Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Что ты?
Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор…» Пригодится.
(Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные
котлеты, разговоры…
Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора
уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут.
Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести
справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали
когда-то… в «ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню,
в «лисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не
торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодрае они
ограли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы
попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запандю»…
(Хохочет.)Запандю!..

Пока он говорит, Яков хлопочет около чемодана, горничная приносит Аркадиной
шляпу, манто, зонтик, перчатки: все помогают Аркадиной одеться. Из левой
двери выглядывает повар, который немного походя входит нерешительно. Входит
Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие.
Может, захотите полакомиться…
Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.
Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! «сли что было не так, то простите.
(Плачет.)
Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот
плакать не нужно.
Полина Андреевна. Время наше уходит!
Аркадина. Что же делать!
Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери;
проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать в конце концов. Я
иду садиться (Уходит.)
Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)
Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, лето опять
увидимся…

Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.
Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами
довольны!
Яков. Дай Бог час добрый!
Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!
Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну,
не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда
провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами,
и опять уходит.

Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.
(Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.) Это вы? Мы
уезжаем…
Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич,
я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже
не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я
уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.
Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском базаре»… Дайте мне
тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

Пауза.

Нина. Еще одну минуту…
Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы
скоро увидимся!

Она склоняется к нему на грудь.

Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти
кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

Продолжительный поцелуй.

Занавес

Между третьим и четвертым действием проходит два года.

Действие четвертое

Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий
кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои, Прямо
стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной, в правом углу
письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на
окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком Полумрак. Слышно,
как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша
входят.

Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.)
Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя…
Жить без него не может…
Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это
уже вторые сутки.
Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.
Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр.
Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я

вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
Маша. Ну, вот…

Пауза.

Медведенко. Поедем, Маша, домой!
Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.
Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек небось голоден.
Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

Пауза.

Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.
Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все
ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.
Медведенко. Поедем, Маша!
Маша. Поезжай сам.
Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.
Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.
Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?
Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а
Полина Андреевна постельное белье: кладут на турецкий диван, затем Треплев
идет к своему столу и садится.

Зачем это, мама?
Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.
Маша. Давайте я… (Постилает постель.)
Полина Андреевна (вздохнув). Старый, что малый… (Подходит к письменному
столу и, облокотившись, смотрит в рукопись; пауза.)
Медведенко. Так я пойду. Прощай. Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте,
мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)
Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с Богом.
Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

Треплев молча подает руку: Медведенко уходит.

Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас.
Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава Богу, и деньги стали вам
присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал…
Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..
Маша (постилая). Оставьте его, мама.
Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

Пауза.

Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе
знаю.

Треплев встает из-за стола и молча уходит.

Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!
Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.
Маша. Очень нужно!
Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все
понимаю. Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах.
Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря
погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести
мужа в другой уезд. Как переедем туда, — все забуду… с корнем из сердца
вырву.

Через две комнаты играют меланхолический вальс.

Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.
Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не
видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там. поверьте, в один месяц
забуду. Пустяки все это.

Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.
Дорн. Вот тут и вертись.
Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.
Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики,
когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только
две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.
Маша (мужу). Ты не уехал?
Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!
Маша (с горькой досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и
Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, в сторону.

Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.
Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может, когда угодно,
выходить в сад и там думать.

Стучит сторж.

Сорин. Где сестра?
Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.
Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен.
(Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких
лекарств.
Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?
Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на
диван.) Это для меня постлано?
Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.
Сорин. Благодарю вас.
Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»
Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так,
«Человек, который хотел». «L’homme, qui а voulu». В молодости когда-то

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и
говорил отвратительно (дразнит себя), «и все и все такое, того, не того…
E и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и
не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне
и все.
Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.
Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою. Дорн.
Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не
великодушно.
Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.
Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к
жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.
Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно
боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих
грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы
двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только и всего.
Сорин (смеется). Двадцать восемь…

Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не
отрывает от него глаз.

Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.
Треплев. Нет, ничего.

