Рубрики: КРИМИНАЛ

книги про криминал

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

предъявить задержанному фотографии разных моделей, чтобы
опознал. Важнее был номер, а номер этот алкоголик вряд ли
запомнил. Юрий Евгеньевич все же спросил:
— Номер запомнили?
— Номер? — он пожал плечами. — У меня на цифры память
плохая.
— Небось, сколько стоит бутылка «бормотухи», и спросонья
ответишь! — зло сказал Котиков, прислушивавшийся к
разговору.
— Ладно тебе, — остановил Белянчиков Котикова. — Он и
так не в себе мать родную не вспомнит! Поезжай скорее.
— Обижаешь командир, — сказал задержанный. — Я сегодня в
рот не брал.
Вошел один из оперативников, прочесывавших дом.
— Товарищ майор, смотрите, что нашел! — Он торжественно
держал в руке коричневые штиблеты Белянчикова. Юрии
Евгеньевич чертыхнулся. Он совсем забыл про них.
Оперативник, увидев сердитое лицо майора смутился, не
понимая, в чем дело, и тут, наконец заметил что Белянчиков
без ботинок, в одних носках.
— Паркет понимаешь, скрипел, — буркнул Белянчиков
обуваясь. — Ну вот… Хорошо хоть гвоздь не поймал.
— У вас все лицо поцарапано, — сказал оперативник. —
Может врача вызвать?
Белянчиков провел ладонью по лбу и почувствовал боль. Но
кровь уже запеклась.
— Это его дружок. — Майор кивнул на задержанного. —
Фонарь мне размолотил.
— Я и не знал что Игореха с «пушкой», — меланхолично
сказал задержанный. Он все еще сидел на полу с заведенными
за спину руками в наручниках Белянчиков слез с подоконника,
подошел к камину. Преступники успели выворотить одну из
нимф. Мраморная плита, которую вытаскивал задержанный в то
время когда в комнату ворвались Белянчиков с Котиковым,
лежала расколотая на полу.
— Что ж ты плиту бросил? — сказал Юрии Евгеньевич
задержанному.
— Ты бы не бросил! — проворчал мужик. — Работаю
спокойно — вдруг трах-тарарах! И гром, и молния. — Он уже
немного очухался после пережитого страха, и в голосе
появились дерзкие нотки.
— А тебя-то как зовут? — спросил Белянчиков, разглядывая
развороченный камин.
— Еременков меня зовут. Борис Николаевич.
— И зачем же тебе, Борис Николаевич, камин понадобился?
— поинтересовался майор и тут заметил, что из стены, в том
месте, где раньше находилась нимфа, торчит угол ящичка.
— Васильев, — позвал он стоящего рядом сотрудника. И
показал глазами на торчащий ящик.
— Что, товарищ майор? — не понял Васильев.
— Ящик торчит, видишь? Попробуй дерни.
Васильев наклонился перед камином, аккуратно поддернул
брюки. Потом взялся за ящик рукой, пытаясь пошевелить его.
Ящик не поддавался. Васильев оглянулся, ища, чем бы
подковырнуть штукатурку. Белянчиков вынул из кармана
перочинный нож, протянул ему. Васильев взял нож, ковырнул
известку, и через несколько минут довольно большой,
оказавшийся деревянным ящик стоял на табуретке.
С интересом разглядывая его, Белянчиков подумал, что ящик
похож на те, а которых в старину хранились дуэльные
пистолеты. Он перевел взгляд с ящика на задержанного
мужчину. Еременков смотрел на ящик с изумлением.
— Что там, Борис Николаевич? — спросил майор Задержанный
не ответил. То ли он был так увлечен созерцанием ящика, то
ли отвык от того, чтобы его величали по имени-отчеству.
— Борис Николаевич! — повторил Белянчиков громче.
— А? — поднял глаза задержанный.
— Что в этом ящике?
— В первый раз вижу! — искреннее ответил тот.
— Вы же за ним пришли?
— Скажешь тоже! — совсем непочтительно отозвался
Еременков. — Этот… как его? Игореха! Сказал, камин в
старом доме надо разобрать. Все равно дом на слом идет,
чего добру пропадать. Четвертной обещал заплатить.
— Всего-то?
— Четвертной же! — со значением сказал задержанный. —
Пятерку уже отслюнил. Аванс. — Он снова посмотрел на ящик.
— Вот это покер! С джокером!
…Когда приехали эксперты, Коршунов снял отпечатки
пальцев с камина и с неожиданной находки. Ящик вскрыли. Он
был доверху набит старинными драгоценностями…
Белянчикову не хотелось терять времени: он наскоро умыл
расцарапанное лицо в большой ванной комнате с развороченным
кафельным полом, вытерся носовым платком и попытался хоть
что-нибудь выяснить у Еременкова о сообщнике. В глазах у
того появились первые признаки осмысленности.
— Лечились? — спросил Белянчиков, глядя на его бледное,
со следами отечности лицо.
— Ну, а если и лечился? — с вызовом ответил Борис
Николаевич. — Что ж, меня теперь и за человека не считать?
— Борис Николаевич. — Белянчиков говорил спокойно. — Не
горячитесь. И вы человек, и я человек. Но из-за того, что
вы залезли в чужую квартиру.
— В пустой дом я залез, — буркнул Еременков.
— В пустой дом, — согласился майор. — Но с целью
похитить из него камин и спрятанную в тайнике шкатулку с
драгоценностями.

