Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

бе представить, чтобы между им и женою могли быть другие отношения, кро-
ме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссори-
лись, так что она сказала ему, что он не любит ее, любит себя одного,
заплакала и замахала руками.
Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин поехал на новый хутор
и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заб-
лудился. Он ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастье,
и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он
вбежал в комнату с тем же чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он
приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его встретило мрачное,
никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она от-
толкнула его.
— Что ты?
— Тебе весело… — начала она, желая быть спокойно-ядовитою.
Но только что она открыла рот, как слова упреков бессмысленной ревнос-
ти, всего, что мучало ее в эти полчаса, которые она неподвижно провела,
сидя на окне, вырвались у ней. Тут только в первый раз он ясно понял то,
чего он не понимал, когда после венца повел ее из церкви. Он понял, что
она не только близка ему, но что он теперь не знает, где кончается она и
начинается он. Он понял это по тому мучительному чувству раздвоения, ко-
торое он испытывал в эту минуту. Он оскорбился в первую минуту, но в ту
же секунду он почувствовал, что он не может быть оскорблен ею, что она
была он сам. Он испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое
испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и
желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что
это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо пере-
нести и утишить боль.
Никогда он с такою силой после уже не чувствовал этого, но в этот пер-
вый раз он долго не мог опомниться. Естественное чувство требовало от
него оправдаться, доказать ей вину ее; но доказать ей вину значило еще
более раздражать ее и сделать больше тот разрыв, который был причиною
всего горя. Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя
и на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому,
чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему разры-
ву, загладить его. Оставаться с таким несправедливым обвинением было му-
чительно, но, оправдавшись, сделать ей больно было еще хуже. Как чело-
век, в полусне томящийся болью, он хотел оторвать, отбросить от себя
больное место и, опомнившись, чувствовал, что больное место — он сам.
Надо было стараться только помочь больному месту перетерпеть, и он пос-
тарался это сделать.
Они помирились. Она, сознав свою вину, но не высказав ее, стала нежнее
к нему, и они испытали новое, удвоенное счастье любви. Но это не помеша-
ло тому, чтобы столкновения эти не повторялись и даже особенно часто, по
самым неожиданным и ничтожным поводам. Столкновения эти происходили час-
то и оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно, и оттого,
что все это первое время они оба часто бывали в дурном расположении ду-
ха. Когда один был в хорошем, а другой в дурном, то мир не нарушался, но
когда оба случались в дурном расположении, то столкновения происходили
из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли
вспомнить, о чем они ссорились. Правда, когда они оба были в хорошем
расположении духа, радость жизни их удвоялась. Но все-таки это первое
время было тяжелое для них время.
Во все это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как
бы подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связа-
ны. Вообще тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого,
по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но ос-
тался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их
жизни. Они оба одинаково старались в последующей жизни вычеркнуть из
своей памяти все уродливые, постыдные обстоятельства этого нездорового
времени, когда оба они редко бывали в нормальном настроении духа, редко
бывали сами собою.
Только на третий месяц супружества, после возвращения их из Москвы,
куда они ездили на месяц, жизнь их стала ровнее.

XV

Они только что приехали из Москвы и рады были своему уединению. Он си-
дел в кабинете у письменного стола и писал. Она, в том темно-лиловом
платье, которое она носила первые дни замужества и нынче опять надела и
которое было особенно памятно и дорого ему, сидела на диване, на том са-
мом кожаном старинном диване, который стоял всегда в кабинете у деда и
отца Левина, и шила broderie anglaise. Он думал и писал, не переставая
радостно чувствовать ее присутствие. Занятия его и хозяйством и книгой,
в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства, не были
оставлены им; но как прежде эти занятия и мысли показались ему малы и
ничтожны в сравнении с мраком, покрывшим всю жизнь, так точно неважны и
малы они казались теперь в сравнении с тою облитою ярким светом счастья
предстоящею жизнью. Он продолжал свои занятия, но чувствовал теперь, что
центр тяжести его внимания перешел на другое и что вследствие этого он
совсем иначе и яснее смотрит на дело. Прежде дело это было для него спа-
сением от жизни. Прежде он чувствовал, что без этого дела жизнь его бу-
дет слишком мрачна. Теперь же занятия эти ему были необходимы, чтобы
жизнь не была слишком однообразно светла. Взявшись опять за свои бумаги,
перечтя то, что было написано, он с удовольствием нашел, что дело стоило
того, чтобы им заниматься. Дело было новое и полезное. Многие из прежних
мыслей показались ему излишними и крайними, но многие пробелы стали ему
ясны, когда он освежил в своей памяти все дело. Он писал теперь новую
главу о причинах невыгодного положения земледелия в России. Он доказы-
вал, что бедность России происходит не только от неправильного распреде-
ления поземельной собственности и ложного направления, но что этому со-
действовали в последнее время ненормально привитая России внешняя циви-
лизация, в особенности пути сообщения, железные дороги, повлекшие за со-
бою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб
земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника —
биржевой игры. Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в го-
сударстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен
уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере в

определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и в
особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия;
что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответству-
ющие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании зем-
лей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необхо-
димостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого
ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и
кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преж-
девременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию,
так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, уси-
ление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они
своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной
вопрос устройсгва земледелия.
Между тем как он писал свое, она думала о том, как ненатурально внима-
телен был ее муж с молодым князем Чарским, который очень бестактно лю-
безничал с нею накануне отъезда. «Ведь он ревнует, — думала она. — Боже
мой! как он мил и глуп. Он ревнует меня! Если б он знал, что они все для
меня как Петр-повар, — думала она, глядя с странным для себя чувством
собственности на его затылок и красную шею. — Хоть и жалко отрывать его
от занятий (но он успеет!), надо посмотреть его лицо; почувствует ли он,
что я смотрю на него? Хочу, чтоб он оборотился… Хочу, ну!» — И она ши-
ре открыла глаза, желая этим усилить действие взгляда.
— Да, они отвлекают к себе все соки и дают ложный блеск, — пробормотал
он, остановившись писать, и, чувствуя, что она глядит на него и улыбает-
ся, оглянулся.
— Что? — спросил он, улыбаясь и вставая.
«Оглянулся», — подумала она.
— Ничего, я хотела, чтобы ты оглянулся, — сказала она, глядя на него и
желая догадаться, досадно ли ему, или нет то, что она оторвала его.
— Ну, ведь как хорошо нам вдвоем! Мне то есть, — сказал он, подходя к
ней и сияя улыбкой счастья.
— Мне так хорошо! Никуда не поеду, особенно в Москву.
— А о чем ты думала?
— Я? Я думала… Нет, нет, иди пиши, не развлекайся, — сказала она,
морща губы, — и мне надо теперь вырезать вот эти дырочки, видишь?
Она взяла ножницы и стала прорезывать.
— Нет, скажи же, что? — сказал он, подсаживаясь к ней и следя за кру-
гообразным движением маленьких ножниц.
— Ах, я что думала? Я думала о Москве, о твоем затылке.
— За что именно мне такое счастье? Ненатурально. Слишком хорошо, —
сказал он, целуя ее руку.
— Мне, напротив, чем лучше, тем натуральнее.
— А у тебя косичка, — сказал он, осторожно поворачивая ее голову. —
Косичка. Видишь, вот тут. Нет, нет, мы делом занимаемся.
Занятие уже не продолжалось, и они, как виноватые, отскочили друг от
друга, когда Кузьма вошел доложить, что чай подан.
— А из города приехали? — спросил Левин у Кузьмы.
— Только что приехали, разбираются.
— Приходи же скорее, — сказала она ему, уходя из кабинета, — а то без
тебя прочту письма. И давай в четыре руки играть.
Оставшись один и убрав свои тетради в новый, купленный ею портфель, он
стал умывать руки в новом умывальнике с новыми, все с нею же появившими-
ся элегантными принадлежностями. Левин улыбался своим мыслям и неодобри-
тельно покачивал головой на эти мысли; чувство, подобное раскаянию, му-
чало его.Что-то стыдное, изнеженное, капуйское, как он себе называл это,
было в его теперешней жизни. «Жить так не хорошо, — думал он. — Вот ско-
ро три месяца, а я ничего почти не делаю. Нынче почти в первый раз я
взялся серьезно за работу, и что же? Только начал и бросил. Даже обычные
свои занятия — и те я почти оставил. По хозяйству — и то я почти не хожу
и не езжу. То мне жалко ее оставить, то я вижу, что ей скучно. А я-то
думал, что до женитьбы жизнь так себе, кое-как, не считается, а что пос-
ле женитьбы начнется настоящая. А вот три месяца скоро, и я никогда так
праздно и бесполезно не проводил время. Нет, это нельзя, надо начать.
Разумеется, она не виновата. Ее не в чем было упрекнуть. Я сам должен
был быть тверже, выгородить свою мужскую независимость. А то этак можно
самому привыкнуть и ее приучить… Разумеется, она не виновата», — гово-
рил он себе.
Но трудно человеку недовольному не упрекать кого-нибудь другого, и то-
го самого, кто ближе всего ему в том, в чем он недоволен. И Левину смут-
но приходил в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни
в чем не могла быть), но виновато ее воспитание слишком поверхностное и
привольное («этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела оста-
новить его»). «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего
туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов. Ни ин-
тереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она
довольно сильна, ни к чтению. Она ничего не делает и совершенно удовлет-
ворена». Левин в душе осуждал это и не понимал еще, что она готовилась к
тому периоду деятельности, который должен был наступить для нее, когда
она будет в одно и то же время женой мужа, хозяйкой дома, будет носить,
кормить и воспитывать детей. Он не подумал, что она чутьем знала это и,
готовясь к этому страшному труду, не упрекала себя в минутах беззабот-
ности и счастия любви, которыми она пользовалась теперь, весело свивая
свое будущее гнездо.

XVI

Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самова-
ра за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую
Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с кото-
рою они были в постоянной и частой переписке.
— Вишь, посадила меня ваша барыня, велела с ней сидеть, — сказала
Агафья Михайловна, дружелюбно улыбаясь на Кити.
В этих словах Агафьи Михайловны Левин прочел развязку драмы, которая в
последнее время происходила методу Агафьей Михайловной и Кити. Он видел,
что, несмотря на все огорчение, причиненное Агафье Михайловне новою хо-
зяйкой, отнявшею у нее бразды правления, Кити все-таки победила ее и
заставила себя любить.
— Вот я и прочла твое письмо, — сказала Кити, подавая ему безграмотное
письмо. — Это от той женщины, кажется, твоего брата… — сказала она. —
Я не прочла. А это от моих и от Долли. Представь! Долли возила к Сар-
матским на детский бал Гришу и Таню; Таня была маркизой.
Но Левин не слушал ее; он, покраснев, взял письмо от Марьи Николаевны,
бывшей любовницы брата Николая, и стал читать его. Это было уже второе

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

удобства жизни и удовольствия… Но, несмотря на то, он любезно и гос-
теприимно расспрашивал Васеньку об его охотах, ружье, сапогах и согла-
сился ехать завтра.
На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что
сама встала и посоветовала Кити идти спать. Но и тут не обошлось без но-
вого страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел по-
целовать ее руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей
потом выговаривала мать, сказала, отстраняя руку:
— Это у нас не принято.
В глазах Левина она была виновата в том, что она допустила такие отно-
шения, и еще больше виновата в том, что так неловко показала, что они ей
не нравятся.
— Ну что за охота спать! — сказал Степан Аркадьич, после выпитых за
ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое и поэтичес-
кое настроение. — Смотри, смотри, Кити, — говорил он, указывая на подни-
мавшуюся из-за лип луну, — что за прелесть! Весловский, вот когда сере-
наду. Ты знаешь, у него славный голос, мы с ним спелись дорогой. Он при-
вез с собой прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы
спеть.
Когда все разошлись, Степан Аркадьич еще долго ходил с Весловским по
аллее, и слышались их спевавшиеся на новом романсе голоса.
Слушая эти голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне жены и
упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда, наконец, она са-
ма, робко улыбаясь, спросила: «Уж не что ли нибудь не понравилось тебе с
Весловским?» — его прорвало, и он высказал все; то, что он высказывал,
оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей гла-
зами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои,
чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко,
если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы
его тряслись, и голос обрывался.
— Ты пойми, что я не ревную: это мерзкое слово. Я не могу ревновать и
верить, чтоб… Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно… Я не
ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет
смотреть на тебя такими глазами…
— Да какими глазами? — говорила Кити, стараясь как можно добросовест-
нее вспомнить все речи и жесты нынешнего вечера и все их оттенки.
Во глубине души она находила, что было что-то именно в ту минуту, как
он перешел за ней на другой конец стола, но не смела признаться в этом
даже самой себе, тем более не решалась сказать это ему и усилить этим
его страдание.
— И что же может быть привлекательного во мне, какая я?..
— Ах!- вскрикнул он, хватаясь за голову. — Ты бы не говорила!.. Зна-
чит, если бы ты была привлекательна…
— Да нет, Костя, да постой, да послушай! — говорила она, с стра-
дальчески-соболезнующим выражением глядя на него. — Ну, что же ты можешь
думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!.. Ну хочешь ты, чтоб я ни-
кого не видала?
В первую минуту ей была оскорбительна его ревность; ей было досадно,
что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь
она охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем для его спо-
койствия, чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.
— Ты пойми ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным ше-
потом, — что он у меня в доме, что он ничего неприличного, собственно,
ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это
самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
— Но, Костя, ты преувеличиваешь, — говорила Кити, в глубине души раду-
ясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.
— Ужаснее всего то, что ты — какая ты всегда, и теперь, когда ты такая
святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг та-
кая дрянь… Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за
что мое, твое счастье?..
— Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, — начала Кити.
— Отчего? отчего?
— Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.
— Ну да, ну да!- испуганно сказал Левин.
Она рассказала ему, о чем они говорили. И, рассказывая это,она задыха-
лась от волнения. Левин помолчал, потом пригляделся к ее бледному, испу-
ганному лицу и вдруг схватился за голову.
— Катя, я измучал тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие! Катя,
я кругом виноват. И можно ли было из такой глупости так мучаться?
— Нет, мне тебя жалко.
— Меня? Меня? Что я? Сумасшедший… А тебя за что? Это ужасно думать,
что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.
— Разумеется, это-то и оскорбительно…
— Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно у нас все лето и буду рас-
сыпаться с ним в любезностях, — говорил Левин, целуя ее руки. — Вот уви-
дишь. Завтра… Да, правда, завтра мы едем.