Пауза.

Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам
больше понравился?
Дорн. Генуя.
Треплев. Почему Генуя?
Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то
вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой
цели, туда-сюда, по ломаной лини, живешь с нею вместе, сливаешься с нею
психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа,
вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где
теперь Заречная? Где она и как?
Треплев. Должно быть здорова.
Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?
Треплев. Это, доктор, длинная история.
Дорн. А вы покороче.

Пауза.

Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?
Дорн. Знаю.
Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к
своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда
не покидал прежних, а, по бесхарактерности, как-то ухитрился и тут и там.
Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не
удалась совершенно.
Дорн. А сцена?
Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Московй в дачном театре,
потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время
куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо,
безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она
талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.
Дорн. Значит, все-таки есть талант?
Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не
хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее
настроение и не настаивал на свидании.

Пауза.

Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от не
письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я
чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной,
натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой.
В «РусалкеЕ Мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла,
что она чайка. Теперь она здесь.
Дорн. То есть как здесь?
Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в
номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинична ездила, но она никого не
принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в
поле, в двух верстах отсюда. Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к
городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала,
что придет.
Треплев. Не придет она.

Пауза.

Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже
близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.)
Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!
Сорин. Прелестная была девушка.
Дорн. Что-с?
Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник
Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.
Дорн. Старый ловелас.

Слышен смех Шамраева.

Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…
Треплев. Да, я слышу маму.

Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы,
многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…
Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!
Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете?
Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!
Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)
Тригорин. Замужем?
Маша. Давно.
Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом
нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже
забыли старое и перестали гневаться.

Треплев протягивает ему руку.

Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым
рассказом.
Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

Садятся.

Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще
заинтересованы вами, и меня все спрашивают про вас. Спрашивают: какой он,
сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже немолоды.
И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под
всевдонимом. Вы таинственны, как Железная Маска.
Треплев. Надолго к нам?
Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и
затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты
ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья.
Достают из шкафа лото.

Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если
утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то
место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только
возобновить в памяти место действия.
Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.
Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас
посылали на станцию. Не гонять же опять.
Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С
вами связываться…
Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…
Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за
ломберный стол.) Пожалуйте, господа.
Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.)
Прощайте, мамаша. (Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.) Я бы
никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит;
походка виноватая.)
Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.
Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять
времени, а то скоро ужинать позовут.

Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют
в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная
мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию?
(Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то
ничего. (Сдает всем по три карты.)
Треплев (перелистывая журнал). Свою повесть прочел, а моей даже не
разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой
двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
Аркадина. А ты, Костя?
Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь (Уходит.)
Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.
Дорн. Слушаю-с.
Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!
Аркадина. Есть.
Маша. Три!..
Дорн. Так-с.
Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!
Шамраев. Не спеши.
Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова
кружится!
Маша. Тридцать четыре!

За сценой играют меланхолический вальс.

Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот…
(Снимает с груди брошь и бросает на стол.)
Шамраев. Да, это вещь…
Маша. Пятьдесят!..
Дорн. Ровно пятьдесят?
Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не
дура.
Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.
Шамраев. В газетах бранят его очень.
Маша. Семьдесят семь!
Аркадина. Охота обращать внимание.
Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон.
Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного
живого лица.
Маша. Одиннадцать!
Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруща, тебе скучно?

Пауза.

Спит.
Дорн. Спит действительны статский советник.
Маша. Семь! Девяносто!
Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы
писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Маша. Двадцать восемь!
Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!
Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит
образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только,
что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше
ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы
рады, что у вас сын писатель?
Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.
Маша. Двадцать шесть!

Треплев тихо входит и идет к своему столу.

Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.
Тригорин. Какая?
Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручил мне
заказать из нее чучело.
Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!
Маша. Шестьдесят шесть! Один!
Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я
испытываю такое беспокойство.
Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

Треплев закрывает окно.

