Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

О своей картине, той, которая стояла теперь на его мольберте, у него в
глубине души было одно суждение — то, что подобной картины никто никогда
не писал. Он не думал, чтобы картина его была лучше всех Рафаелевых, но
он знал, что того, что он хотел передать и передал в этой картине, никто
никогда не передавал. Это он знал твердо и знал уже давно, с тех пор как
начал писать ее; но суждения людей, какие бы они ни были, имели для него
все-таки огромную важность и до глубины души волновали его. Всякое заме-
чание, самое ничтожное, показывающее, что судьи видят хоть маленькую
часть того, что он видел в этой картине, до глубины души волновало его.
Судьям своим он приписывал всегда глубину понимания больше той, какую он
сам имел, и всегда ждал от них чего-нибудь такого, чего он сам не видал
в своей картине. И часто в суждениях зрителей, ему казалось, он находил
это.
Он подходил быстрым шагом к своей двери студии, и, несмотря на свое
волнение, мягкое освещение фигуры Анны, стоявшей в тени подъезда и слу-
шавшей горячо говорившего ей что-то Голенищева и в то же время, очевид-
но, желавшей оглядеть подходящего художника, поразило его. Он и сам не
заметил, как он, подходя к ним, схватил и проглотил это впечатление, так
же как и подбородок купца, продававшего сигары, и спрятал его куда-то,
откуда он вынет его, когда понадобится. Посетители, разочарованные уже
вперед рассказом Голенищева о художнике, еще более разочаровались его
внешностью. Среднего роста, плотный, с вертлявою походкой, Михайлов, в
своей коричневой шляпе, оливковом пальто и в узких панталонах, тогда как
уже давно носили широкие, в особенности обыкновенностью своего широкого
лица и соединением выражения робости и желания соблюсти свое досто-
инство, произвел неприятное впечатление.
— Прошу покорно, — сказал он, стараясь иметь равнодушный вид, и, войдя
в сени, достал ключ из кармана и отпер дверь.

XI

Войдя в студию, художник Михайлов еще раз оглянул гостей и отметил в
своем воображении еще выражение лица Вронского, в особенности его скул.
Несмотря на то, что его художественное чувство не переставая работало,
собирая себе материал, несмотря на то, что он чувствовал все большее и
большее волнение оттого, что приближалась минута суждений о его работе,
он быстро и тонко из незаметных признаков составлял себе понятие об этих
трех лицах. Тот (Голенищев) был здешний русский. Михайлов не помнил ни
его фамилии, ни того, где встретил его и что с ним говорил. Он помнил
только его лицо, как помнил все лица, которые он когда-либо видел, но он
помнил тоже, что это было одно из лиц, отложенных в его воображении в
огромный отдел фальшиво-значительных и бедных по выражению. Большие во-
лосы и очень открытый лоб давали внешнюю значительность лицу, в котором
было одно маленькое детское беспокойное выражение, сосредоточившееся над
узкою переносицей. Вронский и Каренина, по соображениям Михайлова, долж-
ны были быть знатные и богатые русские, ничего не понимающие в ис-
кусстве, как и все богатые русские, но прикидывавшиеся любителями и це-
нителями. «Верно, уже осмотрели всю старину и теперь объезжают студии
новых, шарлатана немца и дурака прерафаелита англичанина, и ко мне прие-
хали только для полноты обозрения», — думал он. Он знал очень хорошо ма-
неру дилетантов (чем умнее они были, тем хуже) осматривать студии совре-
менных художников только с той целью, чтоб иметь право сказать, что ис-
кусство пало и что чем больше смотришь на новых, тем более видишь, как
неподражаемы остались великие древние мастера. Он всего этого ждал, все
это видел в их лицах, видел в той равнодушной небрежности, с которою они
говорили между собой, смотрели на манекены и бюсты и свободно прохажива-
лись, ожидая того, чтобы он открыл картину. Но, несмотря на это, в то
время как он перевертывал свои этюды, поднимал сторы и снимал простыню,
он чувствовал сильное волнение, и тем больше, что, несмотря на то, что
все знатные и богатые русские должны были быть скоты и дураки в его по-
нятии, и Вронский и в особенности Анна нравились ему.
— Вот, не угодно ли? — сказал он, вертлявою походкой отходя к стороне
и указывая на картину. — Это увещание Пилатом. Матвея глава XXVII, —
сказал он, чувствуя, что губы его начинают трястись от волнения. Он ото-
шел и стал позади их.
В те несколько секунд, во время которых посетители молча смотрели на
картину, Михайлов тоже смотрел на нее, и смотрел равнодушным, посторон-
ним глазом. В эти несколько секунд он вперед верил тому, что высший,
справедливейший суд будет произнесен ими, именно этими посетителями, ко-
торых он так презирал минуту тому назад. Он забыл все то, что он думал о
своей картине прежде, в те три года, когда он писал ее; он забыл все те
ее достоинства, которые были для него несомненны, — он видел картину их
равнодушным, посторонним, новым взглядом и не видел в ней ничего хороше-
го. Он видел на первом плане досадовавшее лицо Пилата и спокойное лицо
Христа и на втором плане фигуры прислужников Пилата и вглядывавшееся в
то, что происходило, лицо Иоанна. Всякое лицо, с таким исканием, с таки-
ми ошибками, поправками выросшее в нем с своим особенным характером,
каждое лицо, доставлявшее ему столько мучений и радости, и все эти лица,
столько раз перемещаемые для соблюдения общего, все оттенки колорита и
тонов, с таким трудом достигнутые им, — все это вместе теперь, глядя их
глазами, казалось ему пошлостью, тысячу раз повторенною. Самое дорогое
ему лицо, лицо Христа, средоточие картины, доставившее ему такой восторг
при своем открытии, все было потеряно для него, когда он взглянул на
картину их глазами. Он видел хорошо написанное (и то даже не хорошо, —
он ясно видел теперь кучу недостатков) повторение тех бесконечных Хрис-
тов Тициана, Рафаеля, Рубенса и тех же воинов и Пилата. Все это было
пошло, бедно и старо и даже дурно написано — пестро и слабо. Они будут
правы, говоря притворно-учтивые фразы в присутствии художника и жалея
его и смеясь над ним, когда останутся одни.
Ему стало слишком тяжело это молчание (хотя оно продолжалось не более
минуты). Чтобы прервать его и показать, что он не взволнован, он, сделав
усилие над собой, обратился к Голенищеву.
— Я, кажется, имел удовольствие встречаться, — сказал он ему, беспо-
койно оглядываясь то на Анну, то на Вронского, чтобы не проронить ни од-
ной черты из выражения их лиц.
— Как же! мы виделись у Росси, помните, на этом вечере, где декламиро-
вала эта итальянская барышня — новая Рашель, — свободно заговорил Голе-

нищев, без малейшего сожаления отводя взгляд от картины и обращаясь к
художнику.
Заметив, однако, что Михайлов ждет суждения о картине, он сказал:
— Картина ваша очень подвинулась с тех пор, как я последний раз видел
ее. И как тогда, так и теперь меня необыкновенно поражает фигура Пилата.
Так понимаешь этого человека, доброго, славного малого, но чиновника до
глубины души, который не ведает, что творит. Но мне кажется…
Все подвижное лицо Михайлова вдруг просияло: глаза засветились. Он хо-
тел что-то сказать, но не мог выговорить от волнения и притворился, что
откашливается. Как ни низко он ценил способность понимания искусства Го-
ленищевым, как ни ничтожно было то справедливое замечание о верности вы-
ражения лица Пилата как чиновника, как ни обидно могло бы ему показаться
высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда как не говори-
лось о важнейших, Михайлов был в восхищении от этого замечания. Он сам
думал о фигуре Пилата то же, что сказал Голенищев. То, что это соображе-
ние было одно из миллионов других соображений, которые, как Михайлов
твердо знал это, все были бы верны, не уменьшило для него значения заме-
чания Голенищева. Он полюбил Голенищева за это замечание и от состояния
уныния вдруг перешел к восторгу. Тотчас же вся картина его ожила пред
ним со всею невыразимою сложностью всего живого. Михайлов опять попытал-
ся сказать, что он так понимал Пилата; но губы его непокорно тряслись, и
он не мог выговорить. Вронский и Анна тоже что-то говорили тем тихим го-
лосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить художника, отчасти чтобы не
сказать громко глупость, которую так легко сказать, говоря об искусстве,
обыкновенно говорят на выставках картин. Михайлову казалось, что картина
и на них произвела впечатление. Он подошел к ним.
— Как удивительно выражение Христа! — сказала Анна. Из всего, что она
видела, это выражение ей больше всего понравилось, и она чувствовала,
что это центр картины, и потому похвала этого будет приятна художнику. —
Видно, что ему жалко Пилата.
Это было опять одно из того миллиона верных соображений, которые можно
было найти в его картине и в фигуре Христа. Она сказала, что ему жалко
Пилата. В выражении Христа должно быть и выражение жалости, потому что в
нем есть выражение любви, неземного спокойствия, готовности к смерти и
сознания тщеты слов. Разумеется, есть выражение чиновника в Пилате и жа-
лости в Христе, так как один олицетворение плотской, другой — духовной
жизни. Все это и многое другое промелькнуло в мысли Михайлова. И опять
лицо его просияло восторгом.
— Да, и как сделана эта фигура, сколько воздуха. Обойти можно, — ска-
зал Голенищев, очевидно этим замечанием показывая, что он не одобряет
содержания и мысли фигуры.
— Да, удивительное мастерство!- сказал Вронский. — Как эти фигуры на
заднем плане выделяются! Вот техника, — сказал он, обращаясь к Голенище-
ву и этим намекая на бывший между ними разговор о том, что Вронский от-
чаивался приобрести эту технику.
— Да, да, удивительно! — подтвердили Голенищев и Анна. Несмотря на
возбужденное состояние, в котором он находился, замечание о технике
больно заскребло на сердце Михайлова, и он, сердито посмотрев на Вронс-
кого, вдруг насупился. Он часто слышал это слово техника и решительно не
понимал, что такое под этим разумели. Он знал, что под этим словом разу-
мели механическую способность писать и рисовать, совершенно независимую
от содержания. Часто он замечал, как и в настоящей похвале, что технику
противополагали внутреннему достоинству, как будто можно было написать
хорошо то, что было дурно. Он знал, что надо было много внимания и осто-
рожности для того, чтобы, снимая покров, не повредить самого произведе-
ния, и для того, чтобы снять все покровы; но искусства писать, техники
тут никакой не было. Если бы малому ребенку или его кухарке также откры-
лось то, что он видел, то и она сумела бы вылущить то, что она видит. А
самый опытный и искусный живописец-техник одною механическою способ-
ностью не мог бы написать ничего, если бы ему не открылись прежде грани-
цы содержания. Кроме того, он видел, что если уже говорить о технике, то
нельзя было его хвалить за нее. Во всем, что он писал и написал, он ви-
дел режущие ему глаза недостатки, происходившие от неосторожности, с ко-
торою он снимал покровы, и которых он теперь уже не мог исправить, не
испортив всего произведения. И почти на всех фигурах и лицах он видел
еще остатки не вполне снятых покровов, портившие картину.
— Одно, что можно сказать, если вы позволите сделать это замечание…
— заметил Голенищев.
— Ах, я очень рад и прошу вас, — сказал Михайлов, притворно улыбаясь.
— Это то, что он у вас человекобог, а не богочеловек. Впрочем, я знаю,
что вы этого и хотели.
— Я не мог писать того Христа, которого у меня нет в душе, — сказал
Михайлов мрачно.
— Да, но в таком случае, если вы позволите сказать свою мысль… Кар-
тина ваша так хороша, что мое замечание не может повредить ей, и потом
это мое личное мнение. У вас это другое. Самый мотив другой. Но возьмем
хоть Иванова. Я полагаю, что если Христос сведен на степень историческо-
го лица, то лучше было бы Иванову и избрать другую историческую тему,
свежую, нетронутую.
— Но если это величайшая тема, которая представляется искусству?
— Если поискать, то найдутся другие. Но дело в том, что искусство не
терпит спора и рассуждений. А при картине Иванова для верующего и для
неверующего является вопрос: бог это или не бог? и разрушает единство
впечатления.
— Почему же? Мне кажется, что для образованных людей, — сказал Михай-
лов, — спора уже не может существовать.
Голенищев не согласился с этим и, держась своей первой мысли о
единстве впечатления, нужного для искусства, разбил Михайлова.
Михайлов волновался, но не умел ничего сказать в защиту своей мысли..

XII

Анна с Вронским уже давно переглядывались, сожалея об умной говорли-
вости своего приятеля, и, наконец, Вронский перешел, не дожидаясь хозяи-
на, к другой, небольшой картине.
— Ах, какая прелесть, что за прелесть! Чудо! Какая прелесть!заговорили
они в один голос.
«Что им так понравилось?» — подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три
года назад писанную, картину. Забыл все страдания и восторги, которые он
пережил с этою картиной, когда она несколько месяцев одна неотступно
день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные
картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что
ждал англичанина, желавшего купить ее.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

сделает предложение, — сказала она, подавая ему цветок.
— Сделает, не сделает, — говорил Левин, обрывая белые узкие продоро-
женные лепестки.
— Нет, нет! — схватив его за руку, остановила его Кити, с волнением
следившая за его пальцами. — Ты два оторвал.
— Ну, зато вот этот маленький не в счет, — сказал Левин, срывая коро-
тенький недоросший лепесток. — Вот и линейка догнала нас.
— Не устала ли ты, Кити? — прокричала княгиня.
— Нисколько.
— А то садись, если лошади смирны, и шагом.
Но не стоило садиться. Было уже близко, и все пошли пешком.

