Рубрики: КРИМИНАЛ

книги про криминал

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

Огнев, опытный водитель, уже лет двадцать работавший на
оперативных машинах, с ехидцей усмехнулся:
— Грустный почему-то у вас ажур, Семен Иванович. Прокол!
— Мы, Саша, работаем без проколов. Пора бы тебе
привыкнуть к этому, — сказал Бугаев. — А некоторых
водителей от проколов в талоне уберегает только то, что они
работают в уголовном розыске.
Огнев засмеялся:
— Что-нибудь новенькое расскажите!
Но Семен не стал с ним больше пикироваться. Настроение у
него было паршивое. Несмотря на удачу. «И чего это я скис?
— думал он. — Директор не понравился? Как будто мне мои
уголовники нравятся? А директор — ничего себе мужик,
улыбчивый, в волейбол играет на старости лет. При молодой
жене иначе нельзя. — Он вспомнил, как Павел Лаврентьевич
сладенько сказал в трубку «деточка», и ему стало еще
тоскливее. — Да подумаешь! Может быть, я его больше и не
увижу, этого директора! — рассердился на себя Бугаев и тут
понял, почему у него плохое настроение — дернула же нелегкая
пообещать Плотскому разузнать об автомобильных делах его
сына. — Вот дурак! Ему улыбнулись приветливо, а он и
отказать не смог!»
…Виктор Николаевич Казаков оказался в институте и
тотчас согласился прогуляться с Бугаевым по маленькому
институтскому садику. Доктор наук выглядел не больше чем на
тридцать. Он был стройный, если не сказать — тощий,
подтянутый. Семен сразу решил, что доктор не только играет
в волейбол по субботам и воскресеньям, но и бегает каждый
день трусцой. «И курит при этом? — Бугаев засомневался, к
тому ли Казакову он пришел, и, вытащив из кармана коробку
«Мальборо», спросил: «Ваша?»
Казаков оглянулся по сторонам, сделал страшные глаза и,
выхватив коробку из рук опешившего майора, моментально
спрятал ее в карман:
— Что вы! Что вы! Увидят сотрудники — скандал!
Засмеют! Подвергнут остракизму!
Заметив недоумение на лице Бугаева, сказал: — Я же не
курю! Я же спортсмен! Бегун! Пример в отчетном докладе
спортивного клуба, а вы тут размахиваете моими сигаретами.
Что вы, что вы!
Семен рассмеялся. Казаков смотрел на него.
— А там, на волейболе?
— Там наших нет. Они и не знают, что такое волейбол. И
меня там никто не знает. Не знают, что я такой хороший,
примерный. Я и курю. Одну-две сигареты. — Он склонился к
Бугаеву и шепотом сказал: — Для пижонства! Девушек угощаю.
— И директоров завода?
— Знаете? Вот прилепился старый «токарь». Он вам
рассказывал про товарища Мелеха?
Семен кивнул.
— И откуда он только про меня узнал? — Казаков посмотрел
на Бугаева. — Может быть, с помощью уголовного розыска?
— Это я вас, Виктор Николаевич, с помощью директора
нашел, — Он требовательно протянул руку: — Коробочку-то
отдайте! Она теперь вещественное доказательство. Давайте,
давайте. Я в ДСО ее не понесу.
Казаков, предварительно оглянувшись, отдал Бугаеву
коробку.
— Павел Лаврентьевич вам телефон собственноручно записал,
а вы с ним так пренебрежительно! Он же звонка будет ждать.
— Ну его! — махнул рукой Казаков. — Я и не собирался
записывать. Он взял у меня пачку, сам и написал. И звонить
я ему не буду. Да этой рептилии на пенсию пора! — сказал
он с жаром. — А не докторскую защищать. И завод передать
кому-нибудь помоложе.
— Виктор Николаевич, в воскресенье вы когда с площадки
ушли?
— Когда ушел? Ушел, ушел… — почти пропел Казаков,
задумался. — Ушел на пятичасовую электричку. Что-то
случилось?
— Случилось. — Бугаев рассказал ему о происшествии.
Казаков слушал очень внимательно, не перебивал, не
переспрашивал. Только молча показал на скамейку предлагая
сесть. Усевшись, вытащил из кармана перо и блокнот и стал
что-то быстро в нем набрасывать. Когда Семен закончил
рассказывать, Виктор Николаевич протянул ему раскрытый
блокнот. На небольшом листке уверенными штрихами была
начерчена схема. Бугаев понял, что это схема волейбольной
площадки.
— Где нашли раненого? — спросил Казаков. — Отметьте.
Майор поставил крестик в левом углу схемы.
— За кустами… — в раздумье произнес Виктор Николаевич.
