Рубрики: КРИМИНАЛ

книги про криминал

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

— Да всякие мелочи! Поделиться едой, сходить за водой к
реке. Сам видел, как она помогала шоферу Плотского мыть
машину. — Казаков вдруг задумался, потом окинул Бугаева
оценивающим взглядом: — И вообще, мне кажется, что Лена в
него влюблена.
— В шофера?
— Нет, в самого директора.
Бугаев встал со скамеечки.
— Спасибо. На всякий случай запишите мой телефон. Вдруг
вспомните фамилию, место работы кого-то из своих партнеров —
позвоните. — И глядя, как Виктор Николаевич записывает
телефон, добавил. — А план, который вы нарисовали, я
реквизирую. С вашего разрешения.
Казаков вырвал листок, протянул Бугаеву. Когда майор
подходил к проходной, Казаков его окликнул. Он бежал
следом, легко и пружинисто.
— Семен Иванович! Вспомнил. — Виктор Николаевич,
довольный, улыбался. — Такая простая фамилия — Травкина. Я
пошел в другой корпус, а там на газоне траву косят. Вот и
вспомнил.
— Спасибо, — улыбнулся в ответ Бугаев. — Это уже что-то!
— Только вы про сигареты… — Казаков прижал палец к
губам. — Ни-ко-му.

9

К концу рабочего дня в кабинет полковника заглянул
Белянчиков, молча положил на стол старенькую, выцветшую
папку, на которой было написано: «Дело • 880». И еще:
«Военный трибунал г. Ленинграда. Хранить постоянно.
Начало 12/VII 43 г.».
— Всю надо читать или ты изложишь самую суть?
— Начни, — многообещающе сказал Белянчиков. — Тебе это
будет интересно вдвойне. А если о сути — так это папочка
про хозяина комнаты с камином. Он же, если я не ошибаюсь,
хозяин шкатулки с драгоценностями…
Полковник заинтересованно раскрыл папку. Маленький
желтый листок выпал оттуда. Корнилов взял его в руки. Это
была полуистлевшая записочка, торопливо написанная
карандашом: «Сходи к Вере в Гостиный двор вход с Невского
ф-ка медучнаглядных пособий внутри двора. Пусть она срочно
сходит к Максу пусть тот все бросит и поможет меня спасти
надо нанять защитника нет ли кого знакомого у Сережи
милицейской шишки, словом спасайте иначе я погибну умоляю во
имя всего святого все надо сделать быстро примите все
возможные меры нет ли у Миши связи в судебном мире. Целую
вас».
Крик о помощи.
«Наверное, записку перехватила охрана при попытке
передать из тюрьмы», — подумал Игорь Васильевич.
А дело в синенькой папке на первый взгляд заключалось
банальное. Но в своей банальности страшное. Один мужчина —
директор продовольственного магазина и две женщины —
продавщицы «путем обвешивания и обмана потребителей
экономили и расхищали продукты» в блокадном Ленинграде.
Воровали у людей, умиравших с голода. Протоколы допросов,
очных ставок, показания, описи имущества. И новые
показания: «На первом допросе я дал следствию ложные
показания, но сейчас я прочувствовал, что, скрывая основных
виновников преступления, я делаю вред государству. Хочу
рассказать всю правду.» А через несколько страниц еще более
полное, более «искреннее» признание…
Корнилову стало не по себе. Он почувствовал смутное
раздражение на Белянчикова, подсунувшего ему эту папку, на
себя — за то, что принялся ее листать! Ему не раз
приходилось листать похожие синие папочки. И за
обесцвеченными, выгоревшими от времени строчками всегда
вставали такие яркие, такие горькие воспоминания, что он
надолго терял душевное равновесие Белянчикову было интересно
читать синие папки. Он узнавал из них о том, как много лет
назад в его родном городе рядом с героизмом уживались
стяжательство и подлость. А Корнилов узнавал среди
обманутых и обвешенных себя и никак не мог отделаться от
привычки подсчитывать украденные килограммы хлеба и масла,
обозначенные в протоколах, и прикидывать, сколько ребят из
его класса можно было бы кормить этим хлебом и маслом. И
как долго. Вдобавок к жидкому соевому супу, который стали
давать весной 1942-го. Для него события, описанные сухим
языком судопроизводства, были частью его жизни. Со
стяжателями и ворами у него были старые счеты.
…В мае ему принесли повестку, приглашали прийти в 30-ю
школу на Среднем проспекте. Игорь пришел. Оказалось, что
собрали всех учеников школы, оставшихся в городе и
переживших самое тяжелое блокадное время. Собрали не для
учебы, а немножко подкормить.
Ребята с трудом узнавали друг друга. Подходили,
спрашивали «Ты такой-то?» Похожий на тень человек улыбался и
кивал. И происходило словно бы новое знакомство со старыми
друзьями. Только осталось-то их совсем немного…
Незнакомая учительница, сверившись с классным журналом их
третьего «Б», выдала талоны на обед. Обед состоял из
тарелки соевого супа. Но не столько этот суп, сколько
возможность опять быть вместе, в коллективе, преобразила
ребят. Очень быстро они оттаяли, у большинства исчезла
засевшая, казалось, навечно печаль в глазах. И уже слышался
смех, и хоть и робко, но они пытались играть.
Очень недолго кормили ребят супами в какой-то столовой на