VIII

На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и
тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на
охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле куче-
ра, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из ко-
торой все еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в
больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой
блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпач-
ке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи.
Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него
по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась
на свой пост ожидания и опять замерла, повернув набок голову и насторо-
жив одно ухо. Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и
повертываясь на воздухе, Крак, половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и
вышел сам Степан Аркадьич с ружьем в руках и с сигарой во рту. «Тубо,
тубо, Крак!» — покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему
лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ. Степан Аркадьич был одет

в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голо-
ве была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка,
и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.
Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего охотничьего ще-
гольства — быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего ка-
чества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках
сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и ре-
шил, что он к следующей охоте непременно так устроится.
— Ну, а хозяин наш что? — спросил он.
— Молодая жена, — улыбаясь, сказал Степан Аркадьич.
— Да, и такая прелестная.
— Он уже был одет. Верно, опять побежал к ней.
Степан Аркадьич угадал. Левин забежал опять к жене спросить у нее еще
раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы поп-
росить ее, чтобы она, ради Христа, была осторожнее. Главное, от детей
была бы дальше, — они всегда могут толкнуть. Потом надо было еще раз по-
лучить от нее подтверждение, что она не сердится на него за то, что он
уезжает на два дня, и еще просить ее непременно прислать ему записку
завтра утром с верховым, написать хоть только два слова, только чтоб он
мог знать, что она благополучна.
Кити, как всегда, больно было на два дня расставаться с мужем, но,
увидав его оживленную фигуру, казавшуюся особенно большою и сильною в
охотничьих сапогах и белой блузе, и какое-то непонятное ей сияние охот-
ничьего возбуждения, она из-за его радости забыла свое огорчение и весе-
ло простилась с ним.
— Виноват, господа! — сказал он, выбегая на крыльцо. — Завтрак положи-
ли? Зачем рыжего направо? Ну, все равно. Ласка, брось, пошла сидеть!
— Пусти в холостое стадо, — обратился он к скотнику, дожидавшемуся его
у крыльца с вопросом о валушках. — Виноват, вот еще злодей идет.
Левин соскочил с катков, на которые он уже сел было, к рядчику-плотни-
ку, с саженью шедшему к крыльцу.
— Вот вчера не пришел в контору, теперь меня задерживаешь. Ну, что?
— Прикажите еще поворот сделать. Всего-три ступеньки прибавить. И при-
гоним в самый раз. Много покойнее будет.
— Ты бы слушал меня, — с досадой отвечал Левин. — Я говорил, установи
тетивы и потом ступени врубай. Теперь не поправишь. Делай, как я велел,
— руби новую.
Дело было в том, что в строящемся флигеле рядчик испортил лестницу,
срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все вышли пока-
тые, когда ее поставили на место. Теперь рядчик хотел, оставив ту же
лестницу, прибавить три ступени.
— Много лучше будет.
— Да куда же она у тебя выйдет с тремя ступенями?
— Помилуйте-с, — с презрительною улыбкой сказал плотник. — В самую
тахту выйдет. Как, значит, возьмется снизу, — с убедительным жестом ска-
зал он, — пойдеть, пойдеть и придеть.
— Ведь три ступеньки и в длину прибавят… Куда ж она придет?
— Так она, значит, снизу как пойдеть, так и придеть, — упорно и убеди-
тельно говорил рядчик.
— Под потолок и в стену она придет.
— Помилуйте. Ведь снизу пойдеть. Пойдеть, пойдеть и придеть.
Левин достал шомпол и стал по пыли рисовать ему лестницу.
— Ну, видишь?
— Как прикажете, — сказал плотник, вдруг просветлев глазами и, очевид-
но, поняв, наконец, дело. — Видно, приходится новую рубить.
— Ну, так так и делай, как велено!- крикнул Левин, садясь на катки. —
Пошел! Собак держи, Филипп!
Левин испытывал теперь, оставив позади себя все заботы семейные и хо-
зяйственные, такое сильное чувство радости жизни и ожиданья, что ему не
хотелось говорить. Кроме того, он испытывал то чувство сосредоточенного
волнения, которое испытывает всякий охотник, приближаясь к месту
действия. Если его что и занимало теперь, то лишь вопросы о том, найдут
ли они что в Колпенском болоте, о том, какова окажется Ласка в сравнении
с Краком и как-то самому ему удастся стрелять нынче. Как бы не осра-
миться ему пред новым человеком? Как бы Облонский не обстрелял его? —
тоже приходило ему в голову.
Облонский испытывал подобное же чувство и был тоже неразговорчив. Один
Васенька Весловский не переставая весело разговаривал. Теперь, слушая
его, Левину совестно было вспомнить, как он был неправ к нему вчера. Ва-
сенька был действительно славный малый, простой, добродушный и очень ве-
селый. Если бы Левин сошелся с ним холостым, он бы сблизился с ним. Было
немножко неприятно Левину его праздничное отношение к жизни и какая-то
развязность элегантности. Как будто он признавал за собой высокое несом-
ненное значение за то, что у него были длинные ногти, и шапочка и ос-
тальное соответствующее; но это можно было извинить за его добродушие и
порядочность. Он нравился Левину своим хорошим воспитанием, отличным вы-
говором на французском и английском языках и тем, что он был человек его
мира.
Васеньке чрезвычайно понравилась степная донская лошадь на левой прис-
тяжке. Он все восхищался ею.
— Как хорошо верхом на степной лошади скакать по степи. А? Не правда
ли? — говорил он.
Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэ-
тическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особеннос-
ти в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений, была
очень привлекательна. Оттого ли, что натура его была симпатична Левину,
или потому, что Левин старался в искупление вчерашнего греха найти в нем
все хорошее, Левину было приятно с ним.
Отъехав три версты, Весловский вдруг хватился сигар и бумажника и не
знал, потерял ли их, или оставил на столе. В бумажнике было триста
семьдесят рублей, и потому нельзя было так оставить этого.
— Знаете что, Левин, я на этой донской пристяжной проскачу домой. Это
будет отлично. А? — говорил он, уже готовясь влезать.
— Нет, зачем же? — отвечал Левин, рассчитавший, что в Васеньке должно
быть не менее шести пудов веса. — Я кучера пошлю.
Кучер поехал на пристяжной, а Левин стал сам править парой.

IX

— Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка хорошенько, — сказал Степан
Аркадьич.
— План следующий: теперь мы едем до Гвоздева. В Гвоздеве болото дупе-
линое по сю сторону, а за Гвоздевым идут чудные бекасиные болота, и ду-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

де, оскорбил ее, и еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разруше-
но.
В одиночестве потом передумывая этот взгляд, который выражал право на
свободу, она пришла, как и всегда, к одному — к сознанию своего униже-
ния. «Он имеет право уехать когда и куда он хочет. Не только уехать, но
оставить меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он
не должен был этого делать. Однако что же он сделал?.. Он посмотрел на
меня с холодным, строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, нео-
сязаемо, но этого не было прежде, и этот взгляд многое значит, — думала
она. — Этот взгляд показывает, что начинается охлаждение».
И хотя она убедилась, что начинается охлаждение, ей все-таки нечего
было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно
так же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать
его. И так же как прежде, занятиями днем и морфином по ночам она могла
заглушать страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда,
было еще одно средство: не удерживать его, — для этого она не хотела ни-
чего другого, кроме его любви, — но сблизиться с ним, быть в таком поло-
жении, чтоб он не покидал ее. Это средство было развод и брак. И она
стала желать этого и решилась согласиться в первый же раз, как он или
Стива заговорят ей об этом.
В таких мыслях она провела без него пять дней, те самые, которые он
должен был находиться в отсутствии.
Прогулки, беседы с княжной Варварой, посещения больницы, а главное,
чтение, чтение одной книги за другой занимали ее время. Но на шестой
день, когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже не в си-
лах ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое
время дочь ее заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлек-
ло ее, тем более что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она
не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла. К ве-
черу этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него,
что решилась было ехать в город, но, раздумав хорошенько, написала то
противоречивое письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его, пос-
лала с нарочным. На другое утро она получила его письмо и раскаялась в
своем. Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он
бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была
опасно больна. Но все-таки она была рада, что написала ему. Теперь Анна
уже признавалась себе, что он тяготится ею, что он с сожалением бросает
свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то, она рада была,
что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб она видела
его, знала каждое его движение.
Она сидела в гостиной, под лампой, с новою книгой Тэна и читала, прис-
лушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда экипа-
жа. Несколько раз ей казалось, что она слышала звуки колес, но она оши-
балась; наконец послышались не только звуки колес, но и покрик кучера и
глухой звук в крытом подъезде. Даже княжна Варвара, делавшая пасьянс,
подтвердила это, и Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб идти
вниз, как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало
стыдно за свой обман, но более всего страшно за то, как он примет ее.
Чувство оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудо-
вольствия. Она вспомнила, что дочь уже второй день была совсем здорова.
Ей даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то вре-
мя, как было послано письмо. Потом она вспомнила его, что он тут, весь,
со своими руками, глазами. Она услыхала его голос. И, забыв все, радост-
но побежала ему навстречу.
— Ну, что Ани? — робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Ан-
ну.
Он сидел на стуле, и лакей стаскивал с него теплый сапог.
— Ничего, ей лучше.
— А ты? — сказал он, отряхиваясь.
Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее к своей талии, не
спуская с него глаз.
— Ну, я очень рад, — сказал он, холодно оглядывая ее, ее прическу, ее
платье, которое он знал, что она надела для него.
Все это нравилось ему, но уже столько раз нравилось! И то строго-ка-
менное выражение, которого она так боялась, остановилось на его лице.
— Ну, я очень рад. А ты здорова? — сказал он, отерев платком мокрую
бороду и целуя ее руку.
«Все равно, — думала она, — только бы он был тут, а когда он тут, он
не может, не смеет не любить меня».
Вечер прошел счастливо и весело при княжне Варваре, которая жаловалась
ему, что Анна без него принимала морфин.
— Что ж делать? Я не могла спать… Мысли мешали. При нем я никогда не
принимаю. Почти никогда.
Он рассказал про выборы, и Анна умела вопросами вызвать его на то са-
мое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему все, что инте-
ресовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.
Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что она опять
вполне овладела им, захотела стереть то тяжелое впечатление взгляда за
письмо. Она сказала:
— А признайся, тебе досадно было получить письмо, и ты не поверил мне?
Только что она сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был те-
перь расположен к ней, он этого не простил ей.
— Да, — сказал он. — Письмо было такое странное. То Ани больна, то ты
сама хотела приехать.
— Это все было правда.
— Да я и не сомневаюсь.
— Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.
— Ни одной минуты. Я только недоволен, это правда, тем, что ты как
будто не хочешь допустить, что есть обязанности…
— Обязанности ехать в концерт…
— Но не будем говорить, — сказал он.
— Почему же не говорить? — сказала она.
— Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Вот
теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома… Ах, Анна, почему
ты так раздражительна? Разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?
— А если так, — сказала Анна вдруг изменившимся голосом, — то ты тяго-
тишься этою жизнью… Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают…

— Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать…
Но она не слушала его.
— Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь. Или мы
должны разойтись, или жить вместе.
— Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого…
— Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу так жить… Но я
поеду с тобой в Москву.
— Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться
с тобою, — улыбаясь, сказал Вронский.
Но не только холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточен-
ного блеснул в его глазах, когда он говорил эти нежные слова.
Она видела этот взгляд и верно угадала его значение. «Если так, то это
несчастие!» — говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но
она никогда уже не забыла его.
Анна написала письмо мужу, прося его о разводе, и в конце ноября,
расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург,
вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея
Александровича и вслед за тем развода, они поселились теперь супружески
вместе.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

I

Левины жили уже третий месяц в Москве. Уже давно прошел тот срок, ког-
да, по самым верным расчетам людей, знающих эти дела, Кити должна была
родить; а она все еще носила, и ни по чему не было заметно, чтобы время
было ближе теперь, чем два месяца назад. И доктор, и акушерка, и Долли,
и мать, и в особенности Левин, без ужаса не могший подумать о приближав-
шемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; одна Кити чувство-
вала себя совершенно спокойною и счастливою.
Она теперь ясно сознавала зарождение в себе нового чувства любви к бу-
дущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислу-
шивалась к этому чувству. Он теперь уже не был вполне частью ее, а иног-
да жил и своею независимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от это-
го, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости.
Все, кого она любила, были с нею, и все были так добры к ней, так уха-
живали за нею, так одно приятное во всем предоставлялось ей, что если б
она не знала и не чувствовала, что это должно скоро кончиться, она бы и
не желала лучшей и приятнейшей жизни. Одно, что портило ей прелесть этой
жизни, было то, что муж ее был не тот, каким она любила его и каким он
бывал в деревне.
Она любила его спокойный, ласковый и гостеприимный тон в деревне. В
городе же он постоянно казался беспокоен и настороже, как будто боясь,
чтобы кто-нибудь не обидел его и, главное, ее. Там, в деревне, он, оче-
видно зная себя на своем месте, никуда не спешил и никогда не бывал не
занят. Здесь, в городе, он постоянно торопился, как бы не пропустить че-
го-то, и делать ему было нечего. И ей было жалко его. Для других, она
знала, он не представлялся жалким; напротив, когда Кити в обществе смот-
рела на него, как иногда смотрят на любимого человека, стараясь видеть
его как будто чужого, чтоб определить себе то впечатление, которое он
производит на других, она видела, со страхом даже для своей ревности,
что он не только не жалок, но очень привлекателен своею порядочностью,
несколько старомодною, застенчивою вежливостью с женщинами, своею
сильною фигурой и особенным, как ей казалось, выразительным лицом. Но
она видела его не извне, а изнутри; она видела, что он здесь не настоя-
щий; иначе она не могла определить себе его состояние. Иногда она в душе
упрекала его за то, что он не умеет жить в городе: иногда же сознава-
лась, что ему действительно трудно было устроить здесь свою жизнь так,
чтобы быть ею довольным.
В самом деле, что ему было делать? В карты он не любил играть. В клуб
не ездил. С веселыми мужчинами вроде Облонского водиться, она уже знала
теперь, что’ значило… это значило пить и ехать после питья куда-то.
Она без ужаса не могла подумать, куда в таких случаях ездили мужчины.
Ездить в свет? Но она знала, что для этого надо находить удовольствие в
сближении с женщинами молодыми, и она не могла желать этого. Сидеть дома
с нею, с матерью и сестрами? Но, как ни были ей приятны и веселы одни и
те же разговоры, — «Алины-Надины», как называл эти разговоры между сест-
рами старый князь, — она знала, что ему должно быть это скучно. Что же
ему оставалось делать? Продолжать писать свою книгу? Он и попытался это
делать и ходил сначала в библиотеку заниматься выписками и справками для
своей книги; но, как он говорил ей, чем больше он ничего не делал, тем
меньше у него оставалось времени. И, кроме того, он жаловался ей, что
слишком много разговаривал здесь о своей книге и что потому все мысли о
ней спутались у него и потеряли интерес.
Одна выгода этой городской жизни была та, что ссор здесь, в городе,
между ними никогда не было. Оттого ли, что условия городские другие, или
оттого, что они оба стали осторожнее и благоразумнее в этом отношении, в
Москве у них не было ссор из-за ревности, которых они так боялись, пере-
езжая в город.
В этом отношении случилось даже одно очень важное для них обоих собы-
тие, именно встреча Кити с Вронским.
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная мать Кити, всегда очень ее
любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положе-
нию не ездившая, поехала с отцом к почтенной старухе и встретила у ней
Вронского.
Кити при этой встрече могла упрекнуть себя только в том, что на мгно-
вение, когда она узнала в штатском платье столь знакомые ей когда-то
черты, у ней прервалось дыхание, кровь прилила к сердцу, и яркая краска,
она чувствовала это, выступила на лицо. Но это продолжалось лишь нес-
колько секунд. Еще отец, нарочно громко заговоривший с Вронским, не кон-
чил своего разговора, как она была уже вполне готова смотреть на Вронс-
кого, говорить с ним, если нужно, точно так же, как она говорила с кня-
гиней Марьей Борисовной, и главное, так, чтобы все до последней интона-
ции и улыбки было одобрено мужем, которого невидимое присутствие она как
будто чувствовала над собой в эту минуту.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шут-
ку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться,
чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к
княгине Марье Борисовне и ни разу не взглянула на него, пока он не
встал, прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только пото-
му, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту
враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред
ней прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.
Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, нич-
то не интересовало Анну.
— Я заехала проститься с тобой, — сказала она, вставая.
— Когда же вы едете?
Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.
— Да, я очень рада, что увидала вас, — сказала она с улыбкой. — Я слы-
шала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и
он мне очень понравился, — очевидно, с дурным намерением прибавила она.
— Где он?
— Он в деревню поехал, — краснея, сказала Кити.
— Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь.
— Непременно!- наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.
— Так прощай, Долли!- И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна пос-
пешно вышла.
— Все такая же и так же привлекательна. Очень хороша!- сказала Кити,
оставшись одна с сестрой. — Но что-то жалкое есть в ней! Ужасно жалкое!
— Нет, нынче в ней что-то особенное, — сказала Долли. — Когда я ее
провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.

XXIX

Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была,
уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорб-
ления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Ки-
ти.
— Куда прикажете? Домой? — спросил Петр.
— Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.
«Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на
меня. О чем он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она,
глядя на двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что
чувствуешь? Я хотела рассказывать Долли, и хорошо, что не рассказала.
Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное
чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в ко-
торых она завидовала мне. Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю
вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к
ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я
безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы
могла влюбить в себя ее мужа… если бы хотела. Да я и хотела. Вот этот
доволен собой, — подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем
навстречу, принявшем ее за знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над
лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. — Он думал,
что он меня знает. А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на
свете знает меня. Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят
французы. Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают навер-
ное, — думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника,
который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. —
Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого.
И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит
меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда.
Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин… Я это скажу ему,
когда он приедет, — подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она
вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. — Да и ничего
смешного, веселого нет. Все гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как
аккуратно крестится! — точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви,
этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненави-
дим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин
говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда!»
На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать
о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома. Увидав
вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала за-
писку и телеграмму.
— Ответ есть? — спросила она.
— Сейчас посмотрю, — отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и
подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы. «Я не могу приехать
раньше десяти часов. Вронский», прочла она.
— А посланный не возвращался?
— Никак нет, — отвечал швейцар.
«А, если так, то я знаю, что мне делать, — сказала она, и, чувствуя
поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбе-
жала наверх. — Я сама поеду к нему. Прежде чем навсегда уехать, я скажу
ему все. Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!» — думала
она. Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения. Она не
соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он
не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно
разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям. «Да,
надобно ехать скорее», — сказала она себе, еще не зная, куда ехать. Ей
хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом
ужасном доме. Прислуга, стены, вещи в этом доме — все вызывало в ней
отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
«Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать ту-
да и уличить его». Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером
отходит в восемь часов две минуты. «Да, я поспею». Она велела заложить
других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на нес-
колько дней вещей. Она знала, что не вернется более сюда. Она смутно ре-
шила себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что
после того, что произойдет там на станции или в именье графини, она пое-
дет по Нижегородской дороге до первого города и останется там.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись,
что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла.
Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце
вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляс-
ку, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали
ее своими словами и движениями.
— Мне тебя не нужно, Петр.

— А как же билет?
— Ну, как хочешь, мне все равно, — с досадой сказала она.
Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.

XXX

«Вот она опять! Опять я понимаю все», — сказала себе Анна, как только
коляска тронулась и, покачиваясь, загремела по мелкой мостовой, и опять
одно за другим стали сменяться впечатления.
«Да, о чем я последнем так хорошо думала? — старалась вспомнить она. —
Тютькин, coiffer? Нет, не то. Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за
существование и ненависть — одно, что связывает людей. Нет, вы напрасно
едете, — мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, кото-
рая, очевидно, ехала веселиться за город. — И собака, которую вы везете
с собой, не поможет вам. От себя не уйдете». Кинув взгляд в ту сторону,
куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с кача-
ющеюся головой, которого вез куда-то городовой. «Вот этот — скорее, —
подумала она. — Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия,
хотя и много ожидали от него». И Анна обратила теперь в первый раз тот
яркий свет, при котором она видела все, на свои отношения с ним, о кото-
рых прежде она избегала думать. «Чего он искал во мне? Любви не столько,
сколько удовлетворения тщеславия». Она вспоминала его слова, выражение
лица его, напоминающее покорную легавую собаку, в первое время их связи.
И все теперь подтверждало это. «Да, в нем было торжество тщеславного ус-
пеха. Разумеется, была и любовь, но большая доля была гордость успеха.
Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а
стыдиться. Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тя-
готится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он прого-
ворился вчера — он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли.
Он любит меня — но как? The zest is gone. Этот хочет всех удивить и
очень доволен собой, — подумала она, глядя на румяного приказчика, ехав-
шего на манежной лошади. — Да, того вкуса уж нет для него во мне. Если я
уеду от него, он в глубине души будет рад».
Это было не предположение, — она ясно видела это в том пронзительном
свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.
«Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и
гаснет, и вот отчего мы расходимся, — продолжала она думать. — И помочь
этому нельзя. У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и
больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня. Мы
именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные
стороны. И изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно
ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неп-
равда. Я не ревнива, а я недовольна. Но… — Она открыла рот и перемес-
тилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг
мыслью. — Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно лю-
бящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим
желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может
быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он
не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит
мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из
долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, — да это
хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это — ад! А это-то и есть. Он уж дав-
но не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть. Этих
улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и все дома, дома… И в домах все
люди, люди… Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга. Ну,
пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой. Ну? Я по-
лучаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж
за Вронского». Вспомнив об Алексее Александровиче, она тотчас с необык-
новенною живостью представила себе его, как живого, пред собой, с его
кроткими, безжизненными, потухшими глазами, синими жилами на белых ру-
ках, интонациями и треском пальцев, и, вспомнив то чувство, которое было
между ними и которое тоже называлось любовью, вздрогнула от отвращения.
«Ну, я получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так
смотреть на меня, как она смотрела нынче? Нет. Сережа перестанет спраши-
вать или думать о моих двух мужьях? А между мною и Вронским какое же я
придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а
только не мученье? Нет и нет!- ответила она себе теперь без малейшего
колебания. — Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье,
он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя. Все попытки были сделаны,
винт свинтился. Да, нищая с ребенком. Она думает, что жалко ее. Разве
все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и
потому мучать себя и других? Гимназисты идут, смеются. Сережа? — вспом-
нила она. — Я тоже думала, что любила его, и умилялась над своею неж-
ностью. А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жа-
ловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью». И она с отв-
ращением вспомнила про то, что называла той любовью. И ясность, с кото-
рою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее. «Так и я, и
Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по
Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда», — думала она,
когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней
навстречу выбежали артельщики.
— Прикажете до Обираловки? — сказал Петр.
Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием
могла понять вопрос.
— Да, — сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв в руку
маленький красный мешочек, вышла из коляски.
Направляясь между толпой в залу первого класса, она понемногу припоми-
нала все подробности своего положения и те решения, между которыми она
колебалась. И опять то надежда, то отчаяние по старым наболевшим местам
стали растравлять раны ее измученного, страшно трепетавшего сердца. Сидя
на звездообразном диване в ожидании поезда, она, с отвращением глядя на
входивших и выходивших (все они были противны ей), думала то о том, как
она приедет на станцию, напишет ему записку и что’ она напишет ему, то о
том, как он теперь жалуется матери (не понимая ее страданий) на свое по-
ложение, и как она войдет в комнату, и что’ она скажет ему. То она дума-
ла о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она
любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце.