— Туда я в воскресенье не заглядывал. А то, бывало,
позволял себе часок позагорать. Играл я на этой площадке…
— Он поставил такой же крестик, как и Семен, только в правом
нижнем углу схемы. — Играл долго. Команда подобралась
крепкая. Никто нас вышибить не мог. — В голосе Казакова
прозвучали нотки удовлетворения. — Так что половину времени
я был лицом к месту происшествия. Сами понимаете, во время
игры больше за мячом следишь да за игроками, но если бы
что-то здесь происходило… — он постучал пальцем по
нарисованному Бугаевым крестику, — шум, драка, возня какая —
я бы увидел.
Разглядывая схему, Семен подумал, что Казаков поставил
свой крестик именно там, где они помогали снимать сетку
Марине.
— На этой площадке чья сетка висит? — спросил он.

— Да кто ж ее знает?! Она там, по-моему, несколько лет
висит.
— Ну а кто ее вешает?
— Эту — никто. Висит и висит. Однажды, правда, порезали
ее. Может быть, ночью какой-нибудь пьяница в нашу сеть
попал. — Казаков улыбнулся.
— Не этой женщине принадлежит сетка? — Бугаев вынул из
кармана фоторобот своей «знакомой» и показал Казакову.
— Интересно, — удивился Виктор Николаевич. — Смахивает
на Лену, но ведь это, наверное, фоторобот?
Бугаев кивнул.
— Чего ради фоторобот? И почему милиция ею интересуется?
Она приличная баба. Приходите в субботу — познакомлю.
— Уже знаком. — В голосе Бугаева прозвучала легкая нотка
неприязни, и Казаков вопросительно поднял брови.
— Нет, правда, она приличная баба. В чем ее обвиняют!
— В легкомыслии, — сказал Семен. — Вы ее фамилию знаете?
— Нет. Мы все по именам, реже — по имени-отчеству.
— У меня к вам, Виктор Николаевич, просьба: все, что я
теперь вам скажу, — строго секретно. Ладно?
— Конечно.
— Эту вашу Елену я встретил во вторник около площадки…
Казаков слушал, время от времени с недоумением пожимая
плечами и приговаривая:
— Ну что за глупость! Абракадабра!
Наконец, он не выдержал:
— Дайте-ка мне, Семен Иванович, еще раз на картинку
взглянуть. Может быть, я ошибся? — но, повертев в руках
фоторобот, сказал: — Она. Никаких сомнений. У меня
зрительная память хорошая.
Бугаев спрятал карточку в карман и достал фотографию
Гоги. Протянул Казакову.
— Если у вас феноменальная память на лица, может быть, и
этого человека вспомните?
— Вы как фокусник с картами, — засмеялся Казаков и тут же
воскликнул: — Да, и этого парня я знаю! Даже играл как-то
в одной команде.
— Он тоже приличный парень? Удар сильный? Виктор
Николаевич, почувствовав иронию в голосе Бугаева,
усмехнулся.
— С ударом у него все в порядке. Но быстро выдыхается,
бывает у нас редко, от случая к случаю. Поэтому что он за
человек — сказать не могу. Как я понимаю, он и Лена —
главные герои трагедии?
— Он — да! Ножом ударили его… А Елена или Марина, как
она мне назвалась, случайно в наши сети попала. Но повела
себя странно. Вы, Виктор Николаевич, что о ней знаете?
— Да ничего, собственно, — развел руками Казаков. —
Играет прекрасно. Удар у нее, действительно, сильный. Мы
ведь там, на площадке, почти никогда не знакомимся
по-настоящему. Так, ни к чему не обязывающие разговоры. В
этом и прелесть. Поиграли и разошлись. Никаких чинов,
званий… Никто ни к кому не навязывается. Кроме
Плотского, — он покачал головой. — Но этот не в счет!
Бугаев вспомнил, что директор рассказал, как Казаков
представился ему доктором наук. «Соврал, конечно, Плотский.
Знал о Казакове заранее и сам познакомился с нужным
человеком».
— Ну хоть что-нибудь вы о Лене знаете? — спросил он
собеседника.
— Если вас заинтересуют мои ощущения, увы, не основанные
на фактах…
— Заинтересуют, заинтересуют! — Бугаев был готов
зацепиться за любую возможность.
— С паршивой овцы — хоть шерсти клок? — весело сказал
Казаков. — Я с Леной раза три в метро ехал…
— Где она выходила? — перебил Бугаев.
— Она живет на Петроградской, а где точно — не знаю. Так
вот, у меня создалось впечатление, что женщина она одинокая,
неустроенная. Зарплата маленькая. Она мне про зарплату
ничего не говорила, но догадаться нетрудно. В театр она
часто ходит, на концерты — всегда на галерке, по входным
билетам. Ездит на юг — по «горящим» путевкам, почти
бесплатно. Ну и еще кой-какие детали. Только о чужой жизни
рассказывать как-то неудобно. Вы уж сами ее
порасспрашивайте.
