Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Да я не волнуюсь, мама. Мне кажется, что он нынче сделает предложе-
ние.
— Ах, это так странно, как и когда мужчина делает предложение… Есть
какая-то преграда, и вдруг она прорвется, — сказала Долли, задумчиво
улыбаясь и вспоминая свое прошедшее со Степаном Аркадьичем.
— Мама, как вам папа сделал предложение? — вдруг спросила Кити.
— Ничего необыкновенного не было, очень просто, — отвечала княгиня, но
лицо ее все просияло от этого воспоминания.
— Нет, но как? Вы все-таки его любили, прежде чем вам позволили гово-
рить?
Кити испытывала особенную прелесть в том, что она с матерью теперь
могла говорить, как с равною, об этих самых главных вопросах в жизни
женщины.
— Разумеется, любила; он ездил к нам в деревню.
— Но как решилось? Мама?
— Ты думаешь, верно, что вы что-нибудь новое выдумали? Все одно и то
же: решилось глазами, улыбками…
— Как вы это хорошо сказали, мама! Именно глазами и улыбками, — подт-
вердила Долли.
— Но какие слова он говорил?
— Какие тебе Костя говорил?
— Он писал мелом. Это было удивительно… Как это мне давно кажется! —
сказала она.
И три женщины задумались об одном и том же. Кити первая прервала мол-
чание. Ей вспомнилась вся эта последняя пред ее замужеством зима и ее
увлечение Вронским.
— Одно… это прежняя пассия Вареньки, — сказала она, по естественной
связи мысли вспомнив об этом. — Я хотела сказать как-нибудь Сергею Ива-
новичу, приготовить его. Они, все мужчины, — прибавила она, — ужасно
ревнивы к нашему прошедшему.
— Не все, — сказала Долли. — Ты это судишь по своему мужу. Он до сих
пор мучается воспоминанием о Вронском. Да? Правда ведь?
— Правда, — задумчиво улыбаясь глазами, отвечала Кити.
— Только я не знаю, — вступилась княгиня-мать за свое материнское наб-
людение за дочерью, — какое же твое прошедшее могло его беспокоить? Что
Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой.
— Ну, да не про это мы говорим, — покраснев, сказала Кити.
— Нет, позволь, — продолжала мать, — и потом ты сама мне не хотела
позволить переговорить с Вронским. Помнишь?
— Ах, мама! — с выражением страдания сказала Кити.
— Теперь вас не удержишь… Отношения твои и не могли зайти дальше,
чем должно; я бы сама вызвала его. Впрочем, тебе, моя душа, не годится
волноваться. Пожалуйста, помни это и успокойся.
— Я совершенно спокойна, maman.
— Как счастливо вышло тогда для Кити, что приехала Анна, — сказала
Долли, — и как несчастливо для нее. Вот именно наоборот, — прибавила
она, пораженная своею мыслью. — Тогда Анна так была счастлива, а Кити
себя считала несчастливой. Как совсем наоборот! Я часто о ней думаю.
— Есть о ком думать! Гадкая, отвратительная женщина, без сердца, —
сказала мать, не могшая забыть, что Кити вышла не за Вронского, а за Ле-
вина.
— Что за охота про это говорить, — с досадой сказала Кити, — я об этом
не думаю и не хочу думать… И не хочу думать, — повторила она, прислу-
шиваясь к знакомым шагам мужа по лестнице террасы.
— О чем это: и не хочу думать? — спросил Левин, входя на террасу.
Но никто не ответил ему, и он не повторил вопроса.
— Мне жалко, что я расстроил ваше женское царство, — сказал он, недо-
вольно оглянув всех и поняв, что говорили о чем-то таком, чего бы не
стали говорить при нем.
На секунду он почувствовал, что разделяет чувство Агафьи Михайловны,
недовольство на то, что варят малину без воды, и вообще на чуждое щер-
бацкое влияние. Он улыбнулся, однако, и подошел к Кити.
— Ну, что? — спросил он ее, с тем самым выражением глядя на нее, с ко-
торым теперь все обращались к ней.
— Ничего, прекрасно, — улыбаясь, сказала Кити, — а у тебя как?
— Да втрое больше везут, чем телега. Так ехать за детьми? Я велел зак-
ладывать.
— Что ж, ты хочешь Кити на линейке везти? — с упреком сказала мать.
— Да ведь шагом, княгиня.
Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это
было неприятно княгине. Но Левин, несмотря на то, что он очень любил и
уважал княгиню, не мог, не осквернив чувства к своей умершей матери, на-
зывать ее так.
— Пойдемте с нами, maman, — сказала Кити.
— Не хочу я смотреть на эти безрассудства.
— Ну, я пешком пойду. Ведь мне здорово. — Кити встала, подошла к мужу
и взяла его за руку.
— Здорово, но все в меру, — сказала княгиня.
— Ну что, Агафья Михайловна, готово варенье? — сказал Левин, улыбаясь
Агафье Михайловне и желая развеселить ее. — Хорошо по-новому?
— Должно быть, хорошо. По-нашему, переварено.
— Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас лед теперь
уж растаял, а беречь негде, — сказала Кити, тотчас же поняв намерение
мужа и c тем же чувством обращаясь к старухе. — Зато ваше соленье такое,
что мама говорит, нигде такого не едала, — прибавила она, улыбаясь и
поправляя на ней косынку.
Агафья Михайловна посмотрела на Кити сердито.
— Вы меня не утешайте, барыня. Я вот посмотрю на вас с ним, мне и ве-
село, — сказала она, и это грубое выражение с ним, а не с ними тронуло
Кити.
— Поедемте с нами за грибами, вы нам места покажете. — Агафья Михай-
ловна улыбнулась, покачала половой, как бы говоря; «И рада бы посер-
диться на вас, да нельзя».
— Сделайте, пожалуйста, по моему совету, — сказала старая княгиня, —
сверх варенья положите бумажку и ромом намочите: и безо льда никогда
плесени не будет.

III

Кити была в особенности рада случаю побыть с глазу на глаз с мужем,
потому что она заметила, как тень огорчения пробежала на его так живо
все отражающем лице в ту минуту, как он вошел на террасу и спросил, о
чем говорили, и ему не ответили.
Когда они пошли пешком вперед других и вышли из виду дома на накатан-
ную, пыльную и усыпанную ржаными колосьями и зернами дорогу, она крепче
оперлась на его руку и прижала ее к себе. Он уже забыл о минутном непри-
ятном впечатлении и наедине с нею испытывал теперь, когда мысль о ее бе-
ременности ни на минуту не покидала его, то, еще новое для него и ра-
достное, совершенно чистое от чувственности наслаждение близости к люби-
мой женщине. Говорить было нечего, но ему хотелось слышать звук ее голо-
са, так же как и взгляд, изменившегося теперь при беременности. В голо-
се, как и во взгляде, была мягкость и серьезность, подобная той, которая
бывает у людей, постоянно сосредоточенных над одним любимым делом.
— Так ты не устанешь? Упирайся больше, — сказал он.
— Нет, я так рада случаю побыть с тобою наедине, и признаюсь, как ни
хорошо мне с ними, жалко наших зимних вечеров вдвоем.
— То было хорошо, а это еще лучше. Оба лучше, — сказал он, прижимая ее
руку.
— Ты знаешь, про что мы говорили, когда ты вошел?
— Про варенье?
— Да, и про варенье; но потом о том, как делают предложение.
— А! — сказал Левин, более слушая звук ее голоса, чем слова, которые
она говорила, все время думая о дороге, которая шла теперь лесом, и об-
ходя те места, где бы она могла неверно ступить.
— И о Сергее Иваныче и Вареньке? Ты заметил?.. Я очень желаю этого, —
продолжала она. — Как ты об этом думаешь? — И она заглянула ему в лицо.
— Не знаю, что думать, — улыбаясь, отвечал Левин. — Сергей в этом от-
ношении очень странен для меня. Я ведь рассказывал…
— Да, что он был влюблен в эту девушку, которая умерла…
— Это было, когда я был ребенком; я знаю это по преданиям. Я помню его
тогда. Он был удивительно мил. Но с тех пор я наблюдаю его с женщинами:
он любезен, некоторые ему нравятся, но чувствуешь, что они для него
просто люди, а не женщины.
— Да, но теперь с Варенькой… Кажется, что-то есть…
— Может быть, и есть… Но его надо знать… Он особенный, удиви-
тельный человек. Он живет одною духовною жизнью. Он слишком чистый и вы-
сокой души человек.
— Как? Разве это унизит его?
— Нет, но он так привык жить одною духовною жизнью, что не может при-
мириться с действительностью, а Варенька все-таки действительность.
Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда
облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные минуты,
как теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она поняла его.
— Да, но в ней нет этой действительности, как во мне; я понимаю, что
он меня никогда бы не полюбил. Она вся духовная…
— Ну нет, он тебя так любит, и мне это всегда так приятно, что мои те-
бя любят…
— Да, он ко мне добр, но…
— Но не так, как с Николенькой покойным… вы полюбили друг друга, —
докончил Левин. — Отчего не говорить? — прибавил он. — Я иногда упрекаю
себя: кончится тем, что забудешь. Ах, какой был ужасный и прелестный че-
ловек… Да, так о чем же мы говорили? — помолчав, сказал Левин.
— Ты думаешь, что он не может влюбиться, — переводя на свой язык, ска-
зала Кити.
— Не то что не может влюбиться, — улыбаясь, сказал Левин, — но у него
нет той слабости, которая нужна… Я всегда завидовал ему, и теперь да-
же, когда я так счастлив, все-таки завидую.
— Завидуешь, что он не может влюбиться?
— Я завидую тому, что он лучше меня, — улыбаясь, сказал Левин. — Он
живет не для себя. У него вся жизнь подчинена долгу. И потому он может
быть спокоен и доволен.
— А ты? — с насмешливою, любовною улыбкой сказала Кити.
Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее
улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее, восхищающийся братом
и унижающий себя пред ним, был неискренен. Кити знала, что эта неискрен-
ность его происходила от любви к брату, от чувства совестливости за то,
что он слишком счастлив, и в особенности от не оставляющего его желания
быть лучше, — она любила это в нем и потому улыбалась.
— А ты? Чем же ты недоволен? — спросила она с тою же улыбкой.
Ее недоверие к его недовольству собой радовало его, и он бессозна-
тельно вызывал ее на то, чтоб она высказала причины своего недоверия.
— Я счастлив, но недоволен собой… — сказал он.
— Так как же ты можешь быть недоволен, если ты счастлив?
— То есть как тебе сказать?.. Я по душе ничего не желаю, кроме того,
чтобы вот ты не споткнулась. Ах, да ведь нельзя же так прыгать!- прервал
он свой разговор упреком за то, что она сделала слишком быстрое движе-
ние, переступая через лежавший на тропинке сук. — Но когда я рассуждаю о
себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я
плох.
— Да чем же? — с тою же улыбкой продолжала Кити. — Разве ты тоже не
делаешь для других? И твои хутора, и твое хозяйство, и твоя книга?..
— Нет, я чувствую и особенно теперь: ты виновата, — сказал он, прижав
ее руку, — что это не то. Я делаю это так, слегка. Если б я мог любить
все это дело, как я люблю тебя… а то я последнее время делаю, как за-
данный урок.
— Ну, что ты скажешь про папа? — спросила Кити. — Что же, и он плох,
потому что ничего не делал для общего дела?
— Он? — нет. Но надо иметь ту простоту, ясность, доброту, как твой
отец, а у меня есть ли это? Я не делаю и мучаюсь. Все это ты наделала.
Когда тебя не было и не было еще этого, — сказал он со взглядом на ее
живот, который она поняла, — я все свои силы клал на дело; а теперь не
могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь…
— Ну, а захотел бы ты сейчас променяться с Сергей Иванычем? — сказала
Кити. — Захотел бы ты делать это общее дело и любить этот заданный урок,
как он, и только?
— Разумеется, нет, — сказал Левин. — Впрочем, я так счастлив, что ни-
чего не понимаю. А ты уж думаешь, что он нынче сделает предложение? —
прибавил он, помолчав.
— И думаю, и нет. Только мне ужасно хочется. Вот постой. — Она нагну-
лась и сорвала на краю дороги дикую ромашку. — Ну, считай: сделает, не

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

говорить, что губернскому предводителю, вероятно, было бы приятно дать
отчет в суммах и что излишняя деликатность членов комиссии лишает его
этого нравственного удовлетворения. Тогда члены комиссии отказались от
своего заявления, и Сергей Иванович начал логически доказывать, что надо
или признать, что суммы ими поверены, или не поверены, и подробно развил
эту дилемму. Сергею Ивановичу возражал говорун противной партии. Потом
говорил Свияжский и опять ядовитый господин. Прения шли долго и ничем не
кончились. Левин был удивлен, что об этом так долго спорили, в особен-
ности потому, что, когда он спросил у Сергея Ивановича, предполагает ли
он, что суммы растрачены, Сергей Иванович отвечал:
— О нет! Он честный человек. Но этот старинный прием отеческого семей-
ного управления дворянскими делами надо было поколебать.
На пятый день были выборы уездных предводителей. Этот день был до-
вольно бурный в некоторых уездах. В Селезневском уезде Свияжский был
выбран без баллотирования единогласно, и у него был в этот день обед.