XXXI

Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и
торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они произ-
водили; прошел и Петр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым жи-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

«Вот оно, объяснение», — подумала она, и ей стало страшно.
— Я должен сказать вам, что вы неприлично ведете себя нынче, — сказал
он ей по-французски.
— Чем я неприлично вела себя? — громко сказала она, быстро поворачивая
к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но совсем уже не с прежним
скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с
трудом скрывала испытываемый страх.
— Не забудьте, — сказал он ей, указывая на открытое окно против куче-
ра.
Он приподнялся и поднял стекло.
— Что вы нашли неприличным? — повторила она
— То отчаяние, которое вы не умели скрыть при падении одного из ездо-
ков.
Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собою.
— Я уже просил вас держать себя в свете так, что злые языки не могли
ничего сказать против вас. Было время, когда я говорил о внутренних от-
ношениях; я ведь не говорю про них. Теперь я говорю о внешних отношени-
ях. Вы неприлично держали себя, и я желал бы, чтоб это не повторялось.
Она не слышала половины его слов, она испытывала страх к нему и думала
о том, правда ли то, что Вронский не убился. О нем ли говорили, что он
цел, а лошадь сломала спину? Она только притворно-насмешливо улыбнулась,
когда он кончил, и ничего не отвечала, потому что не слыхала того, что
он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он яс-
но понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, сообщился
ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение нашло на него.
«Она улыбается над моими подозрениями. Да, она скажет сейчас то, что
говорила мне тот раз: что нет оснований моим подозрениям, что это смеш-
но».
Теперь, когда над ним висело открытие всего, он ничего так не желал,
как того, чтоб она, так же как прежде, насмешливо ответила ему, что его
подозрения смешны и не имеют основания. Так страшно было то, что он
знал, что теперь он был готов поверить всему. Но выражение лица ее, ис-
пуганного и мрачного, теперь не обещало даже обмана.
— Может быть, я ошибаюсь, — сказал он. — В таком случае я прошу изви-
нить меня.
— Нет, вы не ошиблись, — сказала она медленно, отчаянно взглянув на
его холодное лицо. — Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчая-
нии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу
переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите.
И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками. Алексей
Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда.
Но все лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и
выражение это не изменилось во все время езды до дачи. Подъезжая к дому,
он повернул к ней голову все с тем же выражением.
— Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, —
голос его задрожал, — пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и со-
общу их вам.
Он вышел вперед и высадил ее. В виду прислуги он пожал ей молча руку,
сел в карету и уехал в Петербург.
Вслед за ним пришел лакей от княгини Бетси и принес Анне записку:
«Я послала к Алексею узнать об его здоровье, и он мне пишет, что здо-
ров и цел, но в отчаянии».
«Так он будет!- подумала она. — Как хорошо я сделала, что все сказала
ему».
Она взглянула на часы. Еще оставалось три часа, и воспоминания подроб-
ностей последнего свидания зажгли ей кровь.
«Боже мой, как светло! Это страшно, но я люблю видеть его лицо и люблю
этот фантастический свет… Муж! ах, да… Ну, и слава богу, что с ним
все кончено».

XXX

Как и во всех местах, где собираются люди, так и на маленьких немецких
водах, куда приехали Щербацкие, совершилась обычная как бы кристаллиза-
ция общества, определяющая каждому его члену определенное и неизменное
место. Как определенно и неизменно частица воды на холоде получает из-
вестную форму снежного кристалла, так точно каждое новое лицо, приезжав-
шее на воды, тотчас же устанавливалось в свойственное ему место.
Фюрст Щербацкий замт гемалин унд тохтэр, и по квартире, которую заня-
ли, и по имени, и по знакомым, которых они нашли, тотчас же кристаллизо-
вались в свое определенное и предназначенное им место.
На водах в этом году была настоящая немецкая фюрстин, вследствие чего
кристаллизация общества совершалась еще энергичнее. Княгиня непременно
пожелала представить принцессе свою дочь и на второй же день совершила
этот обряд. Кити низко и грациозно присела в своем выписанном из Парижа,
очень простом, то есть очень нарядном летнем платье. Принцесса сказала:
«Надеюсь, что розы скоро вернутся на это хорошенькое личико», — и для
Щербацких тотчас же твердо установились определенные пути жизни, из ко-
торых нельзя уже было выйти. Щербацкие познакомились и с семейством анг-
лийской леди, и с немецкою графиней, и с ее раненным в последней войне
сыном, и со шведом-ученым, и с M. Canut и его сестрой. Но главное об-
щество Щербацких невольно составилось из московской дамы, Марьи Евгени-
евны Ртищевой, с дочерью, которая была неприятна Кити потому, что забо-
лела так же, как и она, от любви, и московского полковника, которого Ки-
ти с детства видела и знала в мундире и эполетах и который тут, со свои-
ми маленькими глазками и с открытою шеей в цветном галстучке, был нео-
быкновенно смешон и скучен тем, что нельзя было от него отделаться. Ког-
да все это так твердо установилось, Кити стало очень скучно, тем более
что князь уехал в Карлсбад и она осталась одна с матерью. Она не интере-
совалась теми, кого знала, чувствуя, что от них ничего уже не будет но-
вого. Главный же задушевный интерес ее на водах составляли теперь наблю-
дения и догадки о тех, которых она не знала. По свойству своего характе-
ра Кити всегда в людях предполагала все самое прекрасное, и в особеннос-
ти в тех, кого она не знала. И теперь, делая догадки о том, кто — кто,
какие между ними отношения и какие они люди, Кити воображала себе самые
удивительные и прекрасные характеры и находила подтверждение в своих
наблюдениях.

Из таких лиц в особенности занимала ее одна русская девушка, приехав-
шая на воды с больною русскою дамой, мадам Шталь, как ее все звали. Ма-
дам Шталь принадлежала к высшему обществу, но она была такбольна, что не
могла ходить, и только в редкие хорошие дни появлялась на водах в коля-
сочке. Но не столько по болезни, сколько по гордости, как объясняла кня-
гиня, мадам Шталь не была знакома ни с кем из русских. Русская девушка
ухаживала за мадам Шталь и, кроме того, как замечала Кити, сходилась со
всеми тяжелобольными, которых было много на водах, и самым натуральным
образом ухаживала за ними. Русская девушка эта, по наблюдениям Кити, не
была родня мадам Шталь и вместе с тем не была наемная помощница. Мадам
Шталь эвала ее Варенька, а другие звали «m-lle Варенька». Не говоря уже
о том, что Кити интересовали наблюдения над отношениями этой девушки к
г-же Шталь и к другим незнакомым ей лицам, Кити, как это часто бывает,
испытывала необъяснимую симпатию к этой m-lle Вареньке и чувствовала по
встречающимся взглядам, что и она нравится..
M-lle Варенька эта была не то что не первой молодости, но как бы су-
щество без молодости: ей можно было дать и девятнадцать и тридцать лет.
Если разбирать ее черты, она, несмотря на болезненный цвет лица, была
скорее красива, чем дурна. Она была бы и хорошо сложена, если бы не
слишком большая сухость тела и несоразмерная голова по среднему росту;
но она не должна была быть привлекательна для мужчин. Она была похожа на
прекрасный, хотя еще и полный лепестков, но уже отцветший, без запаха
цветок. Кроме того, она не могла быть привлекательною для мужчин еще и
потому, что ей недоставало того, чего слишком много было в Кити, — сдер-
жанного огня жизни и сознания своей привлекательности.
Она всегда казалась занятою делом, в котором не могло быть сомнения, и
потому, казалось, ничем посторонним не могла интересоваться. Этою проти-
воположностью с собой она особенно привлекла к себе Кити. Кити чувство-
вала, что в ней, в ее складе жизни, она найдет образец того, чего теперь
мучительно искала: интересов жизни, достоинства жизни — вне отврати-
тельных для Кити светских отношений девушки к мужчинам, представлявшихся
ей теперь позорною выставкой товара, ожидающего покупателей. Чем больше
Кити наблюдала своего неизвестного друга, тем более убеждалась, что эта
девушка есть то самое совершенное существо, каким она ее себе представ-
ляла, и тем более она желала познакомиться с ней.
Обе девушки встречались в день по нескольку раз, и при каждой встрече
глаза Кити говорили: «Кто вы? что вы? Ведь правда, что вы то прелестное
существо, каким я воображаю вас? Но ради бога не думайте, — прибавлял ее
взгляд, — что я позволяю себе навязываться в знакомые. Я просто любуюсь
вами и люблю вас». — «Я тоже люблю вас, и вы очень, очень милы. И еще
больше любила бы вас, если б имела время», — отвечал взгляд неизвестной
девушки. И действительно, Кити видела, что она всегда занята: или она
уводит с вод детей русского семейства, или несет плед для больной и уку-
тывает ее, или старается развлечь раздраженного больного, или выбирает и
покупает печенье к кофею для кого-то.
Скоро после приезда Щербацких на утренних водах появились еще два ли-
ца, обратившие на себя общее недружелюбное внимание. Это были: очень вы-
сокий сутуловатый мужчина с огромными руками, в коротком, не по росту, и
старом пальто, с черными, наивными и вместе страшными глазами, и рябова-
тая миловидная женщина, очень дурно и безвкусно одетая. Признав этих лиц
за русских, Кити уже начала в своем воображении составлять о них прек-
расный и трогательный роман. Но княгиня, узнав по Kurliste, что это был
Левин Николай и Марья Николаевна, объяснила Кити, какой дурной человек
был этот Левин, и все мечты об этих двух лицах исчезли. Не столько пото-
му, что мать сказала ей, сколько потому, что это был брат Константина,
для Кити эти лица вдруг показались в высшей степени неприятны. Этот Ле-
вин возбуждал в ней теперь своею привычкой подергиваться головой непрео-
долимое чувство отвращения.
Ей казалось, что в его больших страшных глазах, которые упорно следили
за ней, выражалось чувство ненависти и насмешки, и она старалась избе-
гать встречи с ним.

XXXI

Был ненастный день, дождь шел все утро, и больные с зонтиками толпи-
лись в галерее.
Кити ходила с матерью и с московским полковником, весело щеголявшим в
своем европейском, купленном готовым во Франкфурте сюртучке. Они ходили
по одной стороне галереи, стараясь избегать Левина, ходившего по другой
стороне. Варенька в своем темном платье, в черной, с отогнутыми вниз по-
лями шляпе ходила со слепою француженкой во всю длину галереи, и каждый
раз, как она встречалась с Кити, они перекидывались дружелюбным взгля-
дом.
— Мама, можно мне заговорить с нею? — сказала Кити, следившая за своим
незнакомым другом и заметившая, что она подходит к ключу и что они могут
сойтись у него.
— Да, если тебе так хочется, я узнаю прежде о ней и сама подойду, —
отвечала мать. — Что ты в ней нашла особенного? Компаньонка, должно
быть. Если хочешь, я познакомлюсь с мадам Шталь. Я знала ее belle-soeur,
прибавила княгиня, гордо поднимая голову.
Кити знала, что княгиня оскорблена тем, что г-жа Шталь как будто избе-
гала знакомиться с нею. Кити не настаивала.
— Чудо, какая милая! — сказала она, глядя на Вареньку, в то время как
та подавала стакан француженке. — Посмотрите, как все просто, мило.
— Уморительны мне твои engouements, — сказала княгиня, — нет, пойдем
лучше назад, — прибавила она, заметив двигавшегося им навстречу Левина с
своею дамой и с немецким доктором, с которым он что-то громко и сердито
говорил.
Они поворачивались, чтоб идти назад,как вдруг услыхали уже не громкий
говор, а крик. Левин, остановившись, кричал, и доктор тоже горячился.
Толпа собиралась вокруг них. Княгиня с Кити поспешно удалились, а пол-
ковник присоединился к толпе, чтоб узнать, в чем дело.
Чрез несколько минут полковник нагнал их.
— Что это там было? — спросила княгиня.
— Позор и срам! — отвечал полковник. — Одного боишься — это встре-
чаться с русскими за границей. Этот высокий господин побранился с докто-
ром, наговорил ему дерзости за то, что тот его не так лечит, и замахнул-
ся палкой. Срам просто!
— Ах, как неприятно!- сказала княгиня. — Ну, чем же кончилось?
— Спасибо, тут вмешалась эта… эта в шляпе грибом. Русская, кажется,
— сказал полковник.
— M-lle Варенька? — радостно спросила Кити.
— Да, да. Она нашлась скорее всех, она взяла этого господина под руку