— Ее сначала найти нужно, — хмуро бросил Бугаев.
— А куда она денется? В субботу наверняка придет играть.
— Зачем же ей тогда от меня бегать? Называться чужим
именем? А потом, как ни в чем не бывало, приходить туда,
где ее сразу найдут.
— Немотивированный поступок.
— Мне уже не первый человек об этом говорит, — покачал
головой майор.
— А кто первый? Плотский?
— Нет, мой начальник. Только ему простительно. Он вашу
Марину-Елену в глаза не видел, но вы?! Нет, не похожа она
на истеричку.
— Не похожа, — согласился Казаков Бугаев посмотрел на
него с недоумением.
— Не похожа, — повторил Казаков. — Но она женщина, а
женщины способны на алогичные поступки.
«Тоже мне, знаток женщин!» — недовольно подумал Бугаев.
Он уже начал раздражаться оттого, что разговор принял
затяжной характер. Все вокруг да около и ничего
конкретного. Казалось, что волейболисты, приезжавшие на
поляну, гордились тем, что ничего друг о друге не знают.
— А кто мог бы знать Елену… поближе? — спросил он.
— Представления не имею. К ней все очень хорошо
относятся, считают старожилкой поляны. Лена очень
контактная, всегда готова оказать какую-нибудь помощь,
мелкую услугу…
— Например?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Меня оставили в живых

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

Дж. МАКДОНАЛЬД

МЕНЯ ОСТАВИЛИ В ЖИВЫХ

Я лежал на голубой холстине, натянутой на палубный люк, когда ко мне
медленно приблизилась эта глупая девица из рекламного агентства. Маленький
усталый кораблик упрямо продвигался средь бегущих куда-то волн Тихого
океана, а я размышлял о том, что никогда, наверное не устану наслаждаться
палящими лучами солнца. Калькуттский врач ухмылялся словно сытый кот,
когда говорил мне, что я вполне могу считать последний год проведенным в
могиле и поздравлял с возвращением с того света. Мне было о чем подумать,
а от болтовни приставучей красотки у меня начинала болеть голова. Четыре
дня я что-то ворчал ей в ответ, пока, наконец, не заявил: мне очень жаль,
что она леди, так как именно по этой причине я не могу рассказать ей о
сути своего ранения. Девица замерла, выпучив глаза, а затем так резво
помчалась прочь с палубы, что чуть не вылетела за борт.
Когда шла война я старался всюду поспеть. А они посылали меня в самые
неожиданные места. Потому что я специалист в своем деле. Потом разбился, а
когда они нашли меня в горах Тибета, уже шел 1946 год — война закончилась.
Все крупные военные базы обезлюдели, и Восток вновь стал погружаться в
свое обычное состояние медленного умирания.
Я располагал достаточным запасом времени для раздумий, пока корабль
неспешно возвращался домой. Меня и отправили на таком тихоходном судне как
раз потому, что здесь будет вдоволь дней и ночей дабы окончательно
восстановить подорванное здоровье.
Я грелся на солнце и вспоминал.
…Командир самолета выглянул из кабины и сказал, чтобы мы
пристегнули ремни. Шел апрель 1945-го года. Полет проходил в гористой
местности. Я протер стекло иллюминатора и с ужасом увидел как много льда
налипло на крыле нашего старенького самолетика. Это был один из редких
ночных полетов, производимых Китайской Национальной Воздушной Компанией,
ребята из которой предпочитали подниматься в небо днем, желательно в
облачную погоду, чтобы при малейшей опасности моментально юркнуть в тучи.
Однако, летать этим пацифистам приходилось в любую погоду и в любое время
суток.
Двигатели как-то странно взревели и весь корпус содрогнулся. Я понял,
что мы врезались в скалы, и что наступает конец. В уши ворвался
невыносимый треск, ремни лопнули и меня отшвырнуло к противоположной стене
самолета. И я провалился в черноту.
Когда я очнулся небо уже серело: приближался рассвет. Вокруг
возвышались коричневатые скалы, присыпанные снегом. Ветер с Гималаев
бросал острые холодные льдинки прямо в лицо. Все тело болело. Фюзеляж
самолета валялся среди скал. С одной стороны его почти занесло снегом.
Кругом валялись обломки крыльев и хвостовой части. Я сильно замерз. Так
замерз, что охватило сомнение: смогу ли подняться. Наконец, я попытался
встать. Правая нога подогнулась, я упал и рассек подбородок. Кое-как я
подполз к самолету и потрогал двигатель. Холодный. Я спрятался за обшивкой
машины и, обхватив ноги руками, стал дожидаться пока окончательно
рассветет.