IV

Варенька в своем белом платке на черных волосах, окруженная детьми,
добродушно и весело занятая ими и, очевидно, взволнованная возможностью
объяснения с нравящимся ей мужчиной, была очень привлекательна. Сергей
Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею. Глядя на нее,
он вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, все, что знал
про нее хорошего, и все более и более сознавал, что чувство, которое он
испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и
один только раз, в первой молодости. Чувство радости от близости к ней,
все усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный
им огромный на тонком корне с завернувшимися краями березовый гриб, он
взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения,
покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, ко-
торая слишком много говорила.
«Если так, — сказал он себе, — я должен обдумать и решить, а не отда-
ваться, как мальчик, увлечению минуты».
— Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобрете-
ния незаметны, — сказал он и пошел один с опушки леса, где они ходили по
шелковистой низкой траве между редкими старыми березами, в середину ле-
са, где между белыми березовыми стволами серели стволы осины и темнели
кусты орешника. Отойдя шагов сорок и зайдя за куст бересклета в полном
цвету с его розово-красными сережками, Сергей Иванович, зная, что его не
видят, остановился. Вокруг него было совершенно тихо. Только вверху бе-
рез, под которыми он стоял, как рой пчел, неумолкаемо шумели мухи, и из-
редка доносились голоса детей. Вдруг недалеко с края леса прозвучал
контральтовый голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступи-
ла на лицо Сергей Ивановича. Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал
неодобрительно головой на свое состояние и, достав сигару, стал закури-
вать. Он долго не мог зажечь спичку о ствол березы. Нежная пленка белой
коры облепляла фосфор, и огонь тух. Наконец одна из спичек загорелась, и
пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся
вперед и вверх над кустом под спускавшиеся ветки березы. Следя глазами
за полосой дыма, Сергей Иванович пошел тихим шагом, обдумывая свое сос-
тояние.
«Отчего же и нет? — думал он. — Если б это была вспышка или страсть,
если б я испытывал только это влечение — это взаимное влечение (я могу
сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет вразрез со всем скла-
дом моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому влечению, я
изменяю своему призванию и долгу… но этого нет. Одно, что я могу ска-
зать против, это то, что, потеряв Marie, я говорил себе, что останусь
верен ее памяти. Одно это я могу сказать против своего чувства… Это
важно», — говорил себе Сергей Иванович, чувствуя вместе с тем, что это
соображение для него лично не могло иметь никакой важности, а разве
только портило в глазах других людей его поэтическую роль. «Но, кроме
этого, сколько бы я ни искал, я ничего не найду, что бы сказать против
моего чувства. Если бы я выбирал одним разумом, я ничего не мог бы найти
лучше».
Сколько он ни вспоминал женщин и девушек, которых он знал, он не мог
вспомнить девушки, которая бы до такой степени соединяла все, именно все
качества, которые он, холодно рассуждая, желал видеть в своей жене. Она
имела всю прелесть и свежесть молодости, но не была ребенком, и если лю-
била его, то любила сознательно, как должна любить женщина: это было од-
но. Другое: она была не только далека от светскости, но, очевидно, имела
отвращение к свету, а вместе с тем знала свет и имела все те приемы жен-
щины хорошего общества, без которых для Сергея Ивановича была немыслима
подруга жизни. Третье: она была религиозна, и не как ребенок безотчетно
религиозна и добра, какою была, например, Кити; но жизнь ее была основа-
на на религиозных убеждениях. Даже до мелочей Сергей Иванович находил в
ней все то, чего он желал от жены: она была бедна и одинока, так что она
не приведет с собой кучу родных и их влияние в дом мужа, как это он ви-
дел на Кити, а будет всем обязана мужу, чего он тоже всегда желал для
своей будущей семейной жизни. И эта девушка, соединявшая в себе все эти
качества, любила его. Он был скромен, но не мог не видеть этого. И он
любил ее. Одно соображение против — были его года. Но его порода долго-
вечна, у него не было ни одного седого волоса, ему никто не давал сорока
лет, и он помнил, что Варенька говорила, что только в России люди в
пятьдесят лет считают себя стариками, а что во Франции пятидесятилетний
человек считает себя dans la force de l’age, а сорокалетний — un jeune
homme. Но что значил счет годов, когда он чувствовал себя молодым душой,
каким он был двадцать лет тому назад? Разве не молодость было то
чувство, которое он испытывал теперь, когда, выйдя с другой стороны
опять на край леса, он увидел на ярком свете косых лучей солнца грациоз-
ную фигуру Вареньки, в желтом платье и с корзинкой, шедшей легким шагом
мимо ствола старой березы, и когда это впечатление вида Вареньки слилось
в одно с поразившим его своею красотой видом облитого косыми лучами жел-
теющего овсяного поля и за полем далекого старого леса, испещренного
желтизною, тающего в синей дали? Сердце его радостно сжалось. Чувство
умиления охватило его. Он почувствовал, что решился. Варенька, только
что присевшая, чтобы поднять гриб, гибким движением поднялась и огляну-
лась. Бросив сигару, Сергей Иванович решительными шагами направился к
ней.

V

«Варвара Андреевна, когда я был еще очень молод, я составил себе идеал
женщины, которую я полюблю и которую я буду счастлив назвать своею же-
ной. Я прожил длинную жизнь и теперь в первый раз встретил в вас то, че-
го искал. Я люблю вас и предлагаю вам руку».
Сергей Иванович говорил себе это в то время, как он был уже в десяти
шагах от Вареньки. Опустившись на колени и защищая руками гриб от Гриши,
она звала маленькую Машу.
— Сюда, сюда! Маленькие! Много!- своим милым грудным голосом говорила
она.
Увидав подходившего Сергея Ивановича, она не поднялась и не переменила
положения; но все говорило ему, что она чувствует его приближение и ра-
дуется ему.
— Что, вы нашли что-нибудь? — спросила она, из-за белого платка пово-
рачивая к нему свое красивое, тихо улыбающееся лицо.
— Ни одного, — сказал Сергей Иванович. — А вы?
Она не отвечала ему, занятая детьми, которые окружали ее.
— Еще этот, подле ветки, — указала она маленькой Маше маленькую сыро-
ежку, перерезанную попере своей упругой розовой шляпки сухою травинкой,
из-под которой она выдиралась. Она встала, когда Маша, разломив на две
белые половинки, подняла сыроежку. — Это мне детство напоминает, — при-
бавила она, отходя от детей рядом с Сергеем Ивановичем.
Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел гово-
рить; она догадывалась о чем и замирала от волнения радости и страха.
Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он все еще
не начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания можно
было легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов о грибах;
но против своей воли, как будто нечаянно, Варенька сказала:
— Так вы ничего не нашли? Впрочем, в середине леса всегда меньше.
Сергей Иванович вздохнул и ничего не отвечал. Ему было досадно, что
она заговорила о грибах. Он хотел воротить ее к первым словам, которые
она сказала о своем детстве; но, как бы против воли своей, помолчав нес-
колько времени, сделал замечание на ее последние слова.
— Я слышал только, что белые бывают преимущественно на краю, хотя я и
не умею отличить белого.
Прошло еще несколько минут, они отошли еще дальше от детей и были со-
вершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она слышала удары его и
чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет. Быть женой такого
человека, как Кознышев, после своего положения у госпожи Шталь представ-
лялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти была уверена, что она
влюблена в него. И сейчас это должно было решиться. Ей страшно было.
Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.
Теперь или никогда надо было объясниться; это чувствовал и Сергей Ива-
нович. Все, во взгляде, в румянце, в опущенных глазах Вареньки, показы-
вало болезненное ожидание. Сергей Иванович видел это и жалел ее. Он
чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило оскорбить ее.
Он быстро в уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения.
Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение;
но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению,
он вдруг спросил:
— Какая же разница между белым и березовым?
Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:
— В шляпке почти нет разницы, но в корне.
И как только эти слова были сказаны, и он и она поняли, что дело кон-
чено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и волнение
их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.
— Березовый гриб — корень его напоминает двухдневную небритую бороду
брюнета, — сказал уже покойно Сергей Иванович.
— Да, это правда, — улыбаясь, отвечала Варенька, и невольно направле-
ние их прогулки изменилось. Они стали приближаться к детям. Вареньке бы-
ло и больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегче-
ния.
Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел, что
он рассуждал неправильно. Он не мог изменить памяти Marie.
— Тише, дети, тише! — даже сердито закричал Левин на детей, становясь
пред женой, чтобы защитить ее, когда толпа детей с визгом радости разле-
телась им навстречу.
После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой. Кити не нужно
было спрашивать Вареньку; она по спокойным и несколько пристыженным вы-
ражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись.
— Ну, что? — спросил ее муж, когда они опять возвращались домой.
— Не берет, — сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая отца,
что часто с удовольствием замечал в ней Левин.
— Как не берет?
— Вот так, — сказала она, взяв руку мужа, поднося ее ко рту и дотраги-
ваясь до нее нераскрытыми губами. — Как у архиерея руку целуют.
— У кого же не берет? — сказал он, смеясь.
— У обоих. А надо, чтобы вот так…
— Мужики едут…
— Нет, они не видали.

VI

Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так,
как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович
и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но
очень важное обстоятельство. Они испытывали оба одинаковое чувство, по-
добное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, остав-
шись в том же классе или навсегда исключенный из заведения. Все при-
сутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось, говорили оживленно о
посторонних предметах. Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливы-
ми и любовными в нынешний вечер. И что они были счастливы своею любовью,
это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и
не могли, — и им было совестно.
— Попомните мое слово: Alexandre не приедет, — сказала старая княгиня.
Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый князь писал,
что, может быть, и он приедет.
— И я знаю отчего, — продолжала княгиня, — он говорит, что молодых на-
до оставлять одних на первое время.
— Да папа и так нас оставил. Мы его не видали, — сказала Кити. — И ка-
кие же мы молодые? Мы уже такие старые.
— Только если он не приедет, и я прощусь с вами, дети, — грустно
вздохнув, сказала княгиня.
— Ну, что вам, мама!- напали на нее обе дочери.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Одного привез, водой отлил, — проговорил ездивший за ним помещик,
подходя к Свияжскому. — Ничего, годится.
— Не очень пьян, не упадет? — покачивая головой, сказал Свияжский.
— Нет, молодцом. Только бы тут не подпоили… Я сказал буфетчику, что-
бы не давал ни под каким видом.

XXIX

Узкая зала, в которой курили и закусывали, была полна дворянами. Вол-
нение все увеличивалось, и на всех лицах было заметно беспокойство. В
особенности сильно волновались коноводы, знающие все подробности и счет
всех шаров. Это были распорядители предстоящего сражения. Остальные же,
как рядовые пред сражением, хотя и готовились к бою, но покамест искали
развлечений. Одни закусывали, стоя или присев к столу; другие ходили,
куря папиросы, взад и вперед по длинной комнате и разговаривали с давно
не виденными приятелями.
Левину не хотелось есть, он не курил; сходиться со своими, то есть с
Сергеем Ивановичем, Степаном Аркадьичем, Свияжским и другими, не хотел,
потому что с ними вместе в оживленной беседе стоял Вронский в шталмейс-
терском мундире. Еще вчера Левин увидал его на выборах и старательно об-
ходил, не желая с ним встретиться. Он подошел к окну и сел, оглядывая
группы и прислушиваясь к тому, что говорилось вокруг него. Ему было
грустно в особенности потому, что все, как он видел, были оживлены, оза-
бочены и заняты, и лишь он один со старым-старым, беззубым старичком во
флотском мундире, шамкавшим губами, присевшим около него, был без инте-
реса и без дела.
— Это такая шельма! Я ему говорил, так нет. Как же! Он в три года не
мог собрать, — энергически говорил сутуловатый невысокий помещик с пома-
женными волосами, лежавшими на вышитом воротнике его мундира, стуча
крепко каблуками новых, очевидно для выборов надетых сапог. И помещик,
кинув недовольный взгляд на Левина, круто повернулся.
— Да, нечистое дело, что и говорить, — проговорил тоненьким голосом
маленький помещик.
Вслед за этими целая толпа помещиков, окружавшая толстого генерала,
поспешно приблизилась к Левину. Помещики, очевидно, искали места перего-
ворить так, чтоб их не слышали.
— Как он смеет говорить, что я велел украсть у него брюки! Он их про-
пил, я думаю. Мне плевать на него с его княжеством. Он не смей гово-
рить,это свинство!
— Да ведь позвольте! Они на статье основываются, — говорили в другой
группе, — жена должна быть записана дворянкой.
— А черта мне в статье! Я говорю по душе. На то благородные дворяне.
Имей доверие.
— Ваше превосходительство, пойдем, fine champagne.
Другая толпа следом ходила за что-то громко кричавшим дворянином: это
был один из трех напоенных.
— Я Марье Семеновне всегда советовал сдать в аренду, потому что она не
выгадает, — приятным голосом говорил помещик с седыми усами, в полков-
ничьем мундире старого генерального штаба. Это был тот самый помещик,
которого Левин встретил у Свияжского. Он тотчас узнал его. Помещик тоже
пригляделся к Левину, и они поздоровались.
— Очень приятно. Как же! Очень хорошо помню. В прошлом году у Николая
Ивановича, предводителя.
— Ну, как идет ваше хозяйство? — спросил Левин.
— Да все так же, в убыток, — с покорной улыбкой, но с выражением спо-
койствия и убеждения, что это так и надо, отвечал помещик, останавлива-
ясь подле. — А вы как же в нашу губернию попали? — спросил он. — Приеха-
ли принять участие в нашем coup d’etat? — сказал он, твердо, но дурно
выговаривая французские слова. — Вся Россия съехалась: и камергеры и
чуть не министры. — Он указал на представительную фигуру Степана Ар-
кадьича в белых панталонах и камергерском мундире, ходившего с генера-
лом.
— Я должен вам признаться, что я очень плохо понимаю значение дворянс-
ких выборов, — сказал Левин.
Помещик посмотрел на него.
— Да что ж тут понимать? Значения нет никакого. Упавшее учреждение,
продолжающее свое движение только по силе инерции. Посмотрите, мундиры —
и эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так
далее, а не дворян.
— Так зачем вы ездите? — спросил Левин.
— По привычке, одно. Потом связи нужно поддержать. Нравственная обя-
занность в некотором роде. А потом, если правду сказать, есть свой инте-
рес. Зять желает баллотироваться в непременные члены; они люди небога-
тые, и нужно провести его. Вот эти господа зачем ездят? — сказал он,
указывая на того ядовитого господина, который говорил за губернским сто-
лом.
— Это новое поколение дворянства.
— Новое-то новое. Но не дворянство. Это землевладельцы, а мы помещики.
Они как дворяне налагают сами на себя руки.
— Да ведь вы говорите, что это отжившее учреждение.
— Отжившее-то отжившее, а все бы с ним надо обращаться поуважительнее.
Хоть бы Снетков… Хороши мы, нет ли, мы тысячу лет росли. Знаете, при-
дется если вам пред домом разводить садик, планировать, и растет у вас
на этом месте столетнее дерево… Оно хотя и корявое и старое, а все вы
для клумбочек цветочных не срубите старика, а так клумбочки распланируе-
те, чтобы воспользоваться деревом. Его в год не вырастишь, — сказал он
осторожно и тотчас же переменил разговор. — Ну, а ваше хозяйство как?
— Да нехорошо. Процентов пять.
— Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь стоите? Вот я
про себя скажу. Я до тех пор, пока не хозяйничал, получал на службе три
тысячи. Теперь я работаю больше, чем на службе, и, так же как вы, полу-
чаю пять процентов, и то дай бог. А свои труды задаром.
— Так зачем же вы это делаете? Если прямой убыток?
— А вот делаешь! Что прикажете? Привычка, и знаешь, что так надо.
Больше вам скажу, — облокачиваясь об окно и разговорившись, продолжал
помещик, — сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно, ученый бу-
дет. Так что некому будет продолжать. А все делаешь. Вот нынче сад наса-