Среднем проспекте. Потом, явившись в один прекрасный день к
этой столовой, они нашли ее закрытой. Пришла учительница,
объявила, что сегодня обеда не будет, а завтра чтобы все
приходили на 10-ю линию, в дом 4. Кормить теперь будут там.
И никаких объяснений. В новой столовой тот же суп оказался
и гуще, и вкуснее. Мальчики радостно удивились — почему бы
это? Соя-то везде одинаковая. А потом узнали — повара и
официантки в той столовой воровали. «Гады! — говорили
ребята между собой. — Взгрели бы их хорошенько!»
В новую столовую Корнилов ходил до самой осени, до
отъезда в эвакуацию. И только один раз остался без супа —
официантки едва успели расставить тарелки, как рядом со
столовой разорвался снаряд. Осколками повыбивало окна, в
суп полетели стекла, известка. Кое-кого из ребят
поцарапало. Хорошо, что столовая была в полуподвальном
помещении. Перепуганная учительница металась от стола к
столу, проверяя, не ранен ли кто всерьез. Потом,
обессиленная, села на стул и, улыбнувшись, сказала.
— Ну вот, ребятки, без супа, но зато живые.
Уж сколько воронок от снарядов и бомб видели ребята за
это время, сколько разрушенных домов, погибших людей, а не
утерпели — побежали собирать осколки. Игорь нашел осколок,
похожий на всадника с лошадью. Он был еще теплый, с
острыми, словно бритва, краями. Корнилов даже увез его в
эвакуацию, в пермское село Сива. И там сменялся с одним
местным мальчиком на две шаньги.
Белянчиков заметил, что полковник перестал листать папку
и задумчиво смотрит в окно. Сказал:
— Ну, не сволочи ли?!
Корнилов ничего не ответил, стал ожесточенно листать
страницу за страницей. Задержался на листке с просьбой о
помиловании- «30 декабря я приговорен военным трибуналом
города Ленинграда к расстрелу. Я виноват в использовании
поддельных талонов на хлеб, отоваренных в находящемся в моем
ведении магазине, и признаю свою вину. Это первое и
единственное преступление за всю мою трудовую жизнь. Во имя
двух моих братьев, находящихся в РККА, и моей больной жены
прошу пощадить меня и даровать мне жизнь, которую я готов
отдать на борьбу с жестоким врагом Родины на фронте, и прошу
дать мне возможность доказать глубокое мое раскаяние.
Грачев».
Дальше шли документы из Верховного суда с сообщением о
помиловании и замене высшей меры пятнадцатью годами. В 1947
году — новая просьба о помиловании. И снова удовлетворение.
А дальше… Корнилов вторично перечитал документ,
отказываясь верить своим глазам. Но документ был подлинный
19 сентября 1953 года Коллегия по уголовным делам городского
суда, рассмотрев уголовное дело • 880… по вопросу о
перерасчете размера хищения, произведенного Грачевым,
постановила исчислить размер хищения не по рыночным, а по
государственным ценам, действовавшим в 1942-1943 гг.
— Ну и ну! — не выдержал Корнилов Белянчиков только и
ждал, когда полковник закончит чтение.
— Дикая несправедливость! — Он вскочил со стула. —
Продавал ворованный хлеб на черном рынке, выменивал на
червонное золото, на драгоценные камни, а как расплачиваться
— только по государственным ценам!
— Да разве в этом дело!
— И в этом! — сердито бросил майор. — Подлецу жизнь
сохранили! Другой бы век благодарил — а этот судиться со
своими благодетелями стал! А судьи!? Тоже хороши!
По-моему, дикая несправедливость.
— Суду было виднее, — сухо сказал Корнилов. — Побереги
свои нервы. Мы же не знаем всех обстоятельств.
Белянчиков посмотрел на шефа с удивлением. Лицо у
полковника стало замкнутым, неприветливым. На скулах играли
желваки.
— Ну, что ты так смотришь? — сказал Корнилов. — Есть
вещи посерьезнее.
— Понимаю! — с иронией сказал майор. — Сейчас ты
скажешь о том, что преступник всю жизнь прожил в страхе, что
он даже пить перестал, боясь проговориться, а перед смертью
его заела совесть.
— А что? — согласился Корнилов. — Ты все правильно
излагаешь. Только почему он всю жизнь в страхе прожил?
Почему проговориться боялся? И почему так и не
попользовался награбленным!
— А может, и попользовался? — возразил Белянчиков, но
полковник не обратил внимания на его слова.
— Причина одна, — продолжал он, — наш образ мыслей,
стяжателей ненавидят у нас больше всего.
— Ты, Игорь Васильевич, идеалист. Да ведь дня не
проходит, чтобы газеты не сообщили про какого-нибудь хапугу.
— Правильно! — сказал полковник. — Сообщают. Про
пойманных хапуг. Потому что не держатся они у нас на плаву.
С нашей помощью или без нашей — тонут. — Он стукнул ладонью
по столу, словно давая понять, что с теоретической частью
покончено. — Выкладывай остальное, — поторопил он майора.
И отодвинул от себя папку.
— Остальное — как и следовало ожидать. Работал этот гад
опять в торговле, воровал, небось, потом ушел на пенсию, а
год назад умер… Своей смертью. В комнате с камином.
— А родственники?
— Братья с войны не вернулись. Жена умерла в пятьдесят
третьем.
«Пока Грачев сутяжничал», — подумал Корнилов.
— А других родственников бог ему не дал. И правильно
сделал.
— Значит, драгоценности принадлежали Грачеву?
— Если ты считаешь слово «принадлежали» в данном случае
уместным. Ведь он их на ворованное масло выменивал. На
водку. И брал только старинные. И не скупал, как его
сообщницы, ни картин, ни фарфора… Знал, что рано или