— Еще чего! И слыхом не слыхал о вашей шкатулке! А
камин? Да этот дом завтра взорвут вместе с камином…
— Ну ладно, — сказал Белянчиков и перешел на официальный
тон: — Давайте начнем все по порядку. Я имею право
провести дознание…
— Ишь ты! — прокомментировал Борис Николаевич.
— …Для начала хочу предупредить вас об ответственности
за дачу ложных показаний.
Официальный тон Белянчикова юридическая терминология и
упоминание об ответственности произвели на задержанного
удручающее впечатление. Он весь сразу съежился и стал
нервно потирать руки.
— Какая ответственность? Ты о чем? — твердил он, не в
силах сосредоточиться на вопросах Белянчикова. — Игореха
сказал: «Снимем камин, пока дом не взорвали. Все равно
пропадет». А ты — про ответственность! Знал бы я, что у
него «пушка» — стакана бы с ним не выпил.
— Камин-произведение искусства, — старался, как
маленькому, втолковать майор. — Принадлежит государству. И
дом никто не собирался взрывать. Его на капитальный ремонт
поставили.
Но Еременков все скулил про ответственность, потерянно
блуждая взглядом по комнате.
— Вы курите? — спросил майор, пытаясь хоть как-то
вернуть Бориса Николаевича к действительности.
— А?
— Курите?
— Давай закурю! — Он протянул трясущуюся руку за
сигаретой. «А ведь ему не больше тридцати», — подумал
Белянчиков.
Затянувшись несколько раз, Еременков успокоился.
История его знакомства с «Игорехой» была короткой и
простой. И в своей простоте — пугающей. Уволенный за
пьянку из жилконторы, Еременков перебивался временной
работой — грузил мебель в магазине на улице Пестеля.
Вечером пропивал чаевые в пивном баре или в непосредственной
близости от забегаловки, в которой торговала «тетя Катя».
Здесь они и познакомились. Два дня «Игореха» исправно
угощал Бориса Николаевича портвейном («Дорогой брал», —
сказал Еременков. И в голосе у него прозвучали нотки
уважения.) А на третий день новый знакомый попросил его
помочь разобрать в заброшенном доме «никому не нужный
камин». И посулил четвертной.
— Да если камин никому не нужный, — рассердился
Белянчиков, — зачем по крышам лазать! Нашли в заборе дырку
— и кончено дело!
— Так надо! — многозначительно ответил Еременков, но
кому и зачем надо, сказать не мог. Ничего не знал он и о
том, почему в комнате взломан паркет и отодраны плинтуса.
Только часто-часто моргал, глядя на майора своими
испуганными большими глазами.
Все, что удалось выудить у него Юрию Евгеньевичу ценного,
сводилось к тому, что «Игореха» ездил на «Москвиче»
четыреста восьмой модели и камин собирался отвезти к себе на
дачу. Но где у него дача, Борис Николаевич не знал.
Самые большие мучения ждали Белянчикова на Литейном, 4,
когда он попытался с помощью Еременкова составить фоторобот
«Игорехи». Даже известная на все Главное управление
выдержка Юрия Евгеньевича была готова лопнуть, когда
осмелевший, переполненный сознанием какой-то детской
гордости от порученного ему дела, Еременков комментировал то
и дело возникавшие перед ним на экране носы и подбородки:
— О! Этот нос, как у моего шурина! В рюмку смотрит…
Не, не, не то! У Игорехи махонький, как у Яшки-Конопатого.
Есть в нашем дворе такой барбос!
Лаборантка прыскала потихоньку, а Белянчиков сидел
безучастный. У него не было ни сил, ни охоты одергивать
развеселившегося Бориса Николаевича.
«Размножать такой фоторобот — пустое дело, — подумал он,
мчась на дежурной машине по пустому городу домой, — только
лишнюю работу людям создавать».
Дома Юрий Евгеньевич поставил будильник на семь часов и,
не раздеваясь, лег на маленький диванчик в гостиной.
Наверное, он не услышал звонка потому, что проснулся,
почувствовав на себе взгляд. Открыв глаза, увидел сидящую
рядом на стуле жену. Лицо у нее было заплаканное.
— Слава богу, глаза хоть целы! — с грустной улыбкой
сказала она.