Остальным повезло гораздо меньше. Командир и второй пилот неподвижно
распластались в своих креслах, неестественно вывернув головы под странным
углом. У двух пассажиров оказались раскроены черепа. Еще одного члена
экипажа я обнаружил футах в тридцати от самолета. Его кровь уже давно
замерзла на коричневатых камнях.
Я пытался развести костер, но не смог. Тогда я забрался в самолет, но
у меня ужасно тряслись руки. Наконец, мне удалось вылить немного топлива и
огонь враз разгорелся. Я хотел вытащить погибших из самолета, но пламя
росло слишком быстро, и у меня не хватило сил. Да к тому же, особого
смысла в этом не было. Я выбрался наружу через дыру в обшивке и отполз в
сторону. Когда самолет уже сгорел наполовину, взошло желтое солнце, и
ревущее пламя померкло в его лучах.
Я немного согрелся от жара костра, пожирающего самолет. Еды у меня не
было. Кругом простирались безлюдные дикие скалы и слепящий снег — при том,
что всего лишь в ста милях отсюда стояла такая жарища, что там можно
запросто получить тепловой удар. Единственное, что я знал: мы упали где-то
в горах Тибета. Было ужасно холодно, и я понимал что должен двигаться,
если не хочу замерзнуть окончательно. Самолет врезался в склон горы. И я
не имел выбора: необходимо спуститься вниз.
Я умер, прежде чем достиг подножия горы. Так, по словам доктора, я
должен воспринимать происшедшее со мной. Спотыкаясь, падая и
переворачиваясь, с посиневшими от холода руками и онемевшим лицом,
переполненный единственным желанием — заснуть, опуститься в теплую,
манящую пучину сна, и зная, что смерти тогда не миновать, я полз и
кувыркался дальше, вниз. Ледяные острия коричневых камней жалили мое
замерзающее тело, и я лишь глупо удивлялся, почему же так мало вытекает
крови. А потом я ничего не помню. Вплоть до мая 1946 года.
Очень солидный маленький англичанин с лицом, похожим на сморщенный
ботинок, сел рядом с моей койкой в калькуттском госпитале и рассказал, как
они нашли меня. Тогда им еще не удалось установить мою личность. Новости
там распространяются не очень-то быстро — от одной горной деревушки к
другой. Англичанин пришел к выводу, что я прополз двенадцать миль. Видимо,
нашли меня на перевале, где пролегала тропа из одного поселения в другое.
Горцы, наверное, сильно удивились и погрузили меня, словно мешок с зерном
на одного из своих косматых пони. Со временем стало известно, что в одной
из отдаленных деревень находится больной белый человек.
Я лежал на солнце и вспоминал глупую медсестру, что стояла у моей
постели, стараясь отвлечь меня, в то время как врач менял мне повязки, и я
не возражал ей.
Я вспоминал горячую пищу, которую запихивали мне в рот, так что
приходилось проглатывать ее, чтобы не задохнуться. Я вспоминал горький
дым, заполняющий маленькую хижину и обжигающий глаза. Крупных людей с
широкими тяжелыми лицами, что-то хрипло говорящих на своем странном языке.
Меха, от которых исходило зловоние.

И каким-то образом я остался в живых.
Возвращение к жизни в госпитале походило на второе рождение. Я
разучился говорить — слова застревали в горле. Белая простыня на постели
казалась мне самой замечательной вещью на свете. Помню, как проведя по ней
левой рукой, я заметил, что с моей рукой произошло нечто странное.
Я долго разглядывал руку и разум мой никак не хотел примириться с
очевидностью. Эта рука совершенно не походила на мою. Она была худой, с
выступающими жилами и костями. Затем я понял, что с пальцами что-то
случилось. Их не хватало. Исчезли два крайних пальца и фаланга среднего.
Но это не имело значения. Важно было ощущать мягкую ткань простыни под
моими пальцами. Помню, что тогда я даже не посмотрел на свою правую руку.
Потом пришло время сна. Я знал, что во сне выздоравливаю. Возвращаюсь
обратно в мир живых из небытия и смерти. В тот день я понял, что нахожусь
в госпитале.
Я помню день, когда молодой врач с заострившимся лицом и умными
усталыми глазами присел ко мне на кровать.
— Ну, человек с гор, вы уже можете вспомнить, кто вы такой?
— Вспомнить? Почему нет? Говард Гарри. Капитан. Инженерные войска.
— Я задавал вам этот вопрос в течении трех недель.
— Я не помню ваших вопросов.
— Вы сегодня молодец, Гарри. Вы помните, когда вы попали в горы?
— В начале апреля.
— Какого года?
— Этого года. 1945-го.