дил.
— Да, да, — сказал Левин, — это совершенно справедливо. Я всегда
чувствую, что нет настоящего расчета в моем хозяйстве, а делаешь… Ка-
кую-то обязанность чувствуешь к земле.
— Да вот я вам скажу, — продолжал помещик. — Сосед купец был у меня.
Мы прошлись по хозяйству, по саду. «Нет, говорит, Степан Васильич, все у
вас в порядке идет, но садик в забросе». А он у меня в порядке. «На мой
разум, я бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча лип, из
каждой два хороших лубка выйдет. А нынче лубок в цене, и струбов бы ли-
повеньких нарубил».
— А на эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за бесценок
и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз
уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состоя-
ние. А вы и я — только дай бог нам свое удержать и детям оставить.
— Вы женаты, я слышал? — сказал помещик.
— Да, — с гордым удовольствием отвечал Левин. — Да, это что-то стран-
но, — продолжал он. — Так мы без расчета и живем, точно приставлены мы,
как весталки древние, блюсти огонь какой-то.
Помещик усмехнулся под белыми усами.
— Есть из нас тоже, вот хоть бы наш приятель Николай Иваныч или теперь
граф Вронский поселился, те хотят промышленность агрономическую вести;
но это до сих пор, кроме как капитал убить, ни к чему не ведет.
— Но для чего же мы не делаем как купцы? На лубок не срубаем сад? —
возвращаясь к поразившей его мысли, сказал Левин.
— Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И
дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу.
Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно или не должно. Вот мужики
тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли
нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, все пашет. Тоже без
расчета. Прямо в убыток.
— Так так и мы, — сказал Левин. — Очень, очень приятно было встре-
титься, — прибавил он, увидав подходившего к нему Свияжского.
— А мы вот встретились в первый раз после как у вас, — сказал помещик,
— да и заговорились.
— Что ж, побранили новые порядки? — с улыбкой сказал Свияжский.
— Не без того.
— Душу отводили.

XXX

Свияжский взял под руку Левина и пошел с ним к своим.
Теперь уж нельзя было миновать Вронского. Он стоял со Степаном Ар-
кадьичем и Сергеем Ивановичем и смотрел прямо на подходившего Левина.
— Очень рад. Кажется, я имел удовольствие встретить… у княгини Щер-
бацкой, — сказал он, подавая руку Левину.
— Да, я очень помню нашу встречу, — сказал Левин и, багрово покраснев,
тотчас же отвернулся и заговорил с братом.
Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевид-
но, не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин,
говоря с братом, беспрестанно оглядывался на Вронского, придумывая, о
чем бы заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.
— За чем же теперь дело? — спросил Левин, оглядываясь на Свияжского и
Вронского.
— За Снетковым. Надо, чтоб он отказался или согласился, — отвечал Сви-
яжский..
— Да что же он, согласился или нет?
— В том-то и дело, что ни то ни се, — сказал Вронский.
— А если откажется, кто же будет баллотироваться? — спросил Левин,
поглядывая на Вронского.
— Кто хочет, — сказал Свияжский.
— Вы будете? — спросил Левин.
— Только не я, — смутившись и бросив испуганный взгляд на стоявшего
подле с Сергеем Ивановичем ядовитого господина, сказал Свияжский.
— Так кто же? Неведовский? — сказал Левин, чувствуя, что он запутался.
Но это было еще хуже. Неведовский и Свияжский были два кандидата.
— Уж я-то ни в каком случае, — ответил ядовитый господин.
Это был сам Неведовский. Свияжский познакомил с ним Левина.
— Что, и тебя забрало за живое? — сказал Степан Аркадьич, подмигивая
Вронскому. — Это вроде скачек. Пари можно.
— Да, это забирает за живое, — сказал Вронский. — И, раз взявшись за
дело, хочется его сделать. Борьба! — сказал он, нахмурившись и сжав свои
сильные скулы.
— Что за делец Свияжский! Так ясно у него все.
— О да, — рассеянно сказал Вронский.
Наступило молчание, во время которого Вронский, — так как надо же
смотреть на что-нибудь, — посмотрел на Левина, на его ноги, на его мун-
дир, потом на его лицо и, заметив мрачные, направленные на себя глаза,
чтобы сказать что-нибудь, сказал:
— А как это вы — постоянный деревенский житель и не мировой судья? Вы
не в мундире мирового судьи.
— Оттого, что я считаю, что мировой суд есть дурацкое учреждение, —
отвечал мрачно Левин, все время ждавший случая разговориться с Вронским,
чтобы загладить свою грубость при первой встрече.
— Я этого не полагаю, напротив, — со спокойным удивлением сказал
Вронский.
— Это игрушка, — перебил его Левин. — Мировые судьи нам не нужны. Я в
восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было решено навыво-
рот. Мировой судья от меня в сорока верстах. Я должен о деле в два руб-
ля, посылать поверенного, который стоит пятнадцать.
И он рассказал, как мужик украл у мельника муку, и когда мельник ска-
зал ему это, то мужик подал иск в клевете. Все это было некстати и глу-
по, и Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.
— О, это такой оригинал!- сказал Степан Аркадьич со своею самою мин-
дальною улыбкой. — Пойдемте, однако; кажется баллотируют…
И они разошлись.
— Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку
брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого
политического такта. Вот чего мы, русские, не имеем. Губернский предво-
дитель — наш противник, ты с ним ami cochon и просишь его баллотиро-
ваться. А граф Вронский… я друга себе из него не сделаю; он звал обе-
дать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? По-
том, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не
делается.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь со-
вершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напро-
тив.
— Очень жалею, что ты не хочешь понять, — перебил он ее, с упорством
желая высказать свою мысль, — неопределенность состоит в том, что тебе
кажется, что я свободен.
— Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, — сказала она и, от-
вернувшись от него, стала пить кофей.
Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив нес-
колько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поня-
ла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила
губами.
— Мне совершенно все равно, что думает твоя мать и как она хочет же-
нить тебя, — сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.
— Но мы не об этом говорим.
— Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина без сердца, будь
она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее
знать не хочу.
— Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.
— Женшина, которая не угадала сердцем, в чем лежат счастье и честь ее
сына, у той нет сердца.
— Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую
я уважаю, — сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.
Она не отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она
вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его
страстные ласки. «Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет
расточать другим женщинам!» — думала она.
— Ты не любишь мать. Это все фразы, фразы и фразы!- с ненавистью глядя
на него, сказала она.
— А если так, то надо…
— Надо решиться, и я решилась, — сказала она и хотела уйти, но в это
время в комнату вошел Яшвин.
Анна поздоровалась с ним и остановилась.
Зачем, когда в душе у нее была буря и она чувствовала, что стоит на
повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту
минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или
поздно узнает же все, — она не знала; но, тотчас же смирив в себе внут-
реннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.
— Ну, что ваше дело? получили долг? — спросила она Яшвина.
— Да ничего; кажется, что я не получу всего, а в середу надо ехать. А
вы когда? — сказал Яшвин, жмурясь поглядывая на Вронского и, очевидно,
догадываясь о происшедшей ссоре.
— Кажется, послезавтра, — сказал Вронский.
— Вы, впрочем, уже давно собираетесь.
— Но теперь уже решительно, — сказала Анна, глядя прямо в глаза Вронс-
кому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о возмож-
ности примирения.
— Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? — продолжала она
разговор с Яшвиным.
— Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь
мое все состояние тут, — он показал на боковой карман, -и теперь я бога-
тый человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто
со мной садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и
мы боремся, и в этом-то удовольствие.
— Ну, а если бы вы были женаты, — сказала Анна, — каково бы вашей же-
не?
Яшвин засмеялся.
— Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.
— А Гельсингфорс? — сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на
улыбнувшуюся Анну.
Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выраже-
ние, как будто она говорила ему: «Не забыто. Все то же».
— Неужели вы были влюблены? — сказала она Яшвину.
— О господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты,
но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно
заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и
устраиваю.
— Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. — Она хотела сказать
Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.
Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.
Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притво-
риться, что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо
взглянула ему в лицо холодным взглядом.
— Что вам надо? — cпросила она его по-французски.
— Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, — сказал он таким тоном,
который выражал яснее слов: «Объясняться мне некогда, и ни к чему не по-
ведет».
«Я ни в чем не виноват пред нею, — думал он. — Если она хочет себя на-
казывать, tant pis pour elle». Но, выходя, ему показалось, что она ска-
зала что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.
— Что, Анна? — спросил он.
— Я ничего, — отвечала она так же холодно и спокойно.
«А ничего, так tant pis», — подумал он, опять похолодев, повернулся и
пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами.
Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли
его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он
провел вне дома, и когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему,
что у Анны Аркадьевны болит голова и она просила не входить к ней.

XXVI

Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И
это была не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлажде-
нии. Разве можно было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда вхо-
дил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее
разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным ли-
цом? Он не то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил

другую женщину, — это было ясно.
И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумыва-
ла еще те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и все бо-
лее и более раздражалась.
«Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете идти куда хотите. Вы не
хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему. Вер-
нитесь. Если вам нужны деньги, я дам вам. Сколько нужно вам рублей?»
Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он ска-
зал ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действи-
тельно сказал их.
«А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный
человек? Разве я не отчаивалась напрасно уж много раз?» — вслед за тем
говорила она себе.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее
два часа, Анна провела в сомнениях о том, все ли кончено, или есть на-
дежда примирения, и надо ли ей сейчас уехать, или еще раз увидать его.
Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою коммату, приказав пере-
дать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «Если он придет, нес-
мотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то,
значит, все кончено, и тогда я решу, что мне делать!..»
Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его
шаги и разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел
больше ничего узнавать и пошел к себе. Стало быть, все было кончено.
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к
ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в
ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.
Теперь было все равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить
или не получить от мужа развод — все было ненужно. Нужно было одно — на-
казать его.
Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стои-
ло только выпить всю склянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко
и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет
мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно. Она
лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей
свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от шир-
мы, и живо представляла себе, что он будет чувствовать, когда ее уже не
будет и она будет для него только одно воспоминание. «Как мог я сказать
ей эти жестокие слова? — будет говорить он. — Как мог я выйти из комна-
ты, не сказав ей ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас.
Она там…» Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь
потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгнове-
ние тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались,
слились, и все стало темно.. «Смерть!» — подумала она. И такой ужас на-
шел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла
дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая
догорела и потухла. «Нет, все — только жить! Ведь я люблю его. Ведь он
любит меня! Это было и пройдет», — говорила она, чувствуя, что слезы ра-
дости возвращения к жизни текли по ее щекам. И, чтобы спастись от своего
страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая
его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его
так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что
если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою
правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она
должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбу-
див его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула
тяжелым, неполным сном, во все время которого она не переставала
чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях
еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с
взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая
бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре
(что и составляло его ужас) чувствовала, что мужичок этот не обращает на
нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И
она проснулась в холодном поту.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
«Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у
меня голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и го-
товиться к отъезду», — сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете,
она пошла к нему. Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда ос-
тановился экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовы-
валась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему
лакею. После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гос-
тиной послышались шаги Вронского. Он быстрыми шагами сходил по лестнице.
Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к
карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский,
улыбаясь, сказал ей что-то. Карета отъехала; он быстро взбежал назад по
лестнице.
Туман, застилавший все в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с
новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она
могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она
вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
— Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от
maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? — сказал он спо-
койно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее
лица.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взгля-
нул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она по-
вернулась и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она
дошла до двери, он все молчал, и слышен был только звук шуршания пере-
вертываемого листа бумаги.
— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, —
завтра мы едем решительно? Не правда ли?
— Вы, но не я, — сказала она, оборачиваясь к нему.
— Анна, эдак невозможно жить…
— Вы, но не я, — повторила она.
— Это становится невыносимо!
— Вы… вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова,
он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко
сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то
раздражила его. «Я пробовал все, — подумал он, — остается одно — не об-
ращать внимания», и он стал собираться ехать в город и опять к матери,