2

Белянчиков разложил на столе перед своим шефом,
начальником отдела Управления уголовного розыска Корниловым,
еще сыроватые фотографии, сделанные в пустом доме.
Снимки у Котикова получились прекрасные. На одном
Еременков, с каминной доской в руках, смотрел прямо в
объектив. Глаза он выпучил так, словно увидел в дверях
тигра. А вот «Игореха», занятый нимфой, не успел даже
повернуть головы. Корнилов разочарованно рассматривал его
затылок с чуть поредевшими темными волосами.
— Трудно будет искать его по затылку, — с усмешкой сказал
он. — Такое фото не разошлешь для опознания.
— Да-а, — с огорчением согласился Юрий Евгеньевич. — Не
разошлешь. И как он успел улизнуть?
Дело в том, что на втором снимке, который сделал Котиков,
«Игорехи» не было.
— Для случайного вора, промышляющего в пустых домах, этот
Игореха слишком прыток, — продолжал Белянчиков. — И
пистолет впридачу…
— Все здесь не случайное. — Корнилов взял снимки,
внимательно разглядывая их. — Вот только парень с
выпученными глазами, похоже, попал в историю случайно.
— Ты веришь, что он не знал, на что шел? — спросил

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

стыдно, полковник никак не мог понять.
— Вы мне объясните не торопясь, — попросил он. — Что у
вас случилось?
— Я сказала вам… — Остальных слов Корнилов не
расслышал потому что Травкина перешла на шепот.
— Вы из телефонной будки говорите? — догадался он.
— Да. С Петроградской.
— Можете приехать сейчас?
Травкина долго молчала, и полковник понял, что она
стесняется официальной обстановки.
Они договорились что Корнилов встретит ее у подъезда на
Литейном.
— Вы меня простите, пожалуйста, — сказала Травкина вместо
приветствия. — Я так виновата перед вами. Но вы поймете —
у вас глаза добрые. И грустные. — Она смотрела на
Корнилова смущенно.
— Не волнуйтесь Елена Сергеевна, — Корнилов слегка опешил
от такого заявления. — Давайте пройдемся по бульвару и вы
мне все спокойно расскажете.
— Хорошо, что по бульвару. — Травкина взглянула на
полковника с благодарностью. — У меня не хватило бы духу
исповедоваться в кабинете сидя перед вами за столом.
Она напомнила Корнилову растерянную школьницу
провалившуюся на экзамене, не обращающую внимания на свои
внешний вид на помятую кофточку растрепанные волосы, всю
ушедшую в свои переживания.
Они медленно пошли между чахлыми липами неухоженного
бульварчика. Полковник не торопил Елену Сергеевну, ждал,
когда она соберется с духом.
— Я наверное прискакала в обеденное время? — спросила
Травкина.
— Не беспокойтесь. Найду время перекусить.
— Так вот. — Елена Сергеевна вздохнула глубоко. — Рядом
с вами идет лгунишка. Да. Да. Я все наврала. — Тут же
она спохватилась. — Не все конечно, но в главном.
— Может быть, сядем на скамейку? — предложил Корнилов.
— нет! — Она энергично тряхнула своими кудряшками. —
Язык у меня не повернулся сказать вам в прошлый раз об этом.
Ведь я люблю его! — В ее голосе звучала неподдельная
горечь. — И он слава богу оказался совсем ни при чем!
Только мне могли прийти в голову такие идиотские мысли! —
Елена Сергеевна посмотрела на Корнилова с мольбой. — Я
говорю о Павле Лаврентьевиче. О Плотском. Смешно да?
— Почему же смешно? — сказал Корнилов, начиная
догадываться, о чем умолчала Елена Сергеевна в предыдущем
разговоре.
— Смешно! — упрямо повторила Травкина. — Вы же его не
знаете, поэтому так и говорите Плотскому за шестьдесят.