Маша. Восемьдесят восемь!
Тригорин. У меня партия, господа.
Аркадина (весело). Браво! Браво!
Шамраев. Браво!
Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте
закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина
будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свой рукописи, пойдем есть.
Треплев. Не хочу, мама, я сыт.
Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под
руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькоеве…

Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все
уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написано). Я так много
говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к
рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное
темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно (Зачеркивает.)
Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание
лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему
легко… У него ма плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень
от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий
свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом
ароматном воздухе… Это мучительно.

Пауза.

Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в
новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах,
пишет, потому что это свободно льется из его души.

Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и
смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?
(Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты
возвращается с Ниной Заречной.) Нина! Нина!

Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

(Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь
день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя
добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
Нина. Здесь есть кто-то.
Треплев. Никого.
Нина. Заприте двери, а то войдут.
Треплев. Никто не войдет.
Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…
Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я
заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.
Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь)
Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то
странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих
пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день
ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.
Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы
смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все
ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась
войти. Давайте сядем.

Садятся.

Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло уютно… Слышите —
ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под
кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе
лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным
скитальцам…» Ничего. (Рыдает.)
Треплев. Нина, вы опять… Нина!
Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно
вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит.
Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на
душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже

писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот…
Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас,
мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем
классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с
любезностями. Груба жизнь!
Треплев. Зачем в Елец?
Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.
Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии,
но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить
вас я не в силах, Нина. С тех пор как я потерял вас и как начал печататься,
жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало,
и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую
землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется
ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей
жизни…
Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?
Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в
подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь
здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

Нина быстро надевает шляпу и тальму.

Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается; пауза.)
Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь
слезы.) Дайте воды…
Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?
Нина. В город.

Пауза.

Ирина Николаевна здесь?
Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы
она приехала.
Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо
убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть!
(Поднимает голову.) Я — чайка… Нет, не то. Я- актриса. Ну да! (Услышав
смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и
смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну,
да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и
мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви,
ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною,
играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на
сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда
чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы
подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать
погубил… Сюжет для небольшого рассказа. Это не то… (Трет себе лоб.) О
чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я
играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя
прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю,
думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь
знаю, понимаю. Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или
пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье
терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и
когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.
Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все
еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не
верую и не знаю, в чем мое призвание.
Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою
актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему
руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…
Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…
Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко…
Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите
Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже
сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю
страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде. Костя! Помните? Какая
ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие
на нежные, изящные цветы… Помните?.. (Читает.) «Люди, львы, орлы и
куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде,
морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все
жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи
веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная
луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком
журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает
порывисмо Треплева и убегает в стеклянную дверь.)
Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом
скажет маме. Это может огорчить маму… (В продолжение двух минут молча
рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и
уходит.)
Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта…
(Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом
Шамраев и Тригорин.

Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол.
Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.
Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится
за ломберный стол.)
Шамраев (подводит Тригорина к шкафу). Вот вещь, о которой я давеча
говорил… (Достает из шкафа чучело чайки.) Ваш заказ.
Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

Аркадина (успуганно). Что такое?
Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей подходной аптеке что-нибудь лопнуло.
Не беспокойтесь. (Уходит в правую сверь, через полминуты возвращается.) Так
и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою
очарован…»
Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне апомнило, как…
(Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…
Дорн (прелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим…
(берет Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень интересуюсь
этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину
Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

Занавес

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

А. П. ЧЕХОВ

ЧАЙКА

Комедия в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.
Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.
Петр Николаевич Сорин, ее брат.
Нина Михайловна Заречная, молодая девочка, дочь богатого померщика.
Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.
Полина Андреевна, его жена.
Маша, его дочь.
Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.
Евгений Сергеевич Дорн, врач.
Семен Семенович Медведенко, учитель.
Яков, работник.
Повар.
Горничная.

Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием
проходит два года.

Действие первое

Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от
зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной
для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у
эстрады кустарник.