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом
здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною
энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его пе-
реехала на дачу, а он остался в Петербурге.
Со времени того разговора после вечера у княгини Тверской он никогда
не говорил с Анною о своих подозрениях и ревности, и тот его обычный тон
представления кого-то был как нельзя более удобен для его теперешних от-
ношений к жене. Он был несколько холоднее к жене. Он только как будто
имел на нее маленькое неудовольствие за тот первый ночной разговор, ко-
торый она отклонила от себя. В его отношениях к ней был оттенок доса-
ды,но не более. «Ты не хотела объясниться со мной, — как будто говорил
он, мысленно обращаясь к ней, — тем хуже для тебя. Теперь уж ты будешь
просить меня, а я не стану объясняться. Тем хуже для тебя», — говорил он
мысленно, как человек, который бы тщетно попытался потушить пожар, рас-
сердился бы на свои тщетные усилия и сказал бы: «Так на’ же тебе! так
сгоришь за это!»
Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего
безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему бы-
ло слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей
закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его
чувства к семье, то есть к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца
этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтруниваю-
щее отношение, как и к жене. «А! молодой человек!» — обращался он к не-
му.
Алексей Александрович думал и говорил, что ни в какой год у него не
было столько служебного дела, как в нынешний; но он не сознавал того,
что он сам выдумывал себе в нынешнем году дела, что это было одно из
средств не открывать того ящика, где лежали чувства к жене и семье и
мысли о них и которые делались тем страшнее, чем дольше они там лежали.
Если бы кто-нибудь имел право спросить Алексея Александровича, что он
думает о поведении своей жены, то кроткий, смирный Алексей Александрович
ничего не ответил бы, а очень бы рассердился на того человека, который у
него спросил бы про это. От этого-то и было в выражении лица Алексея
Александровича что-то гордое и строгое, когда у него спрашивали про здо-
ровье его жены. Алексей Александрович ничего не хотел думать о поведении
и чувствах своей жены, и действительно он об этом ничего не думал.
Постоянная дача Алексея Александровича была в Петергофе, и обыкновенно
графиня Лидия Ивановна жила лето там же, в соседстве и постоянных сноше-
ниях с Анной. В нынешнем году графиня Лидия Ивановна отказалась жить в
Петергофе, ни разу не была у Анны Аркадьевны и намекнула Алексею Алек-
сандровичу на неудобство сближения Анны с Бетти и Вронским. Алексей
Александрович строго остановил ее, высказав мысль, что жена его выше по-
дозрения, и с тех пор стал избегать графини Лидии Ивановны. Он не хотел
видеть и не видел, что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не
хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на том,
чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко было до лаге-
ря полка Вронского. Он не позволял себе думать об этом и не думал; но
вместе с тем он в глубине своей души, никогда не высказывая этого самому
себе и не имея на то никаких не только доказательств, но и подозрений,
знал несомненно, что он был обманутый муж, и был от этого глубоко нес-
частлив.
Сколько раз во время своей восьмилетней счастливой жизни с женой, гля-
дя на чужих неверных жен и обманутых мужей, говорил себе Алексей Алек-
сандрович: «Как допустить до этого? как не развязать этого безобразного
положения?» Но теперь, когда беда пала на его голову, он не только не
думал о том, как развязать это положение, но вовсе не хотел знать его,
не хотел знать именно потому, что оно было слишком ужасно, слишком неес-
тественно.
Со времени своего возвращения из-за границы Алексей Александрович два
раза был на даче. Один раз обедал, другой раз провел вечер с гостями, но
ни разу не ночевал, как он имел обыкновение делать это в прежние годы.
День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но, с
утра еще сделав себе расписание дня, он решил, что тотчас после раннего
обеда он поедет на дачу к жене и оттуда на скачки, на которых будет весь
двор и на которых ему надо быть. К жене же он заедет потому, что он ре-
шил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день
ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному поряд-
ку, на расход деньги.
С обычною властью над своими мыслями, обдумав все это о жене, он не
позволил своим мыслям распространяться далее о том, что касалось ее.
Утро это было очень занято у Алексея Александровича. Накануне графиня
Лидия Ивановна прислала ему брошюру бывшего в Петербурге знаменитого пу-
тешественника в Китае с письмом, прося его принять самого путешественни-
ка, человека, по разным соображениям, весьма интересного и нужного.
Алексей Александрович не успел прочесть брошюру вечером и дочитал ее ут-
ром. Потом явились просители, начались доклады, приемы, назначения, уда-
ления, распределения наград, пенсий, жалованья, переписки — то будничное
дело, как называл его Алексей Александрович, отнимавшее так много време-
ни. Потом было личное дело, посещение доктора и управляющего делами. Уп-
равляющий делами не занял много времени. Он только передал нужные для
Алексея Александровича деньги и дал краткий отчет о состоянии дел, кото-
рые были не совсем хороши, так как случилось, что нынешний год
вследствие частых выездов было прожито больше, и был дефицит. Но доктор,
знаменитый петербургский доктор, находившийся в приятельских отношениях
к Алексею Александровичу, занял много времени. Алексей Александрович и
не ждал его нынче и был удивлен его приездом и еще более тем, что доктор
очень внимательно расспросил Алексея Александровича про его состояние,
прослушал его грудь, постукал и пощупал печень. Алексей Александрович не
знал, что его друг Лидия Ивановна, заметив, что здоровье Алексея Алек-
сандровича нынешний год нехорошо, просила доктора приехать и посмотреть
больного. «Сделайте это для меня», — сказала ему графиня Лидия Ивановна.
— Я сделаю это для России, графиня, — отвечал доктор.
— Бесценный человек! — сказала графиня Лидия Ивановна.
Доктор остался очень недоволен Алексеем Александровичем. Он нашел пе-
чень значительно увеличенною, питание уменьшенным и действия вод никако-
го. Он предписал как можно больше движения физического и как можно
меньше умственного напряжения и, главное, никаких огорчений, то есть то

самое, что было для Алексея Александровича так же невозможно, как не ды-
шать; и уехал, оставив в Алексее Александровиче неприятное сознание то-
го, что что-то в нем нехорошо и что исправить этого нельзя.
Выходя от Алексея Александровича, доктор столкнулся на крыльце с хоро-
шо знакомым ему Слюдиным, правителем дел Алексея Александровича. Они бы-
ли товарищами по университету и, хотя редко встречались, уважали друг
друга и были хорошие приятели, и оттого никому, как Слюдину, доктор не
высказал бы своего откровенного мнения о больном.
— Как я рад, что вы у него были, — сказал Слюдин. — Он нехорош, и мне
кажется… Ну что?
— А вот что, — сказал доктор, махая через голову Слюдина своему куче-
ру, чтоб он подавал. — Вот что, — сказал доктор, взяв в свои белые руки
палец лайковой перчатки и натянув его. — Не натягивайте струны и попро-
буйте перервать — очень трудно; но натяните до последней возможности и
наляжьте тяжестью пальца на натянутую струну — она лопнет. А он по своей
усидчивости, добросовестности к работе, — он натянут до последней степе-
ни; а давление постороннее есть, и тяжелое, — заключил доктор, значи-
тельно подняв брови. — Будете на скачках? — прибавил он, спускаясь к по-
данной карете. — Да, да, разумеется, берет много времени, — отвечал док-
тор что-то такое на сказанное Слюдиным и нерасслышанное им.
Вслед за доктором, отнявшим так много времени, явился знаменитый путе-
шественник, и Алексей Александрович, пользуясь только что прочитанной
брошюрой и своим прежним знанием этого предмета, поразил путешественника
глубиною своего знания предмета и широтою просвещенного взгляда.
Вместе с путешественником было доложено о приезде губернского предво-
дителя, явившегося в Петербург и с которым нужно было переговорить. Пос-
ле его отъезда нужно было докончить занятия будничные с правителем дел и
еще надо было съездить по серьезному и важному делу к одному значи-
тельному лицу. Алексей Александрович только успел вернуться к пяти ча-
сам, времени своего обеда, и, пообедав с правителем дел, пригласил его с
собой вместе ехать на дачу и на скачки.
Не отдавая себе в том отчета, Алексей Александрович искал теперь слу-
чая иметь третье лицо при своих свиданиях с женою.

XXVII

Анна стояла наверху пред зеркалом, прикалывая с помощью Аннушки пос-
ледний бант на платье, когда она услыхала у подъезда звуки давящих ще-
бень колес. «Для Бетси еще рано», — подумала она и, взглянув в окно,
увидела карету и высовывающуюся из нее черную шляпу и столь знакомые ей
уши Алексея Александровича. «Вот некстати; неужели ночевать?» — подумала
она, и ей так показалось ужасно и страшно все, что могло от этого выйти,
что она, ни минуты не задумываясь, с веселым и сияющим лицом вышла к ним
навстречу и, чувствуя в себе присутствие уже знакомого ей духа лжи и об-
мана, тотчас же отдалась этому духу и начала говорить, сама не зная, что
скажет.
— А, как это мило! — сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здорова-
ясь с домашним человеком, Слюдиным. — Ты ночуешь, надеюсь? — было первое
слово, которое подсказал ей дух обмана, — а теперь едем вместе. Только
жаль, что я обещала Бетси. Она заедет за мной.
Алексей Александрович поморщился при имени Бетси.
— О, я не стану разлучать неразлучных, — сказал он своим обычным тоном
шутки. — Мы поедем с Михайлом Васильевичем. Мне и доктора велят ходить.
Я пройдусь дорогой и буду воображать, что я на водах.
— Торопиться некуда, — сказала Анна. — Хотите чаю? — Она позвонила.
— Подайте чаю да скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал.
Ну, что, как твое здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не были; пос-
мотрите, как на балконе у меня хорошо, — говорила она, обращаясь то к
тому, то к другому.
Она говорила очень просто и естественно, но слишком много и слишком
скоро. Она сама чувствовала это, тем более что в любопытном взгляде, ко-
торым взглянул на нее Михаил Васильевич, она заметила, что он как будто
наблюдал ее.
Михаил Васильевич тотчас же вышел на террасу.
Она села подле мужа.
— У тебя не совсем хороший вид, — сказала она.
— Да, — сказал он, — нынче доктор был у меня и отнял час времени. Я
чувствую, что кто-нибудь из друзей моих прислал его: так драгоценно мое
здоровье…
— Нет, что ж он сказал?
Она спрашивала его о здоровье и занятиях, уговаривала отдохнуть и пе-
реехать к ней.
Все это она говорила весело, быстро и с особенным блеском в глазах; но
Алексей Александрович теперь не приписывал этому тону ее никакого значе-
ния. Он слышал только ее слова и придавал им только тот прямой смысл,
который они имели. И он отвечал ей просто, хотя и шутливо. Во всем раз-
говоре этом не было ничего особенного, но никогда после без мучительной
боли стыда Анна не могла вспомнигь всей этой короткой сцены.
Вошел Сережа, предшествуемый гувернанткой. Если б Алексей Александро-
вич позволил себе наблюдать, он заметил бы робкий, растерянный взгляд, с
каким Сережа взглянул на отца, а потом на мать. Но он ничего не хотел
видеть и не видал.
— А, молодой человек! Он вырос. Право, совсем мужчина делается.
Здравствуй, молодой человек.
И он подал руку испуганному Сереже.
Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после того как
Алексей Александрович стал его звать молодым человеком и как ему зашла в
голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он, как бы
прося защиты, оглянулся на мать. С одной матерью ему было хорошо. Алек-
сей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за
плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела,что он со-
бирается плакать.
Анна, покрасневшая в ту минуту, как вошел сын, заметив, что Сереже не-
ловко, быстро вскочила, подняла с плеча сына руку Алексея Александровича
и, поцеловав сына, повела его на террасу и тотчас же вернулась.
— Однако пора уже, — сказала она, взглянув на свои часы, — что это
Бетси не едет!..
— Да, — сказал Алексей Александрович и, встав, заложил руки и потрещал
ими. — Я заехал еще привезть тебе денег, так как соловья баснями не кор-
мят, — сказал он. — Тебе нужно, я думаю.
— Нет, не нужно… да, нужно, — сказала она, не глядя на него и крас-
нея до корней волос. — Да ты, я думаю, заедешь сюда со скачек.
— О да! — отвечал Алексей Александрович. — Вот и краса Петергофа, кня-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых
ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и стала читать с кон-
ца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполне-
нию моей просьбы», — прочла она.Она пробежала дальше, назад, прочла все
и еще раз прочла письмо все сначала. Когда она кончила, она почувствова-
ла, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие,
какого она не ожидала.
Она раскаивалась утром в том, что’ она сказала мужу, и желала только
одного, чтоб эти слова были как бы не сказаны. И вот письмо это призна-
вало слова несказанными и давало ей то, чего она желала. Но теперь это
письмо представлялось ей ужаснее всего, что только она могла себе предс-
тавить.
«Прав! прав! — проговорила она. — Разумеется, он всегда прав, он хрис-
тианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме
меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят:
религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что
я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все,
что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая
женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял
меня и оставался доволен собой. Я ли не старалась, всеми силами стара-
лась, найти оправдание своей жизни? Я ли не пыталась любить его, любить
сына, когда уже нельзя было любить мужа? Но пришло время, я поняла, что
я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что
бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить. И теперь что же?
Убил бы он меня, убил бы его, я все бы перенесла, я все бы простила, но
нет, он…»
«Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно
его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже,
еще ниже погубит…» «Вы сами можете предположить то, что ожидает вас и
вашего сына», — вспомнила она слова из письма. «Это угроза, что он отни-
мет сына, и, вероятно, по их глупому закону это можно. Но разве я не
знаю, зачем он говорит это? Он не верит и в мою любовь к сыну или прези-
рает (как он всегда и подсмеивался), презирает это мое чувство, но он
знает, что я не брошу сына, не могу бросить сына, что без сына не может
быть для меня жизни даже с тем, кого я люблю, но что, бросив сына и убе-
жав от него, я поступлю, как самая позорная, гадкая женщина, — это он
знает и знает, что я не в силах буду сделать этого».
«Наша жизнь должна идти как прежде», — вспомнила она другую фразу
письма. «Эта жизнь была мучительна еще прежде, она была ужасна в послед-
нее время.Что же это будет теперь? И он знает все это, знает, что я не
могу раскаиваться в том, что я дышу, что я люблю; знает, что, кроме лжи
и обмана, из этого ничего не будет; но ему нужно продолжать мучать меня.
Я знаю его, я знаю, что он, как рыба в воде, плавает и наслаждается во
лжи. Но нет, я не доставлю ему этого наслаждения, я разорву эту его пау-
тину лжи, в которой он меня хочет опутать; пусть будет что будет. Все
лучше лжи и обмана!»
«Но как? Боже мой!Боже мой! Была ли когда-нибудь женщина так несчаст-
на, как я?..»
— Нет, разорву, разорву!- вскрикнула она, вскакивая и удерживая слезы.
И она подошла к письменному столу, чтобы написать ему другое письмо. Но
она в глубине души своей уже чувствовала, что она не в силах будет ниче-
го разорвать, не в силах будет выйти из этого прежнего положения, как
оно ни ложно и ни бесчестно.
Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив ру-
ки на стол, положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь
всей грудью, как плачут дети. Она плакала о том, что мечта ее об уясне-
нии, определении своего положения разрушена навсегда. Она знала вперед,
что все останется по-старому, и даже гораздо хуже, чем по-старому. Она
чувствовала, что то положение в свете, которым она пользовалась и кото-
рое утром казалось ей столь ничтожным, что это положение дорого ей, что
она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бро-
сившей мужа и сына и соединившейся с любовником; что, сколько бы она ни
старалась, она не будет сильнее самой себя. Она никогда не испытает сво-
боды любви, а навсегда останется преступною женой, под угрозой ежеминут-
ного обличения, обманывающею мужа для позорной связи с человеком чужим,
независимым, с которым она не может жить одною жизнью. Она знала, что
это так и будет, и вместе с тем это было так ужасно, что она не могла
представить себе даже, чем это кончится. И она плакала, не удерживаясь,
как плачут наказанные дети.
Послышавшиеся шаги лакея заставили ее очнуться, и, скрыв от него свое
лицо, она притворилась, что пишет.
— Курьер просит ответа, — доложил лакей.
— Ответа? Да, — сказала Анна, — пускай подождет. Я позвоню.
«Что я могу писать? — думала она. — Что я могу решить одна? Что я
знаю? Чего я хочу? Что я люблю?» Опять она почувствовала, что в душе ее
начинает двоиться. Она испугалась опять этого чувства и ухватилась за
первый представившийся ей предлог деятельности, который мог бы отвлечь
ее от мыслей о себе. «Я должна видеть Алексея (так она мысленно называла
Вронского), он один может сказать мне, что я должна делать. Поеду к Бет-
си; может быть, там я увижу его», — сказала она себе, совершенно забыв о
том, что вчера еще, когда она сказала ему, что не поедет к княгине
Тверской, он сказал, что поэтому и он тоже не поедет. Она подошла к сто-
лу, надписала мужу: «Я получила ваше письмо. А.» — и, позвонив, отдала
лакею.
— Мы не едем, — сказала она вошедшей Аннушке.
— Совсем не едем?
— Нет, не раскладывайте до завтра, и карету оставить. Я поеду к княги-
не.
— Какое же платье приготовить?