— Сожалею, Гарри. Сейчас 1946-й. Май. Война закончилась. Большая
часть ваших сограждан уже вернулась домой.
Когда я снова поднял глаза, он уже ушел. Мне нужно было время, чтобы
все как следует обдумать. Тринадцать месяцев вычеркнуто из жизни. Война
закончилась. С этого дня мое здоровье быстро пошло на поправку.
Я помню, как была взволнована медсестра, когда сказал, что мне некого
уведомлять о моем спасении. Только Военное Ведомство. Что не имею ни
родственников, ни жены, ни детей. Я хотел попросить, чтобы они разыскали
Дэна Кристоффа и сообщили ему, что со мной все в порядке. Потом решил:
будет гораздо лучше, если я просто предстану перед ним живым и здоровым.
Меня выписали из госпиталя только в сентябре. И посадили на этот
корабль. Говард Гарри, воскресший из мертвых. Ну, не весь, конечно. Раньше
я весил сто восемьдесят фунтов. Теперь — сто сорок два. На левой руке не
хватало двух с половиной пальцев. Легкая хромота. Большая серебряная
пластина в правом колене, заменившая часть изъеденной инфекцией кости.
Большой шрам через всю правую щеку. И каждый день в течении нескольких
минут я не понимал где нахожусь и что делаю. В это время мое сознание
отключалось. Мне рассказывали, что когда такое со мной происходило, я
стоял недвижимо, бессмысленно глядя перед собой. Затем сознание медленно
возвращалось.
Я хотел вернуться в Штаты и найти Дэна Кристоффа. Мы всегда были
очень близкими друзьями. Работали вместе. Напивались вместе. И вместе
пережили немало забавных приключений.
Я стал на год старше. Тридцать три. Значит Дэну — тридцать четыре.
Перед войной мы оба работали инженерами на фирму Сэггерти и Хартшоу. Фирма
обслуживала весь средний запад и имела заказов на прокладку дорог и
возведение мостов больше, чем две любые другие строительные организации
вместе взятые. Сэггерти и Хартшоу добились такого количества контрактов не
столько вытесняя конкурентов, сколько благодаря своим низким ставкам. Они
имели отличное оборудование и, как всегда говорили мы с Дэном, они
нанимали лучших специалистов.
Сэггерти и Хартшоу понимали, что Дэн и я могли великолепно работать
вместе. Я — высокий, стройный брюнет, вдобавок довольно вспыльчивый. Не
проходило недели, чтобы я не устроил скандала со своими подчиненными или с
начальством. Я всегда лучше всего работал в сложных, стрессовых ситуациях.
Я мог спать всего четыре часа в сутки и питаться лишь черным кофе.
Дэн совсем другой. Он среднего роста, но плотного телосложения,
широкоплечий. Рыжеватый веснушчатый парень с приятной улыбкой. Он медленно
двигался и говорил тоже медленно. Дэну требовалось не менее десяти минут,
чтобы не торопясь набить трубку, которую он курил непрерывно. Он очень
остроумный, намного остроумнее чем я. Дэн всегда себе на уме, но в нем нет
ни злобы, ни ханжества. Тогда, давно, до войны, мы управляли людьми и
техникой, вынашивая новые планы. Мы строили мосты, и они стояли крепко.
Фирма делала на нас деньги, но и мы в обиде не оставались.
Дэн женат. Но когда пришло время, нас призвали вместе. И вместе мы
проходили переподготовку. О, мы были неслабыми ребятами с золотыми
петлицами. Специалисты высшей квалификации!
Мы и в армии умудрились оказаться вместе. В какой-то момент я даже
был его командиром, и Дэна это страшно злило.
Потом мы получили назначение в ЦРУ и, по непонятным причинам, нам
поручили какую-то бумажную работу в Дели. Там служило несколько приличных
ребят, но мы с Дэном, находясь вдали от театра военных действий, стали
потихоньку загнивать. Каждый из нас выражал протест по своему. Я ругался,
скандалил, бился головой о стену и писал бесчисленные рапорты с просьбами
о переводе.
Только не подумайте, что мы были мальчишками, мечтающими поиграть с
пушками и гранатами. Дело отнюдь не в этом. Мы страстно желали убраться
подальше от этих прекрасно устроившихся парней и начать, наконец, что-либо
строить. Не так-то просто все объяснить. Сам я никогда не смогу понять,
как можно получать удовольствие от работы за столом. За любым столом. Вот
если вам удалось перекинуть даже самый маленький мостик через пересохший
речей, вы можете через год или через двадцать лет вернуться туда и он там
будет. Вы можете наступить на него и потрогать его. Плюнуть на него или
спрыгнуть с него. Он осязаем. Он существует.