Старик, — сказала она с горечью, но тут же изменила тон. —
Но попробуйте найти таких обаятельных остроумных людей среди
молодежи! Таких внимательных! — Она дотронулась до руки
Корнилова. — Игорь Васильевич мне сорок лет, а я не видела
жизни. — В глазах у Травкиной стояли слезы и полковник
поразился тому, как резко меняется ее на строение. Ему
хотелось прервать ее заставить говорить о том, что его
сейчас больше всего интересовало, но он не мог этого
сделать.
— Двадцать лет назад у меня был муж-пьяница! — Травкина
произнесла эту фразу с омерзением. — Он не смог мне дать
ребенка! И все эти годы я одна. Ожегшись на молоке. Да я
и сама. — Она отрешенно смотрела в сторону. — Мужчины не
слишком-то балуют меня своим вниманием. И вдруг — Павел
Лаврентьевич! Такой… — Елена Сергеевна беспомощно
взглянула на Корнилова, не в силах найти подходящего слова.
— Такой великолепный!
Несколько минут они опять шли молча. Наконец, Травкина
собралась с духом.
— Я видела, что Миша ссорился с ним.
— С Павлом Лаврентьевичем?
— Да.
«Любопытно, — подумал Корнилов — Сначала Гога дерется с
шофером директора, а потом ссорится с самим директором. А
потом его находят тяжело раненным…» — И спросил:
— Из-за чего они ссорились?
— Ума не приложу! Ссоры у нас на поляне такая редкость.
— Она осеклась. — Нет, ссоры бывают, и даже очень горячие,
но только из-за игры. Ну, знаете, кто-то упустит мяч, когда
решается игра. Особенно если игра престижная…
Полковник посмотрел на Травкину с недоумением.
— Ну как же вы не понимаете?! — нетерпеливо сказала она.
— Подберутся классные игроки, переживают болельщики, а тут
случайно затесался мазила! Кто-то под горячую руку отпустит
острую шуточку. Не каждый способен стерпеть.
— Бывают и драки?
— Нет! Драки — редкость. Публика у нас приличная. Если
до этого дойдет — разведут по сторонам.
— Из-за чего же они ссорились? И что общего у Миши с
директором?
— Ах, если б я знала! — с огорчением ответила Травкина.
— Директор был так сердит! А ведь они никогда не играют на
одной площадке. Павел Лаврентьевич обычно становится с
новичками или играет в кругу. Миша, конечно, не мастер, но
крепкий игрок.
— Значит, у вас там все по рангам?
— Ну что вы! Вся прелесть в том, что никаких рангов.
Никто не интересуется служебным положением. — Она не поняла
иронии полковника. — Все зависит от твоего умения.

— Из-за чего же все-таки сердился Павел Лаврентьевич?
— Я его спросила.
— Спросили? — удивился Корнилов.
— Да. Когда узнала от вас, что Мишу ранили. Я позвонила
Павлу Лаврентьевичу на работу. Попросила о встрече.
— Он не удивился?
— Не знаю. Он так владеет собой. — В голосе Травкиной
сквозило восхищение.
— И что он вам ответил?
— Пожал плечами и сказал рассеянно: «Миша? Миша… Это
какой же Миша, Еленочка? Там столько народу».
— И все?
— Все. Видите, он его даже не запомнил. Значит,
поспорили из-за какого-то пустяка! И к нападению на Мишу
Павел Лаврентьевич никакого отношения не имеет. А мне бог
знает что примерещилось. И вас я зря от дела оторвала. —
Травкина робко посмотрела на полковника. — Но ходить с
камнем на душе… Гадко.
— Елена Сергеевна, не обижайтесь на мой бестактный
вопрос. — Корнилов внутренне собрался, ожидая бурной
реакции собеседницы. — А Павел Лаврентьевич отвечает вам
взаимностью?
— Он, он?.. — растерялась Травкина. — Он очень добр,
внимателен. — И сказала умоляющим шепотом. — Павел
Лаврентьевич не знает о моем чувстве.