XVII

Общество партии крокета, на которое княгиня Тверская приглашала Анну,
должно было состоять из двух дам с их поклонниками. Две дамы эти были
главные представительницы избранного нового петербургского кружка, назы-
вавшиеся, в подражание подражанию чему-то, les sept merveilles du monde.
Дамы эти принадлежали к кружку, правда, высшему, но совершенно враждеб-

ному тому, который Анна посещала. Кроме того, старый Стремов, один из
влиятельных людей Петербурга, поклонник Лизы Меркаловой, был по службе
враг Алексея Александровича. По всем этим соображениям Анна не хотела
ехать, и к этому ее отказу относились намеки записки княгини Тверской.
Теперь же Анна, в надежде увидать Вронского, пожелала ехать.
Анна приехала к княгине Тверской раньше других гостей.
В то время как она входила, лакей Вронского с расчесанными бакенбарда-
ми, похожий на камер-юнкера, входил тоже. Он остановился у двери и, сняв
фуражку, пропустил ее. Анна узнала его и тут только вспомнила, что
Вронский вчера сказал, что не приедет. Вероятно, он об этом прислал за-
писку.
Она слышала, снимая верхнее платье в передней, как лакей,выговаривав-
ший даже р, как камер-юнкер,сказал «от графа княгине» и передал записку.
Ей хотелось спросить, где его барин. Ей хотелось вернуться назад и
послать ему письмо, чтобы он приехал к ней, или самой ехать к нему. Но
ни того, ни другого, ни третьего нельзя было сделать: уже впереди слыша-
лись объявляющие о ее приезде звонки, и лакей княгини Тверской уже стал
в полуоборот у отворенной двери, ожидая ее прохода во внутренние комна-
ты.
— Княгиня в саду, сейчас доложат. Не угодно ли пожаловать в сад? — до-
ложил другой лакей в другой комнате.
Положение нерешительности, неясности было все то же, как и дома; еще
хуже, потому что нельзя было ничего предпринять, нельзя было увидать
Вронского, а надо было оставаться здесь, в чуждом и столь противополож-
ном ее настроению обществе; но она была в туалете, который, она знала,
шел к ней; она была не одна, вокруг была эта привычная торжественная
обстановка праздности, и ей было легче, чем дома; она не должна была
придумывать, что ей делать. Все делалось само собой. Встретив шедшую к
ней Бетси в белом, поразившем ее своею элегантностью, туалете, Анна
улыбнулась ей, как всегда. Княгиня Тверская шла с Тушкевичем и родствен-
ницей барышней, к великому счастию провинциальных родителей проводившей
лето у знаменитой княгини.
Вероятно, в Анне было что-нибудь особенное, потому что Бетси тотчас
заметила это.
— Я дурно спала, — отмечала Анна, вглядываясь в лакея, который шел им
навстречу и, по ее соображениям, нес записку Вронского.
— Как я рада, что вы приехали, — сказала Бетси. — Я устала и только
что хотела выпить чашку чая, пока они приедут. А вы бы пошли, — обрати-
лась она к Тушкевичу, — с Машей попробовали бы крокет-гроунд там, где
подстригли.Мы с вами успеем по душе поговорить за чаем, we’ll have a
cosy chat, не правда ли? — обратилась она к Анне с улыбкой, пожимая ее
руку, державшую зонтик.
— Тем более что я не могу пробыть у вас долго, мне необходимо к старой
Вреде. Я уже сто лет обещала, — сказала Анна, для которой ложь, чуждая
ее природе, сделалась не только проста и естественна в обществе, но даже
доставляла удовольствие.
Для чего она сказала это, чего она за секунду не думала, она никак бы
не могла объяснить. Она сказала это по тому только соображению, что так
как Вронского не будет, то ей надо обеспечить свою свободу и попытаться
как-нибудь увидать его. Но почему она именно сказала про старую фрейлину
Вреде, к которой ей нужно было, как и ко многим другим, она не умела бы
объяснить, а вместе с тем, как потом оказалось, она, придумывая самые
хитрые средства для свидания с Вронским, не могла придумать ничего луч-
шего.
— Нет, я вас не пущу ни за что, — отвечала Бетси, внимательно вгляды-
ваясь в лицо Анны. — Право, я бы обиделась, если бы не любила вас. Точно
вы боитесь,что мое общество может компрометировать вас. Пожалуйста, нам
чаю в маленькую гостиную, — сказала она, как всегда прищуривая глаза при
обращении к лакею. Взяв от него записку, она прочла ее. — Алексей сделал
нам ложный прыжок, — сказала она по-французски, — он пишет что не может
быть, — прибавила она таким естественным, простым тоном, как будто ей
никогда и не могло приходить в голову, чтобы Вронский имел для Анны ка-
кое-нибудь другое значение, как игрока в крокет.
Анна знала, что Бетси все знает, но, слушая, как она при ней говорила
о Вронском, она всегда убеждалась на минуту, что она ничего не знает.
— А! — равнодушно сказала Анна, как бы мало интересуясь этим, и про-
должала улыбаясь: — Как может ваше общество компрометировать кого-ни-
будь? — Эта игра словами, это скрывание тайны, как и для всех женщин,
имело большую прелесть для Анны. И не необходимость скрывать, не цель,
для которой скрывалось, но самый процесс скрывания увлекал ее. — Я не
могу быть католичнее папы, — сказала она. — Стремов и Лиза Меркалова —
это сливки сливок общества. Потом они приняты везде, и я — она особенно
ударила на я, — никогда не была строга и нетерпима. Мне просто некогда.
— Нет, вы не хотите, может быть, встречаться со Стремовым? Пускай они
с Алексеем Александровичем ломают копья в комитете, это нас не касается.
Но в свете это самый любезный человек, какого только я знаю, страстный
игрок в крокет. Вот вы увидите. И, несмотря на смешное его положение
старого влюбленного в Лизу, надо видеть, как он выпутывается из этого
смешного положения! Он очень мил. Сафо Штольц вы не знаете? Это новый,
совсем новый тон.
Бетси говорила все это, а между тем по веселому умному взгляду ее Анна
чувствовала, что она понимает отчасти ее положение и что-то затевает.
Они были в маленьком кабинете.
— Однако надо написать Алексею, — и Бетси села за стол, написала нес-
колько строк, вложила в конверт. — Я пишу, чтоб он приехал обедать. У
меня одна дама к обеду остается без мужчины. Посмотрите, убедительно
ли? Виновата, я на минутку вас оставлю. Вы, пожалуйста, запечатайте и
отошлите, — сказала она от двери, — а мне надо сделать распоряжения.
Ни минуты не думая, Анна села с письмом Бетси к столу и, не читая,
приписала внизу: «Мне необходимо вас видеть. Приезжайте к саду Вреде. Я
буду там в 6 часов». Она запечатала, и Бетси, вернувшись, при ней отдала
письмо.
Действительно, за чаем, который им принесли на столике-подносе в прох-
ладную маленькую гостиную, между двумя женщинами завязался a cosy chat,
какой и обещала княгиня Тверская до приезда гостей. Они пересуживали
тех, кого ожидали, и разговор остановился на Лизе Меркаловой.
— Она очень мила и всегда мне была симпатична, — сказала Анна.
— Вы должны ее любить. Она бредит вами. Вчера она подошла ко мне после
скачек и была в отчаянии, что не застала вас. Она говорит, что вы насто-
ящая героиня романа и что, если б она была мужчиною, она бы наделала за
вас тысячу глупостей. Стремов ей говорит, что она и так их делает.
— Но скажите, пожалуйста, я никогда не могла понять, — сказала Анна, —
помолчав несколько времени и таким тоном, который ясно показывал, что

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Мы провели вместе три часа в вагоне, — улыбаясь, сказал Левин, — но
вышли, как из маскарада, заинтригованные, я по крайней мере.
— Вот как! Милости просим, — сказал Степан Аркадьич, указывая по нап-
равлению к столовой.
Мужчины вышли в столовую и подошли к столу с закуской, уставленному
шестью сортами водок и столькими же сортами сыров с серебряными лопаточ-
ками и без лопаточек, икрами, селедками, консервами разных сортов и та-
релками с ломтиками французского хлеба.
Мужчины стояли около пахучих водок и закусок, и разговор об обрусении
Польши между Сергеем Иванычем Кознышевым, Карениным и Песцовым затихал в
ожидании обеда.
Сергей Иванович, умевший, как никто, для окончания самого отвлеченного
и серьезного спора неожиданно подсыпать аттической соли и этим изменять
настроение собеседников, сделал это и теперь.
Алексей Александрович доказывал, что обрусение Польши может совер-
шиться только вследствие высших принципов, которые должны быть внесены
русскою администрацией.
Песков настаивал на том, что один народ ассимилирует себе другой,
только когда он гуще населен.
Кознышев признавал то и другое, но с ограничениями. Когда же они выхо-
дили из гостиной, чтобы заключить разговор, Кознышев сказал, улыбаясь:
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как
можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действум. А вы, господа
женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне пат-
риотически; у вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и
подставляя ему крошечную рюмочку.
Все засмеялись, и в особенности весело Степан Аркадьич.
— Да, вот это самое лучшее средство!- сказал он, прожевывая сыр и на-
ливая какую-то особенного сорта водку в подставленную рюмку. Разговор
действительно прекратился на шутке.
— Этот сыр недурен. Прикажете? — говорил хозяин. — Неужели ты опять
был на гимнастике? — обратился он к Левину, левою рукой ощупывая его
мышцу, Левин улыбнулся, напружил руку, и под пальцами Степана Аркадьича,
как круглый сыр, поднялся стальной бугор из-под тонкого сукна сюртука.
— Вот бицепс-то! Самсон!
— Я думаю, надо иметь большую силу для охоты на медведей, — сказал
Алексей Александрович, имевший самые туманные понятия об охоте, намазы-
вая сыр и прорывая тоненький, как паутина, мякиш хлеба.
Левин улыбнулся.
— Никакой. Напротив, ребенок может убить медведя, — сказал он, сторо-
нясь с легким поклоном пред дамами, которые с хозяйкой подходили к столу
закусок.
— А вы убили медведя, мне говорили? — сказала Кити, тщетно стараясь
поймать вилкой непокорный, отскальзывающий гриб и встряхивая кружевами,
сквозь которые белела ее рука. — Разве у вас есть медведи? — прибавила
она, вполоборота повернув к нему свою прелестную головку и улыбаясь.
Ничего, казалось, не было необыкновенного в том, что она сказала, но
какое невыразимое для него словами значение было в каждом звуке, в каж-
дом движении ее губ, глаз, руки, когда она говорила это! Тут была и
просьба о прощении, и доверие к нему, и ласка, нежная, робкая ласка, и
обещание, и надежда, и любовь к нему, в которую он не мог не верить и
которая душила его счастьем.
— Нет, мы ездили в Тверскую губернию. Возвращаясь оттуда, я встретился
в вагоне с вашим бофрером или вашего бофрера зятем, — сказал он с улыб-
кой. — Это была смешная встреча.
И он весело и забавно рассказал, как он, не спав всю ночь, в полушубке
ворвался в отделение Алексея Александровича.
— Кондуктор, противно пословице, хотел по платью проводить меня вон;
но тут уж я начал выражаться высоким слогом, и… вы тоже, — сказал он,
забыв его имя и обращаясь к Каренину, — сначала по полушубку хотели тоже
изгнать меня, но потом заступились, за что я очень благодарен.
— Вообще весьма неопределенные права пассажиров на выбор места, — ска-
зал Алексей Александрович, обтирая платком концы своих пальцев.
— Я видел, что вы были в нерешительности насчет меня, — добродушно
улыбаясь, сказал Левин, — но я поторопился начать умный разговор, чтобы
загладить свой полушубок.
Сергей Иванович, продолжая разговор с хозяйкой и одним ухом слушая
брата, покосился на него. «Что это с ним нынче? Таким победителем», —
подумал он. Он не знал, что Левин чувствовал, что у него выросли крылья.
Левин знал, что она слышит его слова и что ей приятно его слышать. И это
одно только занимало его. Не в одной этой комнате, но во всем мире для
него существовали только он, получивший для себя огромное значение и
важность, и она. Он чувствовал себя на высоте, от которой кружилась го-
лова, и там где-то внизу, далеко, были все эти добрые, славные Каренины,
Облонские и весь мир.
Совершенно незаметно, не взглянув на них, а так, как будто уж некуда
было больше посадить, Степан Аркадьич посадил Левина и Кити рядом.
— Ну, ты хоть сюда сядь, — сказал он Левину.
Обед был так же хорош, как и посуда, до которой был охотник Степан Ар-
кадьич. Суп Мари-Луиз удался прекрасно; пирожки крошечные, тающие во
рту, были безукоризненны. Два лакея и Матвей, в белых галстуках, делали
свое дело с кушаньем и вином незаметно, тихо и споро. Обед с матери-
альной стороны удался; не менее он удался и со стороны нематериальной.
Разговор, то общий, то частный, не умолкал и к концу обеда так оживился,
что мужчины встали из-за стола, не переставая говорить, и даже Алексей
Александрович оживился.