Дэн протестовал иначе. Он просто набивал трубку и часами сидел,
прислонившись к стене рядом с кабинетом полковника. И всякий раз завидев
полковника Дэн улыбался. Полковник знал, о чем думал Дэн. Через какое-то
время полковник устал. Устал от Дэна подпирающего стенку, устал от его
трубки.
Он вызвал нас с Дэном в один и тот же день, в одно и то же время.
— Гарри?
— Да, сэр.
— Вот ваш приказ. Вы полетите через перевал Ченгуду и поступите в
распоряжение майора Кэстла. Совершите небольшое путешествие по
Транс-Иранскому Торговому пути в Китай. Вы вернетесь, составив рапорт о
состоянии, в котором находятся все коммуникации.
— Да, сэр.
— И Кристофф. Вы отправляетесь на Цейлон [название государства и
острова Шри-Ланка до 1972 года], в распоряжение лорда Луиса Маунбаттена.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Меня оставили в живых

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

Я подбежал к двери и запер на замок. Сорвав с кровати простыню, я
разорвал ее надвое вдоль длинной стороны. Схватив Питера за плечи я
частично затащил его в ванную. Над высокой дверью ванной была перекладина.
Я крепко привязал один конец простыни к его кисти, затем приподнял его
так, чтобы можно было перебросить другой конец простыни через перекладину.
Я поймал второй конец и, напрягшись изо всех сил, подтянул Питера так, что
пальцы его ног едва касались пола. После чего я завязал простыню. Потом я
проделал тоже самое с другим запястьем Кеймарка. Его голова беспомощно
упала на грудь.
Теперь оставалось ждать когда он придет в себя. Видимо, удар
получился немного сильнее, чем требовалось. Я начал терять терпение. В
конце концов я набрал стакан воды и выплеснул ему в лицо. Он попытался
поднять голову. После второго стакана он окончательно пришел в себя.
Питер посмотрел на меня, потом вывернув шею посмотрел на перекладину
и на узлы. Затем снова перевел взгляд на меня. Его испуганные глаза были
широко открыты.
— Послушайте, Гарри, если это какая-нибудь дурацкая шутка…
— Это совсем не шутка. Это первый умный поступок, который я сделал за
все время пребывания на острове.
Он улыбнулся. Он казался нежным и всепрощающим.
— Послушай, старик, жара здесь ужасная. А теперь будь хорошим парнем
и спусти меня отсюда. У меня болят руки. Мне нужно не откладывая
обратиться к врачу.
— Вы неглупый человек, Кеймарк, но и я кое-чего соображаю. Вы сделали
несколько ошибок.
— Перестаньте болтать глупости. Снимите меня отсюда и забудем обо
всем.
— Потерпите немного, Питер. Вы ведь любите разглядывать в зеркало
свое красивое лицо. Я думаю вам не помешает взглянуть на себя сейчас.
Я повернул тяжелое бюро так, чтобы оно стояло как раз напротив него.
Пришлось немного повозиться с зеркалом, чтобы он видел в нем свое
отражение. Подойдя к Кеймарку я ударил его кулаком по лицу, стараясь
содрать кожу. Потом отодвинулся в сторону и, махнув рукой в сторону
зеркала, сказал:
— Посмотри на себя, красавчик.
Глаза его сперва широко раскрылись, потом сузились.
— Дешевый трюк, Гарри.
— Точно! Дешевый, но эффективный. А теперь к делу. Еще когда я сидел
у трупа О’Делла, мне пришла в голову одна интересная мысль. Я сейчас
расскажу тебе о ней и, если ты опять будешь прикидываться дурачком, врежу
тебе еще раз. В другое место. Потом я скажу тебе еще кое-что. Понятно?
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, но это все бессмыслица!
— Может быть, для тебя. Ты ведь еще не все слышал. Я буду продолжать
работать над твоим красивым личиком до тех пор, что тебе не поможет
никакая пластическая операция. Я скажу тебе, когда у меня останется один,
последний довод. А если ты и тогда не начнешь говорить, я отвешу тебе
такую плюху, что твой нос не пролезет в дверной проем. О’кей?
— Пожалуйста, сними меня отсюда, — вся его уверенность исчезла. Голос
стал тонким и высоким. Я знал, что ему становилось еще хуже от того, что
он видел как быстро распухает еще щека там, где я его ударил.
— Ну, а теперь перейдем к доводу номер один. Помнишь, я сказал тебе,
что, по-моему, Констанцию кто-то утопил? Самой естественной твоей реакцией
было бы подойти к ней и осмотреть тело в поисках признаков насилия. Ты
этого не сделал.
— Абсурд. Я уже осматривал тело.