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Меня оставили в живых

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Дж. Макдональд: Меня оставили в живых

чувствовал себя бездарным, упрямым дураком.
Стоя под прохладным душем в своем номере, я старался придумать
осмысленный план, когда вспомнил, как в начале разговора Констанция
упомянула про интриги. Интрига — вот, что мне сейчас необходимо. Я быстро
вытерся и поспешил к столу. В ящичке я нашел писчую бумагу. Взяв бритву, я
вырезал два небольших квадратика со сторонами в пару дюймов, следя, чтобы
на них не оказалось фирменный знаков моего отеля. Найдя огрызок карандаша,
я написал на первом листочке печатными буквами: «ТЫ ДАЛА ЕМУ СЛИШКОМ МНОГО
ИНФОРМАЦИИ». На втором квадратике, также печатными буквами, но не такими
крупными, вывел: «ОН ЗНАЕТ СЛИШКОМ МНОГО. ЧТО ТЫ РАССКАЗАЛ ЕМУ?»
Я быстро оделся и на рикше отправился к отелю «Принсесс». Быстро
темнело, солнце как раз завершало свое стремительное падение в Западное
море. Я попросил рикшу, чтобы он остановился в пятнадцати ярдах от входа в
отель. Я рассчитывал, что Констанция еще не ушла, и что она со своим
кавалером не собирается обедать в отеле. Над входом в отель зажглись огни.
Прошло почти полчаса, прежде чем она спустилась вниз. Я сразу узнал ее по
стройной фигуре и светлым волосам. Мне попался толковый рикша. Он хитро
усмехнулся, когда я дал ему инструкции, и мы последовали за ее рикшей на
почтительном расстоянии. Я неожиданно сообразил, что дуракам везет: если
бы Констанция взяла такси, я бы остался с носом. Босые ноги рикши шлепали
в ночной тишине по еще теплой от солнца мостовой. Он бежал легко, и я
видел, как ходят по бронзовой коже мышцы его плеч.
Наше короткое путешествие заняло минут пятнадцать. Ее рикша
остановился на Галле Роуд, напротив ярко освещенного здания. Сначала я
подумал, что это частный дом, и что все мои планы нарушены. Но тут же
заметил надпись: «Гостиница «Китайское море». Множество машин было
припарковано на стоянке около гостиницы. Я заплатил своему рикше и
осторожно пошел к зданию. Констанции нигде не было видно. Я понимал, что
рискую, поднимаясь по ступенькам, так как она могла стоять сразу за
дверью. Тем не менее я поднялся и посмотрел в широкое окно. В небольшой
зале стояло множество маленьких столиков, только несколько из них
оставались незанятыми. Из динамиков на стенах ревела музыка.
Я встал в дверях и быстро осмотрелся. Сначала я не увидел Констанции.
Слева располагалась ведущая наверх лестница. Над ней висел знак, что там
есть еще один зал. Это усложняло дело. Помещение было слишком маленьким и
ярко освещенным. Если наверху такой же зал, как и внизу, Констанция сразу
заметит меня, стоит мне появиться в дверях. И опять я решил рискнуть. Если
она увидит меня — придется делать вид, что это случайная встреча, и
подождать с выполнением своих планов. Я нащупал в кармане листок бумаги —
тот, который приготовил для нее. Я скрестил пальцы на удачу и поднялся по
лестнице. К моему облегчению я оказался в небольшой комнате, из которой,
по всей видимости, можно было попасть в маленькие обеденные залы второго
этажа. Мимо быстро скользили официанты с дымящимися подносами.
Я увидел Констанцию. Она сидела одна за столиком, сервированным на
двоих, сразу у входа в первую комнату. По счастью она смотрела в меню. Я