X

Песцов любил рассуждать до конца и не удовлетворился словами Сергея
Ивановича, тем более что он почувствовал несправедливость своего мнения.
— Я никогда не разумел, — сказал он за супом, обращаясь к Алексею
Александровичу, — одну густоту населения, но в соединении с основами, а
не с принципами.
— Мне кажется, — неторопливо и вяло отвечал Алексей Александрович, —
что это одно и то же. По моему мнению, действовать на другой народ может
только тот, который имеет высшее развитие, который…

— Но в том и вопрос, — перебил своим басом Песцов, который всегда то-
ропился говорить и, казалось, всегда всю душу полагал на то, о чем он
говорил, — в чем полагать высшее развитие? Англичане, французы, немцы —
кто стоит на высшей степени развития? Кто будет национализовать один
другого? Мы видим, что Рейн офранцузился, а немцы не ниже стоят!- кричал
он. — Тут есть другой закон!
— Мне кажется, что влияние всегда на стороне истинного образования, —
сказал Алексей Александрович, слегка поднимая брови.
— Но в чем же мы должны полагать признаки истинного образования? —
сказал Песцов.
— Я полагаю, что признаки эти известны, — сказал Алексей Александро-
вич.
— Вполне ли они известны? — с тонкою улыбкой вмешался Сергей Иванович.
— Теперь признано, что настоящее образование может быть только чисто
классическое; но мы видим ожесточенные споры той и другой стороны, и
нельзя отрицать, чтоб и противный лагерь не имел сильных доводов в свою
пользу.
— Вы классик, Сергей Иванович. Прикажете красного ? — сказал Степан
Аркадьич.
— Я не высказываю своего мнения о том и другом образовании, — с улыб-
кой снисхождения, как к ребенку, сказал Сергей Иванович, подставляя свой
стакан, — я только говорю, что обе стороны имеют сильные доводы, — про-
должал он, обращаясь к Алексею Александровичу. — Я классик по образова-
нию, но в споре этом я лично не могу найти своего места. Я не вижу ясных
доводов, почему классическим наукам дано преимущество пред реальными.
— Естественные имеют столь же педагогически-развивательное влияние, —
подхватил Песков. — Возьмите одну астрономию, возьмите ботанику, зооло-
гию с ее системой общих законов!
— Я не могу вполне с этим согласиться, — отвечал Алексей Александро-
вич. — Мне кажется, что нельзя не признать того, что самый процесс изу-
чения форм языков особенно благотворно действует на духовное развитие.
Кроме того, нельзя отрицать и того, что влияние классических писателей в
высшей степени нравственное, тогда как, к несчастью, с преподаванием ес-
тественных наук соединяются те вредные и ложные учения,которые составля-
ют язву нашего времени.
Сергей Иванович хотел что-то сказать, но Песцов своим густым басом пе-
ребил его. Он горячо начал доказывать несправедливость этого мнения.
Сергей Иванович спокойно дожидался слова, очевидно с готовым победи-
тельным возражением.
— Но, — сказал Сергей Иванович, тонко улыбаясь и обращаясь к Каренину,
— нельзя не согласиться, что взвесить вполне все выгоды и невыгоды тех и
других наук трудно и что вопрос о том, какие предпочесть, не был бы ре-
шен так скоро и окончательно, если бы на стороне классического образова-
ния не было того преимущества, которое вы сейчас высказали: нравственно-
го — disons le mot — антинигилистического влияния.
— Без сомнения.
— Если бы не было этого преимущества антинигилистического влияния на
стороне классических наук, мы бы больше подумали, взвесили бы доводы
обеих сторон, — с тонкою улыбкой говорил Сергей Иванович, — мы бы дали
простор тому и другому направлению. Но теперь мы знаем, что в этих пилю-
лях классического образования лежит целебная сила антинигилизма, и мы
смело предлагаем их нашим пациентам… А что, как нет и целебной силы? —
заключил он, высыпая аттическую соль.
При пилюлях Сергея Ивановича все засмеялись, и в особенности громко и
весело Туровцын, дождавшийся, наконец, того смешного, чего он только и
ждал, слушая разговор.
Степан Аркадьич не ошибся, пригласив Песцова. С Песцовым разговор ум-
ный не мог умолкнуть ни на минуту. Только что Сергей Иванович заключил
разговор своей шуткой, Песков тотчас поднял новый.
— Нельзя согласиться даже с тем, — сказал он, — чтобы правительство
имело эту цель. Правительство, очевидно, руководствуется общими сообра-
жениями, оставаясь индифферентным к влияниям, которые могут иметь прини-
маемые меры. Например, вопрос женского образования должен бы был счи-
таться зловредным, но правительство открывает женские курсы и универси-
теты.
И разговор тотчас же перескочил на новую тему женского образования.
Алексей Александрович выразил мысль о том, что образование женщин
обыкновенно смешивается с вопросом о свободе женщин и только поэтому мо-
жет считаться вредным.
— Я, напротив, полагаю, что эти два вопроса неразрывно связаны, — ска-
зал Песцов, — это ложный круг. Женщина лишена прав по недостатку образо-
вания, а недостаток образования происходит от отсутствия прав. Надо не
забывать того, что порабощение женщин так велико и старо, что мы часто
не хотим понимать ту пучину, которая отделяет их от нас, — говорил он.
— Вы сказали — права’, — сказал Сергей Иванович, дождавшись молчания
Песцова, — права’ занимания должностей присяжных, гласных, председателей
управ, права’ служащего, члена парламента…
— Без сомнения.
— Но если женщины, как редкое исключение, и могут занимать эти места,
то, мне кажется, вы неправильно употребили выражение «права'». Вернее бы
было сказать: обязанности. Всякий согласится, что, исполняя какую-нибудь
должность присяжного, гласного, телеграфного чиновника, мы чувствуем,
что исполняем обязанность. И потому вернее выразиться, что женщины ищут
обязанностей, и совершенно законно. И можно только сочувствовать этому
их желанию помочь общему мужскому труду.
— Совершенно справедливо, — подтвердил Алексей Александрович. — Воп-
рос, я полагаю, состоит только в том, способны ли они к этим обязаннос-
тям.
— Вероятно, будут очень способны, — вставил Степан Аркадьич, — когда
образование будет распространено между ними. Мы это видим…
— А пословица? — сказал князь, давно уж прислушиваясь к разговору и
блестя своими маленькими насмешливыми глазами, — при дочерях можно: во-
лос долог…
— Точно так же думали о неграх до их освобождения! — сердито сказал
Песков.
— Я нахожу только странным, что женщины ищут новых обязанностей, —
сказал Сергей Иванович, — тогда как мы, к несчастью, видим, что мужчины
обыкновенно избегают их.
— Обязанности сопряжены с правами; власть, деньги, почести: их-то ищут
женщины, — сказал Песцов..
— Все равно, что я бы искал права быть кормилицей и обижался бы, что
женщинам платят, а мне не хотят, — сказал старый князь.
Туровцын разразился громким смехом, и Сергей Иванович пожалел, что не

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Это так, этюд давнишний, — сказал он.
— Как хорошо! — сказал Голенищев, тоже, очевидно, искренно подпавший
под прелесть картины.
Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один, старший, только
что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь пог-
лощенный этим делом; другой, помоложе, лежал на траве, облокотив спутан-
ную белокурую голову на руки, и смотрел задумчивыми голубыми глазами на
воду. О чем он думал?
Восхищение пред этою его картиной шевельнуло в Михайлове прежнее вол-
нение, но он боялся и не любил этого праздного чувства к прошедшему, и
потому, хотя ему и радостны были эти похвалы, он хотел отвлечь посетите-
лей к третьей картине.
Но Вронский спросил, не продается ли картина. Для Михайлова теперь,
взволнованного посетителями, речь о денежном деле была весьма неприятна.
— Она выставлена для продажи, — отвечал он, мрачно насупливаясь.
Когда посетители уехали, Михайлов сел против картины Пилата и Христа и
в уме своем повторял то, что было сказано, и хотя и не сказано, но под-
разумеваемо этими посетителями. И странно: то, что имело такой вес для
него, когда они были тут и когда он мысленно переносился на их точку
зрения, вдруг потеряло для него всякое значение. Он стал смотреть на
свою картину всем своим полным художественным взглядом и пришел в то
состояние уверенности в совершенстве и потому в значительности своей
картины, которое нужно было ему для того исключающего все другие интере-
сы напряжения, при котором одном он мог работать.
Нога Христа в ракурсе все-таки была не то. Он взял палитру и принялся
работать. Исправляя ногу, он беспрестанно всматривался в фигуру Иоанна
на заднем плане, которой посетители не заметили, но которая, он знал,
была верх совершенства. Окончив ногу, он хотел взяться за эту фигуру, но
почувствовал себя слишком взволнованным для этого. Он одинаково не мог
работать, когда был холоден, как и тогда, когда был слишком размягчен и
слишком видел все. Была только одна ступень на этом переходе от холод-
ности ко вдохновению, на которой возможна была работа. А нынче он слиш-
ком был взволнован. Он хотел закрыть картину, но остановился и, держа
рукой простыню, блаженно улыбаясь, долго смотрел на фигуру Иоанна. Нако-
нец, как бы с грустью отрываясь, опустил простыню и, усталый, но счаст-
ливый, пошел к себе.
Вронский, Анна и Голенищев, возвращаясь домой, были особенно оживлены
и веселы. Они говорили о Михайлове и его картинах. Слово талант, под ко-
торым они разумели прирожденную, почти физическую способность, независи-
мую от ума и сердца, и которым они хотели назвать все, что переживаемо
было художником, особенно часто встречалось в их разговоре, так как оно
им было необходимо, для того чтобы называть то, о чем они не имели ника-
кого понятия, но хотели говорить. Они говорили, что в таланте ему нельзя
отказать, но что талант его не мог развиться от недостатка образования —
общего несчастия наших русских художников. Но картина мальчиков запала в
их памяти, и нет-нет они возвращались к ней.
— Что за прелесть! Как это удалось ему и как просто! Он и не понимает,
как это хорошо. Да, надо не упустить и купить ее, — говорил Вронский.

XIII

Михайлов продал Вронскому свою картинку и согласился делать портрет
Анны. В назначенный день он пришел и начал работу.
Портрет с пятого сеанса поразил всех, в особенности Вронского, не
только сходством, но и особенною красотою. Странно было, как мог Михай-
лов найти ту ее особенную красоту. «Надо было знать и любить ее, как я
любил, чтобы найти это самое милое ее душевное выражение», — думал
Вронский, хотя он по этому портрету только узнал это самое милое ее ду-
шевное выражение. Но выражение это было так правдиво, что ему и другим
казалось, что они давно знали его.
— Я сколько времени бьюсь и ничего не сделал, — говорил он про свой
портрет, — а он посмотрел и написал. Вот что значит техника.
— Это придет, — утешал его Голенищев, в понятии которого Вронский имел
и талант и, главное, образование, дающее возвышенный взгляд на ис-
кусство. Убеждение Голенищева в таланте Вронского поддерживалось еще и
тем, что ему нужно было сочувствие и похвалы Вронского его статьям и
мыслям, и он чувствовал, что похвалы и поддержка должны быть взаимны.
В чужом доме и в особенности в палаццо у Вронского Михайлов был совсем
другим человеком, чем у себя в студии. Он был неприязненно почтителен,
как бы боясь сближения с людьми, которых он не уважал. Он называл Вронс-
кого — ваше сиятельство и никогда, несмотря на приглашения Анны и Вронс-
кого, не оставался обедать и не приходил иначе, как для сеансов. Анна
была более, чем к другим, ласкова к нему и благодарна за свой портрет.
Вронский был с ним более чем учтив и, очевидно, интересовался суждением
художника о своей картине. Голенищев не пропускал случая внушать Михай-
лову настоящие понятия об искусстве. Но Михайлов оставался одинаково хо-
лоден ко всем. Анна чувствовала по его взгляду, что он любил смотреть на
нее; но он избегал разговоров с нею. На разговоры Вронского о его живо-
писи он упорно молчал и так же упорно молчал, когда ему показали картину
Вронского, и, очевидно, тяготился разговорами Голенищева и не возражал
ему.
Вообще Михайлов своим сдержанным и неприятным, как бы враждебным, от-
ношением очень не понравился им, когда они узнали его ближе. И они рады
были, когда сеансы кончились, в руках их остался прекрасный портрет, а
он перестал ходить.
Голенищев первый высказал мысль, которую все имели, — именно, что Ми-
хайлов просто завидовал Вронскому.
— Положим, не завидует, потому что у него талант: но ему досадно, что
придворный и богатый человек, еще граф (ведь они вс° это ненавидят), без
особенного труда делает то же, если не лучше, чем он, посвятивший на это
всю жизнь. Главное, образование, которого у него нет.
Вронский защищал Михайлова, но в глубине души он верил этому, потому
что, по его понятию, человек другого, низшего мира должен был завидо-
вать.
Портрет Анны, — одно и то же и писанное с натуры им и Михайловым,
должно бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Ми-
хайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать

свой портрет Анны, решив, что это теперь было излишне. Картину же свою
из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особен-
ности Анна находили, что она была очень хороша, потому что была гораздо
более похожа на знаменитые картины, чем картина Михайлова.
Михайлов между тем, несмотря на то, что портрет Анны очень увлек его,
был еще более рад, чем они, когда сеансы кончились и ему не надо было
больше слушать толки Голенищева об искусстве и можно забыть про живопись
Вронского. Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью;
он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать, что им угод-
но, но ему было неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе
большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой
пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюб-
ленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно.
Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронс-
кого; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.
Увлечение Вронского живописью и средними веками продолжалось недолго.
Он имел настолько вкуса к живописи, что не мог докончить своей картины.
Картина остановилась. Он смутно чувствовал, что недостатки ее, мало за-
метные при начале, будут поразительны, если он будет продолжать. С ним
случилось то же, что и с Голенищевым, чувствующим, что ему нечего ска-
зать, и постоянно обманывающим себя тем, что мысль не созрела, что он
вынашивает ее и готовит материалы. Но Голенищева это озлобило и измуча-
ло, Вронский же не мог обманывать и мучать себя и в особенности озлоб-
ляться. Он со свойственною ему решительностью характера, ничего не
объясняя и не оправдываясь, перестал заниматься живописью.
Но без этого занятия жизнь его и Анны, удивлявшейся его разочарованию,
показалась ему так скучна в итальянском городе, палаццо вдруг стал так
очевидно стар и грязен, так неприятно пригляделись пятна на гардинах,
трещины на полах, отбитая штукатурка на карнизах и так скучен стал все
один и тот же Голенищев, итальянский профессор и немец-путешественник,
что надо было переменить жизнь. Они решили ехать в Россию, в деревню. В
Петербурге Вронский намеревался сделать раздел с братом, а Анна повидать
сына. Лето же они намеревались прожить в большом родовом имении Вронско-
го.