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

надо было иметь готовые деньги, чтобы при требовании не могло быть мину-
ты замедления. Таких долгов было около четырех тысяч: тысяча пятьсот за
лошадь и две тысячи пятьсот поручительство за молодого товарища Веневс-
кого, который при Вронском проиграл эти деньги шулеру. Вронский тогда же
хотел отдать деньги (они были у него), но Веневский и Яшвин настаивали
на том, что заплатят они,а не Вронский, который и не играл. Все это было
прекрасно, но Вронский знал, что в этом грязном деле, в котором он хотя
и принял участие только тем, что взял на словах ручательство за Веневс-
кого, ему необходимо иметь эти две тысячи пятьсот, чтобы их бросить мо-
шеннику и не иметь с ним более никаких разговоров. Итак, по этому перво-
му важнейшему отделу надо было иметь четыре тысячи. Во втором отделе,
восемь тысяч, были менее важные долги. Это были долги преимущественно по
скаковой конюшне, поставщику овса и сена, англичанину, шорнику и т. д.
По этим долгам надо было тоже раздать тысячи две, для того чтобы быть
совершенно спокойным. Последний отдел долгов — в магазины, в гостиницы и
портному — были такие,о которых нечего думать. Так что нужно было по
крайней мере шесть тысяч на текущие расходы, а было только тысяча во-
семьсот. Для человека со ста тысячами дохода, как определяли все состоя-
ние Вронского, такие долги, казалось бы, не могли быть затруднительны;
но дело в том, что у него далеко не было этих ста тысяч. Огромное от-
цовское состояние, приносившее одно до двухсот тысяч годового дохода,
было нераздельно между братьями. В то время как старший брат женился,
имея кучу долгов, на княжне Варе Чирковой, дочери декабриста, безо вся-
кого состояния, Алексей уступил старшему брату весь доход с имений отца,
выговорив себе только двадцать пять тысяч в год. Алексей сказал тогда
брату, что этих денег ему будет достаточно, пока он не женится, чего,
вероятно, никогда не будет. И брат, командуя одним из самых дорогих пол-
ков и только что женившись, не мог не принять этого подарка. Мать, имев-
шая свое отдельное состояние, кроме выговоренных двадцати пяти тысяч,
давала ежегодно Алексею еще тысяч двадцать, и Алексей проживал их все. В
последнее время мать, поссорившись с ним за его связь и отъезд из Моск-
вы, перестала присылать ему деньги. И вследствие этого Вронский, уже
сделав привычку жизни на сорок пять тысяч и получив в этом году только
двадцать пять тысяч, находился теперь в затруднении. Чтобы выйти из это-
го затруднения, он не мог просить денег у матери. Последнее ее письмо,
полученное им накануне, тем в особенности раздражило его, что в нем были
намеки на то, что она готова была помогать ему для успеха в свете и на
службе, а не для жизни, которая скандализировала все хорошее общество.
Желание матери купить его оскорбило его до глубины души и еще более ох-
ладило к ней. Но он не мог отречься от сказанного великодушного слова,
хотя и чувствовал теперь, смутно предвидя некоторые случайности своей
связи с Карениной, что великодушное слово это было сказано легкомысленно
и что ему, неженатому, могут понадобиться все сто тысяч дохода. Но от-
речься нельзя было. Ему стоило только вспомнить братнину жену, вспом-
нить, как эта милая, славная Варя при всяком удобном случае напоминала
ему, что она помнит его великодушие и ценит его, чтобы понять невозмож-
ность отнять назад данное. Это было так же невозможно, как прибить жен-
щину, украсть или солгать. Было возможно и должно одно, на что Вронский
и решился без минуты колебания: занять деньги у ростовщика, десять ты-
сяч, в чем не может быть затруднения, урезать вообще свои расходы и про-
дать скаковых лошадей. Решив это, он тотчас же написал записку Роланда-
ки, посылавшему к нему не раз с предложением купить у него лошадей. По-
том послал за англичанином и за ростовщиком и разложил по счетам те
деньги, которые у него были. Окончив эти дела, он написал холодный и
резкий ответ на письмо матери. Потом, достав из бумажника три записки
Анны, он перечел их, сжег и, вспомнив свой вчерашний разговор с нею, за-
думался.

XX

Жизнь Вронского тем была особенно счастлива, что у него был свод пра-
вил, несомненно определяющих все, что должно и не должно делать. Свод
этих правил обнимал очень малый круг условий, но зато правила были не-
сомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни на
минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти несомнен-
но определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, — что
лгать не надо мужчинам, но женщинам можно, — что обманывать нельзя нико-
го, но мужа можно, — что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и
т. д. Все эти правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несом-
ненны, и, исполняя их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высо-
ко носить голову. Только в самое последнее время, по поводу своих отно-
шений к Анне, Вронский начинал чувствовать, что свод его правил не впол-
не определял все условия, и в будущем представлялись трудности и сомне-
ния, в которых Вронский уже не находил руководящей нити.
Теперешнее отношение его к Анне и к ее мужу было для него просто и яс-
но. Оно было ясно и точно определено в своде правил, которыми он руко-
водствовался.
Она была порядочная женщина, подарившая ему свою любовь, и он любил
ее, и потому она была для него женщина, достойная такого же и еще
большего уважения, чем законная жена. Он дал бы отрубить себе руку преж-
де, чем позволить себе словом, намеком не только оскорбить ее, но не вы-
казать ей того уважения, на какое только может рассчитывать женщина.
Отношения к обществу тоже были ясны. Все могли знать, подозревать это,
но никто не должен был сметь говорить. В противном случае он готов был
заставить говоривших молчать и уважать несуществующую честь женщины, ко-
торую он любил.
Отношения к мужу были яснее всего. С той минуты, как Анна полюбила
Вронского, он считал одно свое право на нее неотъемлемым. Муж был только
излишнее и мешающее лицо. Без сомнения, он был в жалком положении, но
что было делать? Одно, на что имел право муж, это было на то, чтобы пот-
ребовать удовлетворения с оружием в руках, и на это Вронский был готов с
первой минуты.
Но в последнее время явились новые, внутренние отношения между ним и
ею, пугавшие Вронского своею неопределенностью. Вчера только она объяви-
ла ему, что она беременна. И он почувствовал, что это известие и то, че-
го она ждала от него, требовало чего-то такого, что не определено вполне
кодексом тех правил, которыми он руководствовался в жизни. И действи-

тельно, он был взят врасплох, и в первую минуту, когда она объявила о
своем положении, сердце его подсказало ему требование оставить мужа. Он
сказал это, но теперь, обдумывая, он видел ясно, что лучше было бы обой-
тись без этого, и вместе с тем, говоря это себе, боялся — не дурно ли
это?
«Если я сказал оставить мужа, то это значит соединиться со мной. Готов
ли я на это? Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег? Положим, это
я мог бы устроить… Но как я увезу ее, когда я на службе? Если я сказал
это, то надо быть готовым на это, то есть иметь деньги и выйти в отстав-
ку».
И он задумался. Вопрос о том, выйти или не выйти в отставку, привел
его к другому, тайному, ему одному известному, едва ли не главному, хотя
и затаенному интересу всей его жизни.
Честолюбие была старинная мечта его детства и юности, мечта, в которой
он и себе не признавался, но которая была так сильна, что и теперь эта
страсть боролась с его любовью. Первые шаги его в свете и на службе были
удачны, но два года тому назад он сделал грубую ошибку. Он, желая выка-
зать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему
положения, надеясь, что отказ этот придаст ему большую цену; но оказа-
лось, что он был слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав
себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно
держа себя, так, как будто он ни на кого не сердился, не считал себя ни-
кем обиженным и желает только того, чтоб его оставили в покое, потому
что ему весело. В сущности же ему еще с прошлого года, когда он уехал в
Москву, перестало быть весело. Он чувствовал, что это независимое поло-
жение человека, который все бы мог, но ничего не хочет, уже начинает
сглаживаться, что многие начинают думать, что он ничего бы и не мог,
кроме того, как быть честным и добрым малым. Наделавшая столько шума и
обратившая общее внимание связь его с Карениной, придав ему новый блеск,
успокоила на время точившего его червя честолюбия, но неделю тому назад
этот червь проснулся с новою силой. Его товарищ с детства, одного круга,
одного общества и товарищ по корпусу, Серпуховской, одного с ним выпус-
ка, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и
в мечтах честолюбия, на днях вернулся из Средней Азии, получив там два
чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.
Как только он приехал в Петербург, заговорили о нем как о вновь подни-
мающейся звезде первой величины. Ровесник Вронскому и однокашник, он был
генерал и ожидал назначения, которое могло иметь влияние на ход госу-
дарственных дел, а Вронский был хоть и независимый, и блестящий, и люби-
мый прелестною женщиной, но был только ротмистром, которому предоставля-
ли быть независимым сколько ему угодно. «Разумеется, я не завидую и не
могу завидовать Серпуховскому, но его возвышение показывает мне, что
стоит выждать время, и карьера человека, как я, может быть сделана очень
скоро. Три года тому назад он был в том же положении, как и я. Выйдя в
отставку, я сожгу свои корабли. Оставаясь на службе, я ничего не теряю.
Она сама сказала, что не хочет изменять своего положения. А я, с ее лю-
бовью, не могу завидовать Серпуховскому». И, закручивая медленным движе-
нием усы, он встал от стола и прошелся по комнате, Глаза его блестели
особенно ярко, и он чувствовал то твердое, спокойное и радостное состоя-
ние духа, которое находило на него всегда после уяснения своего положе-
ния. Все было, как и после прежних счетов, чисто и ясно. Он побрился,
оделся, взял холодную ванну и вышел.

XXI

— А я за тобой. Твоя стирка нынче долго продолжалась, — сказал Петриц-
кий. — Что ж, кончилось?
— Кончилось, — ответил Вронский, улыбаясь одними глазами и покручивая
кончики усов так осторожно, как будто после того порядка, в который при-
ведены его дела, всякое слишком смелое и быстрое движение может его раз-
рушить.
— Ты всегда после этого точно из бани, — сказал Петрицкий. Я от Грицки
(так они звали полкового командира), тебя ждут.
Вронский, не отвечая, глядел на товарища, думая о другом.
— Да, это у него музыка? — сказал он, прислушиваясь к долетавшим до
него знакомым звукам трубных басов, полек и вальсов. — Что за праздник?
— Серпуховской приехал.
— Аа! — сказал Вронский, — я и не знал.
Улыбка его глаз заблестела еще ярче.
Раз решив сам с собою, что он счастлив своею любовью, пожертвовал ей
своим честолюбием, — взяв по крайней мере на себя эту роль, — Вронский
уже не мог чувствовать ни зависти к Серпуховскому, ни досады на него за
то, что он, приехав в полк, пришел не к нему первому. Серпуховской был
добрый приятель, и он был рад ему.
— А, я очень рад.
Полковой командир Демин занимал большой помещичий дом. Все общество
было на просторном нижнем балконе. На дворе первое, что бросилось в гла-
за Вронскому, были песенники в кителях, стоявшие подле бочонка с водкой,
и здоровая веселая фигура полкового командира, окруженного офицерами;
выйдя на первую ступень балкона, он, громко перекрикивая музыку, играв-
шую оффенбаховскую кадриль, что-то приказывал и махал стоявшим в стороне
солдатам. Кучка солдат, вахмистр и несколько унтер-офицеров подошли
вместе с Вронским к балкону. Вернувшись к столу, полковой командир опять
вышел с бокалом на крыльцо и провозгласил тост: «За здоровье нашего быв-
шего товарища и храброго генерала князя Серпуховского. Ура!»
За полковым командиром, с бокалом в руке, улыбаясь, вышел и Серпуховс-
кой.
— Ты все молодеешь, Бондаренко, — обратился он к прямо пред ним стояв-
шему, служившему вторую службу молодцеватому краснощекому вахмистру.
Вронский три года не видал Серпуховского. Он возмужал, отпустив бакен-
барды, но он был такой же стройный, не столько поражавший красотой,
сколько нежностью и благородством лица и сложения. Одна перемена, кото-
рую заметил в нем Вронский, было то тихое, постоянное сияние, которое
устанавливается на лицах людей, имеющих успех и уверенных в признании
этого успеха всеми. Вронский знал это сияние и тотчас же заметил его на
Серпуховском.
Сходя с лестницы, Серпуховской увидал Вронского. Улыбка радости осве-
тила лицо Серпуховского. Он кивнул кверху головой, приподнял бокал, при-
ветствуя Вронского и показывая этим жестом, что не может прежде не по-
дойти к вахмистру, который, вытянувшись, уже складывал губы для поцелуя.
— Ну, вот и он!- вскрикнул полковой командир. — А мне сказал Яшвин,
что ты в своем мрачном духе.
Серпуховской поцеловал во влажные и свежие губы молодца вахмистра и,

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

благодарю за ваше участие, но мне пора, — сказал он, вставая.
— Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам скажу про
себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела
все бросить, я хотела сама… Но я опомнилась; и кто же? Анна спасла ме-
ня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою
неправоту, делается чище, лучше, и я живу… Я простила, и вы должны
простить!
Алексей Александрович слушал, но слова ее уже не действовали на него.
В душе его опять поднялась вся злоба того дня, когда он решился на раз-
вод. Он отряхнулся и заговорил пронзительным, громким голосом:
— Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой
женщины сделал все, и она затоптала все в грязь, которая ей свойственна.
Я не злой чевовек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми
силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за
все то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в
голосе.
— Любите ненавидящих вас… — стыдливо прошептала Дарья Александровна.
Алексей Александрович презрительно усмехнулся. Это он давно знал, но
это не могло быть приложимо к его случаю.
— Любите ненавидящих вас, а любить тех, кого ненавидишь, нельзя. Прос-
тите, что я вас расстроил. У каждого своего горя достаточно! — И, овла-
дев собой, Алексей Александрович спокойно простился и уехал.