17

— Ну, как вам понравилась эта дамочка? — спросил Бугаев
полковника, встретив его в коридоре управления.
— По-моему, человек хороший Добрый, — ответил Корнилов.
— Только неустроенный.
— Хороший человек не профессия. — Бугаев все еще не мог
забыть, как Елена Сергеевна провела его.
— Конечно, Сеня. — В голосе полковника Бугаев
почувствовал иронию. — Хороший человек-это такая малость.
Только тому, кто придумывает афоризмы вроде твоего, я бы с
людьми запретил работать. — Он круто развернулся и пошагал
к своему кабинету Бугаев озадаченно посмотрел ему вслед.
Корнилову еще и раньше не понравились нотки
пренебрежения, промелькнувшие в словах Бугаева о
«бутылочном» приработке Елены Сергеевны. Мало ли какие
обстоятельства складываются в жизни?! Ему, конечно, было
досадно, что Травкина таким образом восполняет прорехи в
своем бюджете — с ее образованием можно было бы без труда
найти себе другую, более денежную работу, — но он знал, что
современная молодежь в таких делах не слишком щепетильна. И
он держал в таких случаях свою щепетильность при себе, никак
не давая почувствовать свое недоумение собеседнику.
Полковника зло разбирало, когда он слышал, как иные люди
свысока бросают слово «торгаш» о каждом, кто стоит за
прилавком магазина. Не то чтобы Корнилов не любил этого
слова, — просто он считал его определяющим уровень
нравственности человека, а не принадлежность к конкретной
профессии. Для него торгашество было синонимом
бессовестности и беспринципности. В его повседневной
практике приходилось встречать немало «торгашей» самых
разных профессий. Даже торгашей-ученых и
торгашей-журналистов.
Игорю Васильевичу и самому понадобилось немало времени,
чтобы составить четкое представление о ценностях подлинных и
мнимых. Но однажды придя к какому-то заключению, он
старался придерживаться его всю жизнь.
Глубокой осенью сорок второго года, эвакуированный по
Ладоге из осажденного Ленинграда, он попал в пермское село
Сива, в детский дом. Директором детского дома была
Викторина Ивановна, завучем — Вера Ивановна. И по возрасту,
и по характеру они очень отличались друг от друга. Прямо
два полюса. Даже в том, как ребята за глаза их называли —
Викторина и Верушка, — сразу чувствовались характеры.
Молодая. — Корнилов сейчас думал, что в сорок втором —
сорок третьем ей было лет тридцать, не более, — красивая,
энергичная Викторина и совсем седая, старенькая, как
казалось ребятам, тоже красивая и всегда благожелательная
Верушка.
Женщины эти, о личной жизни которых воспитанники,
маленькие эгоисты, знали очень немного, удивительным образом
дополняли друг друга. Нервная порывистость первой
сглаживалась самообладанием и спокойной добротой второй.
Обеих ребята очень любили, хотя часто доставляли им
огорчения и даже серьезные неприятности.
«Викторина разбушевалась» — как порыв ветра, прошелестит
внезапно такое известие по холодным коридорам двухэтажного
бревенчатого дома, — и все затихали, старались сделаться
незаметнее. Прекращались шумные игры, споры. Самые заядлые
лентяи брали учебники и делали вид, что усердно готовят
уроки. А вдруг Викторина заглянет в комнату? Но Викторина
была отходчива и «бушевала» недолго. Крепко выругав
набедокурившего, расплакавшегося воспитанника, она иногда не
выдерживала и плакала вместе с ним.
«Викторина сказала». Эти слова действовали на
воспитанников так же неотразимо, как и другие два «Верушка
просила» Нравственный авторитет обеих был в разношерстном
коллективе очень высок. Это сейчас, когда Корнилов
вспоминал свои детдомовские годы, он употреблял слова
«нравственный авторитет», — а в те годы ребята просто хорошо
знали — ни Викторина, ни Верушка не сделают
несправедливости, никогда не обманут, не покривят душой.
Очень не любила Викторина Ивановна даже малейших
проявлений торгашества. А воспитанники были небезгрешны.
Играли в перышки «на интерес», меняли остатки вывезенных из
Ленинграда вещей на хлеб и шаньги на любимое лакомство —
круги замороженного молока с толстым желтым слоем сливок