Несколько стульев, столик.

Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом. Яков и другие
работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева,
возвращаясь с прогулки.

Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?
Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.
Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя
и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я
получаю всего двадцать три рубля в месяц, да еще вычитают с меня в
эмеритуру, а все же я не ношу траура.

Садятся.

Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.
Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две
сестры и братишка, а жалованья всего двадцать три рубля. Ведь есть и пить
надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.
Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.
Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина
Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в
стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей
нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома,
каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один
лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у
меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?
Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу
отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.
Медведенко. Не хочется.

Пауза.

Маша. Душно, должно быть ночью будет гроза. Вы все философствуете или
говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а
по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, чем…
Впрочем, вам не понять этого…

Входят справа Сорин и Треплев.

Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и,
понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня
утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у
меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно
опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…
Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.)
Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите,
пожалуйста.
Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу,
чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь
не спала.
Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста.
(Медведенку.) Пойдемте!
Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать.

Оба уходят.

Сорин. Значит, опять всю ночь будет быть собака. Вот история, никогда в
деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на двадцать восемь
дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким
вздором, что уж спервого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда
с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда в конце
концов. Хочешь — не хочешь, живи…
Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.
Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на

часы.) Скоро начнется.
Яков. Слушаю. (Уходит.)
Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом
первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций
никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес
ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
Сорин. Великолепно.
Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы
уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же
трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя
взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…
Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была
такая наружность, будто я запоем пил — и все. Меня никогда не любили
женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?
Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и
против спектакля, и против моей пьесы, потому что не она играет, а
Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.
Сорин (смеется). Выдумаешь, право…
Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех
Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать.
Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе
всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй
похвалить при ней Дузе. Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать
о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux
camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого
дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты.
Затем она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У
нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее
взаймы, она станет плакать.
Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и
все. Успокойся, мать тебя обожает.
Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит,
любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей
хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет,
и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей
только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня
ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей
кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему,
современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и
при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты,
жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят,
носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль
— маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче
вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я
бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг
своей пошлостью.
Сорин. Без театра нельзя.
Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше
ничего че нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она
ведет бестолковую жизнь, вечно носится с этим беллетристом, имя ее
постоянно треплют в газетах, — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне
говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать
известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы
счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у
нее сидят в гостях сплошь все знаменитости, артисты и писатели, и между
ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто
я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как
говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по
паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже
был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти
артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне
казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал
их мысли и страдал от унижения…
Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек этот беллетрист? Не
поймешь его. Все молчит.
Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень
порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт по
горло… Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило,
талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.
Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей:
хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое.
Да. И маленьким литератором приятно быть в конце концов.
Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить
не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет
навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…
Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…
Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…
Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец
не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачекой. Красное небо, уже начинает
восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет
руку Сорина.)
Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!
Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо
спешить. Нельзя, нельзя, Бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я
здесь.
Треплев. В самом деле, уже пора начинать, надо идти звать всех.
Сорин. Я схожу и все. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два
гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ
прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос
сильный…» Потом подумал и прибавил: «Но… противный». (Смеется и
уходит.)
Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема…
боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как
чайку… мое сердце полно вами. (Оглядывается.)
Треплев. Мы одни.
Нина. Кажется, кто-то там…
Треплев. Никого. (Поцелуй.)
Нина. Это какое дерево?
Треплев. Вяз.
Нина. Отчего оно такое темное?
Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
Нина. Нельзя.
Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

смотреть на ваше окно.
Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.
Треплев. Я люблю вас.
Нина. Тсс..
Треплев (услышая шаги). Кто там? Вы, Яков?
Яков (за эстрадой). Точно так.
Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?
Яков. Точно так.
Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы
пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..
Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин…
Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?
Треплев. Да.
Нина. Какие у него чудесные рассказы!
Треплев (холодно). Не знаю, не читал.
Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.
Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не
такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.
Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему,
непременно должна быть любовь…

Оба уходят за эстраду.