быстро прошел в комнату напротив и сел там за свободный столик. Она не
могла меня заметить, но я, наклонившись вперед, видел ее плечо и часть
лица. С моего места отлично просматривался пустой стул напротив нее.
Ко мне подошел официант. Я заказал молочные бобы, цыпленка в
кисло-сладком соусе и фруктовый напиток. У мня был план, как передать ей
записку. Все в нем зависело от точного расчета и немного от везения. Я
видел, как она сделала заказ. Опять я скрестил пальцы на счастье. Она
встала и пошла в промежуточную комнату, а я подвинулся подальше в угол.
Она прошла мимо моей двери и стала спускаться вниз. Я достал из кармана
серебряную рупию и катнул ее в комнату напротив, а сам пошел за ней,
одновременно толкнув монету ногой в сторону столика Констанции. На сей раз
она закатилась как раз под него. Я оперся на стол рядом с ее тарелкой,
когда наклонялся за рупией, и засунул записку под тарелку. Подобрав
монету, я вернулся за свой столик и стал ждать. Через несколько минут
Констанция вернулась. Сразу вслед за этим и ей, и мне принесли обед. Она
не заметила записку. Я подумал, что, наверное, слишком далеко засунул ее
под тарелку.
Я бросил взгляд на ее столик, и от удивления чуть не выронил вилку.
За ее столиком сидел мужчина. Он как-то незаметно занял свое место. Я
ожидал, что это будет О’Делл. Но напротив Констанции сидел незнакомый мне
человек. Он был невысок, с редкими волосами, прилипшими к его овальному
черепу. У него было лицо цвета слабого чая, в который добавили слишком
много сливок. Глаза тонули в складках жира. Он что-то говорил ей активно
жестикулируя, при этом резко выделялись подложенные плечи его белого
пиджака.
Я ел, не спуская с незнакомца глаз, избегая лишь моментов, когда он
смотрел в мою сторону. В основном говорил он. Мне не удалось расслышать ни
единого его слова. Когда мужчина наклонялся вперед, мне становилось видно,
как Констанция кивает ему головой. Казалось, он дает ей какие-то
инструкции. Я старался придумать способ узнать его имя. И тут сообразил,
что выбрал не самое удачное место для наблюдения. Нужно было попытаться
сесть так, чтобы я мог уловить хотя бы часть разговора. Ведь именно
разговор с Констанцией Северенс, напомнил я себе, окончательно убедил
меня, что со смертью Дэна связана какая-то тайна.
Она закончила обед раньше меня. Я видел, как она положила вилку и
ждала, когда официант заберет ее тарелку. Я увидел, как она взяла мою
записку и развернула ее. Потом она поднесла бумажку ближе к глазам, ее
руки напряглись. Она читала: «ТЫ ДАЛА ЕМУ СЛИШКОМ МНОГО ИНФОРМАЦИИ».
Наверное, она что-то сказала сидящему напротив нее мужчине. Я видел, как
его черные глаза округлились, и он схватил записку. Он прочитал ее и смял
бумагу в своей маленькой хрупкой руке. Потом посмотрел на Констанцию, как
смотрят на обезображенный труп, отодвинул стул и встал. Он ничего ей не
сказал, бросил несколько смятых банкнот на стол и ушел. Когда он подходил
к лестнице, я услышал, как она окликнула его:
— Гай! — в ее голосе звучали нотки испуга.
Он даже не обернулся.
Через минуту она встала и ушла вслед за ним. На мгновение я увидел ее
лицо. Она шла, закусив губу.
Я поджидал Констанцию в вестибюле отеля «Принсесс». Заметив девушку я
встал, и она остановилась. Встреча со мной не доставила ей никакой
радости.
— Привет, Конни. Я думал мне придется ждать гораздо дольше. Свидание