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Меня оставили в живых

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

уток-то мы и не стали обращать никакого внимания, а выпили, чтобы
согреться, наверное половину всего бренди, что только существовало в мире.
Дэн был отличный парень. Вдруг я застыл в неподвижности, почти перестав
дышать. Потом тихонько прищелкнул пальцами.
Через десять минут меня соединили с Дороти. Она взяла трубку еще не
до конца проснувшись.
— Привет, Говард. Что случилось?
— Пока я просто размышляю, Дороти. Может быть, я кое-что нашел.
Постарайся вспомнить, часто ли напивался Дэн?
— Пару раз, а что? Похоже, ты сам немало выпил, Говард.
— Может быть, немного. Послушай, Дороти, как он себя ведет когда
напьется? Физически — как он реагирует?
— Он никогда не показывает, что он напился, я имею в виду никогда не
показывал. Почему ты говоришь о нем в настоящем, Говард? Это больно
слышать.
— В чем же все-таки это выражалось?
— У него просто отказывали ноги. Он сидел и казался трезвым, как
епископ, и единственное, чего он не мог сделать — встать на ноги, не
говоря уже о том, чтобы ходить. Пожалуйста, скажи мне почему ты хочешь
знать об этом?
— Так происходило каждый раз?
— Насколько мне известно — да. Почему ты не можешь забыть об этом,
Говард?
— Не сейчас, малышка. У меня есть одна идея и я собираюсь проверить
ее до конца. И пожалуйста, Дороти…
— Что такое?
— Пожелай мне успеха.
— Удачи тебе, Говард, — ее голос был тихим, а потом я услышал, что
она повесила трубку.
Я допил остатки бренди и улегся спать.

На получение паспорта у меня ушла неделя. Я зарезервировал билет на
«Сиам Экспресс», отплывающий из Лос-Анжелеса. Корабль отходил через шесть
дней в двадцативосьмидневное плавание до Рангуна [столица Бирмы]. Времени
оказалось достаточно, чтобы спокойно доехать до Лос-Анжелеса и продать мой
«Плимут» на пятьдесят долларов дороже, чем я сам платил за него.
Я набил полный саквояж одеждой, бутылками с бренди, сигаретами и
романами. Утром я пришел на причал и нашел свое место в каюте туристского
класса. Моим соседом по каюте оказался хитрый гражданин по имени Даквуд.
Он утверждал, что отправляется в Рангун, чтобы возглавить там рекламное
агентство одной из крупнейших киностудий. У него были светлые волосы,
складки под маленьким подбородком и отвратительный запах изо рта. Я решил
оставить его одного до конца поездки, купил шезлонг и приготовился
проскучать двадцать восемь дней на палубе.
Днем мы отплыли. У меня ушло три дня на то, чтобы привыкнуть есть,
спать, читать и делать зарядку по расписанию. Я не старался избегать
людей, но и сам на знакомства не напрашивался. Таким образом я большую
часть времени проводил в одиночестве. «Сиам Экспресс» оказался вполне
приличным кораблем, правда, имел небольшую тенденцию к качке в ветреную
погоду. Кормили недурно, и я с удовольствием съедал свою порцию. За моим
столом, кроме меня самого, обедали также Даквуд и две напыщенные школьные
учительницы из Канзаса, которые вынуждены были просидеть в Штатах пять
военных лет и теперь получили годичный отпуск. Они имели очень
привлекательную привычку — есть с открытым ртом. Я их обеих нежно любил,
впрочем имен их мне так и не удалось запомнить.
Через десять дней мне стало совсем скучно. Я старался спать как можно
больше.
Утром двадцать пятого дня я узнал, что корабль опоздает в Рангун,
поскольку возникла необходимость зайти в порт Тринкомали на северном
побережье Цейлона. Я зашел поговорить с начальником интендантской службы
по поводу прекращения моего путешествия. Он заупрямился и сказал, что это
невозможно.
Я вернулся в каюту и собрал свои вещи. В два часа дня мы медленно
подходили к огромной Британской военной базе в Тринкомали. Поросшие лесом
холмы круто спускались к голубой гавани. Вокруг портовых строений
извивалась дорога, и вдалеке по ней, в клубах пыли, ехал грузовик. Я взял
саквояж с собой на палубу и поставил его рядом с пассажирскими сходнями.
Матрос, который приготовился сбросить трап на причал, удивленно посмотрел
на меня. Я старательно игнорировал его. Мой расчет на суматоху, что
начинается, когда большое судно заходит в порт, полностью оправдался.
Как только трап оказался спущен, я проскользнул мимо матроса и стал
спускаться вниз. Люди на причале и на палубе бессмысленно уставились на
меня. Кто-то закричал:
— Остановите этого человека! — наверное, это был мой друг интендант.
Я пошел по причалу к берегу. За моей спиной раздались чьи-то
торопливые шаги. Я остановился и повернулся. Передо мной стояли интендант
и толстый матрос.
— А теперь, друзья, послушайте меня, — сказал я. — Цейлонская виза у
меня есть и, если хотя бы один из вас протянет ко мне свои обезьяньи лапы,
я вчиню вашей компании иск на сто тысяч, а вы останетесь без работы.
Я сошел на берег, а эти двое все еще продолжали орать друг на друга.
Я обернулся. Интендант махал рукой в мою сторону, а матрос — в сторону
корабля.
В Тринкомали не имелось американского представительства, и я
телеграфировал о своем прибытии на остров американскому консулу в Коломбо.
Англичане были очень любезны, когда производили досмотр моего багажа и
меняли часть моих долларов на цейлонскии рупии. Я поблагодарил их, они
поблагодарили меня, а я снова поблагодарил их. Короткие поклоны и крепкие
рукопожатия. Все очень приятно. Они улыбнулись и спросили, что я собираюсь
делать на острове. Я улыбнулся и сказал, что я турист, который собирается
написать книгу. Когда же они улыбаясь спросили о заглавии моей будущей
книги, я улыбаясь ответил: «Британские сферы влияния, или Железный кулак
над миром». Они перестали улыбаться и кланяться, и я благополучно отбыл по
своим делам.
На ночь я остался в Тринкомали. В сто рупий мне обошлось нанять
машину до Канду. Узкая, разбитая дорога изгибалась среди джунглей. В

