оружия и сотни тысяч боеприпасов были
похищены и спрятаны в горах. Мы должны были возглавить восстание цейлонцев
против англичан. Нам обещали в награду миллионы, а Ван Хосен собирался
получить для нас поместья на Яве, когда все будет закончено.
— Почему был убит портье? Он что-то знал?
— Абсолютно ничего. Он был убит, чтобы ты прекратил попытки подкупить
других.
— Кто убил его?
— Венд. Это его обязанности.
— А кто убил Констанцию?
— Тоже Венд. Он послал ей записку, чтобы она рано утром подплыла к
его маленькой лодочке. Она так и сделала, и он держал ее за волосы под
водой, пока она не захлебнулась. В результате на ней не осталось никаких
следов насилия.
— Убивать ее было необходимо?
— Да. Она была слабой и представляла собой серьезную опасность
провала, особенно пока ты крутился здесь. Ты напугал ее. Ты подсунул ей ту
треклятую записку, а она подумала, что записка от Ван Хосена. Она не знала
его почерка.
— Где живет Ван Хосен?
— Здесь, в этом отеле. Двумя этажами выше.
— Как тебя завербовали?
— До войны я работал в Шанхайском Полицейском Департаменте. Я был
единственным уроженцем Шанхая, все остальные приехали из Англии. Парни из
хороших семей. А в моих жилах четверть японской крови, что я тщательно
скрывал. Мой дед служил в японской армии. Я работал честно, пока не
появился Ван Хосен. Он откуда-то знал о моем происхождении. Я понял, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

поверху. Время-то было суровое. Чувство голода никогда не
исчезало.
«Чертовы спекулянты!» — кричала Викторина, «засыпав»
кого-нибудь из воспитанников во время «торговой операции», а
на очередном собрании рисовала картины мрачного будущего
тех, кто не сможет преодолеть в себе меркантильные
наклонности. Не избежал столкновении с Викториной Ивановной
и Корнилов. В сохранившемся с тех лет старом дневничке,
который он изредка доставал из самого далекого ящика
письменного стола есть такая запись: «Вышла маленькая
неприятность с директором. Она хотела чтобы я пел в хоре.
Я петь не хотел, и она несколько раз посылала за мной. Я не
пошел. Она разбушевалась и назвала меня чертовым
спекулянтом. Я не могу терпеть, когда меня называют тем,
кем я на самом деле не был и не буду. А если и продал
что-то, то потому что не хватает еды».
Урок Викторины запомнился Корнилову на всю жизнь.
Летом сорок пятого он вернулся из эвакуации в Ленинград.
Июль провел в городе, на август мать отправила его в деревню
к тетушке. И вот однажды приехал Игорь с ней в поселок
Сиверский на рынок, помог довезти мешок
картошки-скороспелки. Стоял рядом с тетушкой, разговаривал
и вдруг увидел идут по рынку Викторина с Верушкой.
Обрадовался он, но чувство радости мгновенно испарилось от
испуга а что подумает Викторина?! И вместо того, чтобы
броситься им навстречу, Корнилов, к изумлению тетушки
спрятался под прилавком.
Прошло очень много времени, прежде чем он научился, хотя
и не всегда успешно отличать суть явления от его формы.
Через год после случая на рынке он поступил в ремесленное
училище и очень захотел предстать перед своими бывшими
воспитателями в новенькой форме, показать им, что он при
деле, учится. Разыскал адрес Веры Ивановны и в ее квартире
на улице Рубинштейна к своей радости встретил Викторину.
Верушка приготовила душистый и крепкий чай, поставила
вазочку с шоколадными конфетами. Конфеты в то время
казались Игорю неслыханной роскошью, и он несмотря на
уговоры, съел только одну, соврав, что шоколадные не любит.
Викторина Ивановна расспрашивала его про училище, про то,
какие науки там изучают. Рассказал Корнилов и о том, как
испугался, увидев их на рынке.
— Испугался? — удивилась Викторина. Игорь подтвердил, и
она вдруг погрустнела и долго молчала, слушая его разговор с
Верушкой и рассеянно двигая по столу красивую витую вазочку
с конфетами. Тогда ему просто в голову не пришло спросить
Викторину, почему она загрустила, а теперь спросить уже не у
кого.