XIII

Когда встали из-за стола, Левину хотелось идти за Кити в гостиную; но
он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности
его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин, принимая счастие в
общем разговоре, и, не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды
и то место, на котором она была в гостиной.
Он сейчас уже и без малейшего усилия исполнял то обещание, которое он
дал ей, — всегда думать хорошо про всех людей и всегда всех любить. Раз-
говор зашел об общине, в которой Песков видел какое-то особенное начало,
называемое им хоровым началом. Левин был не согласен ни с Песцовым, ни с
братом, который как-то по-своему и признавал и не признавал значение
русской общины. Но он говорил с ними, стараясь только помирить их и
смягчить их возражения. Он нисколько не интересовался тем, что он сам
говорил, еще менее тем, что они говорили, и только желал одного — чтоб
им и всем было хорошо и приятно. Он знал теперь то, что одно важно. И
это одно было сначала там, в гостиной, а потом стало подвигаться и оста-
новилось у двери. Он, не оборачиваясь, почувствовал устремленный на себя
взгляд и улыбку и не мог не обернуться. Она стояла в дверях с Щербацким
и смотрела на него.
— Я думал, вы к фортепьянам идете, — сказал он, подходя к ней. — Вот
чего мне недостает в деревне: музыки.
— Нет, мы шли только затем, чтобы вас вызвать, и благодарю, — сказала
она, как подарком, награждая его улыбкой, — что вы пришли. Что за охота
спорить? Ведь никогда один не убедит другого.
— Да, правда, — сказал Левин, — большею частью бывает, что споришь го-
рячо только оттого, что никак не можешь понять, что именно хочет дока-
зать противник.
Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после
огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов споря-
щие приходили, наконец, к сознанию того, что то, что они долго бились
доказать друг другу, давным-давно, с начала спора, было известно им, но
что они любят разное и потому не хотят назвать того, что они любят, что-
бы не быть оспоренными. Он часто испытывал, что иногда во время спора
поймешь то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь это самое и тотчас
согласишься, и тогда все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испыты-
вал наоборот: выскажешь, наконец, то, что любишь сам и из-за чего приду-
мываешь доводы, и если случится, что выскажешь это хорошо и искренно, то
вдруг противник соглашается и перестает спорить. Это-то самое он хотел
сказать.
Она сморщила лоб, стараясь понять. Но только что он начал объяснять,
она уже поняла.
— Я понимаю: надо узнать, за что он спорит, что он любит, тогда мож-
но…
Она вполне угадала и выразила его дурно выраженную мысль. Левин ра-
достно улыбнулся: так ему поразителен был этот переход от запутанного
многословного спора с Песцовым и братом к этому лаконическому и ясному,
без слов почти, сообщению самых сложных мыслей.
Щербацкий отошел от них, и Кити, подойдя к расставленному карточному
столу, села и, взяв в руки мелок, стала чертить им по новому зеленому
сукну расходящиеся круги.
Они возобновили разговор, шедший за обедом: о свободе и занятиях жен-
щин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не
вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это
тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой
бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.
— Нет, — сказала Кити покраснев, но тем смелее глядя на него своими
правдивыми глазами, — девушка может быть так поставлена, что не может
без унижения войти в семью, а сама…
Он понял ее с намека.
— О! да! — сказал он, — да, да, да, вы правы, вы правы!
И он понял все, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин,
только тем, что видел в сердце Кити страх девства и униженья, и, любя
ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих дово-
дов.
Наступило молчание. Она все чертила мелом по столу. Глаза ее блестели
тихим блеском. Подчиняясь ее настроению, он чувствовал во всем существе
своем все усиливающееся напряжение счастия. .
— Ах! я весь стол исчертила!- сказала она и, положив мелок, сделала
движенье, как будто хотела встать.
«Как же я останусь один без нее?» — с ужасом подумал он и взял мелок.
— Постойте, — сказал он, садясь к столу. — Я давно хотел спросить у вас
одну вещь.
Он глядел ей прямо в ласковые, хотя и испуганные глаза.

— Пожалуйста, спросите.
— Вот, — сказал он и написал начальные буквы: к, в, м, о, э, н, м, б,
з, л, э, н, и, т? Буквы эти значили: когда вы мне ответили: этого не мо-
жет быть, значило ли это, что никогда, или тогда?» Не было никакой веро-
ятности, чтоб она могла понять эту сложную фразу; но он посмотрел на нее
с таким видом, что жизнь его зависит от того, поймет ли она эти слова.
Она взглянула на него серьезно, потом оперла нахмуренный лоб на руку и
стала читать. Изредка она взглядывала на него, спрашивая у него взгля-
дом: «То ли это, что я думаю?»
— Я поняла, — сказала она, покраснев.
— Какое это слово? — сказал он, указывая на н, которым означалось сло-
во никогда.
— Это слово значит никогда, — сказала она, — но это неправда!
Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: т, я,
н, м, и, о.
Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем
Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в руках
и с улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх на Левина, и его краси-
вую красивую фыгуру, нагнувшуюся над столом, с горящими глазами устрем-
ленными то на стол, то на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило:
«тогда я не могла иначе ответить».
Он взглянул на нее вопросительно, робко.
— Только тогда?
— Да, — отвечала ее улыбка.
— А т… А теперь? — спросил он.
— Ну, так вот прочтите. Я скажу то, чего бы желала. Очень бы желала! —
Она записала начальные буквы: ч, в, м, з, и, п, ч, б. Это значило: «что-
бы вы могли забыть и простить, что было».
Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал
начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не перес-
тавал любить вас».
Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.
— Я поняла, — шепотом сказала она.
Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и,не спрашивая его: так
ли? взяла мел и тотчас же ответила.
Он долго не мог понять того, что она записала, и часто взглядывал в ее
глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те
слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах ее он
понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще
не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и запи-
сала ответ: Да.
— В secretaire играете? — сказал старым князь, подходя. — Ну, поедем
однако, если ты хочешь поспеть в театр.
Левин встал и проводил Кити до дверей.
В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что
скажет отцу и матери, что завтра он приедет утpом.

XIV

Когда Кити уехала и Левин остался один, он почувствовал такое беспо-
койство без нее и такое нетерпеливое желание поскорее, поскорее дожить
до завтрашнего утра, когда он опять увидит ее и навсегда соединится с
ней, что он испугался, как смерти, этих четырнадцати часов, которые ему
предстояло провести без нее. Ему необходимо было быть и говорить с
кем-нибудь, чтобы не остаться одному, чтоб обмануть время. Степан Ар-
кадьич был бы для него самый приятный собеседник, но он ехал, как он го-
ворил, на вечер, в действительности же в балет. Левин только успел ска-
зать ему, что он счастлив и что он любит его и никогда, никогда не забу-
дет того, что он для него сделал. Взгляд и улыбка Степана Аpкадьича по-
казали Левину, что он понимал как должно это чувство.
— Что ж, не пора умирать? — сказал Степан Аркадьич, с умилением пожи-
мая руку Левина.
— Нннеет! — сказал Левин.
Дарья Александровна, прощаясь с ним, тоже как бы поздравила его, ска-
зав:
— Как я рада, что вы встретились опять с Кити, надо дорожить старыми
дружбами.
Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Алеандровны. Она не могла по-
нять, как все это было высоко и недоступно ей, и она не должна была
сметь упоминать об этом.
Левин простился с ними, но, чтобы не оставаться одному, пpицепился к
своему бpату.
— Ты куда едешь?
— Я в заседание.
— Ну, и я с тобой. Можно?
— Отчего же? поедем, — улыбаясь, сказал Сергей Иванович. — Что с тобой
нынче?
— Со мной? Со мной счастье! — сказал Левин, опуская окно каpеты, в ко-
тоpой они ехали. — Ничего тебе? а то душно. Со мной счастье! Отчего ты
не женился никогда?.
Сергей Иванович улыбнулся.
— Я очень рад, она, кажется, славная де… — начал было Сергей Ивано-
вич.
— Не говори, не говори, не говори! — закричал Левин, схватив его обеи-
ми руками за воротник его шубы и запахивая его. «Она славная девушка»
были такие простые, низменные слова, столь несоответственные его
чувству.
Сергей Иванович засмеялся веселым смехом, что с ним редко бывало.
— Ну, все-таки можно сказать, что я очень рад этому.
— Это можно завтра, завтра, и больше ничего! Ничего, ничего, молча-
ние!- сказал Левин и, запахнув его еще раз шубой, прибавил:- Я тебя
очень люблю! Что же, можно мне быть в заседании?
— Разумеется, можно.
— О чем у вас нынче речь? — спрашивал Левин, не переставая улыбаться.
Они приехали в заседание. Левин слушал, как секретарь, запинаясь, чи-
тал протокол, которого, очевидно, сам не понимал; но Левин видел по лицу
этого секретаря, какой он был милый, добрый и славный человек. Это видно
было по тому, как он мешался и конфузился, читая протокол. Потом нача-
лись речи. Они спорили об отчислении каких-то сумм и о проведении ка-
ких-то труб, и Сергей Иванович уязвил двух членов и что-то победоносно
долго говорил; и другой член, написав что-то на бумажке, заробел снача-
ла, но потом ответил ему очень ядовито и мило. И потом Свияжский (он был
тут же) тоже что-то сказал так красиво и благородно. Левин слушал их и

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

письмо от Марьи Николаевны. В первом письме Марья Николаевна писала, что
брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавля-
ла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что
только убивает ее мысль о том,что Николай Дмитриевич пропадет без нее по
слабости своего здоровья, и просила брата следить за ним. Теперь она пи-
сала другое. Она нашла Николая Дмитриевича, опять сошлась с ним в Москве
и с ним поехала в губернский город, где он получил место на службе. Но
что там он поссорился с начальником и поехал назад в Москву, но дорогой
так заболел, что едва ли встанет, — писала она.»Все о вас поминали, да и
денег больше нет».
— Прочти, о тебе Долли пишет, — начала было Кити улыбаясь, но вдруг
остановилась, заметив переменившееся выражение лица мужа.
— Что ты? Что такое?
— Она мне пишет, что Николай, брат, при смерти. Я поеду.
Лицо Кити вдруг переменилось. Мысли о Тане маркизой, о Долли, все это
исчезло.
— Когда же ты поедешь? — сказала она.
— Завтра.
— И я с тобой, можно? — сказала она.
— Кити! Ну, что это? — с упреком сказал он.
— Как что? — оскорбившись за то, что он как бы с неохотой и досадой
принимает ее предложение. — От чего же мне не ехать? Я тебе не буду ме-
шать.
— Я еду потому, что мой брат умирает, — сказал Левин. — Для чего ты…
— Для чего? Для того же, для чего и ты.
«И в такую для меня важную минуту она думает только о том, что ей бу-
дет скучно одной», — подумал Левин. И эта отговорка в деле таком важном
рассердила его.
— Это невозможно, — сказал он строго.
Агафья Михайловна, видя, что дело доходит до ссоры, тихо поставила
чашку и вышла. Кити даже не заметила ее. Тон, которым муж сказал послед-
ние слова, оскорбил ее в особенности тем, что он, видимо, не верил тому,
что она сказала.
— А я тебе говорю, что, если ты поедешь, и я поеду с тобой, непременно
поеду, — торопливо и гневно заговорила она. — Почему невозможно? Почему
ты говоришь, что невозможно?
— Потому, что ехать бог знает куда, по каким дорогам, гостиницам. Ты
стеснять меня будешь, — говорил Левин, стараясь быть хладнокровным.
— Нисколько. Мне ничего не нужно. Где ты можешь, там и я…
— Ну, уже по одному тому, что там женщина эта, с которою ты не можешь
сближаться.
— Я ничего не знаю и знать не хочу, кто там и что. Я знаю, что брат
моего мужа умирает и муж едет к нему, и я еду с мужем, чтобы…
— Кити! Не рассердись. Но ты подумай, дело это так важно, что мне
больно думать, что ты смешиваешь чувство слабости, нежелания остаться
одной. Ну, тебе скучно будет одной, ну, поезжай в Москву.
— Вот, ты всегда приписываешь мне дурные, подлые мысли, — заговорила
она со слезами оскорбления и гнева. — Я ничего, ни слабости, ничего… Я
чувствую,что мой долг быть с мужем, когда он в горе, но ты хочешь нароч-
но сделать мне больно, нарочно хочешь не понимать…
— Нет, это ужасно. Быть рабом каким-то! — вскрикнул Левин, вставая и
не в силах более удерживать своей досады. Но в ту же секунду почувство-
вал, что он бьет сам себя.
— Так зачем ты женился? Был бы свободен. Зачем, если ты раскаиваешься?
— заговорила она, вскочила и побежала в гостиную.
Когда он пришел за ней, она всхлипывала от слез. Он начал говорить,
желая найти те слова, которые могли бы не то что разубедить, но только
успокоить ее. Но она не слушала его и ни с чем не соглашалась. Он наг-
нулся к ней и взял ее сопротивляющуюся руку. Он поцеловал ее руку, поце-
ловал волосы, опять поцеловал руку, — она все молчала. Но когда он взял
ее обеими руками за лицо и сказал: «Кити!» — вдруг она опомнилась, поп-
лакала и примирилась.
Было решено ехать завтра вместе. Левин сказал жене, что он верит, что
она желала ехать, только чтобы быть полезною, согласился, что при-
сутствие Марьи Николаевны при брате не представляет ничего неприличного;
но в глубине души он ехал недовольный ею и собой. Он был недоволен ею за
то,что она не могла взять на себя отпустить его, когда это было нужно (и
как странно ему было думать, что он, так недавно еще не смевший верить
тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя нес-
частным оттого, что она слишком любит его!), и недоволен собой за то,
что не выдержал характера. Еще более он был во глубине души не согласен
с тем, что ей нет дела до той женщины, которая с братом, и он с ужасом
думал о всех могущих встретиться столкновениях. Уж одно, что его жена,
его Кити, будет в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от
отвращения и ужаса.