— Но ты сам сказал, что осматривал его считая, что это просто
несчастный случай. — Я не дал ему времени на раздумья. Я чувствовал, что
меня начинает тошнить от необходимости бить человека, который не может
ответить тем же, но у меня не оставалось выбора. Я широко размахнулся и
ударил его по другой щеке. На сей раз результат получился гораздо более
впечатляющим. Из рассеченного лица сразу начала сочиться кровь. Кеймарк
попытался потрясти головой, но простыни держали его плечи слишком близко к
ушам.
— Довод номер два очень скромен. Если вы не работаете совместно с
полицией, то каким образом вы узнали, что Конни утонула? Кто мог сообщить
вам об этом? Как вы вообще там оказались, ведь плавать в это время года не
рекомендуется? Вы появились на пляже слишком быстро. Ну что, теперь
поговорим немного?
— Это безумие, Гарри. Остановись, пока ты не зашел чересчур далеко.
Я хотел посильнее разукрасить красавчика, оставив тонкий
аристократический нос напоследок. И ударил коротким скользящим ударом
правой в угол его рта. От удара лейтенанта даже чуть развернуло. Он закрыл
глаза и застонал.
— Следующий пункт моих рассуждений: как ты элегантно отбросил все мои
планы относительно Январского клуба. Даже для меня является очевидным:
собрать всех этих деятелей вместе и попытаться что-нибудь выжать из них,
было бы весьма естественно и разумно.
— Но с этими людьми нельзя так обращаться. Они никогда не заговорят.
Черт тебя возьми, прекрати сейчас же, мне больно.
— Не сомневаюсь в этом, дорогой друг. Но это еще цветочки.
Я снова ударил его в рот и почувствовал, как зубы поддаются под
костяшками моих пальцев, и как кровь брызнула мне на руку. Я видел, что он
посмотрел через мое плечо в зеркало. У него было такое же выражение лица,
как у маленького мальчика, который собирается заплакать.
— Следующий мой довод, Питер. Кто знал о том, что я хочу подкупить
портье из клуба? Только ты. И конечно же парень был не столь глуп, чтобы
рассказывать это кому бы то ни было. А его убили той же ночью. Очень,
очень странно.
— Подожди! — закричал Кеймарк. — Они могли узнать об этом как-нибудь
по-другому. Да, так оно и было!
Я игнорировал его слова. Отвратительно, но ничего другого не
оставалось. Я сильно ударил его под правый глаз. Так сильно, чтобы разбить
правый хрящ. Я рассчитывал на его неопытность в подобных делах. На то, что
он не знает, что через несколько месяцев на его лице не останется почти
никаких следов, кроме маленьких незаметных белых шрамиков.
— Еще один довод. Не думаю, что в Американском консульстве нанимают
на работу людей, не проверив самым тщательным образом их честность и

лояльность. О’Делл сказал мне, что служащий там человек сообщил ему о моем
пакете. Чепуха! Я рассказал о нем тебе, а ты О’Деллу. Ну, будешь говорить?
Тут он удивил меня. Он выпрямился, насколько позволяли простыни, и
посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо стало твердым, насколько это вообще
было возможно в его состоянии. И это в момент, когда по моим расчетам
вот-вот сломается. Делать нечего — следующий скользящий удар рассек ему
левую бровь, из которой тут же стала сочиться кровь.
— Еще один маленький факт. Я наблюдал за О’Деллом. Он не собирался
ничего предпринимать. Он сидел совершенно расслабившись. Ты застрелил его
потому, что он слишком много болтал. У него не имелось ни единого шанса.
Это было хладнокровное убийство, причем отнюдь не первое.
Его глаза расширились, когда я вновь занес кулак для удара. Ему уже
было не до оправданий, он все силы тратил на то, чтобы сохранить остатки
мужества. Я усмехнулся, когда еще раз пустил в ход правую. Теперь я ударил
его в наименее пострадавшую часть рта.
— Другой аргумент: ты не хотел, чтобы я давал показания полиции. Этот
Сэксон, похоже, неглупый парень. Может быть, если я дам ему достаточное
количество фактов, он сможет раскусить тебя.
Еще один удар. Он начал проклинать меня. Он ругался сквозь распухшие
разбитые губы, которые искажали слова. Я стоял и ждал, когда он
выговорится. Его голос стал хриплым, слова все более невнятными и,
наконец, он замолчал. Кровь капала с лица на форму.
— Кроме того, дружок, когда я сказал, что хочу уехать отсюда, ты не
стал меня разубеждать. Ты хотел, чтобы я уехал. Ты даже не стал приводить
никаких доводов. А теперь послушай меня внимательно, у меня остался один,
решающий довод, старина. Я приберег его к заключительному удару. Удару в
нос. Посмотри напоследок в зеркало на свой прелестный носик. Попрощайся с
ним как положено.