XXVII

На шестой день были назначены губернские выборы. Залы большие и малые
были полны дворян в разных мундирах. Многие приехали только к этому дню.
Давно не видавшиеся знакомые, кто из Крыма, кто из Петербурга, кто из-за
границы, встречались в залах. У губернского стола, под портретом госуда-
ря, шли прения.
Дворяне и в большой и в малой зале группировались лагерями, и, по
враждебности и недоверчивости взглядов, по замолкавшему при приближении
чуждых лиц говору, по тому, что некоторые, шепчась, уходили даже в
дальний коридор, было видно, что каждая сторона имела тайны от другой.
По наружному виду дворяне резко разделялись на два сорта: на старых и
новых. Старые были большею частью или в дворянских старых застегнутых
мундирах, со шпагами и шляпами, или в своих особенных, флотских, кавале-
рийских, пехотных, выслуженных мундирах. Мундиры старых дворян были сши-
ты по-старинному, с буфочками на плечах; они были очевидно малы, коротки
в талиях и узки, как будто носители их выросли из них. Молодые же были в
дворянских расстегнутых мундирах с низкими талиями и широких в плечах, с
белыми жилетами, или в мундирах с черными воротниками и лаврами, шитьем
министерства юстиции. К молодым же принадлежали придворные мундиры,
кое-где украшавшие толпу.
Но деление на молодых и старых не совпадало с делением партий. Некото-
рые из молодых, по наблюдениям Левина, принадлежали к старой партии, и
некоторые, напротив, самые старые дворяне шептались со Свияжским и, оче-
видно, были горячими сторонниками новой партии.
Левин стоял в маленькой зале, где курили и закусывали, подле группы
своих, прислушиваясь к тому, что говорили, и тщетно напрягая свои
умственные силы, чтобы понять, что говорилось. Сергей Иванович был цент-
ром, около которого группировались другие. Он теперь слушал Свияжского и
Хлюстова, предводителя другого уезда, принадлежащего к их партии. Хлюс-
тов не соглашался идти со своим уездом просить Снеткова баллотироваться,
а Свияжский уговаривал его сделать это, и Сергей Иванович одобрял этот
план. Левин не понимал, зачем было враждебной партии просить баллотиро-
ваться того предводителя, которого они хотели забаллотировать.
Степан Аркадьич, только что закусивший и выпивший, обтирая душистым
батистовым с каемками платком рот, подошел к ним в своем камергерском
мундире.
— Занимаем позицию, — сказал он, расправляя обе бакенбарды, — Сергей
Иваныч!
И, прислушавшись к разговору, он подтвердил мнение Свияжского.
— Довольно одного уезда, а Свияжский уже, очевидно, оппозиция, — ска-
зал он всем, кроме Левина, понятные слова.
— Что, Костя, и ты вошел, кажется, во вкус? — прибавил он, обращаясь к
Левину, и взял его под руку. Левин и рад был бы войти во вкус, но не мог
понять, в чем дело, и, отойдя несколько шагов от говоривших, выразил
Степану Аркадьичу свое недоумение, зачем было просить губернского пред-
водителя.
— O sancta simplicitas! — сказал Степан Аркадьич и кратко и ясно рас-
толковал Левину, в чем дело.
Если бы, как в прошлые выборы, все уезды просили губернского предводи-
теля, то его выбрали бы всеми белыми. Этого не нужно было. Теперь же во-
семь уездов согласны просить; если же два откажутся просить, то Снетков
может отказаться от баллотировки. И тогда старая партия может выбрать
другого из своих, так как расчет весь будет потерян. Но если только один
уезд Свияжского не будет просить, Снетков будет баллотироваться. Его да-
же выберут и нарочно переложат ему, так что противная партия собьется со
счета, и, когда выставят кандидата из наших, они же ему переложат.
Левин понял, но не совсем, и хотел еще сделать несколько вопросов,
когда вдруг все заговорили, зашумели и двинулись в большую залу.
— Что такое? что? кого? — Доверенность? кому? что? — Опровергают? — Не
доверенность. — Флерова не допускают. Что же, что под судом? — Этак ни-
кого не допустят. Это подло. — Закон! — слышал Левин с разных сторон и
вместе со всеми, торопившимися куда-то и боявшимися что-то пропустить,
направился в большую залу и, теснимый дворянами, приблизился к гу-
бернскому столу, у которого что-то горячо спорили губернский предводи-
тель, Свияжский и другие коноводы.

XXVIII

Левин стоял довольно далеко. Тяжело, с хрипом дышавший подле него один
дворянин и другой, скрипевший толстыми подошвами, мешали ему ясно слы-
шать. Он издалека слышал только мягкий голос предводителя, потом визгли-
вый голос ядовитого дворянина и потом голос Свияжского. Они спорили,
сколько он мог понять, о значении статьи закона и о значении слов: нахо-
дившегося под следствием.
Толпа раздалась, чтобы дать дорогу подходившему к столу Сергею Ивано-
вичу. Сергей Иванович, выждав окончания речи ядовитого дворянина, ска-
зал, что ему кажется, что вернее всего было бы справиться со статьей за-
кона, и попросил секретаря найти статью. В статье было сказано, что в
случае разногласия надо баллотировать.
Сергей Иванович прочел статью и стал объяснять ее значение, но тут

один высокий, толстый, сутуловатый, с крашеными усами, в узком мундире с
подпиравшим ему сзади шею воротником помещик перебил его. Он подошел к
столу и, ударив по нем перстнем, громко закричал:
— Баллотировать! На шары! Нечего разговаривать! На шары!
Тут вдруг заговорило несколько голосов, и высокий дворянин с перстнем,
все более и более озлобляясь, кричал громче и громче. Но нельзя было ра-
зобрать, что он говорил.
Он говорил то самое, что предлагал Сергей Иванович; но, очевидно, он
ненавидел его и всю его партию, и это чувство ненависти сообщилось всей
партии и вызвало отпор такого же, хотя и более приличного озлобления с
другой стороны. Поднялись крики, и на минуту все смешалось, так что гу-
бернский предводитель должен был просить о порядке.
— Баллотировать, баллотировать! Кто дворянин, тот понимает. Мы кровь
проливаем… Доверие монарха… Не считать предводителя, он не приказ-
чик… Да не в том дело… Позвольте, на шары! Гадость!.. — слышались
озлобленные, неистовые крики со всех сторон. Взгляды и лица были еще оз-
лобленнее и неистовее речи. Они выражали непримиримую ненависть. Левин
совершенно не понимал, в чем было дело, и удивлялся той страстности, с
которою разбирался вопрос о том, баллотировать или не баллотировать мне-
ние о Флерове. Он забывал, как ему потом разъяснил Сергей Иванович, тот
силлогизм, что для общего блага нужно было свергнуть губернского предво-
дителя; для свержения же предводителя нужно было большинство шаров; для
большинства же шаров нужно было дать Флерову право голоса; для признания
же Флерова способным надо было объяснить, как понимать статью закона.
— А один голос может решить все дело, и надо быть серьезным и последо-
вательным, если хочешь служить общественному делу, — заключил Сергей
Иванович.
Но Левин забыл это, и ему было тяжело видеть этих уважаемых им, хоро-
ших людей в таком неприятном, злом возбуждении. Чтоб избавиться от этого
тяжелого чувства, он, не дождавшись конца прений, ушел в залу, где нико-
го не было, кроме лакеев около буфета. Увидав хлопотавших лакеев над пе-
ретиркой посуды и расстановкой тарелок и рюмок, увидав их спокойные,
оживленные лица, Левин испытал неожиданное чувство облегчения, точно из
смрадной комнаты он вышел на чистый воздух. Он стал ходить взад и впе-
ред, с удовольствием глядя на лакеев. Ему очень понравилось, как один
лакей с седыми бакенбардами, выказывая презрение к другим, молодым, ко-
торые над ним подтрунивали, учил их, как надо складывать салфетки. Левин
только что собирался вступить в разговор со старым лакеем, как секретарь
дворянской опеки, старичок, имевший специальность знать всех дворян гу-
бернии по имени и отчеству, развлек его.
— Пожалуйте, Константин Дмитрич, — сказал он ему, — вас братец ищут.
Баллотируется мнение.
Левин вошел в залу, получил беленький шарик и вслед за братом Сергеем
Ивановичем подошел к столу, у которого стоял с значительным и ироничес-
ким лицом, собирая в кулак бороду и нюхая ее, Свияжский. Сергей Иванович
вложил руку в ящик, положил куда-то свой шар и, дав место Левину, оста-
новился тут же. Левин подошел, но, совершенно забыв, в чем дело, и сму-
тившись, обратился к Сергею Ивановичу с вопросом: «Куда класть?» Он
спросил тихо, в то время как вблизи говорили, так что он надеялся, что
его вопрос не услышат. Но говорившие замолкли, и неприличный вопрос его
был услышан. Сергей Иванович нахмурился.
— Это дело убеждения каждого, — сказал он строго.
Некоторые улыбнулись. Левин покраснел, поспешно сунул под сукно руку и
положил направо, так как шар был в правой руке. Положив, он вспомнил.
что надо было засунуть и левую руку, и засунул ее, но уже поздно, и, еще
более сконфузившись, поскорее ушел в самые задние ряды.
— Сто двадцать шесть избирательных! Девяносто восемь неизбирательных!-
прозвучал невыговаривающий букву р голос секретаря. Потом послышался
смех: пуговица и два ореха нашлись в ящике. Дворянин был допущен, и но-
вая партия победила.
Но старая партия не считала себя побежденною. Левин услыхал, что Снет-
кова просят баллотироваться, и увидал, что толпа дворян окружала гу-
бернского предводителя, который говорил что-то. Левин подошел ближе. От-
вечая дворянам, Снетков говорил о доверии дворянства, о любви к нему,
которой он не стоит, ибо вся заслуга его состоит в преданности дво-
рянству, которому он посвятил двенадцать лет службы. Несколько раз он
повторял слова: «Служил сколько было сил, верой и правдой, ценю и благо-
дарю», — и вдруг остановился от душивших его слез и вышел из залы. Про-
исходили ли эти слезы от сознания несправедливости к нему, от любви к
дворянству или от натянутости положения, в котором он находился,
чувствуя себя окруженным врагами, но волнение сообщилось, большинство
дворян было тронуто, и Левин почувствовал нежность к Снеткову.
В дверях губернский предводитель столкнулся с Левиным.
— Виноват, извините, пожалуйста, — сказал он, как незнакомому; но, уз-
нав Левина, робко улыбнулся. Левину показалось, что он хотел сказать
что-то, но не мог от волнения. Выражение его лица и всей фигуры в мунди-
ре, крестах и белых с галунами панталонах, как он торопливо шел, напом-
нило Левину травимого зверя, который видит, что дело его плохо. Это вы-
ражение в лице предводителя было особенно трогательно Левину, потому что
вчера только он по делу опеки был у него дома и видел его во всем вели-
чии доброго и семейного человека. Большой дом со старою семейною ме-
белью; не щеголеватые, грязноватые, но почтительные старые лакеи, оче-
видно еще из прежних крепостных, не переменившие хозяина; толстая, доб-
родушная жена в чепчике с кружевами и турецкой шали, ласкавшая хоро-
шенькую внучку, дочь дочери; молодчик сын, гимназист шестого класса,
приехавший из гимназии и, здороваясь с отцом, поцеловавший его большую
руку; внушительные ласковые речи и жесты хозяина — все это вчера возбу-
дило в Левине невольное уважение и сочувствие. Левину трогателен и жалок
был теперь этот старик, и ему хотелось сказать ему что-нибудь приятное.
— Стало быть, вы опять наш предводитель, — сказал он.
— Едва ли, — испуганно оглянувшись, сказал предводитель. — Я устал, уж
стар. Есть достойнее и моложе меня, пусть послужат.
И предводитель скрылся в боковую дверь.
Наступила самая торжественная минута. Тотчас надо было приступить к
выборам. Коноводы той и другой партии по пальцам высчитывали белые и
черные. Прения о Флерове дали новой партии не только один шар Флерова,
но еще и выигрыш времени, так что могли быть привезены три дворянина,
кознями старой партии лишенные возможности участвовать в выборах. Двух
дворян, имевших слабость к вину, напоили пьяными клевреты Снеткова, а у
третьего увезли мундирную одежду.
Узнав об этом, новая партия успела во время прений о Флерове послать
на извозчике своих обмундировать дворянина и из двух напоенных привезти
одного в собрание.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

ленные слова, свой день и свои планы на отъезд.
— Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, — говорила она. — Зачем
ждать здесь развода? Разве не все равно в деревне? Я не могу больше
ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать про развод. Я решила,
что это не будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?
— О да!- сказал он, с беспокойством взглянув в ее взволнованное лицо.
— Что же вы там делали, кто был? — сказала она, помолчав.
Вронский назвал гостей.
— Обед был прекрасный, и гонка лодок, и все это было довольно мило, но
в Москве не могут без ridicule. Явилась какая-то дама, учительница пла-
ванья шведской королевы, и показывала свое искусство.
— Как? плавала? — хмурясь, спросила Анна.
— В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная. Так
когда же едем?
— Что за глупая фантазия! Что же, она особенно как-нибудь плавает? —
не отвечая, сказала Анна.
— Решительно ничего особенного. Я и говорю, глупо ужасно. Так когда же
ты думаешь ехать?
Анна встряхнула головой, как бы желая отогнать неприятную мысль.
— Когда ехать? Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. Послезавт-
ра.
— Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, —
сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя ма-
тери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смуще-
ние его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранялась от
него. Теперь уже не учительница шведской королевы, а княжна Сорокина,
которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, предста-
вилась Анне.
— Ты можешь поехать завтра? — сказала она.
— Да нет же! По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не по-
лучатся завтра, — отвечал он.
— Если так, то мы не уедем совсем.
— Да отчего же?
— Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!
— Почему же? — как бы с удивлением сказал Вронский. — Ведь это не име-
ет смысла!
— Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела
нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, —
Ганна. Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не
люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненату-
рально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть нату-
ральна!
На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему наме-
рению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не мог-
ла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.
— Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой вне-
запной любви.
— Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?
— Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, — сказал он ти-
хо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. — Очень жаль, если ты не уважа-
ешь…
— Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна
быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это
сказать.
— Нет, это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со
стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил:- Для чего ты
испытываешь мое терпение? — сказал он с таким видом, как будто мог бы
сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет пределы.
— Что вы хотите этим сказать? — вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в
явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в
жестоких, грозных глазах.
— Я хочу сказать… — начал было он, но остановился. — Я должен спро-
сить, чего вы от меня хотите.
— Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули
меня, как вы думаете, — сказала она, поняв все то, чего он не досказал.
— Но этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало
быть, все кончено!
Она направилась к двери.
— Постой! По…стой!- сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки
бровей, но останавливая ее за руку. — В чем дело? Я сказал, что отъезд
надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я не-
честный человек.
— Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем по-
жертвовал для меня, — сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, —
что это хуже, чем нечестный человек, — это человек без сердца.
— Нет, есть границы терпению!- вскрикнул он и быстро выпустил ее руку.
«Он ненавидит меня, это ясно», — подумала она и молча, не оглядываясь,
неверными шагами вышла из комнаты.
«Он любит другую женщину, это еще яснее, — говорила она себе, входя в
свою комнату. — Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все кончено, — пов-
торила она сказанные ею слова, — и надо кончить».
«Но как?» — спросила она себя и села на кресло пред зеркалом.
Мысли о том, куда она поедет теперь — к тетке ли, у которой она воспи-
тывалась, к Долли, или просто одна за границу, и о том, что он делает
теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще
примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петер-
бургские бывшие знакомые, как посмотрит на это Алексей Александрович, и
много других мыслей о том, что будет теперь, после разрыва, приходили ей
в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям. В душе ее была
какая-то неясная мысль, которая одна интересовала ее, но она не могла ее
сознать. Вспомнив еще раз об Алексее Александровиче, она вспомнила и
время своей болезни после родов и то чувство, которое тогда не оставляло
ее. «Зачем я не умерла?» — вспомнились ей тогдашние ее слова и тогдашнее
ее чувство. И она вдруг поняла то, что было в ее душе. Да, это была та
мысль, которая одна разрешала все. «Да, умереть!..»
«И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд —
все спасается смертью. Умереть — и он будет раскаиваться, будет жалеть,