XVII

Гостиница губернского города, в которой лежал Николай Левин, была одна
из тех губернских гостиниц, которые устраиваются по новым усовершенство-
ванным образцам, с самыми лучшими намерениями чистоты, комфорта и даже
элегантности, но которые по публике, посещающей их, с чрезвычайной быст-
ротой превращаются в грязные кабаки с претензией на современные усовер-
шенствования, и делаются этою самою претензией еще хуже старинных, прос-
то грязных гостиниц. Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат
в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изобра-
жать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и
развязный половой в грязном фраке, и общая зала с пыльным восковым буке-
том цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе
какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность
этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяже-
лое чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое
гостиницей, никак не мирилось с тем, что ожидало их.
Как всегда, оказалось, что после вопроса о том, в какую цену им угодно
нумер, ни одного хорошего нумера не было: один хороший нумер был занят
ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княги-
нею Астафьевой из деревни. Оставался один грязный нумер, рядом с которым

к вечеру обещали опростать другой. Досадуя на жену за то, что сбывалось
то, чего он ждал, именно то, что в минуту приезда, тогда как у него
сердце захватывало от волнения при мысли о том, что’ с братом, ему при-
ходилось заботиться о ней, вместо того чтобы бежать тотчас же к брату,
Левин ввел жену в отведенный им нумер.
— Иди, иди!- сказала она, робким, виноватым взглядом глядя на него.
Он молча вышел из двери и тут же столкнулся с Марьей Николаевной, уз-
навшей о его приезде и не смевшей войти к нему. Она была точно такая
же,какою он видел ее в Москве: то же шерстяное платье и голые руки и шея
и то же добродушно-тупое, несколько пополневшее, рябое лицо.
— Ну, что? Как он? что?
— Очень плохо. Не встают. Они все ждали вас. Они… Вы… с супругой.
Левин не понял в первую минуту того, что смущало ее, но она тотчас же
разъяснила ему.
— Я уйду, я на кухню пойду, — выговорила она. — Они рады будут. Они
слышали, и их знают и помнят за границей.
Левин понял, что она разумела его жену, и не знал, что ответить.
— Пойдемте, пойдемте! — сказал он.
Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выгля-
нула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою жену, поставившую
себя и его в это тяжелое положение; но Марья Николаевна покраснела еще
больше. Она вся сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими руками
концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и
что делать.
Первое мгновение Левин видел выражение жадного любопытства в том
взгляде, которым Кити смотрела на эту непонятную для нее ужасную женщи-
ну; но это продолжалось только одно мгновение.
— Ну что же? Что же он? — обратилась она к мужу и потом к ней.
— Да нельзя же в коридоре разговаривать! — сказал Левин, с досадой ог-
лядываясь на господина, который, подрагивая ногами, как будто по своему
делу шел в это время по коридору.
— Ну так войдите, — сказала Кити, обращаясь к оправившейся Марье Нико-
лаевне; но, заметив испуганное лицо мужа, — или идите, идите и пришлите
за мной, — сказала она и вернулась в нумер. Левин пошел к брату.
Он никак не ожидал того, что он увидал и почувствовал у брата. Он ожи-
дал найти то же состояние самообманыванья, которое, он слыхал, так часто
бывает у чахоточных и которое так сильно поразило его во время осеннего
приезда брата. Он ожидал найти физические признаки приближающейся смерти
более определенными, бо’льшую слабость, бо’льшую худобу, но все-таки
почти то же положение. Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости
к утрате любимого брата и ужаса пред смертию, которое он испытал тогда,
но только в большей степени. И он готовился на это; но нашел совсем дру-
гое.
В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным панно стен, за
тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым за-
пахом нечистот воздухе, на отодвинутой от стены кровати лежало покрытое
одеялом тело. Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как
грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от
начала до середины длинной цевке. Голова лежала боком на подушке. Левину
видны были потные редкие волосы на висках и обтянутый, точно прозрачный
лоб.
«Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай», — подумал
Левин. Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозмож-
но. Несмотря на страшное изменение лица, Левину стоило взглянуть в эти
живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под
слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело
было живой брат.
Блестящие глаза строго и укоризненно взглянули на входившего брата. И
тотчас этим взглядом установилось живое отношение между живыми. Левин
тотчас же почувствовал укоризну в устремленном на него взгляде и раская-
ние за свое счастье.
Когда Константин взял его за руку, Николай улыбнулся. Улыбка была сла-
бая, чуть заметная, и, несмотря на улыбку, строгое выражение глаз не из-
менилось.
— Ты не ожидал меня найти таким, — с трудом выговорил он.
— Да… нет, — говорил Левин, путаясь в словах. — Как же ты не дал
знать прежде, то есть во время еще моей свадьбы? Я наводил справки вез-
де.
Надо было говорить, чтобы не молчать, а он не знал, что говорить, тем
более что брат ничего не отвечал, а только смотрел, не спуская глаз, и,
очевидно, вникал в значение каждого слова. Левин сообщил брату, что жена
его приехала с ним. Николай выразил удовольствие, но сказал, что боится
испугать ее своим положением. Наступило молчание. Вдруг Николай зашеве-
лился и начал что-то говорить. Левин ждал чего-нибудь особенно значи-
тельного и важного по выражению его лица, но Николай заговорил о своем
здоровье. Он обвинял доктора, жалел, что нет московского знаменитого
доктора, и Левин понял, что он все еще надеялся.
Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на
минуту от мучительного чувства, и сказал, что пойдет приведет жену.
— Ну, хорошо, а я велю подчистить здесь. Здесь грязно и воняет, я ду-
маю. Маша! убери здесь, — с трудом сказал больной. — Да как уберешь, са-
ма уйди, — прибавил он, вопросительно глядя на брата.
Левин ничего не ответил. Выйдя в коридор, он остановился. Он сказал,
что приведет жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он
испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она
не ходила к больному. «За что ей мучаться, как я?» — подумал он.
— Ну, что? Как? — с испуганным лицом спросила Кити.
— Ах, это ужасно, ужасно! Зачем ты приехала? — сказал Левин.
Кити помолчала несколько секунд, робко и жалостно глядя на мужа; потом
подошла и обеими руками взялась за его локоть.
— Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем. Ты только сведи
меня, сведи меня, пожалуйста, и уйди, — заговорила она. — Ты пойми, что
мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо. Там я могу быть, может
быть, полезна тебе и ему. Пожалуйста, позволь! — умоляла она мужа, как
будто счастье жизни ее зависело от этого.
Левин должен был согласиться, и, оправившись и совершенно забыв уже
про Марью Николаевну, он опять с Кити пошел к брату.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе
и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо повер-
нувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла
к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать голо-
вы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки,
пожала ее и с той, только женщинам свойственною, не оскорбляющею и со-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

пеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру (двадцать верст) приедем и
возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.
— А дорогой разве ничего нет?
— Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да едва ли
есть что.
Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были от дома
близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие, — троим нег-
де стрелять. И потому он кривил душой, говоря, что едва ли есть что. По-
равнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный
охотничий глаз Степана Аркадьича тотчас же рассмотрел видную с дороги
мочежину.
— Не заедем ли? — сказал он, указывая на болотце.
— Левин, пожалуйста! как отлично! — стал просить Васенька Весловский,
и Левин не мог не согласиться.
Не успели они остановиться, как собаки, перегоняя одна другую, уже ле-
тели к болоту.
— Крак! Ласка!..
Собаки вернулись.
— Втроем тесно будет. Я побуду здесь, — сказал Левин, надеясь, что они
ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачи-
ваясь на лету, жалобно плакали над болотом.
— Нет. Пойдемте, Левин, пойдем вместе! — звал Весловский.
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?
Левин остался у линейки и с завистью смотрел на охотников. Охотники
прошли все болотце. Кроме курочки и чибисов, из которых одного убил Ва-
сенька, ничего не было в болоте.
— Ну вот видите, что я не жалел болота, — сказал Левин, — только время
терять.
— Нет, все-таки весело. Вы видели? — говорил Васенька Весловский, не-
ловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках. — Как я славно убил
этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?
Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то ружья,
и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так показа-
лось Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская курки,
жал одну гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, ни-
кому не сделав вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся уко-
ризненно Весловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых,
всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, ко-
торая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно
огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему
переполоху, что нельзя было самому не смеяться.
Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и
должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Вес-
ловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как
гостеприимный хозяин, остался у экипажей.
Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Васенька Весловский первый по-
бежал за собакой. И не успел Степан Аркадьич подойти, как уж вылетел ду-
пель. Весловский сделал промах, и дупель пересел в некошеный луг. Вес-
ловскому предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел его, стал, и
Весловский убил его и вернулся к экипажам.
— Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, — сказал он.
Левина начинала разбирать охотничья зависть. Он передал вожжи Весловс-
кому и пошел в болото.
Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на несправедливость,
понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику, в кото-
рый не заходил Крак.
— Что ж ты ее не остановишь? — крикнул Степан Аркадьич.
— Она не спугнет, — отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам,
становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка
только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками,
начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.
— Иди, иди, Стива! — крикнул Левин, чувствуя, как сердце у него начи-
нает сильнее биться и как вдруг, как будто какая-то задвижка отодвину-
лась в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру расстояния, беспо-
рядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана Аркадьича,
принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий звук оторвавшегося
с кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот звук за
полет дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в
котором он не мог дать себе отчета.
Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.
— Пиль!
Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в то
самое время как он целился, тот самый звук шлепанья по воде усилился,
приблизился, к к нему присоединился голос Весловского, что-то странно
громко кричавшего. Левин видел, что он берет ружьем сзади бекаса, но
все-таки выстрелил.
Убедившись в том, что сделан промах, Левин оглянулся и увидал, что ло-
шади с катками уже не на дороге, а в болоте.
Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.
— И черт его носит! — проговорил про себя Левин, возвращаясь к завяз-
шему экипажу. — Зачем вы поехали? — сухо сказал он ему и, кликнув куче-
ра, принялся выпрастывать лошадей.
Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что увязили
его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей, отп-
рячь их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так
как не имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в чем состоит зап-
ряжка. Ни слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем
сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей. Но потом,
разгоревшись работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил
катки за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то, что
он под влиянием вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и
постарался особенною любезностью загладить свою сухость. Когда все было
приведено в порядок и экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать
завтрак.
— Bonne appetit — bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond
de mes bottes, — говорил французскую прибауточку опять повеселевший Ва-

сенька, доедая второго цыпленка. — Ну, теперь бедствия наши кончились;
теперь пойдет все благополучно. Только я за свою вину обязан сидеть на
козлах. Не правда ли? А? Нет, нет, я Автомедон. Посмотрите, как я вас
довезу!- отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить ку-
чера. — Нет, я должен свою вину искупить, и мне прекрасно на козлах. — И
он поехал.
Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно левого, рыже-
го, которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его веселью,
слушал романсы, которые Весловский, сидя на козлах, распевал всю дорогу,
или рассказы и представления в лицах, как надо править по-английски four
in hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа дое-
хали до Гвоздевского болота.