не состоялось?
— Что вы хотите?
— На сей раз у мня нет никаких скрытых мотивов. Обычный мужской
интерес. Вы единственная девушка, которую я знаю в Коломбо, и я хочу
назначить вам свидание.
Она прошла мимо меня, а я схватил ее за рукав. Она сбросила мою руку
со своей и повернулась ко мне. От злости ее глаза сузились.
— Не дотрагивайтесь до меня! Я даже не хочу, чтобы нас видели вместе.
Она снова повернулась и почти побежала к лифту. Это был уже второй ее
промах.
Я подошел к столику портье. За ним стоял шоколадный, гладко выбритый
Панчо Вилья [Вилья Франсиско (настоящее имя Доротео Аранго, известен также
под именем Панчо Вилья) (1877 — 1923), руководитель крестьянского движения
на севере Мексики в период Мексиканской революции 1910 — 1917 годов]. Я
достал из кармана десять рупий и встал перед ним, сложив банкноту в
маленький, аккуратный квадратик.
— У мисс Северенс много поклонников? — спросил я.
— Очень много, господин.
— Может ли ревнивый американец узнать их имена?
— Их слишком много.
Я вынул из кармана еще одну банкноту в десять рупий и начал
оборачивать ее вокруг первой.
— Меня интересует только один — маленький человек по имени Гай. У
него черные редкие волосы.
— Скорее всего, господин, вы говорите о человеке, которого зовут Гай
Венд. Он хозяин небольшой резиновой плантации в нескольких милях южнее
Коломбо. Больше я ничего о нем не знаю.
Я протянул ему деньги и они моментально исчезли.
— Если мисс Северенс узнает, что я задавал вам этот вопрос, я сломаю
вам нос. Честное слово.
Он улыбнулся и поклонился. Я ушел.