будет любить, будет страдать за меня». С остановившеюся улыбкой состра-
дания к себе она сидела на кресле, снимая и надевая кольца с левой руки,
живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти.
Приближающиеся шаги, его шаги, развлекли ее. Как бы занятая уклады-
ваньем своих колец, она не обратилась даже к нему.
Он подошел к ней и, взяв ее за руку, тихо сказал:
— Анна, поедем послезавтра, если хочешь. Я на все согласен.
Она молчала.
— Что же? — спросил он.
— Ты сам знаешь, — сказала она, и в ту же минуту, не в силах удержи-
ваться более, она зарыдала.
— Брось меня, брось!- выговаривала она между рыданьями. — Я уеду завт-
ра… Я больше сделаю. Кто я? развратная женщина. Камень на твоей шее. Я
не хочу мучать тебя, не хочу! Я освобожу тебя. Ты не любишь, ты любишь
другую!
Вронский умолял ее успокоиться и уверял, что нет призрака основания ее
ревности, что он никогда не переставал и не перестанет любить ее, что он
любит больше, чем прежде.
— Анна, за что так мучать себя и меня? — говорил он, целуя ее руки. В
лице его теперь выражалась нежность, и ей казалось, что она слышала ухом
звук слез в его голосе и на руке своей чувствовала их влагу.
И мгновенно отчаянная ревность Анны перешла в отчаянную, страстную
нежность; она обнимала его, покрывала поцелуями его голову, шею, руки.

XXV

Чувствуя, что примирение было полное, Анна с утра оживленно принялась
за приготовление к отъезду. Хотя и не было решено, едут ли они в поне-
дельник, или во вторник, так как оба вчера уступали один другому, Анна
деятельно приготавливалась к отъезду, чувствуя себя теперь совершенно
равнодушной к тому, что они уедут днем раньше или позже. Она стояла в
своей комнате над открытым сундуком, отбирая вещи, когда он, уже одетый,
раньше обыкновенного вошел к ней.
— Я сейчас съезжу к maman, она может прислать мне деньги чрез Егорова.
И завтра я готов ехать, — сказал он.
Как ни хорошо она была настроена, упоминание о поездке на дачу к мате-
ри кольнуло ее.
— Нет, я и сама не успею, — сказала она и тотчас же подумала: «Стало
быть, можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела». — Нет,
как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я сейчас приду, только отоб-
рать эти ненужные вещи, — сказала она, передавая на руку Аннушки, на ко-
торой уже лежала гора тряпок, еще что-то.
Вронский ел свой бифстек, когда она вышла в столовую.
— Ты не поверишь, как мне опостылели эти комнаты, — сказала она, са-
дясь подле него к своему кофею. — Ничего нет ужаснее этих chambres
garnies. Нет выражения лица в них, нет души. Эти часы, гардины, главное
обои — кошмар. Я думаю о Воздвиженском, как об обетованной земле. Ты не
отсылаешь еще лошадей?
— Нет, они поедут после нас. А ты куда-нибудь едешь?
— Я хотела съездить к Вильсон. Мне ей свезти платья. Так решительно
завтра? — сказала она веселым голосом; но вдруг лицо ее изменилось.
Камердинер Вронского пришел спросить расписку на телеграмму из Петер-
бурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он, как
бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и пос-
пешно обратился к ней.
— Непременно завтра я все кончу.
— От кого депеша? — спросила она, не слушая его.
— От Стивы, — отвечал он неохотно.
— Отчего же ты не показал мне? Какая же может быть тайна между Стивой
и мной?
Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу.
— Я не хотел показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфиро-
вать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?
— О разводе?
— Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться. На днях обещал реши-
тельный ответ. Да вот прочти.
Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал
Вронский. В конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю все
возможное и невозможное.
— Я вчера сказала, что мне совершенно все равно, когда я получу и даже
получу ли развод, — сказала она покраснев. — Не было никакой надобности
скрывать от меня. «Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку
с женщинами», — подумала она.
— А Яшвин хотел приехать нынче утром с Войтовым, — сказал Вронский, —
кажется, что он выиграл с Певцова все, и даже больше того, что тот может
заплатить, — около шестидесяти тысяч.
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он так очевидно этой пере-
меной разговора показывал ей, что она раздражена, — почему же ты дума-
ешь, что это известие так интересует меня, что надо даже скрывать? Я
сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим так же
мало интересовался, как и я.
— Я интересуюсь потому, что люблю ясность, — сказал он.
— Ясность не в форме, а в любви, — сказала она, все более и более
раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он го-
ворил. — Для чего ты желаешь этого?
«Боже мой, опять о любви», — подумал он, морщась.
— Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, — ска-
зал он.
— Детей не будет.
— Это очень жалко, — сказал он.
— Тебе это нужно для детей, а обо мне ты не думаешь? — сказала она,
совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: «для тебя и для детей».
Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее.
Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее
красотой.
— Ах, я сказал: для тебя. Более всего для тебя, — морщась, точно от
боли, повторил он, — потому что я уверен, что бо’льшая доля твоего разд-
ражения происходит от неопределенности положения.
«Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная не-
нависть ко мне», подумала она, не слушая его слов, но с ужасом вглядыва-
ясь в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из
его глаз.
— Причина не та, — сказала она, — и я даже не понимаю, как причиной

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

своего сына, — хотела она сказать, но сыном она не могла шутить… — по-
зору свое имя», и еще что-нибудь в таком роде, — добавила она. — Вообще
он скажет со своею государственною манерой и с ясностью и точностью, что
он не может отпустить меня, но примет зависящие от него меры остановить
скандал. И сделает спокойно, аккуратно то, что скажет. Вот что будет.
Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила
она, вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями
его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему все, что
только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего за ту
страшную вину, которою она была пред ним виновата.
— Но, Анна, — сказал Вронский убедительным, мягким голосом, стараясь
успокоить ее, — все-таки необходимо сказать ему, а потом уж руководиться
тем, что он предпримет.
— Что ж, бежать?
— Отчего ж и не бежать? Я не вижу возможности продолжать это. И не для
себя, — я вижу, что вы страдаете.
— Да, бежать, и мне сделаться вашею любовницей? — злобно сказала она.
— Анна! — укоризненно-нежно проговорил он.
— Да, — продолжала она, — сделаться вашею любовницей и погубить все…
Она опять хотела сказать: сына, но не могла выговорить этого слова.
Вронский не мог понять, как она, со своею сильною, честною натурой,
могла переносить это положение обмана и не желать выйти из него; но он
не догадывался, что главная причина этого было то слово сын, которого
она не могла выговорить. Когда она думала о сыне и его будущих отношени-
ях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно за то, что
она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только ус-
покоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы все оставалось
по-старому и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с
сыном.
— Я прошу тебя, я умоляю тебя, — вдруг совсем другим, искренним и неж-
ным тоном сказала она, взяв его за руку, — никогда не говори со мной об
этом!
— Но, Анна…
— Никогда. Предоставь мне. Всю низость, весь ужас своего положения я
знаю; но это не так легко решить, как ты думаешь. И предоставь мне, и
слушайся меня. Никогда со мной не говори об этом. Обещаешь ты мне?..
Нет, нет, обещай!..
— Я все обещаю, но я не могу быть спокоен, особенно после того, что ты
сказала. Я не могу быть спокоен, когда ты не можешь быть спокойна…
— Я!- повторила она. — Да, я мучаюсь иногда; но это пройдет, если ты
никогда не будешь говорить со мной об этом. Когда ты говоришь со мной об
этом, тогда только это меня мучает.
— Я не понимаю, — сказал он.
— Я знаю, — перебила она его, — как тяжело твоей честной натуре лгать,
и жалею тебя. Я часто думаю, как для меня ты погубил свою жизнь.
— Я то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за меня ты могла
пожертвовать всем? Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
— Я несчастлива? — сказала она,приближаясь к нему и с восторженною
улыбкой любви глядя на него, — я — как голодный человек, которому дали
есть. Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему,
но он не несчастлив. Я несчастлива? Нет, вот мое счастье…
Она услыхала голос возвращавшегося сына и, окинув быстрым взглядом
террасу, порывисто встала. Взгляд ее зажегся знакомым ему огнем, она
быстрым движением подняла свои красивые, покрытые кольцами руки, взяла
его за голову, посмотрела на него долгим взглядом и, приблизив свое лицо
с открытыми, улыбающимися губами, быстро поцеловала его рот и оба глаза
и оттолкнула. Она хотела идти, но он удержал ее.
— Когда? — проговорил он шепотом, восторженно глядя на нее.
— Нынче, в час, — прошептала она и, тяжело вздохнув, пошла своим лег-
ким и быстрым шагом навстречу сыну.
Сережу дождь застал в большом саду, и они с няней просидели в беседке.
— Ну, до свиданья, — сказала она Вронскому. — Теперь скоро надо на
скачки. Бетси обещала заехать за мной.
Вронский, взглянув на часы, поспешно уехал.

XXIV

Когда Вронский смотрел на часы на балконе Карениных, он был так раст-
ревожен и занят своими мыслями, что видел стрелки на циферблате, но не
мог понять, который час. Он вышел на шоссе и направился, осторожно сту-
пая по грязи, к своей коляске. Он был до такой степени переполнен
чувством к Анне, что и не подумал о том, который час и есть ли ему еще
время ехать к Брянскому. У него оставалась, как это часто бывает, только
внешняя способность памяти, указывающая, что вслед за чем решено сде-
лать. Он подошел к своему кучеру, задремавшему на козлах в косой уже те-
ни густой липы, полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мо-
шек,бившихся над плотными лошадьми, и, разбудив кучера, вскочил в коляс-
ку и велел ехать к Брянскому. Только отъехав верст семь, он настолько
опомнился, что посмотрел на часы и понял, что было половина шестого и
что он опоздал.
В этот день было несколько скачек: скачка конвойных, потом двух-
верстная офицерская, четырехверстная и та скачка, в которой он скакал. К
своей скачке он мог поспеть, но если он поедет к Брянскому, то он только
так приедет, и приедет, когда уже будет весь двор. Это было нехорошо. Но
он дал Брянскому слово быть у него и потому решил ехать дальше, приказав
кучеру не жалеть тройки.
Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта
быстрая езда успокоила его. Все тяжелое, что было в его отношениях к Ан-
не, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, все выскочило
из его головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о
том, что он все-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынеш-
ней ночи вспыхивало ярким светом в его воображении.
Чувство предстоящей скачки все более и более охватывало его, по мере
того как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи
ехавших с дач и из Петербурга на скачки.
На его квартире никого уже не было дома: все были на скачках, и лакей
его дожидался у ворот. Пока он переодевался, лакей сообщил ему,что уже