асфальте полно было выбоин шириной в фут и дюймов по шесть глубиной. Я
трясся на кожаном заднем сиденье старого автомобиля и дважды прикусил себе
язык. Шофер не спускал босой коричневой ноги с педали газа и не обращал ни
малейшего внимания на состояние дороги. После особенно чувствительных
ударов он оборачивался ко мне и смущенно улыбался. На нем была
бледно-зеленая европейская рубашка и цветастый саронг [мужская и женская
одежда народов Юго-Восточной Азии: полоса ткани, обертываемая вокруг бедер
или груди и доходящая до щиколоток]. Дорога выровнялась лишь
непосредственно перед въездом в Канду. Шофер высадил меня перед
Королевским отелем. На ужин я съел карри [острое индийское национальное
блюдо] и на такси доехал до вокзала, чтобы успеть сесть на поезд, идущий в
Коломбо.
До прибытия на остров моя задача казалась совсем простой: разыскать
О’Делла и Констанцию Северенс и узнать, что же все-таки произошло в
действительности. За долгие дни путешествия я много раз представлял себе
эти разговоры. В моем воображении все должно было происходить в уединенном
номере отеля, где каждый из них охотно расскажет о том, как и почему погиб
Дэн.
На острове же все оказалось иначе. Я сидел в купе и смотрел на
возвышающиеся вокруг меня горы, а маленький поезд скрежетал на поворотах.
Когда я плыл на корабле я совершенно не думал об острове. Было в нем
что-то теплое и буйно зеленое, что делало все происходящее каким-то
таинственным. Длинноногие обитатели острова сильно отличались от жителей
Индии, к которым я привык за время службы. Это был остров сочных цветов,
острых приправ и драгоценных камней. Все планы серьезных разговоров с
О’Деллом и Констанцией Северенс улетучились у меня из головы. Я потерял
уверенность. Вернулись старые сомнения. И что я вообще делаю здесь, на
Востоке?
Я приехал в Коломбо еще до закрытия американского консульства. Я
поднялся наверх на старом скрипящем лифте, и сидел у стола, ожидая пока
молодой блондин изучит мой паспорт. Я смотрел в окно, выходящее на большой
порт: ряды кораблей, стоящих на якоре, маленькие лодочки, лениво плавающие
вдоль длинного причала от одного корабля к другому. Воздух в офисе был
теплым и влажным. Лопасти вентилятора медленно кружились у меня над
головой. У молодого вице-консула на верхней губе выступили капельки пота.
Шум проезжающих машин доносился с улицы через открытое окно.
Наконец, он протянул мне мой паспорт назад.
— Как долго вы планируете пробыть здесь, мистер Гарри?
— Трудно сказать. Может быть, неделю. Может быть, месяц…
— У вас есть… э… достаточные фонды, я полагаю.
— Вполне.
— Здесь очень часто воруют. Не хотите ли оставить часть ваших средств
в сейфе? В Коломбо даже с чеками вы не сможете чувствовать себя спокойно.
Я отсчитал три тысячи долларов и положил на край его стола. Он занес
сумму в книгу и дал мне расписку. Затем я спросил его насчет отеля и он
порекомендовал мне «Галли Фейс». Позвонив прямо из офиса, я получил номер.
«Галли Фейс» находился в конце длинного усыпанного роскошным белым
песком пляжа, недалеко от центра города. Высокая стена отгораживала пляж
от города. По верху этой стены шла дорожка для прогулок. А параллельно
пролегало асфальтовое шоссе, по сторонам которого высилась зеленая
изгородь деревьев. Недалеко от шоссе располагался клуб «Коломбо»,
пристанище ленивых плантаторов.