Он даже не встал, когда я вошел в свой номер. Он сидел на стуле перед
окном и улыбался мне. Он был одет в измятый белый костюм с пятнами на
пиджаке. Его небольшая лопатообразная бородка казалась жесткой, как серая
стальная проволока. А красное круглое лицо лоснилось от пота. Его
улыбающийся розовый, похожий на бутон рот выглядел глупо над наглой
бородкой. Но бледно-голубые застывшие и немигающие глаза его были совсем
не глупыми.
— Кто вы, черт возьми, такой? — спросил я.
— Ван Хосен. Я хотел встретиться с вами. Прошу простить мне мою
бесцеремонность. Я подкупил посыльного, и он впустил меня. — В его высоком
и резком голосе слышался слабый акцент.
— Чего вы хотите?
— Просто немножко поболтать, мистер Гарри. Ничего особенно
серьезного. Я пишу для местных газет. Очерки. Можно сказать и просто
интервью. Я люблю разговаривать с людьми, приезжающими на остров.
Записываю их впечатления, а потом использую в своих статьях.
Я присел на край кровати и постарался сделать равнодушное лицо.
Возможно, что он действительно местный журналист. Но столь же возможно,
что он связан с О’Деллом, Северенс и Вендом.
— Давайте, задавайте свои вопросы и постарайтесь покороче. Я устал.
— Что вы делаете на острове, мистер Гарри?
— Я турист.
— Как вам здесь нравится?
— Красиво.
— Вам нечего добавить?
— Нечего.
Он почесал свою лопатообразную бородку. Посмотрел на мою
обезображенную руку. Я накрыл ее правой рукой.
— Мистер Гарри, обычно мы получаем гораздо больше информации от
собеседников. Туристы говорят о великолепии, о завесе тайны, которая
окутывает остров еще со времен конкистадоров. Вы знаете, Цейлон был
отторгнут от веддов [нация, коренное население острова Цейлон]
сингальцами. Им владели португальцы, датчане и, наконец, англичане.
Полинезийцы и макронезийцы приплывали сюда, преодолевая море на своих
лодках. Мусульманские пираты вместе с абиссинским гарнизоном одно время
командовали в Коломбо. Интриги, восстания и переговоры. Заговоры и
контрзаговоры. Убийства и назначения наместников. Неужели вы не ощущаете
всего этого в самом воздухе Цейлона?
— Не могу сказать, что у меня появились подобные ощущения.
— Тогда, мистер Гарри, вы редкое исключение. Вы знаете, многие
туристы поддаются таким чувствам. За каждым кустом им чудятся странные
тайны. Они придумывают заговоры, которые никогда не существовали. Мы
считаем их очень глупыми, но с другой стороны, мы невероятно гордимся
своим прошлым. Вы можете считать мои слова предостережением. Человек со
злым лицом, который косо посмотрел на вас в кафе, вовсе не собирается
украсть ваши деньги и отнять вашу жизнь. Скорее всего он намеревается
сбыть вам подержанный автомобиль.
— Я не думаю о заговорах. Наверное, мне не хватает воображения.
Он что-то проворчал, поднимаясь на ноги. Стоя, он производил странное
впечатление. У него оказались слишком короткие ноги для такого длинного
торса. Он выглядел уставшим, старым и слишком небрежно одетым. Я встал и
открыл ему дверь.
— Значит, у вас нет для меня никакой истории. Извините за
беспокойство, мистер Гарри.
Я закрыл дверь и заходил взад-вперед по комнате. Уж больно вовремя он
пришел. Осторожное предупреждение. Туристы здесь — обычное явление. Нет
никакой необходимости брать у каждого интервью. Это было такое же
предупреждение, как и те, что сделали мне О’Делл и Констанция, только в
более прямой форме. След становился все теплее. Предположим, что я слишком
много узнаю. Они без колебаний убили Дэна. Теперь я был абсолютно уверен,
что его убили. Я прекратил свое бесцельное хождение и сел за стол.
Я написал записку американскому консулу:
«Дорогой сэр.
В апреле 1945 года капитан американской армии Дэниел Кристофф утонул
в десяти милях от порта Коломбо. Официальное расследование установило
виновность капитана Кристоффа. Я пытаюсь выяснить, как он был убит и
почему. Если со мной что-нибудь случится, в этом наверняка будут замешаны
некоторые из следующих людей: мисс Констанция Северенс, мистер Кларенс
О’Делл, мистер Гай Венд (?), и человек, который выдает себя за репортера и
представляется как Ван Хосен. У него небольшая лопатообразная борода.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Антиквары

КРИМИНАЛ

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Высоцкий: Антиквары

поздно попадется.
— А после войны, наверное, жил как крот, раз шкатулка не
тронута, — сказал Корнилов.
— Это никому не известно, как он жил! Судя по тому, что
кольцо Фетисовой оказалось в его шкатулке, старых своих
занятий Грачев не бросил!
— А перед капремонтом кто жил в комнате?
— Старушка одна, — ответил Белянчиков и, вспомнив об
устойчивом запахе псины в комнате с камином, добавил: — С
собачкой.
— С собачкой, — повторил Корнилов. — Чего-то в этой
картине все же не хватает.
— Не хватает того, кто продал Грачеву кольцо Фетисовой, —
сказал Белянчиков.