начались вторые скачки, что приходило много господ спрашивать про него и
из конюшни два раза прибегал мальчик.
Переодевшись без торопливости (он никогда не торопился и не терял са-
мообладания), Вронский велел ехать к баракам. От бараков ему уже были
видны море экипажей, пешеходов, солдат, окружавших гипподром, и кипящие
народом беседки. Шли, вероятно, вторые скачки, потому что в то время,
как он входил в барак, он слышал звонок. Подходя к конюшне, он встретил-
ся с белоногим рыжим Гладиатором Махотина, которого в оранжевой с синим
попоне, с кажущимися огромными, отороченными синим ушами, вели на гип-
подром.
— Где Корд? — спросил он у конюха.
— В конюшне, седлают.
В отворенном деннике Фру-Фру уже была оседлана. Ее собирались выво-
дить.
— Не опоздал?
— All right! Аll right! Все исправно, все исправно, — проговорил анг-
личанин, — не будьте взволнованы.
Вронский еще раз окинул взглядом прелестные, любимые формы лошади,
дрожавшей всем телом, и, с трудом оторвавшись от этого зрелища, вышел из
барака. Он подъехал к беседкам в самое выгодное время для того, чтобы не
обратить на себя ничьего внимания. Только что кончилась двухверстная
скачка, и все глаза были устремлены на кавалергарда впереди и лейб-гуса-
ра сзади, из последних сил погонявших лошадей и подходивших к столбу. Из
середины и извне круга все теснились к столбу, и кавалергардская группа
солдат и офицеров громкими возгласами выражала радость ожидаемого тор-
жества своего офицера и товарища. Вронский незаметно вошел в середину
толпы почти в то самое время, как раздался звонок, оканчивающий скачки,
и высокий, забрызганный грязью кавалергард, пришедший первым, опустив-
шись на седло, стал спускать поводья своему серому, потемневшему от по-
ту, тяжело дышавшему жеребцу.
Жеребец, с усилием тыкаясь ногами, укоротил быстрый ход своего большо-
го тела, и кавалергардский офицер, как человек, проснувшийся от тяжелого
сна, оглянулся кругом и с трудом улыбнулся. Толпа своих и чужих окружила
его.
Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, кото-
рая сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась пред беседками. Он
узнал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно,
чтобы не развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся
знакомые останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и
расспрашивая его, почему он опоздал.
В то время как скакавшие были призваны в беседку для получения призов
и все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с
эксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но
более красивый и румяный, с красным носом и пьяным, открытым лицом, по-
дошел к нему.
— Ты получил мою записку? — сказал он. — Тебя никогда не найдешь.
Александр Вронский, несмотря на разгульную, в особенности пьяную
жизнь, по которой он был известен, был вполне придворный человек.
Он теперь, говоря с братом о неприятной весьма для него вещи, зная,
что глаза многих могут быть устремлены на них, имел вид улыбающийся, как
будто он о чем-нибудь неважном шутил с братом.
— Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, — сказал Алек-
сей.
— Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в
понедельник тебя встретили в Петергофе.
— Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них
заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое…
— Да, но тогда не служат, не…
— Я тебя прошу не вмешиваться, и только.
Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя че-
люсть его дрогнула,что с ним бывало редко. Он, как человек с очень доб-
рым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал
подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен. Алек-
сандр Вронский весело улыбнулся.
— Я только хотел передать письмо матушки. Отвечай ей и не расстраивай-
ся пред ездой. Bonne chance, — прибавил он, улыбаясь, и отошел от него.
Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.
— Не хочешь знать приятелей! Здравствуй, mon cher! — заговорил Степан
Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в
Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбар-
дами. — Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество. Когда уви-
димся?
— Заходи завтра в артель, — сказал Вронский — и, пожав его, извиняясь,
за рукав пальто, отошел на середину гипподрома, куда уже вводили лошадей
для большой скачки с препятствиями.
Потные, измученные скакавшие лошади, проваживаемые конюхами, уводились
домой, и одна за другой появлялись новые к предстоящей скачке, свежие,
большею частию английские лошади, в капорах, со своими поддернутыми жи-
вотами, похожие на странных огромных птиц. Направо водили поджарую кра-
савицу Фру-Фру, которая, как на пружинах, переступала на своих эластич-
ных и довольно длинных бабках. Недалеко от нее снимали попону с лопоухо-
го Гладиатора. Крупные, прелестные, совершенно правильные формы жеребца
с чудесным задом и необычайно короткими, над самыми копытами сидевшими
бабками невольно останавливали на себе внимание Вронского. Он хотел по-
дойти к своей лошади, но его опять задержал знакомый.
— А, вот Каренин!- сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. —
Ищет жену, а она в середине беседки. Вы не видали ее?
— Нет, не видал, — отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку,
в которой ему указывали на Каренину, подошел к своей лошади.
Не успел Вронский посмотреть седло, о котором надо было сделать распо-
ряжение, как скачущих позвали к беседке для вынимания нумеров и отправ-
ления. С серьезными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать че-
ловек офицеров сошлись к беседке и разобрали нумера. Вронскому достался
седьмой нумер. Послышалось: «Садиться!»
Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на кото-
рый устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он
обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей
лошади. Корд для торжества скачек оделся в свой парадный костюм: черный
застегнутый сюртук, туго накрахмаленные воротнички, подпиравшие ему ще-
ки, и в круглую черную шляпу и ботфорты. Он был, как и всегда, спокоен и
важен и сам держал за оба повода лошадь, стоя пред нею. Фру-Фру продол-
жала дрожать, как в лихорадке. Полный огня глаз ее косился на подходив-
шего Вронского. Вронский подсунул палец под подпругу. Лошадь покосилась

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

так же я должен буду решать, что должен делать с ней. Но, что еще веро-
ятнее и что несомненно будет, — я буду убит или ранен. Я, невиноватый
человек, жертва, — убит или ранен. Еще бессмысленнее. Но мало этого; вы-
зов на дуэль с моей стороны будет поступок нечестный. Разве я не знаю
вперед, что мои друзья никогда не допустят меня до дуэли — не допустят
того, чтобы жизнь государственного человека, нужного России, подверглась
опасности? Что же будет? Будет то, что я, зная вперед то, что никогда
дело не дойдет до опасности, захотел только придать себе этим вызовом
некоторый ложный блеск. Это нечестно, это фальшиво, это обман других и
самого себя. Дуэль немыслима, и никто не ждет ее от меня. Цель моя сос-
тоит в том, чтоб обеспечить свою репутацию, нужную мне для беспре-
пятственного продолжения своей деятельности». Служебная деятельность, и
прежде в глазах Алексея Александровича имевшая большое значение, теперь
представлялась ему особенно значительна.
Обсудив и отвергнув дуэль, Алексей Александрович обратился к разводу —
другому выходу, избранному некоторыми из тех мужей, которых он вспомнил.
Перебирая в воспоминании все известные случаи разводов (их было очень
много в самом высшем, ему хорошо известном обществе), Алексей Александ-
рович не нашел ни одного, где бы цель развода была та, которую он имел в
виду. Во всех этих случаях муж уступал или продавал неверную жену, и та
самая сторона, которая за вину не имела права на вступление в брак,
вступала в вымышленные, мнимо узаконенные отношения с новым супругом. В
своем же случае Алексей Александрович видел, что достижение законного,
то есть такого развода, где была бы только отвергнута виновная жена, не-
возможно. Он видел, что сложные условия жизни,в которых он находился, не
допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон
для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность
этой жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и
были, что применение этих доказательств уронило бы его в общественном
мнении более, чем ее.
Попытка развода могла привести только к скандальному процессу, который
был бы находкой для врагов, для клеветы, унижения его высокого положения
в свете. Главная же цель — определение положения с наименьшим
расстройством — не достигалась и чрез развод. Кроме того, при разводе,
даже при попытке развода очевидно было, что жена разрывала сношения с
мужем и соединялась с своим любовником. А в душе Алексея Александровича
несмотря на полное теперь, как ему казалось, презрительное равнодушие к
жене, оставалось в отношении к ней одно чувство — нежелание того, чтоб
она беспрепятственно могла соединиться с Вронским, чтобы преступление ее
было для нее выгодно. Одна мысль эта так раздражала Алексея Александро-
вича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней боли и
приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный,
завертывал свои зябкие и костлявые ноги пушистым пледом.
«Кроме формального развода, можно было еще поступить, как Карибанов,
Паскудин и этот добрый Драм, то есть разъехаться с женой», — продолжал
он думать, успокоившись; но и эта мера представляла те же неудобства по-
зора, как и при разводе, и главное — это, точно так же как и формальный
развод, бросало его жену в объятия Вронского. «Нет, это невозможно, не-
возможно! — опять принимаясь перевертывать свой плед, громко заговорил
он. — Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастли-
вы».
Чувство ревности, которое мучало его во время неизвестности, прошло в
ту минуту, когда ему с болью был выдернут зуб словами жены. Но чувство
это заменилось другим: желанием, чтоб она не только не торжествовала, но
получила возмездие за свое преступление. Он не признавал этого чувства,
но в глубине души ему хотелось, чтоб она пострадала за нарушение его
спокойствия и чести. И, вновь перебрав условия дуэли, развода, разлуки и
вновь отвергнув их, Алексей Александрович убедился, что выход был только
один — удержать ее при себе, скрыв от света случившееся и употребив все
зависящие меры для прекращения связи и главное — в чем самому себе он не
признавался — для наказания ее. «Я должен объявить свое решение, что,
обдумав то тяжелое положение, в которое она поставила семью, все другие
выходы будут хуже для обеих сторон, чем внешнее status quo, и что тако-
вое я согласен соблюдать, но под строгим условием исполнения с ее сторо-
ны моей воли, то есть прекращения отношений с любовником», В подтвержде-
ние этого решения, когда оно уже было окончательно принято, Алексею
Александровичу — пришло еще одно важное соображение. «Только при таком
решении я поступаю и сообразно с религией, — сказал он себе, — только
при этом решении я не отвергаю от себя преступную жену, а даю ей возмож-
ность исправления и даже — как ни тяжело это мне будет — посвящаю часть
своих сил на исправление и спасение ее». Хотя Алексей Александрович и
знал, что он не может иметь на жену нравственного влияния, что из всей
этой попытки исправления ничего не выйдет, кроме лжи; хотя, переживая
эти тяжелые минуты, он и не подумал ни разу о том, чтоб искать руко-
водства в религии, — теперь, когда его решение совпадало с требованиями,
как ему казалось, религии, эта религиозная санкция его решения давала
ему полное удовлетворение иотчасти успокоение. Ему было радостно думать,
что и в столь важном жизненном деле никто не в состоянии будет сказать,
что он не поступил сообразно с правилами той религии, которой знамя он
всегда держал высоко среди общего охлаждения и равнодушия. Обдумывая
дальнейшие подробности, Алексей Александрович не видел даже, почему его
отношения к жене не могли оставаться такие же почти, как и прежде. Без
сомнения, он никогда не будет в состоянии возвратить ей своего уважения;
но не было и не могло быть никаких причин ему расстроивать свою жизнь и
страдать вследствие того, что она была дурная и неверная жена. «Да,
пройдет время, все устрояющее время, и отношения восстановятся прежние,
— сказал себе Алексей Александрович, — то есть восстановятся в такой
степени, что я не буду чувствовать расстройства в течении своей жизни.
Она должна быть несчастлива, но я не виноват и потому не могу быть нес-
частлив».

XIV

Подъезжая к Петербургу, Алексей Александрович не только вполне остано-
вился на этом решении, но и составил в своей голове письмо, которое он
напишет жене. Войдя в швейцарскую, Алексей Александрович взглянул на
письма и бумаги, принесенные из министерства, и велел внести за собой в

кабинет.
— Отложить и никого не принимать, — сказал он на вопрос швейцара, с
некоторым удовольствием, служившим признаком его хорошего расположения
духа, ударяя на слове «не принимать».
В кабинете Алексей Александрович прошелся два раза и остановился у ог-
ромного письменного стола, на котором уже были зажжены вперед вошедшим
камердинером шесть свечей, потрещал пальцами и сел, разбирая письменные
принадлежности. Положив локти на стол, он склонил набок голову, подумал
с минуту и начал писать, ни одной секунды не останавливаясь. Он писал
без обращения к ней и по-французски, употребляя местоимение «вы», не
имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке.
«При последнем разговоре нашем я выразил вам мое намерение сообщить свое
решение относительно предмета этого разговора. Внимательно обдумав все, я
пишу теперь с целью исполнить это обещание. Решение мое следующее: каковы
бы ни были ваши поступки, я не считаю себя вправе разрывать тех уз,
которыми мы связаны властью свыше. Семья не может быть разрушена по
капризу, произволу или даже по преступлению одного из супругов, и наша
жизнь должна идти, как она шла прежде. Это необходимо для меня, для вас,
для нашего сына. Я вполне уверен, что вы раскаялись и раскаиваетесь в том,
что служит поводом настоящего письма, и что вы будете содействовать мне в
том, чтобы вырвать с корнем причину нашего раздора и забыть прошедшее.В
противном случае вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего
сына. Обо всем этом более подробно надеюсь переговорить при личном
свидании. Так как время дачного сезона кончается, я просил бы вас переехать
в Петербург как можно скорее, не позже вторника. Все нужные распоряжения
для вашего переезда будут сделаны. Прошу вас заметить, что я приписываю
особенное значение исполнению этой моей просьбы.
А. Каренин
Р. S. При этом письме деньги, которые могут понадобиться для ваших
расходов».
Он прочел письмо и остался им доволен, особенно тем, что он вспомнил
приложить деньги; не было ни жестокого слова, ни упрека, но не было и
снисходительности. Главное же — был золотой мост для возвращения. Сложив
письмо и загладив его большим массивным ножом слоновой кости и уложив в
конверт с деньгами, он с удовольствием, которое всегда возбуждаемо было
в нем обращением со своими хорошо устроенными письменными принадлежнос-
тями, позвонил.
— Передашь курьеру, чтобы завтра доставил Анне Аркадьевне на дачу, —
сказал он и встал.
— Слушаю, ваше превосходительство; чай в кабинет прикажете?
Алексей Александрович велел подать чай в кабинет и, играя массивным
ножом, пошел к креслу, у которого была приготовлена лампа и начатая
французская книга о евгюбических надписях. Над креслом висел овальный, в
золотой раме, прекрасно сделанный знаменитым художником портрет Анны.
Алексей Александрович взглянул на него. Непроницаемые глаза насмешливо и
нагло смотрели на него, как в тот последний вечер их объяснения. Невыно-
симо нагло и вызывающе подействовал на Алексея Александровича вид отлич-
но сделанного художником черного кружева на голове, черных волос и белой
прекрасной руки с безымянным пальцем, покрытым перстнями. Поглядев на
портрет с минуту, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряс-
лись и произвели звук «брр», и отвернулся. Поспешно сев в кресло, он
раскрыл книгу. Он попробовал читать, но никак не мог восстановить в себе
весьма живого прежде интереса к евгюбическим надписям. Он смотрел в кни-
гу и думал о другом. Он думал не о жене, но об одном возникшем в послед-
нее время усложнении в его государственной деятельности, которое в это
время составляло главный интерес его службы. Он чувствовал, что он глуб-
же, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение и что в голове его
нарождалась — он без самообольщения мог сказать — капитальная мысль,
долженствующая распутать все это дело, возвысить его в служебной
карьере, уронить его врагов и потому принести величайшую пользу госу-
дарству. Как только человек, установив чай, вышел из комнаты, Алексей
Александрович встал и пошел к письменному столу. Подвинув на середину
портфель с текущими делами, он с чуть заметною улыбкой самодовольства
вынул из стойки карандаш и погрузился в чтение вытребованного им сложно-
го дела, относившегося до предстоящего усложнения. Усложнение было та-
кое. Особенность Алексея Александровича, как государственного человека,
та, ему одному свойственная, характерная черта, которую имеет каждый
выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием,
сдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состо-
яла в пренебрежении к бумажной официальности, в сокращении переписки, в
прямом насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности. Слу-
чилось же, что в знаменитой комиссии 2 июня было выставлено дело об оро-
шении полей Зарайской губернии, находившееся в министерстве Алексея
Александровича и представлявшее резкий пример неплодотворности расходов
и бумажного отношения к делу. Алексей Александрович знал, что это было
справедливо. Дело орошения полей Зарайской губернии было начато пред-
шественником предшественника Алексея Александровича. И действительно, на
это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно неп-
роизводительно, и все дело это, очевидно, ни к чему не могло привести.
Алексей Александрович, вступив в должность, тотчас же понял это и хотел
было наложить руки на это дело; но в первое время, когда он чувствовал
себя еще нетвердо, он знал, что это затрогивало слишком много интересов
и было неблагоразумно; потом же он, занявшись другими делами, просто за-
был про это дело. Оно, как и все дела, шло само собою, по силе инерции.
(Много людей кормилось этим делом, в особенности одно очень нравственное
и музыкальное семейство: все дочери играли на струнных инструментах.
Алексей Александрович знал это семейство и был посаженным отцом у одной
из старших дочерей.) Поднятие этого дела враждебным министерством было,
по мнению Алексея Александровича, нечестно, потому что в каждом минис-
терстве были и не такие дела, которых никто, по известным служебным при-
личиям, не поднимал. Теперь же, если уже ему бросали эту перчатку, то он
смело поднимал ее и требовал назначения особой комиссии для изучения и
поверки трудов комиссии орошения полей Зарайской губернии; но зато уже
он не давал никакого спуску и тем господам. Он требовал и назначения еще
особой комиссии по делу об устройстве инородцев. Дело об устройстве ино-
родцев было случайно поднято в комитете 2 июня и с энергиею поддерживае-
мо Алексеем Александровичем как не терпящее отлагательства по плачевному
состоянию инородцев. В комитете дело это послужило поводом к пререканию
нескольких министерств. Министерство, враждебное Алексею Александровичу,
доказывало, что положение инородцев было весьма цветущее и что предпола-
гаемое переустройство может погубить их процветание, а если что есть
дурного, то это вытекает только из неисполнения министерством Алексея
Александровича предписанных законом мер. Теперь Алексей Александрович