Кеймарк посмотрел. Изящный заостренный нос возвышался над
изуродованным ландшафтом лица сверкая чистотой, словно единственное доброе
дело в мире греха. Я видел, как он задрожал, когда взглянул в зеркало и
понял, что с ним произойдет, когда я ударю. Он пытался набраться мужества.
Мне требовался какой-то психологический трюк. У меня не имелось
заключительного довода — я уже выложил все. Так что я облизал губы и стал
закатывать рукава, как это делает питчер [подающий в бейсболе] перед
решающей подачей.
— Ты даже не представляешь, Пит, с каким удовольствием я все это
делаю. Наверное, я садист. Возможно, мне лучше сделать с начала пару
тренировочных ударов по твоему прекрасному носу, чтобы быть уверенным, что
заключительным ударом не промахнусь.
— Нет, Гарри! Нет! Я расскажу тебе, я расскажу тебе все. Сними меня
отсюда.
— Только когда ты все расскажешь. Мне просто до ужаса хочется
стукнуть тебя в нос.
— Ван Хосен. Он здесь главный. Подрывная группа. Деньги идут от
японцев с Явы. Золото и драгоценные камни, отнятые у датчан. Война
закончилась, но Ван Хосен получил приказ установить здесь прояпонский
режим. Я работаю на него уже три года. У меня превосходная крыша для
подобной деятельности. Кроме того, я могу направлять все подозрения по
ложному следу. Ван Хосен командовал группой, О’Делл был его заместителем.
Но О’Делл презирал Ван Хосена, и я заменил О’Делла. Именно О’Делл
приказала убить Кристоффа, поскольку тот случайно, во время игры в бридж,
обнаружил код. Кристофф пришел в штаб английской армии доложить, что в
Январском клубе происходит нечто подозрительное. Нам повезло: он пришел ко
мне. Январский клуб — наша база.
— А что насчет ночной прогулки на корабле? Быстро!
— Я попросил Кристоффа помочь нам разоблачить этих людей. Приказ
О’Делла. Познакомил его с Конни и О’Деллом, и сказал ему, что они
подозреваются в шпионаже. Рассказал Кристоффу, что у нас имеется секретная
информация, которую они перехватили и хотят переправить в Индию. Попросил
его пригласить их на корабль, сделать вид, что он напился, и посмотреть не
предложат ли они ему доставить их в Индию. Там ведь совсем близко. Обещал
дать ему оправдательное письмо, если у него возникнут из-за этого
неприятности. Я попросил его держать наши планы в тайне. Он все сделал
так, как мы договорились и при первой же возможности О’Делл столкнул его
за борт.
— Почему ты застрелил О’Делла?
— Приказ. Я доложил Ван Хосену, что тебя невозможно купить или
запугать. Мы ничего не могли с тобой поделать после того, как ты оставил в
консульстве это проклятое письмо. Если бы ты этого не сделал, то уже давно
был бы мертв. О’Делл думал, что сможет пытками заставить написать тебя
записку, чтобы получить письмо из консульства. Я знал, что ты никогда не
напишешь такой записки. Ван Хосен сказал О’Деллу, чтобы он даже не
пытался. Но О’Делл нарушил приказ, и я должен был замести все следы. Я
считал, что мне это удалось.
— Почему ваша организация столь безжалостна?
— Тысячи единиц стрелкового оружия и сотни тысяч боеприпасов были
похищены и спрятаны в горах. Мы должны были возглавить восстание цейлонцев
против англичан. Нам обещали в награду миллионы, а Ван Хосен собирался
получить для нас поместья на Яве, когда все будет закончено.
— Почему был убит портье? Он что-то знал?
— Абсолютно ничего. Он был убит, чтобы ты прекратил попытки подкупить
других.
— Кто убил его?
— Венд. Это его обязанности.
— А кто убил Констанцию?
— Тоже Венд. Он послал ей записку, чтобы она рано утром подплыла к
его маленькой лодочке. Она так и сделала, и он держал ее за волосы под
водой, пока она не захлебнулась. В результате на ней не осталось никаких
следов насилия.
— Убивать ее было необходимо?
— Да. Она была слабой и представляла собой серьезную опасность
провала, особенно пока ты крутился здесь. Ты напугал ее. Ты подсунул ей ту
треклятую записку, а она подумала, что записка от Ван Хосена. Она не знала
его почерка.
— Где живет Ван Хосен?
— Здесь, в этом отеле. Двумя этажами выше.
— Как тебя завербовали?
— До войны я работал в Шанхайском Полицейском Департаменте. Я был
единственным уроженцем Шанхая, все остальные приехали из Англии. Парни из
хороших семей. А в моих жилах четверть японской крови, что я тщательно
скрывал. Мой дед служил в японской армии. Я работал честно, пока не
появился Ван Хосен. Он откуда-то знал о моем происхождении. Я понял, что

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15