Входит Полина Андреевна и Дорн.

Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.
Дорн. Мне жарко.
Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично
знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы
нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…
Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».
Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной…
вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…
Дорн. Мне пятьдесят пять лет.
Полина Андреевна. Пустяки, для мужчина это не старость. Вы прекрасно
сохранились и еще нравитесь женщинам.
Дорн. Так что же вам угодно?
Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!
Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» Если в обществе любят артистов и
относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это
— идеализм.
Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это
тоже идеализм?
Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много
хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет десять —
пятнадцать назад, вы помните, во всей губернии я был единственным
порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.
Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!
Дорн. Тише. Идут.

Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

Шамраев. В тысяча восемьсот семьдесят третьем году в Полатве на ярмарке она
играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать,
где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше
Садовского, клянусь вам, много уважаемая. Где он теперь?
Аркадина. Вы все спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю!
(Садится.)
Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина
Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.
Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал
гораздо выше.
Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus
aut bene, aut nihil.

Треплев выходит из-за эстрады.

Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?
Треплев. Через минуту. Прошу терпения.
Аркадина (читает из Гамлета). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я
увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»
Треплев (из Гамлета). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в
бездне преступленья?»

За эстрадой играют в рожок.

Господа начало! Прошу внимания!
Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные, старые
тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть
нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.
Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.
Аркадина. Пусть. Мы спим.

Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом,
отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые
рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть
глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг,
угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого
существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь.На лугу уже не
просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых
рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно,
страшно.

Пауза.

Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в
воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это
я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря и, и Шекспира, и
Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами
животных, и я понмю все, все, и каждую жизнь в себе саной я переживаю
вновь.

Показываются болотные огни.

Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.
Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос
звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не
слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари,
но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не
возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в
камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во
вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

Пауза.

Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что
меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с
дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того
материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой
воли. Но этот будет, лишь когда мало-помалу, через длинный ряд тысячелетий,
и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас,
ужас…

Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные,
багровые глаза…
Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?
Треплев. Да.
Аркадина (смеется). Да, это эффект.
Треплев. Мама!
Нина. Он скучает без человека…
Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.
Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.
Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!
Аркадина. Что же ты сердишься?
Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

Занавес опускается.

Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут
только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… я… (Хочет еще
что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)
Аркадина. Что с ним?
Сорин. Ты его обидела.
Аркадина. Он сам предупредил, что это шутка, и я относилась к его пьесе,
как у шутке.
Сорин. Все-таки…
Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите
пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для
шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и
что нужно играть… Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки
против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный,
самолюбивый мальчик.
Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.
Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а
заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать
и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А,
по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.
Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.
Аркадина. Пусть он пишет, как хочет и как может, только пусть оставит меня
в покое.
Дорн. Юпитер, ты сердишься…
Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только
досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его
обидеть.
Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть
может, самый дух есть совокупность материальных атмов. (Живо, Тригорину.) А
вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш
брат — учитель. Трудно, трудно живется!
Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах.
Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!
Полина Андреевна. Это на том берегу.

Пауза.

Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет десять — пятнадцать назад,
здесь, на озере, музыка и пение слышались, непрерывно почти кажду ночь. Тут
на берегу шесть помещьчьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и все
романы, романы… Jeune premier’om и кумиром всех этих шести усадеб был
тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь
он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучть
совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.)
Костя! Сын! Костя!
Маша. Я пойду поищу его.
Аркадина. Пожалуйста, милая.
Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)
Нина (выходя из-за эстрады). Очевидно, продолжения не будет, мне можно
выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)
Сорин. Браво! браво!
Аркадина. Браво, браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным
голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите?
Вы обязаны поступить на сцену!
Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.
Аркадина. Кто знает! Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10