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

остановки. Он держался одною рукой за окно остановившейся на углу каре-
ты, из которой высовывались женская голова в бархатной шляпе и две детс-
кие головки, и улыбался и манил рукой зятя. Дама улыбалась доброю улыб-
кой и тоже махала рукой Алексею Александровичу. Это была Долли с детьми.
Алексей Александрович никого не хотел видеть в Москве, а менее всего
брата своей жены. Он приподнял шляпу и хотел проехать, но Степан Ар-
кадьич велел его кучеру остановиться и подбежал к нему через снег.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли?, А я вчера был у Дюссо
и вижу на доске «Каренин»,, а мне и в голову не пришло, что это ты! —
говорил Степан Аркадьич, всовываясь с головой в окно кареты. — А то я бы
зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу,
чтобы отряхнуть с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
— Мне некогда было, я очень занят, — сухо ответил Алексей Александро-
вич.
— Пойдем же к жене, она так хочет тебя видеть.
Алексей Александрович развернул плед, под которым были закутаны его
зябкие ноги, и, выйдя из кареты, пробрался через снег к Дарье Александ-
ровне.
— Что же это, Алексей Александрович, за что вы нас так обходите? —
сказала Долли, улыбаясь.
— Я очень занят был. Очень рад вас видеть, — сказал он тоном, который
ясно говорил, что он огорчен этим. — Как ваше здоровье?
— Ну, что моя милая Анна?
Алексей Александрович промычал что-то и хотел уйти. Но Степан Аркадьич
остановил его.
— А вот что мы сделаем завтра. Долли, зови его обедать! Позовем Козны-
шева и Песцова, чтоб его угостить московскою интеллигенцией.
— Так,пожалуйста, приезжайте, — сказала Долли, — мы вас будем ждать в
пять, шесть часов, если хотите. Ну, что моя милая Анна? Как давно…
— Она здорова, — хмурясь, промычал Алексей Александрович. — Очень рад!
— и он направился к своей карете.
— Будете? — прокричала Долли.
Алексей Александрович проговорил что-то, чего Долли не могла расслы-
шать в шуме двигавшихся экипажей.
— Я завтра заеду!- прокричал ему Степан Аркадьич.
Алексей Александрович сел в карету и углубился в нее так, чтобы не ви-
дать и не быть видимым.
— Чудак! — сказал Степан Аркадьич жене и, взглянув на часы, сделал
пред лицом движение рукой, означающее ласку жене и детям, и молодецки
пошел по тротуару.
— Стива! Стива!- закричала Долли, покраснев.
Он обернулся.
— Мне ведь нужно пальто Грише купить и Тане. Дай же мне денег!
— Ничего, ты скажи, что я отдам, — и он скрылся, весело кивнув головой
проезжавшему знакомому.

VII

На другой день было воскресенье. Степан Аркадьич заехал в Большой те-
атр на репетицию балета и передал Маше Чибисовой, хорошенькой, вновь
поступившей по его протекции танцовщице, обещанные накануне коральки, и
за кулисой, в денной темноте театра, успел поцеловать ее хорошенькое,
просиявшее от подарка личико. Кроме подарка коральков, ему нужно было
условиться с ней о свидании после балета. Объяснив ей, что ему нельзя
быть к началу балета, он обещался, что приедет к последнему акту и све-
зет ее ужинать. Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выб-
рал рыбу и спаржу к обеду и в двенадцать часов был уже у Дюссо, где ему
нужно было быть у троих, как на его счастье, стоявших в одной гостинице:
у Левина, остановившегося тут и недавно приехавшего из-за границы, у но-
вого своего начальника, только что поступившего на это высшее место и
ревизовавшего Москву, и у зятя Каренина, чтобы его непременно привезти
обедать.
Степан Аркадьич любил пообедать, но еще более любил дать обед, не-
большой, но утонченный и по еде, и питью, и по выбору гостей. Программа
нынешнего обеда ему очень понравилась: будут окуни живые, спаржа и la
piece de resistance — чудесный, но простой ростбиф и сообразные вины:
это из еды и питья. А из гостей будут Кити и Левин, и, чтобы незаметно
это было, будет еще кузина и Щербацкий молодой, и la piece de resistance
из гостей — Кознышев Сергей и Алексей Александрович. Сергей Иванович —
москвич и философ, Алексей Александрович — петербуржец и практик; да по-
зовет еще известного чудака энтузиаста Песцова, либерала, говоруна, му-
зыканта, историка и милейшего пятидесятилетнего юношу, который будет со-
ус или гарнир к Кознышеву и Каренину. Он будет раззадоривать и стравли-
вать их.
Деньги от купца за лес по второму сроку были получены и еще не издер-
жаны, Долли была очень мила добра последнее время, и мысль этого обеда
во всех отношениях радовала Степана Аркадьича. Он находился в самом ве-
селом расположении духа. Были два обстоятельства немножко неприятные; но
оба эти обстоятельства тонули в море добродушного веселья, которое вол-
новалось в душе Степана Аркадьича. Эти два обстоятельства были: первое
то, что вчера он, встретив на улице Алексея Александровича, заметил, что
он сух и строг с ним, и, сведя это выражение лица Алексея Александровича
и то, что он не приехал к ним и не дал знать о себе, с теми толками, ко-
торые он слышал об Анне и Вронском, Степан Аркадьич догадывался, что
что-то не ладно между мужем и женою.
Это было одно неприятное. Другое немножко неприятное было то, что но-
вый начальник, как все новые начальники, имел уж репутацию страшного че-
ловека, встающего в шесть часов утра, работающего, как лошадь, и требую-
щего такой же работы от подчиненных. Кроме того, новый начальник этот
еще имел репутацию медведя в обращении и был, по слухам, человек совер-
шенно противоположного направления тому, к которому принадлежал прежний
начальник и до сих пор принадлежал сам Степан Аркадьич. Вчера Степан Ар-
кадьич являлся по службе в мундире, и новый начальник был очень любезен
и разговорился с Облонским, как с знакомым; поэтому Степан Аркадьич счи-
тал своею обязанностью сделать ему визит в сюртуке. Мысль о том, что но-
вый начальник может нехорошо принять его, было это другое неприятное
обстоятельство. Но Степан Аркадьич инстинктивно чувствовал, что все об-

разуется прекрасно. «Все люди, все человеки, как и мы грешные: из чего
злиться и ссориться?» — думал он, входя в гостиницу.
— Здорово, Василий, — говорил он, в шляпе набекрень проходя по коридо-
ру и обращаясь к знакомому лакею, — ты бакенбарды отпустил? Левин —
седьмой нумер, а? Проводи, пожалуйста. Да узнай, граф Аничкин (это был
новый начальник) примет ли?
— Слушаю-с, — улыбаясь, отвечал Василий. — Давно к нам не жаловали.
— Я вчера был, только с другого подъезда. Это седьмой?
Левин стоял с тверским мужиком посредине номера и аршином мерил свежую
медвежью шкуру, когда вошел Степан Аркадьич.
— А, убили?- крикнул Степан Аркадьич. — Славная штука! Медведица?
Здравствуй, Архип!
Он пожал руку мужику и присел на стул, не снимая пальто и шляпы.
— Да сними же, посиди! — снимая с него шляпу, сказал Левин.
— Нет, мне некогда, я только на одну секундочку, — отвечал Степан Ар-
кадьич. Он распахнул пальто, но потом снял его и просидел целый час,
разговаривая с Левиным об охоте и о самых задушевных предметах.
— Ну, скажи же, пожалуйста, что ты делал за границей? где был? — ска-
зал Степан Аркадьич, когда мужик вышел.
— Да я был в Германии, в Пруссии, во Франции, в Англии, но не в столи-
цах, а в фабричных городах, и много видел нового. И рад, что был.
— Да, я знаю твою мысль устройства рабочего.
— Совсем нет: в России не может быть вопроса рабочего. В России вопрос
отношения рабочего народа к земле; он и там есть, но там это починка ис-
порченного, а у нас…
Степан Аркадьич внимательно слушал Левина.
— Да, да! — говорил он. — Очень может быть, что ты прав, — сказал он.
— Но я рад, что ты в бодром духе; и за медведями ездишь, и работаешь, и
увлекаешься. А то мне Щербацкий говорил — он тебя встретил, — что ты в
каком-то унынии, все о смерти говоришь…
— Да что же, я не перестаю думать о смерти, — сказал Левин. — Правда,
что умирать пора. И что все это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью
своею и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь
весь этот мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной
планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли,
дела! Все это песчинки.
— Да это, брат, старо, как мир!
— Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то все делается
ничтожно. Когда поймешь, что нынче-завтра умрешь и ничего не останется,
то так все ничтожно! И я считаю очень важной свою мысль, а она оказыва-
ется так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведи-
цу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только
не думать о смерти.
Степан Аркадьич тонко и ласково улыбался, слушая Левина.
— Ну, разумеется! Вот ты и пришел ко мне. Помнишь, ты нападал на меня
за то, что я ищу в жизни наслаждений?
Не будь, о моралист, так строг!..
— Нет, все-таки в жизни хорошее есть то… — Левин запутался. — Да я
не знаю. Знаю только, что помрем скоро.
— Зачем же скоро?
— И знаешь, прелести в жизни меньше, когда думаешь о смерти, — но спо-
койнее.
— Напротив, на последях еще веселей. Ну, однако, мне пора, — сказал
Степан Аркадьич, вставая в десятый раз.
— Да нет, посиди!- говорил Левин, удерживая его. — Теперь когда же
увидимся? Я завтра еду.
— Я-то хорош! Я затем приехал… Непременно приезжай нынче ко мне обе-
дать. Брат твой будет, Каренин, мой зять, будет.
— Разве он здесь? — сказал Левин и хотел спросить про Кити. Он слышал,
что она была в начале зимы в Петербурге у своей сестры, жены дипломата,
и не знал, вернулась ли она, или нет, но раздумал расспрашивать. «Будет,
не будет — все равно».
— Так приедешь?
— Ну, разумеется.
— Так в пять часов и в сюртуке.
И Степан Аркадьич встал и пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не
обманул Степана Аркадьича. Новый страшный начальник оказался весьма об-
ходительным человеком, и Степан Аркадьич позавтракал с ним и засиделся
так, что только в четвертом часу попал к Алексею Александровичу.

VIII

Алексей Александрович, вернувшись от обедни, проводил все утро дома. В
это утро ему предстояло два дела: во-первых, принять и направить отправ-
лявшуюся в Петербург и находившуюся теперь в Москве депутацию инородцев;
во-вторых, написать обещанное письмо адвокату. Депутация, хотя и вызван-
ная по инициативе Алексея Александровича, представляла много неудобств и
даже опасностей, и Алексей Александрович был очень рад, что застал ее в
Москве. Члены этой депутации не имели ни малейшего понятия о своей роли
и обязанности. Они были наивно уверены, что их дело состоит в том, чтоб
излагать свои нужды и настоящее положение вещей, прося помощи прави-
тельства, и решительно не понимали, что некоторые заявления и требования
их поддерживали враждебную партию и потому губили все дело. Алексей
Александрович долго возился с ними, написал им программу, из которой они
не должны были выходить, и, отпустив их, написал письма в Петербург для
направления депутации. Главным помощником в этом деле должна была быть
графиня Лидия Ивановна. Она была специалистка в деле депутаций, и никто,
как она, не умел муссировать и давать настоящее направление депутациям.
Окончив это, Алексей Александрович написал и письмо адвокату. Он без ма-
лейшего колебания дал ему разрешение действовать по его благоусмотрению.
В письмо он вложил три записки Вронского к Анне, которые нашлись в отня-
том портфеле.
С тех пор, как Алексей Александрович выехал из дома с намерением не
возвращаться в семью, и с тех пор, как он был у адвоката и сказал хоть
одному человеку о своем намерении, с тех пор особенно, как он перевел
это дело жизни в дело бумажное, он все больше и больше привыкал к своему
намерению и видел теперь ясно возможность его исполнения.
Он запечатывал конверт к адвокату, когда услыхал громкие звуки голоса
Степана Аркадьича. Степан Аркадьич спорил со слугой Алексея Александро-
вича и настаивал на том, чтоб о нем было доложено.
«Все равно, — подумал Алексей Александрович, — тем лучше: я сейчас
объявлю о своем положении в отношении к его сестре и объясню, почему я
не могу обедать у него».