Последние год-два Корнилова постоянно мучила мысль кого
рекомендовать на свое место, когда он наконец, соберется
уйти на пенсию? Белянчикова или Бугаева?
Он понимал, что его могут и не спросить, а если спросят,
совсем необязательно, что с его рекомендацией посчитаются.
Назначение начальника отдела в Управлении уголовного розыска
такого большого города — дело совсем непростое. На своем
веку Игорю Васильевичу не раз приходилось быть свидетелем
того, что при выдвижении кадров выбор начальства падал вовсе
не на самого способного. Разные были веяния. То вдруг
обязательно искали человека «со стороны», даже из другого
города. Потом главным критерием стало высшее образование и
опытнейшие «зубры» знавшие в лицо чуть ли не всех
уголовников, уходили на пенсию, не дослужив даже положенного
Срока. Одно время создали «теорию» — в начальство нельзя
ставить своего человека прослужившего долгий срок в
подразделении. Он-де уже притерпелся к недостаткам
сдружился с людьми. Была мода и на молодых и на старых, но
только почему-то никак не хотели следовать естественному
закону жизни, вечной и постепенной смене поколении.
И Юра Белянчиков и Семен Бугаев были самыми способными
сыщиками отдела. Основательность и некоторую медлительность
Белянчикова дополняли острый ум и способность к импровизации
Бугаева. Бугаев мог увлечься загореться какой-то одной
версией и в этой своей уверенности упустить остальное, а
Белянчиков иногда терял в темпе, просчитывая десятки
вариантов. Они идеально дополняли друг друга, но
руководить-то отделом должен был один. Сейчас таким «одним»
был Корнилов, но он собирался на пенсию. И он боялся
ошибиться, если у него вдруг спросят о замене. Он знал, что
ни тот, ни другой не обидятся, если шеф назовет его товарища
в свои преемники. Ни Белянчиков, ни Бугаев не были
карьеристами. И это качество Корнилов ценил в них больше
всего. Но Корнилова недаром считали в управлении
Максималистом. Вот и теперь он хотел, чтобы человек,
которому предстояло сесть в его кресло не только не был
карьеристом, но и хорошо знал свое дело.
И все-таки иногда он отдавал предпочтение Бугаеву. Семен
был на пять лет моложе Белянчикова, и у него следовательно
оставалось больше времени для разбега. Для того чтобы не
только набраться мудрости и опыта, но и применить их на
практике.

18

Проехав Петродворец они свернули с шоссе налево на узкую
асфальтовую дорогу петлявшую среди заросших ольхой оврагов.
Солнце палило нещадно, и несмотря на опущенные стекла в
черной «Волге» было жарко. Только после того как дорога
«нырнула» в красивый сосновый бор Корнилов вздохнул с

облегчением. Воздух был настоян сосной, можжевельником,
разогретой мшарой «На обратном пути пройдусь немного
пешочком» — подумал полковник.
Бор очень скоро закончился. На невысоком холме укрытые
до самых крыш зеленью рассыпались д°ревянные домики. Чуть
поодаль как на параде, красовалось десятка полтора
двухэтажных особняков. Каждый обнесен высоким забором.
Зелень из-за заборов выглядывала пожиже, чем у крестьянских
домиков. И только вокруг одного особняка росли высокие
разлапистые яблони. С высокой трубы этого дома следил за
порядком бронзовый петушок.
— Петушка видишь? — спросил Корнилов водителя. — К нему
и подруливай. — Плотский объясняя как найти его дачу первым
делом сказал про петушка: «В наших краях только один такой.
Не ошибетесь».
— Да… — многозначительно произнес шофер, оглядывая дом
Павла Лаврентьевича.
— Нравится домик? — спросил Корнилов.
— Домом нас теперь не удивишь, Игорь Васильевич, —
ответил шофер. — Яблони-то какие! Видать, садовод за ними
приглядывает отменный. Сколько ехал — по два три яблочка на
яблоне висит. А здесь…
Корнилов только сейчас заметил что яблони за забором
усыпаны плодами.
— Ладно. — Он открыл дверцу. — Ты тут любуйся природой,
а я пойду разговоры разговаривать.