XIV

Левин был женат третий месяц. Он был счастлив, но совсем не так, как
ожидал. На каждом шагу он находил разочарование в прежних мечтах и новое
неожиданное очарование. Левин был счастлив, но, вступив в семейную
жизнь, он на каждом шагу видел, что это было совсем не то, что он вооб-
ражал. На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любо-
вавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он
бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно,
не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда
плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам
больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень
радостно, но очень трудно.
Бывало, холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные забо-
ты, ссоры, ревность, он только презрительно улыбался в душе. В его буду-
щей супружеской жизни не только не могло быть, по его убеждению, ничего
подобного, но даже все внешние формы, казалось ему, должны были быть во
всем совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь
его с женою не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась
из тех самых ничтожных мелочей, которые он так презирал прежде, но кото-
рые теперь против его воли получали необыкновенную и неопровержимую зна-
чительность. И Левин видел, что устройство всех этих мелочей совсем не
так легко было, как ему казалось прежде. Несмотря на то, что Левин пола-
гал, что он имеет самые точные понятия о семейной жизни, он, как и все
мужчины, представлял себе невольно семейную жизнь только как наслаждение
любви, которой ничто не должно было препятствовать и от которой не долж-
ны были отвлекать мелкие заботы. Он должен был, по его понятию, работать
свою работу и отдыхать от нее в счастии любви. Она должна была быть лю-
бима, и только. Но он, как и все мужчины, забывал, что и ей надо рабо-
тать. И он удивлялся, как она, эта поэтическая, прелестная Кити, могла в
первые же не только недели, в первые дни семейной жизни думать, помнить
и хлопотать о скатертях, о мебели, о тюфяках для приезжих, о подносе, о
поваре, обеде и т. п. Еще бывши женихом, он был поражен тою определен-
ностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать в
деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и, кроме своей
любви, могла еще думать о постороннем. Это оскорбило его тогда, и теперь
несколько раз ее мелочные хлопоты и заботы оскорбляли его. Но он видел,
что это ей необходимо. И он, любя ее, хотя и не понимал зачем, хотя и
посмеивался над этими заботами, не мог не любоваться ими. Он посмеивался
над тем, как она расставляла мебель, привезенную из Москвы, как убирала
по-новому свою и его комнату, как вешала гардины, как распределяла буду-
щее помещение для гостей, для Долли, как устраивала помещение своей но-
вой девушке, как заказывала обед старику повару, как входила в препира-
ния с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии. Он видел, что ста-
рик повар улыбался, любуясь ею и слушая ее неумелые, невозможные прика-
зания; видел, что Агафья Михайловна задумчиво и ласково покачивала голо-
вой на новые распоряжения молодой барыни в кладовой; видел, что Кити бы-
ла необыкновенно мила, когда она, смеясь и плача, приходила к нему
объявить, что девушка Маша привыкла считать ее барышней и оттого ее ник-
то не слушает. Ему это казалось мило, но странно, и он думал, что лучше
бы было без этого.
Он не знал того чувства перемены, которое она испытывала после того,
как ей дома иногда хотелось капусты с квасом или конфет, и ни того, ни
другого нельзя было иметь, а теперь она могла заказать, что хотела, ку-
пить груды конфет, издержать сколько хотела денег и заказать какое хоте-
ла пирожное.
Она теперь с радостью мечтала о приезде Долли с детьми, в особенности
потому, что она для детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а
Долли оценит все ее новое устройство. Она сама не знала, зачем и для че-
го, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно
чувствуя приближение весны и зная, что будут и ненастные дни, вила, как
умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как
это делать.
Эта мелочная озабоченность Кити, столь противоположная идеалу Левина
возвышенного счастия первого времени, было одно из разочарований; и эта
милая озабоченность, которой смысла он не понимал, но не мог не любить,
было одно из новых очарований.
Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог се-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Ты подумай, ему-то каково? Ведь теперь…
И вдруг совершенно неожиданно голос старой княгини задрожал. Дочери
замолчали и переглянулись. «Maman всегда найдет себе что-нибудь груст-
ное», — сказали они этим взглядом. Они не знали, что, как ни хорошо было
княгине у дочери, как она ни чувствовала себя нужною тут, ей было мучи-
тельно грустно и за себя и за мужа с тех пор, как они отдали замуж пос-
леднюю любимую дочь и гнездо семейное опустело.
— Что вам, Агафья Михайловна? — спросила вдруг Кити остановившуюся с
таинственным видом и значительным лицом Агафью Михайловну.
— Насчет ужина.
— Ну вот и прекрасно, — сказала Долли, — ты поди распоряжайся, а я
пойду с Гришей повторю его урок. А то он нынче ничего не делал.
— Это мне урок! Нет, Долли, я пойду, — вскочив, проговорил Левин.
Гриша, уже поступивший в гимназию, летом должен был повторять уроки.
Дарья Александровна, еще в Москве учившаяся с сыном вместе латинскому
языку, приехав к Левиным, за правило себе поставила повторять с ним,
хоть раз в день, уроки самые трудные из арифметики и латинского. Левин
вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что
это делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и ста-
раясь не оскорбить Левина, решительно высказала ему, что надо проходить
по книге так, как учитель, и что она лучше будет опять сама это делать.
Левину досадно было и на Степана Аркадьича за то, что по его беспечности
не он, а мать занималась наблюдением за преподаванием, в котором она ни-
чего не понимала, и на учителей за то, что они так дурно учат детей; но
свояченице он обещался вести учение, как она этого хотела. И он продол-
жал заниматься с Гришей уже не по-своему, а по книге, а потому неохотно
и часто забывая время урока. Так было и нынче.
— Нет, я пойду, Долли, ты сиди, — сказал он. — Мы все сделаем по по-
рядку, по книжке. Только вот, как Стива приедет, мы на охоту уедем, тог-
да уж пропущу.
И Левин пошел к Грише.
То же самое сказала Варенька Кити. Варенька и в участливом благоустро-
енном доме Левиных сумела быть полезною.
— Я закажу ужин, а вы сидите, — сказала она и встала к Агафье Михай-
ловне.
— Да, да, верно, цыплят не нашли. Тогда своих… — сказала Кити.
— Мы рассудим с Агафьей Михайловной. — И Варенька скрылась с нею.
— Какая милая девушка! — сказала княгиня.
— Не милая, maman, а прелесть такая, каких не бывает.
— Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, оче-
видно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух своя-
ков, менее похожих друг на друга, как ваши мужья, — сказал он с тонкою
улыбкой. — Один подвижной, живущий только в обществе, как рыба в воде;
другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий на все, но, как только в об-
ществе, так или замрет, или бьется бестолково, как рыба на земле.
— Да, он легкомыслен очень, — сказала княгиня, обращаясь к Сергею Ива-
новичу. — Я хотела именно просить вас поговорить ему, что ей (она указа-
ла на Кити) невозможно оставаться здесь, а непременно надо приехать в
Москву. Он говорит, выписать доктора…
— Maman, он все сделает, он на все согласен, — с досадой на мать за
то, что она призывает в этом деле судьей Сергея Ивановича, сказала Кити.
В середине их разговора в аллее послышалось фырканье лошадей и звук
колес по щебню.
Не успела еще Долли встать, чтоб идти навстречу мужу, как внизу, из
окна комнаты, в которой учился Гриша, выскочил Левин и ссадил Гришу.
— Это Стива!- из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не
бойся! — прибавил он и, как мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.,
— Is, ea, id, ejus, ejus, ejus, — кричал Гриша, подпрыгивая по аллее.
— И еще кто-то. Верно, папа! — прокричал Левин, остановившись у входа
в аллею. — Кити, не ходи по крутой лестнице, а кругом.
Но Левин ошибся, приняв того, кто сидел в коляске, за старого князя.
Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со Степаном Аркадьичем
не князя, а красивого полного молодого человека в шотландском колпачке с
длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский, троюродный
брат Щербацких, — петербургско-московский блестящий молодой человек,
«отличнейший малый и страстный охотник», как его представил Степан Ар-
кадьич.
Нисколько не смущенный тем разочарованием, которое он произвел, заме-
нив собою старого князя, Весловский весело поздоровался с Левиным, напо-
миная прежнее знакомство, и, подхватив в коляску Гришу, перенес его че-
рез пойнтера, которого вез с собой Степан Аркадьич.
Левин не сел в коляску, а пошел сзади. Ему было немного досадно на то,
что не приехал старый князь, которого он чем больше знал, тем больше лю-
бил, и на то, что явился этот Васенька Весловский, человек совершенно
чужой и лишний. Он показался ему еще тем более чуждым и лишним, что,
когда Левин подошел к крыльцу, у которого собралась вся оживленная толпа
больших и детей, он увидал, что Васенька Весловский с особенно ласковым
и галантным видом целует руку Кити.
— А мы cousins с вашею женой, да и старые знакомые, — сказал Васенька
Весловский, опять крепко-крепко пожимая руку Левина.
— Ну что, дичь есть? — обратился к Левину Степан Аркадьич, едва поспе-
вавший каждому сказать приветствие. — Мы вот с ним имеет самые жестокие
намерения. Как же, maman, они с тех пор не были в Москве. Ну, Таня, вот
тебе! Достань, пожалуйста, в коляске сзади, — на все стороны говорил он.
— Как ты посвежела, Долленька, — говорил он жене, еще раз целуя ее руку,
удерживая ее в своей и потрепливая сверху другою.
Левин, за минуту тому назад бывший в самом веселом расположении духа,
теперь мрачно смотрел на всех, и все ему не нравилось.
«Кого он вчера целовал этими губами?» — думал он, глядя на нежности
Степана Аркадьича с женой. Он посмотрел на Долли, и она тоже не понрави-
лась ему.
«Ведь она не верит его любви. Так чему же она так рада? Отврати-
тельно!» — думал Левин.
Он посмотрел на княгиню, которая так мила была ему минуту тому назад,
и ему не понравилась та манера, с которою она, как к себе в дом, при-
ветствовала этого Васеньку с его лентами.
Даже Сергей Иванович, который тоже вышел на крыльцо, показался ему

неприятен тем притворным дружелюбием, с которым он встретил Степана Ар-
кадьича, тогда как Левин знал, что брат его не любил и не уважал Облонс-
кого.
И Варенька, и та ему была противна тем, как она с своим видом sainte
nitouche знакомилась с этим господином, тогда как только и думала о том,
как бы ей выйти замуж.
И противнее всех была Кити тем, как она поддалась тому тону веселья, с
которым этот господин, как на праздник для себя и для всех, смотрел на
свой приезд в деревню, и в особенности неприятна была тою особенною
улыбкой, которою она отвечала на его улыбки.
Шумно разговаривая, все пошли в дом; но как только все уселись, Левин
повернулся и вышел.
Кити видела, что с мужем что-то сделалось. Она хотела улучить минутку
поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав, что ему
нужно в контору. Давно уже ему хозяйственные дела не казались так важны,
как нынче. «Им там все праздник, — думал он, — а тут дела не празднич-
ные, которые не ждут и без которых жить нельзя».

VII

Левин вернулся домой только тогда, когда послали звать его к ужину. На
лестнице стояли Кити с Агафьей Михайловной, совещаясь о винах к ужину.
— Да что вы такой fuss делаете? Подать, что обыкновенно.
— Нет, Стива не пьет… Костя, подожди, что с тобой? — заговорила Ки-
ти, поспевая за ним, но он безжалостно, не дожидаясь ее, ушел большими
шагами в столовую и тотчас же вступил в общий оживленный разговор, кото-
рый поддерживали там Васенька Весловский и Степан Аркадьич.
— Ну что же, завтра едем на охоту? — сказал Степан Аркадьич.
— Пожалуйста, поедем, — сказал Весловский, пересаживаясь боком на дру-
гой стул и поджимая под себя жирную ногу.
— Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? — сказал Левин
Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но с притворною прият-
ностью, которую так знала в нем Кити и которая так не шла ему. — Дупелей
не знаю найдем ли, а бекасов много. Только надо ехать рано. Вы не уста-
нете? Ты не устал, Стива?
— Я устал? Никогда еще не уставал. Давайте не спать всю ночь! Пойдемте
гулять.
— В самом деле, давайте не спать! отлично! — подтвердил Весловский.
— О, в этом мы уверены, что ты можешь не спать и другим не давать, —
сказала Долли мужу с той чуть заметною иронией, с которою она теперь
почти всегда относилась к своему мужу. — А по-моему, уж теперь пора… Я
пойду, я не ужинаю.
— Нет, ты посиди, Долленька, — сказал Степан Аркадьич, переходя на ее
сторону за большим столом, на котором ужинали. — Я тебе еще сколько
расскажу!
— Верно, ничего.
— А ты знаешь, Весловский был у Анны. И он опять к ним едет. Ведь они
всего в семидесяти верстах от вас. И я тоже непременно съезжу. Весловс-
кий, поди сюда!
Васенька перешел к дамам и сел рядом с Кити.
— Ах, расскажите, пожалуйста, вы были у нее? Как она? — ооратилась к
нему Дарья Александровна.
Левин остался на другом конце стола и, не переставая разговаривать с
княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем, Долли, Кити
и Весловским шел оживленный и таинственный разговор. Мало того, что шел
таинственный разговор, он видел в лице своей жены выражение серьезного
чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела в красивое лицо Васеньки,
что-то оживленно рассказывавшего.
— Очень у них хорошо, — рассказывал Васенька про Вронского и Анну. —
Я, разумеется, не беру на себя судить, но в их доме чувствуешь себя в
семье.
— Что ж они намерены делать?
— Кажется, на зиму хотят ехать в Москву.
— Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? — спро-
сил Степан Аркадьич у Васеньки.
— Я проведу у них июль.
— А ты поедешь? — обратился Степан Аркадьич к жене.
— Я давно хотела и непременно поеду, — сказала Долли. — Мне ее жалко,
и я знаю ее. Она прекрасная женщина. Я поеду одна, когда ты уедешь, и
никого этим не стесню. И даже лучше без тебя.
— И прекрасно, — сказал Степан Аркадьич. — А ты, Кити?
— Я? Зачем я поеду? — вся вспыхнув, сказала Кити. И оглянулась на му-
жа.
— А вы знакомы с Анною Аркадьевной? — спросил ее Весловский. — Она
очень привлекательная женщина.
— Да, — еще более краснея, отвечала она Весловскому, встала и подошла
к мужу.
— Так ты завтра едешь на охоту? — сказала она.
Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который
покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко ушла. Те-
перь, слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было
ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она
спрашивает его, едет ли он на охоту, то это интересует ее только потому,
чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в ко-
торого она, по его понятиям, уже была влюблена.
— Да, я поеду, — ненатуральным, самому себе противным голосом отвечал
он ей.
— Нет, лучше пробудьте завтра день, а то Долли не видала мужа совсем,
а послезавтра поезжайте, — сказала Кити.
Смысл слов Кити теперь уже переводился Левиным так: «Не разлучай меня
с ним. Что ты уедешь — мне все равно, но дай мне насладиться обществом
этого прелестного молодого человека».
— Ах, если ты хочешь, то мы завтра пробудем, — с особенной приятностью
отвечал Левин.
Васенька между тем, нисколько и не подозревая того страдания, которое
причинялось его присутствием, вслед за Кити встал от стола и, следя за
ней улыбающимся, ласковым взглядом, пошел за нею.
Левин видел этот взгляд. Он побледнел и с минуту не мог перевести ды-
хания. «Как позволить себе смотреть так на мою жену!» — кипело в нем.
— Так завтра? Поедем, пожалуйста, — сказал Васенька, присаживаясь на
стуле и опять подворачивая ногу по своей привычке.
Ревность Левина еще дальше ушла. Уже он видел себя обманутым мужем, в
котором нуждаются жена и любовник только для того, чтобы доставлять им