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя
и не имела к тому никаких поводов, как потерять его любовь. Но она не
могла не быть благодарна ему за его отношение к ней и не показывать, как
она ценит это. Он, по ее мнению, имевший такое определенное призвание к
государственной деятельности, в которой должен был играть видную роль, —
он пожертвовал честолюбием для нее, никогда не показывая ни малейшего
сожаления. Он был, более чем прежде, любовно-почтителен к ней, и мысль о
том, чтоб она никогда не почувствовала неловкости своего положения, ни
на минуту не покидала его. Он, столь мужественный человек, в отношении
ее не только никогда не противоречил, но не имел своей воли и был, каза-
лось, только занят тем, как предупредить ее желания. И она не могла не
ценить этого, хотя эта самая напряженность его внимания к ней, эта ат-
мосфера забот, которою он окружал ее, иногда тяготили ее.
Вронский между тем, несмотря на полное осуществление того, что он же-
лал так долго, не был вполне счастлив. Он скоро почувствовал, что осу-
ществление его желания доставило ему только песчинку из той горы счас-
тия, которой он ожидал. Это осуществление показало ему ту вечную ошибку,
которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания.
Первое время после того, как он соединился с нею и надел штатское
платье, он почувствовал всю прелесть свободы вообще, которой он не знал
прежде, и свободы любви, и был доволен, но недолго. Он скоро почувство-
вал, что в душе его поднялись желания желаний, тоска. Независимо от сво-
ей воли, он стал хвататься за каждый мимолетный каприз, принимая его за
желание и цель. Шестнадцать часов дня надо было занять чем-нибудь, так
как они жили за границей на совершенной свободе, вне того круга условий
общественной жизни, который занимал время в Петербурге. Об удовольствиях
холостой жизни, которые в прежние поездки за границу занимали Вронского,
нельзя было и думать, так как одна попытка такого рода произвела неожи-
данное и несоответствующее позднему ужину с знакомыми уныние в Анне.
Сношений с обществом местным и русским, при неопределенности их положе-
ния, тоже нельзя было иметь. Осматривание достопримечательностей, не го-
воря о том, что все уже было видено, не имело для него, как для русского
и умного человека, той необъяснимой значительности, которую умеют припи-
сывать этому делу англичане.
И как голодное животное хватает всякий попадающийся предмет, надеясь
найти в нем пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то
за политику, то за новые книги, то за картины.
Так как смолоду у него была способность к живописи и так как он, не
зная, куда тратить свои деньги, начал собирать гравюры, он остановился
на живописи, стал заниматься ею и в нее положил тот незанятый запас же-
ланий, который требовал удовлетворения.
У него была способность понимать искусство и верно, со вкусом подра-
жать искусству, и он подумал, что у него есть то самое, что нужно для
художника, и, несколько времени поколебавшись, какой он выберет род жи-
вописи: религиозный, исторический жанр или реалистический, он принялся
писать. Он понимал все роды и мог вдохновляться и тем и другим; но он не
мог себе представить того, чтобы можно было вовсе не знать, какие есть
роды живописи, и вдохновляться непосредственно тем, что есть в душе, не
заботясь, будет ли то, что он напишет, принадлежать к какому-нибудь из-
вестному роду. Так как он не знал этого и вдохновлялся не непосредствен-
но жизнью, а посредственно, жизнью, уже воплощенною искусством, то он
вдохновлялся очень быстро и легко и так же быстро и легко достигал того,
что то, что он писал, было очень похоже на тот род, которому он хотел
подражать.
Более всех других родов ему нравился французский, грациозный и эффект-
ный, и в таком роде он начал писать портрет Анны в итальянском костюме,
и портрет этот казался ему и всем, кто его видел, очень удачным.

IX

Старый, запущенный палаццо с высокими лепными плафонами и фресками на
стенах, с мозаичными полами, с тяжелыми желтыми штофными гардинами на
высоких окнах, вазами на консолях и каминах, с резными дверями и с мрач-
ными залами, увешанными картинами, — палаццо этот, после того как они
переехали в него, самою своею внешностью поддерживал во Вронском прият-
ное заблуждение, что он не столько русский помещик, егермейстер без
службы, сколько просвещенный любитель и покровитель искусств, и сам —
скромный художник, отрекшийся от света, связей, честолюбия для любимой
женщины.
Избранная Вронским роль с переездом в палаццо удалась совершенно, и,
познакомившись чрез посредство Голенищева с некоторыми интересными лица-
ми, первое время он был спокоен. Он писал под руководством итальянского
профессора живописи этюды с натуры и занимался средневековою итальянскою
жизнью. Средневековая итальянская жизнь в последнее время так прельстила
Вронского, что он даже шляпу и плед через плечо сжал носить по-средневе-
ковски, что очень шло к нему.
— А мы живем и ничего не знаем, — сказал раз Вронский пришедшему к ним
поутру Голенищеву. — Ты видел картину Михайлова? — сказал он, подавая
ему только что полученную утром русскую газету и указывая на статью о
русском художнике, жившем в том же городе и окончившем картину, о кото-
рой давно ходили слухи и которая вперед была куплена. В статье были уко-
ры правительству и Академии за то, что замечательный художник был лишен
всякого поощрения и помощи.
— Видел, — отвечал Голенищев. — Разумеется, он не лишен дарования, но
совершенно фальшивое направление. Все то же ивановско-штраусовско-рена-
новское отношение к Христу и религиозной живописи.
— Что представляет картина? — спросила Анна.
— Христос пред Пилатом. Христос представлен евреем со всем реализмом
новой школы.
И, вопросом о содержании картины наведенный на одну из самых любимых
тем своих, Голенищем начал излагать:
— Я не понимаю, как они могут так грубо ошибаться. Христос уже имеет
свое определенное воплощение в искусстве великих стариков. Стало быть,
если они хотят изображать не бога, а революционера или мудреца, то пусть
из истории берут Сократа, Франклина, Шарлотту Корде, но только не Хрис-
та. Они берут то самое лицо, которое нельзя брать для искусства, а по-
том…

— А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? — спросил
Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, не смотря на то, хороша
ли, или дурна его картина, надо бы помочь художнику.
— Едва ли. Он портретист замечательный. Вы видели его портрет Ва-
сильчиковой? Но он, кажется, не хочет больше писать портретов, и потому,
может быть, что и точно он в нужде. Я говорю, что…
— Нельзя ли его попросить сделать портрет Анны Аркадьевны? — сказал
Вронский.
— Зачем мой? -сказала Анна. — После твоего я не хочу никакого портре-
та. Лучше Ани (так она звала свою девочку). Вот и она, — прибавила она,
взглянув в окно на красавицу итальянку-кормилицу, которая вынесла ребен-
ка в сад, и тотчас же незаметно оглянувшись на Вронского. Красавица кор-
милица, с которой Вронский писал голову для своей картины, была
единственное тайное горе в жизни Анны. Вронский, писав с нее, любовался
ее красотой и средневековостью, и Анна не смела себе признаться, что она
боится ревновать эту кормилицу, и поэтому особенно ласкала и баловала и
ее и ее маленького сына.
Вронский взглянул тоже в окно и в глаза Анны и, тотчас же оборотившись
к Голенищеву, сказал:
— А ты знаешь эгого Михайлова?
— Я его встречал. Но он чудак и без всякого образования. Знаете, один
из этих диких новых людей, которые теперь часто встречаются; знаете, из
тех вольнодумцев, которые d’emblee воспитаны в понятиях неверия, отрица-
ния и материализма. Прежде, бывало, — говорил Голенищев, не замечая или
не желая заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, — прежде,
бывало, вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии,
закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства;
но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают
и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были ав-
торитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, то есть
дикими. Вот он такой. Он сын, кажется, московского камер-лакея и не по-
лучил никакого образования. Когда он поступил в Академию и сделал себе
репутацию, он, как человек неглупый, захотел образоваться. И обратился к
тому, что ему казалось источником образования, — к журналам. И понимае-
те, в старину человек, хотевший образоваться, положим француз, стал бы
изучать всех классиков: и богословов, и трагиков, и историков, и филосо-
фов, и, понимаете, весь труд умственный, который бы предстоял ему. Но у
нас теперь он прямо попал на отрицательную литературу, усвоил себе очень
быстро весь экстракт науки отрицательной, и готов. И мало того: лет
двадцать тому назад он нашел бы в этой литературе признаки борьбы с ав-
торитетами, с вековыми воззрениями, он бы из этой борьбы понял, что было
что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не
удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет,
evolution, подбор, борьба за существование — и все. Я в своей статье…
— Знаете что, — сказала Анна, уже давно осторожно переглядывавшаяся с
Вронским и знавшая, что Вронского не интересовало образование этого ху-
дожника, а занимала только мысль помочь ему и заказать ему портрет. —
Знаете что? — решительно перебила она разговорившегося Голенищева. — По-
едемте к нему!
Голенищев опомнился и охотно согласился. Но так как художник жил в
дальнем квартале, то решили взять коляску.
Через час Анна рядом с Голенищевым и с Вронским на переднем месте ко-
ляски подъехали к новому красивому дому в дальнем квартале. Узнав от вы-
шедшей к ним жены дворника, что Михайлов пускает в свою студию, но что
он теперь у себя на квартире в двух шагах, они послали ее к нему с свои-
ми карточками, прося позволения видеть его картины.

X

Художник Михайлов, как и всегда, был за работой, когда ему принесли
карточки графа Вронского и Голенищева. Утро он работал в студии над
большою картиной. Придя к себе, он рассердился на жену за то, что она не
умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег.
— Двадцать раз тебе говорил, не входи в объяснения. Ты и так дура, а
начнешь по-итальянски объясняться, то выйдешь тройная дура, — сказал он
ей после долгого спора.
— Так ты не запускай, я не виновата. Если б у меня были деньги…
— Оставь меня в покое, ради бога! — воскликнул со слезами в голосе Ми-
хайлов и, заткнув уши, ушел в свою рабочую комнату за перегородкой и за-
пер за собой дверь. «Бестолковая!» — сказал он себе, сел за стол и,
раскрыв папку, тотчас с особенным жаром принялся за начатый рисунок.
Никогда он с таким жаром и успехом не работал, как когда жизнь его шла
плохо, и в особенности, когда он ссорился с женой. «Ах! провалиться бы
куда-нибудь!» — думал он, продолжая работать. Он делал рисунок для фигу-
ры человека, находящегося в припадке гнева. Рисунок был сделан прежде;
но он был недоволен им. «Нет, тот был лучше… Где он?» Он пошел к жене
и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бума-
га, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была ис-
пачкана и закапана стеарином. Он все-таки взял рисунок, положил к себе
на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него. Вдруг он
улыбнулся и радостно взмахнул руками.
— Так, так!- проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро
рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу.
Он рисовал эту новую позу, я вдруг ему вспомнилось с выдающимся подбо-
родком энергическое лицо купца, у которого он брал сигары, и он это са-
мое лицо, этот подбородок нарисовал человеку. Он засмеялся от радости.
Фигура вдруг из мертвой, выдуманной стала живая и такая, которой нельзя
уже было изменить. Фигура эта жила и была ясно и несомненно определена.
Можно было поправить рисунок сообразно с требованиями этой фигуры, можно
и должно даже было иначе расставить ноги, совсем переменить положение
левой руки, откинуть волосы. Но, делая эти поправки, он не изменял фигу-
ры, а только откидывал то, что скрывало фигуру. Он как бы снимал с нее
те покровы, из-за которых она не вся была видна; каждая новая черта
только больше выказывала всю фигуру во всей ее энергической силе, такою,
какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна. Он осто-
рожно доканчивал фигуру, когда ему принесли карточки.
— Сейчас, сейчас!
Он прошел к жене.
— Ну полно, Саша, не сердись!- сказал он ей, робко и нежно улыбаясь. —
Ты была виновата. Я был виноват. Я все устрою. — И, помирившись с женой,
он надел оливковое с бархатным воротничком пальто и шляпу и пошел в сту-
дию. Удавшаяся фигура уже была забыта им. Теперь его радовало и волнова-
ло посещение его студии этими важными русскими, приехавшими в коляске.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

сделает предложение, — сказала она, подавая ему цветок.
— Сделает, не сделает, — говорил Левин, обрывая белые узкие продоро-
женные лепестки.
— Нет, нет! — схватив его за руку, остановила его Кити, с волнением
следившая за его пальцами. — Ты два оторвал.
— Ну, зато вот этот маленький не в счет, — сказал Левин, срывая коро-
тенький недоросший лепесток. — Вот и линейка догнала нас.
— Не устала ли ты, Кити? — прокричала княгиня.
— Нисколько.
— А то садись, если лошади смирны, и шагом.
Но не стоило садиться. Было уже близко, и все пошли пешком.