10

Разыскать Елену Сергеевну Травкину теперь не составляло
для Бугаева никакого труда. Тем более, что жила она, по
словам Казакова, где-то на Петроградской стороне.
«Ну, держись, Марина-Елена! — думал он, записывая адрес
Травкиной, полученный в адресном бюро. — Теперь мы с вами
поговорим серьезно. О том, кто из нас грибы в рабочее время
собирает. И внимательно посмотрим в ваши голубенькие
глазки!»
Жила Травкина на Лахтенской улице, рядом с Большим
проспектом. «И еще, оказывается, соседка!» Бугаев жил на
Бармалеевой.
Возбужденный удачей, майор зашел к Корнилову.
— Попалась птичка, товарищ полковник, — сказал он, едва
переступив порог кабинета. Игорь Васильевич показал на
стул.
— Рассказывай.
Бугаев обладал не так уж часто встречающимся в наше время
даром рассказывать предельно лаконично, не упуская в то же
время ни одной важной детали. Корнилов слушал его с
удовольствием, время от времени делая заметки на листке
бумаги. Один раз он только прервал Семена. Спросил:
— Значит, Травкину директор по фотороботу опознал, а Гогу
не узнал на фотографии?
— Да. Посмеялся: «Женщины запоминаются лучше!» Он еще
крепыш, этот директор.
Когда Бугаев рассказал, как доктор наук выхватил у него
из рук коробку из-под сигарет, полковник долго смеялся.
— Так прямо и выхватил? И в карман? А ты не сгреб его в
охапку?
— Вижу, мужик симпатичный. Не убежит, как та коза…
— Корнилов некоторое время молчал, постукивая карандашом
по листу бумаги, на котором делал свои заметки. Потом
сказал:
— Знаешь, Семен, тебе с Травкиной встречаться не надо.
— Почему?
Игорь Васильевич внимательно посмотрел на Бугаева.
— Неужели не понимаешь?
— Не понимаю, — упрямо ответил Бугаев, хотя прекрасно
понимал, что женщина будет чувствовать себя при разговоре с
ним неловко. Ему казалось, что он сумеет преодолеть эту
неловкость. Он умел находить с людьми общий язык. А кроме
того, он считал, что если человек сказал неправду, то его не
следует лишать возможности хотя бы покраснеть за свой
проступок. Корнилов тоже так считал. Но, очевидно, в его
взгляде на проблему были свои оттенки.
— Значит, и не поймешь, — вздохнул полковник. — Только
все ты понимаешь, но слишком самоуверен…
— Игорь Васильевич?!
— Поговорю с ней я, — отрезал Корнилов. Семен понял, что
спорить бесполезно, и с нарочитым смирением склонил голову.
— Ну и тип ты, Бугаев! — поморщился Игорь Васильевич и
подумал о том, что мог бы майор с его способностями давно
стать подполковником или даже полковником, если бы некоторых
больших начальников не отпугивал легкий налет бравады да
острый язык Семена. Из-за этого он вечно числился в молодых
и недостаточно серьезных, хотя по части серьезного отношения
к делу с ним мало кто мог сравниться. Ну, а что касается
возраста, то он, как говорится, был мужчиной средних лет.
Готовился к своему сорокалетию.
— Как ты думаешь, — продолжал полковник, — куда могла
твоя знакомая идти с вещевым мешком?
— В том, что она на волейбольную поляну шла, товарищ
полковник, у меня нет сомнений. Но зачем?
И почему с мешком? Не за рваной же чужой сеткой!
— А почему ты уверен, что она на поляну шла? —
поинтересовался Корнилов. — Что там за поляной?
— Лес. Лесопарковая зона. Может, она за грибами шла?
— А за лесом что? — не обратив внимания на упоминание о
грибах, настаивал Корнилов. — Не тянется же лес до самой
Вологды!
— Вот что за лесом, я не выяснил, — виновато сказал
Бугаев. — Мы же сразу в машину сели и к Шитикову поехали.
— Потом бы мог поинтересоваться. — Полковник смотрел на
Семена строго. — А то уцепился за версию, что женщина за
сеткой шла, и попался, как мальчишка. У меня на выяснение,
что там, за лесопарковой зоной, ушло полторы минуты. Снял
трубочку… — Он показал на телефон. — И получил
информацию о существовании деревни Лазоревка. У Елены
Сергеевны, может быть, в этой деревне родственники
проживают. Или она там дачу снимает…