Его порадовало, что на заборе нет традиционной надписи:
«Во дворе злая собака» Только пожелтевшая от времени
эмалированная табличка. Витиеватая вязь «ЗВОНИ- ОТКРОЮТЪ»
опоясывала кнопку звонка. Полковник позвонил. Где-то в
доме раздалась переливчатая трель уже вполне современного
звонка. Высокая лет тридцати пяти женщина открыла калитку.
— Товарищ Корнилов?
Полковник кивнул.
— Прошу вас прошу. — Она сделала гостеприимный жест. —
Павлуша ждет вас. — Волосы у нее были гладко зачесаны. И
два васильковых бантика как у девочки.
Она пошла впереди Корнилова, все время оборачиваясь,
показывая то на один куст, то на другой.
— Это жимолость. Правда редкость в наших краях? Это
стелющаяся сосна. И смотрите — прижилась!
У самого дома она спохватилась и протянула Корнилову
руку. Протянула высоко так как протягивают для поцелуя.
— Ой, я и не представилась Валентина Олеговна Орешникова
жена Павла Лаврентьевича.
— Очень приятно. — Полковник улыбнулся ей дружелюбно и
пожал руку. — Игорь Васильевич.
— У мужа такая фамилия, что я решила оставить свою, —
продолжала она поднимаясь по ступенькам на большую с
разноцветными стеклами веранду. Корнилов обратил внимание
на табличку, прибитую над дверью «Адолии Роде Сад «Аркадия».
Табличка была самая настоящая «всамделишная» сохранившаяся
невесть каким образом с незапамятных времен.
— Мило, не правда ли? — Валентина Олеговна уловила
интерес во взгляде Корнилова. — У нас есть один знакомый
который словно маг раздобывает такие потешные вещи из
прошлого. Представьте себе плакат. — Она не закончила
фразы. Дверь веранды открылась на пороге стоял сухой
подтянутый улыбающийся, именно такой, каким обрисовал его
Семен Бугаев, Павел Лаврентьевич. Только глаза были не
безразличные, а тревожные.
— Валентина требует сменить «Аркадию» на «Виллу
Валентина», — сказал он, энергично пожимая руку полковника.
Наверное, слышал их разговор в открытые окна веранды. — Я
бы и рад, но где найдешь такую табличку? Не просить же
мастеров у себя на заводе? Неэтично. Разговор с милицией,
наверное, требует уединения? — Он посмотрел на Корнилова с
хитрой улыбкой. — Валентина мы пойдем в кабинет, а ты
готовь чай.
— Что ты командуешь? — кокетливо возразила жена. —
Может быть, Игорь Васильевич не возражает против моего
присутствия?
Корнилов промолчал.
— Вас позовут, мадам, — так же шутливо ответил Плотский
и, взяв полковника под локоть, повел по коридору.
Открытые окна кабинета выходили прямо на запад, и лучи
вечернего солнца, пробившись сквозь густые заросли сирени,
причудливо трепетали на стекле. Корнилов сразу обратил
внимание на большой мраморный камин. В топке лежали
ольховые поленья и даже несколько завитков бересты — поднеси
спичку, и побежит теплое, живое пламя.
— У меня уже побывал ваш сотрудник, — сказал Павел
Лаврентьевич, показывая полковнику на большое удобное
кресло. Сам он сел в кресло-качалку напротив Корнилова и
привычно оттолкнулся. — Очень симпатичный молодой человек.
По фамилии… — Директор наморщил лоб, но, так и не
вспомнив фамилии, махнул рукой… — Впрочем, это не так
важно! Значит, происшествие на волейболе не разъяснилось?
— Возникли новые вопросы, — сказал Корнилов.
Павел Лаврентьевич улыбнулся.
— Осторожничаете. Интересная у вас профессия, Игорь
Васильевич! Я в детстве мечтал стать сыщиком, а судьба
по-иному распорядилась — стал директором завода.
— Судьба прекрасно распорядилась…
— Эх, Игорь Васильевич! — вздохнул Плотский и опять
качнул кресло. — Это так кажется — директор, руководитель
большого коллектива, почет, уважение, оклад, машина. — А
что стоят для директорского здоровья такие понятия, как
план, вал, номенклатура, соцобязательства?!
— У нас тоже есть свои трудности, — сказал Корнилов. —
Иначе я не тревожил бы вас в неурочное время.
— Да, понимаю. Готов помочь, если это в моих силах. Вас
интересует мой шофер?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18