IV

Варенька в своем белом платке на черных волосах, окруженная детьми,
добродушно и весело занятая ими и, очевидно, взволнованная возможностью
объяснения с нравящимся ей мужчиной, была очень привлекательна. Сергей
Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею. Глядя на нее,
он вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, все, что знал
про нее хорошего, и все более и более сознавал, что чувство, которое он
испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и
один только раз, в первой молодости. Чувство радости от близости к ней,
все усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный
им огромный на тонком корне с завернувшимися краями березовый гриб, он
взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения,
покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, ко-
торая слишком много говорила.
«Если так, — сказал он себе, — я должен обдумать и решить, а не отда-
ваться, как мальчик, увлечению минуты».
— Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобрете-
ния незаметны, — сказал он и пошел один с опушки леса, где они ходили по
шелковистой низкой траве между редкими старыми березами, в середину ле-
са, где между белыми березовыми стволами серели стволы осины и темнели
кусты орешника. Отойдя шагов сорок и зайдя за куст бересклета в полном
цвету с его розово-красными сережками, Сергей Иванович, зная, что его не
видят, остановился. Вокруг него было совершенно тихо. Только вверху бе-
рез, под которыми он стоял, как рой пчел, неумолкаемо шумели мухи, и из-
редка доносились голоса детей. Вдруг недалеко с края леса прозвучал
контральтовый голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступи-
ла на лицо Сергей Ивановича. Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал
неодобрительно головой на свое состояние и, достав сигару, стал закури-
вать. Он долго не мог зажечь спичку о ствол березы. Нежная пленка белой
коры облепляла фосфор, и огонь тух. Наконец одна из спичек загорелась, и
пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся
вперед и вверх над кустом под спускавшиеся ветки березы. Следя глазами
за полосой дыма, Сергей Иванович пошел тихим шагом, обдумывая свое сос-
тояние.
«Отчего же и нет? — думал он. — Если б это была вспышка или страсть,
если б я испытывал только это влечение — это взаимное влечение (я могу
сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет вразрез со всем скла-
дом моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому влечению, я
изменяю своему призванию и долгу… но этого нет. Одно, что я могу ска-
зать против, это то, что, потеряв Marie, я говорил себе, что останусь
верен ее памяти. Одно это я могу сказать против своего чувства… Это
важно», — говорил себе Сергей Иванович, чувствуя вместе с тем, что это
соображение для него лично не могло иметь никакой важности, а разве
только портило в глазах других людей его поэтическую роль. «Но, кроме
этого, сколько бы я ни искал, я ничего не найду, что бы сказать против
моего чувства. Если бы я выбирал одним разумом, я ничего не мог бы найти
лучше».
Сколько он ни вспоминал женщин и девушек, которых он знал, он не мог
вспомнить девушки, которая бы до такой степени соединяла все, именно все
качества, которые он, холодно рассуждая, желал видеть в своей жене. Она
имела всю прелесть и свежесть молодости, но не была ребенком, и если лю-
била его, то любила сознательно, как должна любить женщина: это было од-
но. Другое: она была не только далека от светскости, но, очевидно, имела
отвращение к свету, а вместе с тем знала свет и имела все те приемы жен-
щины хорошего общества, без которых для Сергея Ивановича была немыслима
подруга жизни. Третье: она была религиозна, и не как ребенок безотчетно
религиозна и добра, какою была, например, Кити; но жизнь ее была основа-
на на религиозных убеждениях. Даже до мелочей Сергей Иванович находил в
ней все то, чего он желал от жены: она была бедна и одинока, так что она
не приведет с собой кучу родных и их влияние в дом мужа, как это он ви-
дел на Кити, а будет всем обязана мужу, чего он тоже всегда желал для
своей будущей семейной жизни. И эта девушка, соединявшая в себе все эти
качества, любила его. Он был скромен, но не мог не видеть этого. И он
любил ее. Одно соображение против — были его года. Но его порода долго-
вечна, у него не было ни одного седого волоса, ему никто не давал сорока
лет, и он помнил, что Варенька говорила, что только в России люди в
пятьдесят лет считают себя стариками, а что во Франции пятидесятилетний
человек считает себя dans la force de l’age, а сорокалетний — un jeune
homme. Но что значил счет годов, когда он чувствовал себя молодым душой,
каким он был двадцать лет тому назад? Разве не молодость было то
чувство, которое он испытывал теперь, когда, выйдя с другой стороны
опять на край леса, он увидел на ярком свете косых лучей солнца грациоз-
ную фигуру Вареньки, в желтом платье и с корзинкой, шедшей легким шагом
мимо ствола старой березы, и когда это впечатление вида Вареньки слилось
в одно с поразившим его своею красотой видом облитого косыми лучами жел-
теющего овсяного поля и за полем далекого старого леса, испещренного
желтизною, тающего в синей дали? Сердце его радостно сжалось. Чувство
умиления охватило его. Он почувствовал, что решился. Варенька, только
что присевшая, чтобы поднять гриб, гибким движением поднялась и огляну-
лась. Бросив сигару, Сергей Иванович решительными шагами направился к
ней.

V

«Варвара Андреевна, когда я был еще очень молод, я составил себе идеал
женщины, которую я полюблю и которую я буду счастлив назвать своею же-
ной. Я прожил длинную жизнь и теперь в первый раз встретил в вас то, че-
го искал. Я люблю вас и предлагаю вам руку».
Сергей Иванович говорил себе это в то время, как он был уже в десяти
шагах от Вареньки. Опустившись на колени и защищая руками гриб от Гриши,
она звала маленькую Машу.
— Сюда, сюда! Маленькие! Много!- своим милым грудным голосом говорила
она.
Увидав подходившего Сергея Ивановича, она не поднялась и не переменила
положения; но все говорило ему, что она чувствует его приближение и ра-
дуется ему.
— Что, вы нашли что-нибудь? — спросила она, из-за белого платка пово-
рачивая к нему свое красивое, тихо улыбающееся лицо.
— Ни одного, — сказал Сергей Иванович. — А вы?
Она не отвечала ему, занятая детьми, которые окружали ее.
— Еще этот, подле ветки, — указала она маленькой Маше маленькую сыро-
ежку, перерезанную попере своей упругой розовой шляпки сухою травинкой,
из-под которой она выдиралась. Она встала, когда Маша, разломив на две
белые половинки, подняла сыроежку. — Это мне детство напоминает, — при-
бавила она, отходя от детей рядом с Сергеем Ивановичем.
Они прошли молча несколько шагов. Варенька видела, что он хотел гово-
рить; она догадывалась о чем и замирала от волнения радости и страха.
Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он все еще
не начинал говорить. Вареньке лучше было молчать. После молчания можно
было легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов о грибах;
но против своей воли, как будто нечаянно, Варенька сказала:
— Так вы ничего не нашли? Впрочем, в середине леса всегда меньше.
Сергей Иванович вздохнул и ничего не отвечал. Ему было досадно, что
она заговорила о грибах. Он хотел воротить ее к первым словам, которые
она сказала о своем детстве; но, как бы против воли своей, помолчав нес-
колько времени, сделал замечание на ее последние слова.
— Я слышал только, что белые бывают преимущественно на краю, хотя я и
не умею отличить белого.
Прошло еще несколько минут, они отошли еще дальше от детей и были со-
вершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она слышала удары его и
чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет. Быть женой такого
человека, как Кознышев, после своего положения у госпожи Шталь представ-
лялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти была уверена, что она
влюблена в него. И сейчас это должно было решиться. Ей страшно было.
Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.
Теперь или никогда надо было объясниться; это чувствовал и Сергей Ива-
нович. Все, во взгляде, в румянце, в опущенных глазах Вареньки, показы-
вало болезненное ожидание. Сергей Иванович видел это и жалел ее. Он
чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило оскорбить ее.
Он быстро в уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения.
Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение;
но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению,
он вдруг спросил:
— Какая же разница между белым и березовым?
Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:
— В шляпке почти нет разницы, но в корне.
И как только эти слова были сказаны, и он и она поняли, что дело кон-
чено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и волнение
их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.
— Березовый гриб — корень его напоминает двухдневную небритую бороду
брюнета, — сказал уже покойно Сергей Иванович.
— Да, это правда, — улыбаясь, отвечала Варенька, и невольно направле-
ние их прогулки изменилось. Они стали приближаться к детям. Вареньке бы-
ло и больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегче-
ния.
Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел, что
он рассуждал неправильно. Он не мог изменить памяти Marie.
— Тише, дети, тише! — даже сердито закричал Левин на детей, становясь
пред женой, чтобы защитить ее, когда толпа детей с визгом радости разле-
телась им навстречу.
После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой. Кити не нужно
было спрашивать Вареньку; она по спокойным и несколько пристыженным вы-
ражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись.
— Ну, что? — спросил ее муж, когда они опять возвращались домой.
— Не берет, — сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая отца,
что часто с удовольствием замечал в ней Левин.
— Как не берет?
— Вот так, — сказала она, взяв руку мужа, поднося ее ко рту и дотраги-
ваясь до нее нераскрытыми губами. — Как у архиерея руку целуют.
— У кого же не берет? — сказал он, смеясь.
— У обоих. А надо, чтобы вот так…
— Мужики едут…
— Нет, они не видали.

VI

Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так,
как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович
и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но
очень важное обстоятельство. Они испытывали оба одинаковое чувство, по-
добное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, остав-
шись в том же классе или навсегда исключенный из заведения. Все при-
сутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось, говорили оживленно о
посторонних предметах. Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливы-
ми и любовными в нынешний вечер. И что они были счастливы своею любовью,
это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и
не могли, — и им было совестно.
— Попомните мое слово: Alexandre не приедет, — сказала старая княгиня.
Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый князь писал,
что, может быть, и он приедет.
— И я знаю отчего, — продолжала княгиня, — он говорит, что молодых на-
до оставлять одних на первое время.
— Да папа и так нас оставил. Мы его не видали, — сказала Кити. — И ка-
кие же мы молодые? Мы уже такие старые.
— Только если он не приедет, и я прощусь с вами, дети, — грустно
вздохнув, сказала княгиня.
— Ну, что вам, мама!- напали на нее обе дочери.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Одного привез, водой отлил, — проговорил ездивший за ним помещик,
подходя к Свияжскому. — Ничего, годится.
— Не очень пьян, не упадет? — покачивая головой, сказал Свияжский.
— Нет, молодцом. Только бы тут не подпоили… Я сказал буфетчику, что-
бы не давал ни под каким видом.

XXIX

Узкая зала, в которой курили и закусывали, была полна дворянами. Вол-
нение все увеличивалось, и на всех лицах было заметно беспокойство. В
особенности сильно волновались коноводы, знающие все подробности и счет
всех шаров. Это были распорядители предстоящего сражения. Остальные же,
как рядовые пред сражением, хотя и готовились к бою, но покамест искали
развлечений. Одни закусывали, стоя или присев к столу; другие ходили,
куря папиросы, взад и вперед по длинной комнате и разговаривали с давно
не виденными приятелями.
Левину не хотелось есть, он не курил; сходиться со своими, то есть с
Сергеем Ивановичем, Степаном Аркадьичем, Свияжским и другими, не хотел,
потому что с ними вместе в оживленной беседе стоял Вронский в шталмейс-
терском мундире. Еще вчера Левин увидал его на выборах и старательно об-
ходил, не желая с ним встретиться. Он подошел к окну и сел, оглядывая
группы и прислушиваясь к тому, что говорилось вокруг него. Ему было
грустно в особенности потому, что все, как он видел, были оживлены, оза-
бочены и заняты, и лишь он один со старым-старым, беззубым старичком во
флотском мундире, шамкавшим губами, присевшим около него, был без инте-
реса и без дела.
— Это такая шельма! Я ему говорил, так нет. Как же! Он в три года не
мог собрать, — энергически говорил сутуловатый невысокий помещик с пома-
женными волосами, лежавшими на вышитом воротнике его мундира, стуча
крепко каблуками новых, очевидно для выборов надетых сапог. И помещик,
кинув недовольный взгляд на Левина, круто повернулся.
— Да, нечистое дело, что и говорить, — проговорил тоненьким голосом
маленький помещик.
Вслед за этими целая толпа помещиков, окружавшая толстого генерала,
поспешно приблизилась к Левину. Помещики, очевидно, искали места перего-
ворить так, чтоб их не слышали.
— Как он смеет говорить, что я велел украсть у него брюки! Он их про-
пил, я думаю. Мне плевать на него с его княжеством. Он не смей гово-
рить,это свинство!
— Да ведь позвольте! Они на статье основываются, — говорили в другой
группе, — жена должна быть записана дворянкой.
— А черта мне в статье! Я говорю по душе. На то благородные дворяне.
Имей доверие.
— Ваше превосходительство, пойдем, fine champagne.
Другая толпа следом ходила за что-то громко кричавшим дворянином: это
был один из трех напоенных.
— Я Марье Семеновне всегда советовал сдать в аренду, потому что она не
выгадает, — приятным голосом говорил помещик с седыми усами, в полков-
ничьем мундире старого генерального штаба. Это был тот самый помещик,
которого Левин встретил у Свияжского. Он тотчас узнал его. Помещик тоже
пригляделся к Левину, и они поздоровались.
— Очень приятно. Как же! Очень хорошо помню. В прошлом году у Николая
Ивановича, предводителя.
— Ну, как идет ваше хозяйство? — спросил Левин.
— Да все так же, в убыток, — с покорной улыбкой, но с выражением спо-
койствия и убеждения, что это так и надо, отвечал помещик, останавлива-
ясь подле. — А вы как же в нашу губернию попали? — спросил он. — Приеха-
ли принять участие в нашем coup d’etat? — сказал он, твердо, но дурно
выговаривая французские слова. — Вся Россия съехалась: и камергеры и
чуть не министры. — Он указал на представительную фигуру Степана Ар-
кадьича в белых панталонах и камергерском мундире, ходившего с генера-
лом.
— Я должен вам признаться, что я очень плохо понимаю значение дворянс-
ких выборов, — сказал Левин.
Помещик посмотрел на него.
— Да что ж тут понимать? Значения нет никакого. Упавшее учреждение,
продолжающее свое движение только по силе инерции. Посмотрите, мундиры —
и эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так
далее, а не дворян.
— Так зачем вы ездите? — спросил Левин.
— По привычке, одно. Потом связи нужно поддержать. Нравственная обя-
занность в некотором роде. А потом, если правду сказать, есть свой инте-
рес. Зять желает баллотироваться в непременные члены; они люди небога-
тые, и нужно провести его. Вот эти господа зачем ездят? — сказал он,
указывая на того ядовитого господина, который говорил за губернским сто-
лом.
— Это новое поколение дворянства.
— Новое-то новое. Но не дворянство. Это землевладельцы, а мы помещики.
Они как дворяне налагают сами на себя руки.
— Да ведь вы говорите, что это отжившее учреждение.
— Отжившее-то отжившее, а все бы с ним надо обращаться поуважительнее.
Хоть бы Снетков… Хороши мы, нет ли, мы тысячу лет росли. Знаете, при-
дется если вам пред домом разводить садик, планировать, и растет у вас
на этом месте столетнее дерево… Оно хотя и корявое и старое, а все вы
для клумбочек цветочных не срубите старика, а так клумбочки распланируе-
те, чтобы воспользоваться деревом. Его в год не вырастишь, — сказал он
осторожно и тотчас же переменил разговор. — Ну, а ваше хозяйство как?
— Да нехорошо. Процентов пять.
— Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь стоите? Вот я
про себя скажу. Я до тех пор, пока не хозяйничал, получал на службе три
тысячи. Теперь я работаю больше, чем на службе, и, так же как вы, полу-
чаю пять процентов, и то дай бог. А свои труды задаром.
— Так зачем же вы это делаете? Если прямой убыток?
— А вот делаешь! Что прикажете? Привычка, и знаешь, что так надо.
Больше вам скажу, — облокачиваясь об окно и разговорившись, продолжал
помещик, — сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно, ученый бу-
дет. Так что некому будет продолжать. А все делаешь. Вот нынче сад наса-