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Ах, я ничего не понимаю! И все это пустяки, — мрачно отвечал Левин.
— Вот ты говоришь, что все это пустяки, а возьмешься, так все путаешь.
Левин замолчал, и они вместе вошли в большую залу.
Губернский предводитель, несмотря на то, что он чувствовал в воздухе
приготовляемый ему подвох, и несмотря на то, что не все просили его,
все-таки решился баллотироваться. Все в зале замолкло, секретарь громог-
ласно объявил, что баллотируется в губернские предводители ротмистр
гвардии Михаил Степанович Снетков.
Уездные предводители заходили с тарелочками, в которых были шары, от
своих столов к губернскому, и начались выборы.
— Направо клади, — шепнул Степан Аркадьич Левину, когда он вместе с
братом вслед за предводителем подошел к столу. Но Левин забыл теперь тот
расчет, который объясняли ему, и боялся, не ошибся ли Степан Аркадьич,
сказав «направо». Ведь Снетков был враг. Подойдя к ящику, он держал шар
в правой, но, подумав, что ошибся, перед самым ящиком переложил шар в
левую руку и, очевидно, потом положил налево. Знаток дела, стоявший у
ящика, по одному движению локтя узнававший, кто куда положит, недовольно
поморщился. Ему не на чем было упражнять свою проницательность.
Все замолкло, и послышался счет шаров. Потом одинокий голос провозгла-
сил число избирательных и неизбирательных.
Предводитель был выбран значительным большинством. Все зашумело и
стремительно бросилось к двери. Снетков вошел, и дворянство окружило
его, поздравляя.
— Ну, теперь кончено? — спросил Левин у Сергея Ивановича.
— Только начинается, — улыбаясь, сказал за Сергея Ивановича Свияжский.
— Кандидат предводителя может получить больше шаров.
Левин совсем опять забыл про это. Он вспомнил только теперь, что тут
была какая-то тонкость, но ему скучно было вспоминать, в чем она состоя-
ла. На него нашло уныние, и захотелось выбраться из этой толпы.
Так как никто не обращал на него внимания и он, казалось, никому не
был нужен, он потихоньку направился в маленькую залу, где закусывали, и
почувствовал большое облегчение, опять увидав лакеев. Старичок лакей
предложил ему покушать, и Левин согласился. Съев котлетку с фасолью и
поговорив с лакеем о прежних господах, Левин, не желая входить в залу,
где ему было так неприятно, пошел пройтись на хоры.
Хоры были полны нарядных дам, перегибавшихся через перила и старавших-
ся не проронить ни одного слова из того, что говорилось внизу. Около дам
сидели и стояли элегантные адвокаты, учителя гимназии в очках и офицеры.
Везде говорилось о выборах и о том, как измучался предводитель и как хо-
роши были прения; в одной группе Левин слышал похвалу своему брату. Одна
дама говорила адвокату:
— Как я рада, что слышала Кознышева! Это стоит, чтобы поголодать. Пре-
лесть! Как ясно и слышно все! Вот у вас в суде никто так не говорит.
Только один Майдель, и то он далеко не так красноречив.
Найдя свободное место у перил, Левин перегнулся и стал смотреть и слу-
шать.
Все дворяне сидели за перегородочками в своих уездах. Посередине залы
стоял человек в мундире и тонким, громким голосом провозглашал:
— Баллотируется в кандидаты губернского предводителя дворянства
штаб-ротмистр Евгений Иванович Апухтин!
Наступило мертвое молчание, и послышался один слабый старческий голос:
— Отказался!
— Баллотируется надворный советник Петр Петрович Боль, — начинал опять
голос.
— Отказался! — раздавался молодой визгливый голос.
Опять начиналось то же, и опять «отказался». Так продолжалось около
часа. Левин, облокотившись на перила, смотрел и слушал. Сначала он удив-
лялся и хотел понять, что это значило; потом, убедившись, что понять
этого он не может, ему стало скучно. Потом, вспомнив все то волнение и
озлобление, которые он видел на всех лицах, ему стало грустно: он решил-
ся уехать и пошел вниз. Проходя через сени хор, он встретил ходившего
взад и вперед унылого гимназиста с подтекшими глазами. На лестнице же
ему встретилась пара: дама, быстро бежавшая на каблучках, и легкий това-
рищ прокурора.
— Я говорил вам, что не опоздаете, — сказал прокурор в то время, как
Левин посторонился, пропуская даму.
Левин уже был на выходной лестнице и доставал из жилетного кармана но-
мерок своей шубы, когда секретарь поймал его. — Пожалуйте, Константин
Дмитрич, баллотируют.
В кандидаты баллотировался так решительно отказавшийся Неведовский.
Левин подошел к двери в залу: она была заперта. Секретарь постучался,
дверь отворилась, и навстречу Левину проюркнули два раскрасневшиеся по-
мещика.
— Мочи моей нет, — сказал один раскрасневшийся помещик.
Вслед за помещиком высунулось лицо губернского предводителя. Лицо это
было страшно от изнеможения и страха.
— Я тебе сказал не выпускать! — крикнул он сторожу.
— Я впустил, ваше превосходительство!
— Господи!- и, тяжело вздохнув, губернский предводитель, устало шмыгая
в своих белых панталонах, опустив голову, пошел по средине залы к
большому столу.
Неведовскому переложили, как и было рассчитано, и он был губернским
предводителем. Многие были веселы, многие были довольны, счастливы, мно-
гие в восторге, многие недовольны и несчастливы. Губернский предводитель
был в отчаянии, которого он не мог скрыть. Когда Неведовский пошел из
залы, толпа окружила его и восторженно следовала за ним, так же как она
следовала в первый день за губернатором, открывшим выборы, и так же как
она следовала за Снетковым, когда тот был выбран.

XXXI

Вновь избранный губернский предводитель и многие из торжествующей пар-
тии новых обедали в этот день у Вронского.
Вронский приехал на выборы и потому, что ему было скучно в деревне и
нужно было заявить свои права на свободу пред Анной, и для того, чтоб
отплатить Свияжскому поддержкой на выборах за все его хлопоты для Вронс-
кого на земских выборах, и более всего для того, чтобы строго исполнить

все обязанности того положения дворянина и землевладельца, которые он
себе избрал. Но он никак не ожидал, чтоб это дело выборов так заняло
его, так забрало за живое и чтоб он мог так хорошо делать это дело. Он
был совершенно новый человек в кругу дворян, но, очевидно, имел успех и
не ошибался, думая, что приобрел уже влияние между дворянами. Влиянию
его содействовало: его богатство и знатность; прекрасное помещение в го-
роде, которое уступил ему старый знакомый, Ширков, занимавшийся финансо-
выми делами и учредивший процветающий банк в Кашине; отличный повар
Вронского, привезенный из деревни; дружба с губернатором, который был
товарищем, и еще покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего
— простые, ровные ко всем отношения, очень скоро заставившие большинство
дворян изменить суждение о его мнимой гордости. Он чувствовал сам, что,
кроме этого шального господина, женатого на Кити Щербацкой, который a
propos de bottes с бешеною злобой наговорил ему кучу ни к чему нейдущих
глупостей, каждый дворянин, с которым он знакомился, делался его сторон-
ником. Он ясно видел, и другие признавали это, что успеху Неведовского
очень много содействовал он. И теперь у себя за столом, празднуя выбор
Неведовского, он испытывал приятное чувство торжества за своего избран-
ника. Самые выборы так заманили его, что, если он будет женат к будущему
трехлетию, он и сам подумывал баллотироваться, — вроде того, как после
выигрыша приза чрез жокея ему захотелось скакать самому.
Теперь же праздновался выигрыш жокея. Вронский сидел в голове стола,
по правую руку его сидел молодой губернатор, свитский генерал. Для всех
это был хозяин губернии, торжественно открывавший выборы, говоривший
речь и возбуждавший и уважение и раболепность во многих, как видел
Вронский; для Вронского же это был Маслов Катька, — такое было у него
прозвище в Пажеском корпусе, — конфузившийся пред ним, и которого Вронс-
кий старался mettre a son aise. По левую руку сидел Неведовский со своим
юным, непоколебимым и ядовитым лицом. С ним Вронский был прост и уважи-
телен.
Свияжский переносил свою неудачу весело. Это даже не была неудача для
него, как он и сам сказал, с бокалом обращаясь к Неведовскому: лучше
нельзя было найти представителя того нового направления, которому должно
последовать дворянство. И потому все честное, как он сказал, стояло на
стороне нынешнего успеха и торжествовало его.
Степан Аркадьич был тоже рад, что весело провел время и что все до-
вольны. За прекрасным обедом перебирались эпизоды выборов. Свияжский ко-
мически передал слезливую речь предводителя и заметил, обращаясь к Неве-
довскому, что его превосходительству придется избрать другую, более
сложную, чем слезы, поверку сумм. Другой шутливый дворянин рассказал,
как выписаны были лакеи в чулках для бала губернского предводителя и как
теперь их придется отослать назад, если новый губернский предводитель не
даст бала с лакеями в чулках.
Беспрестанно во время обеда, обращаясь к Неведовскому, говорили: «наш
губернский предводитель» и «ваше превосходительство».
Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называ-
ют «madame» и по имени мужа. Неведовский делал вид, что он не только
равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он счастлив
и держит себя под уздцы, чтобы не выразить восторга, не подобающего той
новой, либеральной среде, в которой все находились.
За обедом было послано несколько телеграмм людям, интересовавшимся хо-
дом выборов. И Степан Аркадьич, которому было очень весело, послал Дарье
Александровне телеграмму такого содержания: «Неведовский выбран двенад-
цатью шарами. Поздравляю. Передай». Он продиктовал ее вслух, заметив:
«Надо их порадовать». Дарья же Александровна, получив депешу, только
вздохнула о рубле за телеграмму и поняла, что дело было в конце обеда.
Она знала, что Стива имеет слабость в конце обедов «faire jouer le
telegraphe».
Все было, вместе с отличным обедом и винами не от русских виноторгов-
цев, а прямо заграничной разливки, очень благородно, просто и весело.
Кружок людей в двадцать человек был подобран Свияжским из единомышлен-
ных, либеральных, новых деятелей и вместе остроумных и порядочных. Пили
тосты, тоже полушутливые, и за нового губернского предводителя, и за гу-
бернатора, и за директора банка, и за «любезного нашего хозяина».
Вронский был доволен. Он никак не ожидал такого милого тона в провин-
ции.
В конце обеда стало еще веселее. Губернатор просил Вронского ехать в
концерт в пользу братии, который устраивала его жена, желающая с ним
познакомиться.
— Там будет бал, и ты увидишь нашу красавицу. В самом деле замеча-
тельно.
— Not in my line, — отвечал Вронский, любивший это выражение, но улыб-
нулся и обещал приехать.
Уже пред выходом из-за стола, когда все закурили, камердинер Вронского
подошел к нему с письмом на подносе.
— Из Воздвиженского с нарочным, — сказал он с значительным выражением.
— Удивительно, как он похож на товарища прокурора Свентицкого, — ска-
зал один из гостей по-французски про камердинера, в то время как Вронс-
кий, хмурясь, читал письмо.
Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел письмо, он уже знал его
содержание. Предполагая, что выборы кончатся в пять дней, он обещал вер-
нуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что содержанием письма
были упреки в том, что он не вернулся вовремя. Письмо, которое он послал
вчера вечером, вероятно, не дошло еще.
Содержание было то самое,как он ожидал,но форма была неожиданная и
особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может
быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница, а по-
меха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и
что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неп-
риятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».
Ребенок болен, а она сама хотела ехать. Дочь больна, и этот враждебный
тон.
Это невинное веселье выборов и та мрачная,тяжелая любовь, к которой он
должен был вернуться, поразили Вронского своею противоположностью. Но
надо было ехать, и он по первому поезду, в ночь, уехал к себе.

XXXII

Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те сцены, которые
повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а
не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия,
чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий
взгляд,которым он посмотрел на нее, когда пришел объявить о своем отъез-