— С дачей дело сложное, Игорь Васильевич. Зарплата у
этой Лены маленькая, — сказал Бугаев.
— А почем нынче дачи, ты знаешь?
— Догадываюсь. Теперь о родственниках. Наверное, дорога
через лесопарковую зону не самая близкая до Лазоревки?
Местные жители, скорее всего, другим путем добираются?
— Правильно, — кивнул Корнилов. — Это я выяснил. За те
же полторы минуты. Туда ходит автобус.
«Все-то вы знаете», — хотел пошутить Семен, но сдержался.
Таких вольностей он себе не позволял.
— Сеня! — вдруг сказал Корнилов. — Ты сказал, что
зарплата у Елены Сергеевны маленькая. А на курорты она
ездит. Да еще дважды в год. А что, если… — он задумчиво
посмотрел на Бугаева. — Ты на стадионе давно был? На
футболе?
— Давно. Лет десять назад. Когда Павла «Лысого» там
задерживал.
— А я недавно, — с каким-то даже вызовом сказал Корнилов.
— Ты представь себе такую картину: матч еще не кончился, а
старуха уже пустые пивные бутылки собирает. С огромной
кошелкой…
— Так на стадион же с бутылками не пускают!
— И приличная старуха. Чистенькая. Думаешь, бутылки —
плохой приработок?
— Уж очень неожиданный вариант! — покачал головой
Бугаев.
— Неожиданный не означает неправильный. — Корнилов
откинулся назад, сцепил руки на затылке. Улыбнулся. — Ты
мне докладывал о том, что вещевой мешок у этой дамочки весь
сладеньким пропах, и о том, что на «поляне» ничего, кроме
лимонада да пепси-колы, не пьют. Вот и получается…
— Неужели она бутылками промышляет?! — с осуждением
сказал майор.

11

…Терехов встретился взглядом с Бугаевым и закрыл глаза.
Семен осторожно присел на стул рядом с кроватью и кивнул
медицинской сестре, что она свободна.
— Пять минут, — напомнила она. Семен огляделся.
Больничная обстановка действовала на него угнетающе.
Особенно капельница, от которой он старательно отводил
глаза.
— Ну как ты, Миша? — спросил Бугаев, когда за сестрой
закрылась дверь.
Терехов молчал. Его красивое лицо, и в обычное-то время
бледное, было совсем белым, нос заострился.
— Ну что ж, молчи, — спокойно сказал Семен. — Значит, на
первый раз помолчим пять минут. На второй, глядишь, уже
десять минут молчать будем. А потом, Миша, ты с постели
встанешь, времени у нас на встречи прибавится. Можно
сказать, и расставаться не будем.
Терехов не открыл глаз, не проронил ни слова.
— А ведь тот, кто ножичком тебя пырнул, наверное, и не
мечтает с тобой свидеться. А придется. Даже и без твоей
помощи.
— Семен Иванович, — совсем тихо, не открывая глаз, сказал
Терехов. — Я говорить не буду. Точка. Вы меня знаете.
— Плохо я тебя знаю, — грустно сказал Бугаев. — Поверил
тебе два года назад, а выходит, зря…
Веки у Гоги слегка дрогнули. Семен посмотрел на часы,
пять минут истекли.
— Ну что ж, Миша, выздоравливай поскорее. — Он поднялся
со стула. Сестра уже стояла в дверях палаты. — Надумаешь
поговорить — скажи врачу. Сразу приеду.
Бугаеву не терпелось узнать, как поведет себя Терехов,
когда он скажет ему про отпечатки пальцев и шкатулку с
драгоценностями, но при нынешнем состоянии Гоги делать этого
было нельзя.

12

«Трудный предстоит разговор», — подумал Игорь Васильевич,
приглядываясь к Травкиной. Чувствовалось, что женщина
напряжена до предела — несколько шагов от дверей до кресла
она прошла деревянной походкой, словно ноги плохо ей
подчинялись. И глаза у нее были тревожные, а руки
машинально одергивали то простенькую шерстяную кофточку, то
джинсовую юбку. «Молодец, Бугаев, фоторобот составил один к
одному», — отметил полковник.
— Елена Сергеевна, мы от вас ждем помощи. — Корнилов
решил не начинать с вопросов о том, зачем ей понадобилась
мистификация с сеткой и побег от Бугаева.
— От меня? Помощи? — Она произнесла эти слова почти
равнодушно. — А я убеждена, что разыскивали меня совсем по
другому поводу.
Она сама напрашивалась на разговор о бегстве. Не хотела
терзаться ожиданием, знала, что рано или поздно ее об этом
спросят.
— Для меня сейчас важна ваша помощь, — сказал полковник.
— А про вчерашнее недоразумение поговорим потом.
— А вас не интересует, что важно сейчас для меня? —
Глаза у нее оставались холодные и колючие. Корнилов
чувствовал, что женщина готова расплакаться, и миролюбиво
сказал:
— Я согласен на все.
— Получилось — глупее некуда. — Травкина опустила
голову. — Вы только не думайте, что я выкручиваюсь. Вы
знаете, где я работаю?
— В библиотеке.
— А какая зарплата у библиотекаря, знаете?
— Я думаю, небольшая…
— Правильно думаете! — Она подняла голову и посмотрела

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18