дил.
— Да, да, — сказал Левин, — это совершенно справедливо. Я всегда
чувствую, что нет настоящего расчета в моем хозяйстве, а делаешь… Ка-
кую-то обязанность чувствуешь к земле.
— Да вот я вам скажу, — продолжал помещик. — Сосед купец был у меня.
Мы прошлись по хозяйству, по саду. «Нет, говорит, Степан Васильич, все у
вас в порядке идет, но садик в забросе». А он у меня в порядке. «На мой
разум, я бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча лип, из
каждой два хороших лубка выйдет. А нынче лубок в цене, и струбов бы ли-
повеньких нарубил».
— А на эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за бесценок
и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз
уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состоя-
ние. А вы и я — только дай бог нам свое удержать и детям оставить.
— Вы женаты, я слышал? — сказал помещик.
— Да, — с гордым удовольствием отвечал Левин. — Да, это что-то стран-
но, — продолжал он. — Так мы без расчета и живем, точно приставлены мы,
как весталки древние, блюсти огонь какой-то.
Помещик усмехнулся под белыми усами.
— Есть из нас тоже, вот хоть бы наш приятель Николай Иваныч или теперь
граф Вронский поселился, те хотят промышленность агрономическую вести;
но это до сих пор, кроме как капитал убить, ни к чему не ведет.
— Но для чего же мы не делаем как купцы? На лубок не срубаем сад? —
возвращаясь к поразившей его мысли, сказал Левин.
— Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И
дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу.
Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно или не должно. Вот мужики
тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли
нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, все пашет. Тоже без
расчета. Прямо в убыток.
— Так так и мы, — сказал Левин. — Очень, очень приятно было встре-
титься, — прибавил он, увидав подходившего к нему Свияжского.
— А мы вот встретились в первый раз после как у вас, — сказал помещик,
— да и заговорились.
— Что ж, побранили новые порядки? — с улыбкой сказал Свияжский.
— Не без того.
— Душу отводили.

XXX

Свияжский взял под руку Левина и пошел с ним к своим.
Теперь уж нельзя было миновать Вронского. Он стоял со Степаном Ар-
кадьичем и Сергеем Ивановичем и смотрел прямо на подходившего Левина.
— Очень рад. Кажется, я имел удовольствие встретить… у княгини Щер-
бацкой, — сказал он, подавая руку Левину.
— Да, я очень помню нашу встречу, — сказал Левин и, багрово покраснев,
тотчас же отвернулся и заговорил с братом.
Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевид-
но, не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин,
говоря с братом, беспрестанно оглядывался на Вронского, придумывая, о
чем бы заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.
— За чем же теперь дело? — спросил Левин, оглядываясь на Свияжского и
Вронского.
— За Снетковым. Надо, чтоб он отказался или согласился, — отвечал Сви-
яжский..
— Да что же он, согласился или нет?
— В том-то и дело, что ни то ни се, — сказал Вронский.
— А если откажется, кто же будет баллотироваться? — спросил Левин,
поглядывая на Вронского.
— Кто хочет, — сказал Свияжский.
— Вы будете? — спросил Левин.
— Только не я, — смутившись и бросив испуганный взгляд на стоявшего
подле с Сергеем Ивановичем ядовитого господина, сказал Свияжский.
— Так кто же? Неведовский? — сказал Левин, чувствуя, что он запутался.
Но это было еще хуже. Неведовский и Свияжский были два кандидата.
— Уж я-то ни в каком случае, — ответил ядовитый господин.
Это был сам Неведовский. Свияжский познакомил с ним Левина.
— Что, и тебя забрало за живое? — сказал Степан Аркадьич, подмигивая
Вронскому. — Это вроде скачек. Пари можно.
— Да, это забирает за живое, — сказал Вронский. — И, раз взявшись за
дело, хочется его сделать. Борьба! — сказал он, нахмурившись и сжав свои
сильные скулы.
— Что за делец Свияжский! Так ясно у него все.
— О да, — рассеянно сказал Вронский.
Наступило молчание, во время которого Вронский, — так как надо же
смотреть на что-нибудь, — посмотрел на Левина, на его ноги, на его мун-
дир, потом на его лицо и, заметив мрачные, направленные на себя глаза,
чтобы сказать что-нибудь, сказал:
— А как это вы — постоянный деревенский житель и не мировой судья? Вы
не в мундире мирового судьи.
— Оттого, что я считаю, что мировой суд есть дурацкое учреждение, —
отвечал мрачно Левин, все время ждавший случая разговориться с Вронским,
чтобы загладить свою грубость при первой встрече.
— Я этого не полагаю, напротив, — со спокойным удивлением сказал
Вронский.
— Это игрушка, — перебил его Левин. — Мировые судьи нам не нужны. Я в
восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было решено навыво-
рот. Мировой судья от меня в сорока верстах. Я должен о деле в два руб-
ля, посылать поверенного, который стоит пятнадцать.
И он рассказал, как мужик украл у мельника муку, и когда мельник ска-
зал ему это, то мужик подал иск в клевете. Все это было некстати и глу-
по, и Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.
— О, это такой оригинал!- сказал Степан Аркадьич со своею самою мин-
дальною улыбкой. — Пойдемте, однако; кажется баллотируют…
И они разошлись.
— Я не понимаю, — сказал Сергей Иванович, заметивший неловкую выходку
брата, — я не понимаю, как можно быть до такой степени лишенным всякого
политического такта. Вот чего мы, русские, не имеем. Губернский предво-
дитель — наш противник, ты с ним ami cochon и просишь его баллотиро-
ваться. А граф Вронский… я друга себе из него не сделаю; он звал обе-
дать, я не поеду к нему; но он наш, зачем же делать из него врага? По-
том, ты спрашиваешь Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не
делается.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь со-
вершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напро-
тив.
— Очень жалею, что ты не хочешь понять, — перебил он ее, с упорством
желая высказать свою мысль, — неопределенность состоит в том, что тебе
кажется, что я свободен.
— Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, — сказала она и, от-
вернувшись от него, стала пить кофей.
Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив нес-
колько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поня-
ла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила
губами.
— Мне совершенно все равно, что думает твоя мать и как она хочет же-
нить тебя, — сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.
— Но мы не об этом говорим.
— Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина без сердца, будь
она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее
знать не хочу.
— Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.
— Женшина, которая не угадала сердцем, в чем лежат счастье и честь ее
сына, у той нет сердца.
— Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую
я уважаю, — сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.
Она не отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она
вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его
страстные ласки. «Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет
расточать другим женщинам!» — думала она.
— Ты не любишь мать. Это все фразы, фразы и фразы!- с ненавистью глядя
на него, сказала она.
— А если так, то надо…
— Надо решиться, и я решилась, — сказала она и хотела уйти, но в это
время в комнату вошел Яшвин.
Анна поздоровалась с ним и остановилась.
Зачем, когда в душе у нее была буря и она чувствовала, что стоит на
повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту
минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или
поздно узнает же все, — она не знала; но, тотчас же смирив в себе внут-
реннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.
— Ну, что ваше дело? получили долг? — спросила она Яшвина.
— Да ничего; кажется, что я не получу всего, а в середу надо ехать. А
вы когда? — сказал Яшвин, жмурясь поглядывая на Вронского и, очевидно,
догадываясь о происшедшей ссоре.
— Кажется, послезавтра, — сказал Вронский.
— Вы, впрочем, уже давно собираетесь.
— Но теперь уже решительно, — сказала Анна, глядя прямо в глаза Вронс-
кому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о возмож-
ности примирения.
— Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? — продолжала она
разговор с Яшвиным.
— Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь
мое все состояние тут, — он показал на боковой карман, -и теперь я бога-
тый человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто
со мной садится — тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и
мы боремся, и в этом-то удовольствие.
— Ну, а если бы вы были женаты, — сказала Анна, — каково бы вашей же-
не?
Яшвин засмеялся.
— Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.
— А Гельсингфорс? — сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на
улыбнувшуюся Анну.
Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выраже-
ние, как будто она говорила ему: «Не забыто. Все то же».
— Неужели вы были влюблены? — сказала она Яшвину.
— О господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты,
но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно
заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и
устраиваю.
— Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. — Она хотела сказать
Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.
Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.
Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притво-
риться, что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо
взглянула ему в лицо холодным взглядом.
— Что вам надо? — cпросила она его по-французски.
— Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, — сказал он таким тоном,
который выражал яснее слов: «Объясняться мне некогда, и ни к чему не по-
ведет».
«Я ни в чем не виноват пред нею, — думал он. — Если она хочет себя на-
казывать, tant pis pour elle». Но, выходя, ему показалось, что она ска-
зала что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.
— Что, Анна? — спросил он.
— Я ничего, — отвечала она так же холодно и спокойно.
«А ничего, так tant pis», — подумал он, опять похолодев, повернулся и
пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами.
Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли
его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он
провел вне дома, и когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему,
что у Анны Аркадьевны болит голова и она просила не входить к ней.

XXVI

Никогда еще не проходило дня в ссоре. Нынче это было в первый раз. И
это была не ссора. Это было очевидное признание в совершенном охлажде-
нии. Разве можно было взглянуть на нее так, как он взглянул, когда вхо-
дил в комнату за аттестатом? Посмотреть на нее, видеть, что сердце ее
разрывается от отчаяния, и пройти молча с этим равнодушно-спокойным ли-
цом? Он не то что охладел к ней, но он ненавидел ее, потому что любил

другую женщину, — это было ясно.
И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумыва-
ла еще те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и все бо-
лее и более раздражалась.
«Я вас не держу, — мог сказать он. — Вы можете идти куда хотите. Вы не
хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему. Вер-
нитесь. Если вам нужны деньги, я дам вам. Сколько нужно вам рублей?»
Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он ска-
зал ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действи-
тельно сказал их.
«А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный
человек? Разве я не отчаивалась напрасно уж много раз?» — вслед за тем
говорила она себе.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее
два часа, Анна провела в сомнениях о том, все ли кончено, или есть на-
дежда примирения, и надо ли ей сейчас уехать, или еще раз увидать его.
Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою коммату, приказав пере-
дать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «Если он придет, нес-
мотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если же нет, то,
значит, все кончено, и тогда я решу, что мне делать!..»
Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его
шаги и разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел
больше ничего узнавать и пошел к себе. Стало быть, все было кончено.
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к
ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в
ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.
Теперь было все равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить
или не получить от мужа развод — все было ненужно. Нужно было одно — на-
казать его.
Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стои-
ло только выпить всю склянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко
и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет
мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно. Она
лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей
свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от шир-
мы, и живо представляла себе, что он будет чувствовать, когда ее уже не
будет и она будет для него только одно воспоминание. «Как мог я сказать
ей эти жестокие слова? — будет говорить он. — Как мог я выйти из комна-
ты, не сказав ей ничего? Но теперь ее уж нет. Она навсегда ушла от нас.
Она там…» Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь
потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгнове-
ние тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались,
слились, и все стало темно.. «Смерть!» — подумала она. И такой ужас на-
шел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла
дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая
догорела и потухла. «Нет, все — только жить! Ведь я люблю его. Ведь он
любит меня! Это было и пройдет», — говорила она, чувствуя, что слезы ра-
дости возвращения к жизни текли по ее щекам. И, чтобы спастись от своего
страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном. Она подошла к нему и, сверху освещая
его лицо, долго смотрела на него. Теперь, когда он спал, она любила его
так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что
если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою
правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она
должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею. Она, не разбу-
див его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула
тяжелым, неполным сном, во все время которого она не переставала
чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях
еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее. Старичок с
взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая
бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре
(что и составляло его ужас) чувствовала, что мужичок этот не обращает на
нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею. И
она проснулась в холодном поту.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
«Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у
меня голова болит, и он не входил. Завтра мы едем, надо видеть его и го-
товиться к отъезду», — сказала она себе. И, узнав, что он в кабинете,
она пошла к нему. Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда ос-
тановился экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовы-
валась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему
лакею. После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гос-
тиной послышались шаги Вронского. Он быстрыми шагами сходил по лестнице.
Анна опять подошла к окну. Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к
карете. Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет. Вронский,
улыбаясь, сказал ей что-то. Карета отъехала; он быстро взбежал назад по
лестнице.
Туман, застилавший все в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с
новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она
могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она
вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
— Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от
maman. Я вчера не мог получить. Как твоя голова, лучше? — сказал он спо-
койно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее
лица.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взгля-
нул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо. Она по-
вернулась и медленно пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она
дошла до двери, он все молчал, и слышен был только звук шуршания пере-
вертываемого листа бумаги.
— Да, кстати, — сказал он в то время, как она была уже в дверях, —
завтра мы едем решительно? Не правда ли?
— Вы, но не я, — сказала она, оборачиваясь к нему.
— Анна, эдак невозможно жить…
— Вы, но не я, — повторила она.
— Это становится невыносимо!
— Вы… вы раскаетесь в этом, — сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова,
он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко
сжав зубы, нахмурился. Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то
раздражила его. «Я пробовал все, — подумал он, — остается одно — не об-
ращать внимания», и он стал собираться ехать в город и опять к матери,