X

Васенька так шибко гнал лошадей, что они приехали к болоту слишком ра-
но, так что было еще жарко.
Подъехав к серьезному болоту, главной цели поездки, Левин невольно по-
думывал о том, как бы ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи.
Степан Аркадьич, очевидно, желал того же, и на его лице Левин видел вы-
ражение озабоченности, которое всегда бывает у настоящего охотника пред
началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.
— Как же мы пойдем? Болото отличное, я вижу, и ястреба’, — сказал Сте-
пан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших птиц. — Где
ястреба’, там наверное и дичь есть.
— Ну вот видите ли, господа, — сказал Левин, с несколько мрачным выра-
жением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на ружье. — Видите эту
осоку? — Он указал на темневший черною зеленью островок в огромном, рас-
кинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром луге. —
Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите — где зеленее. От-
сюда оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и
кругом этой осоки вон до того ольшаника и до самой мельницы. Вон там,
видишь, где залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил.
Мы разойдемся с двумя собаками в разные стороны и там у мельницы сойдем-
ся.
— Ну, кто ж направо, кто налево? — спросил Степан Аркадьич. — Направо
шире, идите вы вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто сказал он.
— Прекрасно! мы его обстреляем! Ну, пойдем, пойдем!- подхватил Ва-
сенька.
Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.
Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули к
ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он
знал и место и ждал табунка бекасов.
— Весловский, рядом, рядом идите! — замирающим голосом проговорил он
плескавшемуся сзади по воде товарищу, направление ружья которого после
нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
— Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.
Но Левин невольно думал и вспоминал слова Кити, когда она отпускала
его: «Смотрите, не застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили соба-
ки, минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так
сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, предс-
тавлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья.
Бац! Бац! — раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил в стадо
уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время
на охотников. Не успел Левин оглянуться, как чмокнул один бекас, другой,
третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.
Степан Аркадьич срезал одного в тот самый момент, как он собирался на-
чать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский неторопли-
во повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком выст-
рела и этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной
осоки, биясь уцелевшим белым снизу крылом.
Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса слишком близко и
промахнулся; повел за ним, когда он уже стал подниматься, но в это время
вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.
Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас, и Весловский, успевший за-
рядить другой раз, пустил по воде еще два заряда мелкой дроби. Степан
Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на
левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая собаке, пошел в одну
сторону. Левин с Весловским пошли в другую.
С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были неудачны,
он горячился, досадовал и стрелял целый день дурно. Так было и нынче.
Бекасов оказалось очень много. Из-под собаки, из-под ног охотников бесп-
рестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем больше он
стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и
не в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин
торопился, не выдерживал, горячился все больше и больше и дошел до того
уже, что, стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка пони-
мала это. Она ленивее стала искать и точно с недоумением или укоризною
оглядывалась на охотников. Выстрелы следовали за выстрелами. Пороховой
дым стоял вокруг охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были
только три легонькие, маленькие бекаса. И то один из них был убит Вес-
ловским и один общий. Между тем по другой стороне болота слышались не
частые, но, как Левину казалось, значительные выстрелы Степана Ар-
кадьича, причем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак, апорт!»
Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воздухе
над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны
со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились
пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь десятки их с писком вились
над болотом.
Пройдя бо’льшую половину болота, Левин с Весловским добрались до того
места, по которому длинными полосками, упирающимися в осоку, был разде-
лен мужицкий покос, отмеченный где протоптанными полосками, где проко-
шенным рядком. Половина из этих полос была уже скошена.
Хотя по нескошенному было мало надежды найти столько же, сколько по
скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и пошел со сво-
им спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.
— Эй, охотники! — прокричал им один из мужиков, сидевших у отпряженной
телеги, — иди с нами полудновать! Вино пить!
Левин оглянулся.
— Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый мужик,
осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
— Qu’est ce qu’ils disent? — спросил Весловский.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

Она благодарна была отцу за то, что он ничего не сказал ей о встрече с
Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время
обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою.
Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в
глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только
казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встрети-
ла Вронского у княгини Марьи Борисовны. Ей очень трудно было сказать это
ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так
как он не спрашивал ее, а только, нахмурившись, смотрел на нее.
— Мне очень жаль, что тебя не было, — сказала она. — Не то, что тебя
не было в комнате… я бы не была так естественна при тебе… Я теперь
краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, — говорила она, краснея
до слез. — Но что ты не мог видеть в щелку.
Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он,
несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился и стал расспраши-
вать ее, чего только она и хотела. Когда он узнал все, даже до той под-
робности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что
потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин со-
вершенно повеселел и сказал, что он очень рад этому и теперь уже не пос-
тупит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с
Вронским быть как можно дружелюбнее.
— Так мучительно думать, что есть человек почти враг, с которым тяжело
встречаться, — сказал Левин. — Я очень, очень рад.

II

— Так заезжай, пожалуйста, к Болям, — сказала Кити мужу, когда он в
одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. — Я знаю,
что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?
— Я к Катавасову только, — отвечал Левин.
— Что же так рано?
— Он обещал меня познакомить с Метровым. Мне хотелось поговорить с ним
о моей работе, это известный ученый петербургский, — сказал Левин.
— Да, это его статью ты так хвалил? Ну, а потом? — сказала Кити.
— Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.
— А в концерт? — спросила она.
— Да что я поеду один!
— Нет, поезжай; там дают эти новые вещи… Это тебя так интересовало.
Я бы непременно поехала.
— Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, — сказал он, глядя
на часы.
— Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.
— Да разве это непременно нужно?
— Ах, непременно! Он был у нас. Ну что тебе стоит? Заедешь, сядешь,
поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
— Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно.
Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им поме-
шал, себя расстроил и ушел.
Кити засмеялась.
— Да ведь ты делал визиты холостым? — сказала она.
— Делал, но всегда бывало совестно, а теперь так отвык, что, ей-богу,
лучше два дня не обедать вместо этого визита. Так совестно! Мне все ка-
жется, что они обидятся, скажут: зачем это ты приходил без дела?
— Нет, не обидятся. Уж я за это тебе отвечаю, — сказала Кити, со сме-
хом глядя на его лицо. Она взяла его за руку. — Ну, прощай… Поезжай,
пожалуйста.
Он уже хотел уходить, поцеловав руку жены, когда она остановила его.
— Костя, ты знаешь, что у меня уж остается только пятьдесят рублей.
— Ну что ж, я заеду возьму из банка. Сколько? — сказал он с знакомым
ей выражением неудовольствия.
— Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это
беспокоит. Я, кажется, ничего лишнего не плачу, а деньги так и плывут.
Что-нибудь мы не так делаем.
— Нисколько, — сказал он, откашливаясь и глядя на нее исподлобья.
Это откашливанье она знала. Это был признак его сильного недовольства,
не на нее, а на самого себя. Он действительно был недоволен, но не тем,
что денег вышло много, а что ему напоминают то, о чем он, зная, что в
этом что-то неладно, желает забыть.
— Я велел Соколову продать пшеницу и за мельницу взять вперед. Деньги
будут во всяком случае.
— Нет, но я боюсь, что вообще много…
— Нисколько, нисколько, — повторял он. — Ну, прощай, душенька.
— Нет, право, я иногда жалею, что послушалась мама. Как бы хорошо было
в деревне! А то я вас всех измучала, и деньги мы тратим…
— Нисколько, нисколько. Ни разу еще не было с тех пор, как я женат,
чтоб я сказал, что лучше было бы иначе, чем как есть.
— Правда? — сказала она, глядя ему в глаза.
Он сказал это не думая, только чтоб утешить ее. Но когда он, взглянув
на нее, увидал, что эти правдивые милые глаза вопросительно устремлены
на него, он повторил то же уже от всей души. «Я решительно забываю ее»,
— подумал он. И он вспомнил то, что так скоро ожидало их.
— А скоро? Как ты чувствуешь? — прошептал он, взяв ее за обе руки.
— Я столько раз думала, что теперь ничего не думаю и не знаю.
— И не страшно?
Она презрительно усмехнулась.
— Ни капельки, — сказала она.
— Так если что, я буду у Катавасова.
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар.
Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положе-
ние Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у
нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сест-
ры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно не-
возможно. С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
— Ну что же мы можем? — сказал Левин.
— Все-таки ты будешь у Арсения, поговори с ним; он тебе скажет, что мы
решили.

— Ну, с Арсением я вперед на все согласен. Так я заеду к нему. Кстати,
если в концерт, то я с Натали и поеду. Ну, прощай.
На крыльце старый, еще холостой жизни, слуга Кузьма, заведывавший го-
родским хозяйством, остановил Левина.
— Красавчика (это была лошадь, левая дышловая, приведенная из деревни)
перековали, а все хромает, — сказал он. — Как прикажете?
Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные из деревни.
Ему хотелось устроить эту часть как можно лучше и дешевле; но оказалось,
что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика все-таки бра-
ли.
— Вели за коновалом послать, наминка, может быть.
— Ну, а для Катерины Александровны? — спросил Кузьма.
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве,
что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в
тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному ме-
сиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять руб-
лей. Теперь уже это казалось ему натурально.
— Вели извозчику привести пару в нашу карету, — сказал он.
— Слушаю-с.
И, так просто и легко разрешив благодаря городским условиям затрудне-
ние, которое в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания,
Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую.
Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомит-
ся с петербургским ученым, занимающимся социологией, и будет говорить с
ним о своей книге.
Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю,
непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него
со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним
случилось в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: пер-
вая рюмка — коло’м, вторая соколо’м, а после третьей — мелкими пташечка-
ми. Когда Левин разменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей
лакею и швейцару, он невольно сообразил, что эти никому не нужные лив-
реи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Ки-
ти при намеке, что без ливреи можно обойтись, — что эти ливреи будут
стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от
святой до заговень, и каждый день тяжкой работы с раннего утра до позд-
него вечера, — и эта сторублевая бумажка еще шла коло’м. Но следующая,
размененная на покупку провизии к обеду для родных, стоившей двадцать
восемь рублей, хотя и вызвала в Левине воспоминание о том, что двадцать
восемь рублей — это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, ко-
сили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, — эта следующая
пошла все-таки легче. А теперь размениваемые бумажки уже давно не вызы-
вали таких соображений и летели мелкими пташечками. Соответствует ли
труд, положенный на приобретение денег, тому удовольствию, которое дос-
тавляет покупаемое на них, — это соображение уж давно было потеряно.
Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой нельзя
продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так
долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешев-
ле, чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких
расходах невозможно будет прожить весь год без долга, — и этот расчет
уже не имел никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в
банке, не спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра
купить говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него
всегда были деньги в банке. Но теперь деньги в банке вышли, и он не знал
хорошенько, откуда взять их. И это-то на минуту, когда Кити напомнила о
деньгах, расстроило его;но ему некогда было думать об этом.Он ехал, раз-
мышляя о Катавасове и предстоящем знакомстве с Метровым.

III

Левин в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по
университету, профессором Катавасовым, с которым он не видался со време-
ни своей женитьбы. Катавасов был ему приятен ясностию и простотой своего
миросозерцания. Левин думал, что ясность миросозерцания Катавасова выте-
кала из бедности его натуры, Катавасов же думал, что непоследова-
тельность мысли Левина вытекала из недостатка дисциплины его ума; но яс-
ность Катавасова была приятна Левину, и обилие недисциплинованных мыслей
Левина было приятно Катавасову, и они любили встречаться и спорить.
Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они пон-
равились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов ска-
зал ему, что известный Метров, которого статья так понравилась Левину,
находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о
работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и
очень рад познакомиться с ним.
— Решительно исправляетесь, батюшка, приятно видеть, — сказал Катава-
сов, встречая Левина в маленькой гостиной. — Я слышу звонок и думаю: не
может быть, чтобы вовремя… Ну что, каковы черногорцы? По породе воины.
— А что? — спросил Левин.
Катавасов в коротких словах передал ему последнее известие и, войдя в
кабинет, познакомил Левина с невысоким, плотным, очень приятной наруж-
ности человеком. Это был Метров. Разговор остановился на короткое время
на политике и на том, как смотрят в высших сферах в Петербурге на пос-
ледние события. Метров передал известные ему из верного источника слова,
будто бы сказанные по этому случаю государем и одним из министров. Ката-
васов же слышал тоже за верное, что государь сказал совсем другое. Левин
постарался придумать такое положение, в котором и те и другие слова мог-
ли быть сказаны, и разговор на эту тему прекратился.
— Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего в отно-
шении к земле, — сказал Катавасов. — Я не специалист, но мне понрави-
лось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то
вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и
в этой зависимости отыскивает законы развития.
— Это очень интересно, — сказал Метров.
— Я, собственно, начал писать сельскохозяйственную книгу, но невольно,
занявшись главным орудием сельского хозяйства, рабочим, — сказал Левин,
краснея, — пришел к результатам совершенно неожиданным.
И Левин сжал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд.
Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-эконо-
мического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в
нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и
спокойному лицу ученого.
— Но в чем же вы видите особенные свойства русского рабочего? — сказал
Метров. — В зоологических, так сказать, его свойствах или в тех услови-