Мой номер был на четвертом этаже, с окнами, выходящими на море и
парк. Я мог сидя на постели видеть целую милю пляжа, наблюдать парочки,
прогуливающиеся по дорожке на стене или следить за лошадьми, галопирующими
в парке.
Посыльный сказал, что зовут его Фернандо. Он обещал служить честно и
являться по первому моему зову. Я дал ему пять рупий, дабы закрепить
сделку, и его ухмылочка при этом стала такой широкой, что ее можно было
завязать у него на шее, как салфетку.
Разложив вещи по различным шкафчикам, я принял душ и переоделся в
более легкую одежду. Спустившись в большой холл, я стал листать телефонный
справочник. В нем далеко не всегда соблюдался алфавитный порядок, поэтому
я нашел фамилию О’Делла лишь минут через десять. Кларенс Дж.О’Делл, Галле
Роуд, 31. Затем я не торопясь пообедал в огромном зале ресторана. Еда
показалась вкусной, но порции могли бы быть и побольше.
Когда я уже заканчивал обед, маленький оркестрик поднялся на эстраду
и начал играть нечто, что сами исполнители считали музыкой Шопена. Я вышел
из отеля и немного постоял на ступеньках. Наступали сумерки и прибой,
казалось, шумел громче, чем днем. Звон колокольчиков рикш был гораздо
приятнее музыки в ресторане. Отмахнувшись от швейцара с белой бородой,
который предложил мне поймать такси, я прогулялся до угла и обнаружил, что
как я и предполагал Галле Роуд начинается почти от отеля.
Я прошел почти целый квартал, прежде чем увидел два номера: 18 и 20.
Значит я двигался в нужном направлении. Это был фешенебельный район
больших бунгало, стоящих далеко за высокими заборами и зелеными лужайками.
Я пересек улицу и нашел 31-й номер. Номер был нарисован на воротах при
въезде. Я вошел в ворота и направился к дому. Я не ожидал, что О’Делл
живет в таком шикарном доме. Я бросил сигарету в траву и она, прочертив
огненную дугу, рассыпалась маленький фейерверком искр. Впереди золотые
овалы света падали на газон из больших окон. Когда я подходил к крыльцу,
из-за колонны выступил человек и стоял, явно поджидая меня. Я всмотрелся в
него и оказалось, что это сингалец [нация, основное население Цейлона;
язык сингальский, по религии буддисты] в белой униформе.
— Кого вы хотите видеть? — вежливо спросил он.
— О’Делла. Кларенса О’Делла. Меня зовут Говард Гарри и он меня не
знает.
— С кем, дьявол тебя раздери, ты там болтаешь, Перейра? — голос
прозвучал так близко, что я вздрогнул. Круглый высокий человек стоял на
крыльце, выделяясь силуэтом на фоне окна. Он казался гигантом — такой он
был огромный и толстый.
— Меня зовут Говард Гарри, я хотел бы поговорить с вами, мистер
О’Делл. Если вы сейчас заняты, я могу зайти завтра.
— Ничем я не занят, — проревел он, — я никогда не бываю занят.
Заходите. Заходите и садитесь. Давайте выпьем. Перейра! Дай этому человеку
то, что он захочет. Виски, бренди, пива — что пожелает.
Я попросил немного бренди с содовой и стал разглядывать О’Делла. В
нем было по меньшей мере шесть футов и пять дюймов росту и сильно за
триста фунтов весу. Он был обнажен — только большая голубая турецкая
простыня обернута вокруг мощной талии. Он имел очень много лишнего веса,
но под жировыми складками еще перекатывались бугры мышц. Лицо и руки —
кирпично-красные, все остальное тело мертвенно белое, широкий жирный торс
абсолютно лишен растительности.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15