Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется,
главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем
лучше.
Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек
молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без
будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его
чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же в конце концов ему
кажется, что он лишний в доме, чего он тут нахлебник, приживал. Понятная
вещь, самолюбие…
Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что
ли…
Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое
лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно
одеться по-человечески и все. Один и тот же сюртучишка он таскает три года,
ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать
за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.
Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу…
Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

Сорин смеется.

Нет!
Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты
великодушная, благородная женщина.
Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!
Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня
ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает
управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги
мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не
дают…
Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили
совсем.
Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то
того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и
все.
Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой
мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

Ему дурно!
Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошлом… и все…
Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто
бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.
Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду…
понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)
Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень
на двух, вечером на трех…
Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу
идти…
Медведенко. Ну вот, церемонии!.. (Он и Сорин уходят.)
Аркадина. Как он меня напугал!
Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг
расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в
городе целый год.
Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

Пауза.

Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.
Аркадина (достает из аптечного шкафа йодоформ и ящик с перевязочным
материалом). А доктор опоздал.
Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.
Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера
один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти
совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня
опять не сделаешь чик-чик?
Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог
владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые
руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда
был меленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку.
Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства,
мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?
Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)
Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе
кофе пить…
Аркадина. Это помню.
Треплев. Богомольные они такие были.

Пауза.

В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно,
как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем,
зачем ты поддаешься влиянию этого человека?
Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…
Треплев. Однако когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль,
благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!
Аркадина. Какой вздор! Я сама прошу его уехать отсюда.
Треплев. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него,
а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется над нами… развивает
Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.
Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого
человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.
Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но
прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.
Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего

больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать,
утешение!
Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех,
коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили
первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете
вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни
тебя, ни его!
Аркадина. Декадент!..
Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных
пьесах!
Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого
водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!
Треплев. Скряга!
Аркадина. Оборвыш!

Треплев садится и тихо плачет.

Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.)
Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости…
Прости свою грешную мать. Прости меня, несчастную.
Треплев (обнимает ее). Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит,
я уже не могу писать… пропали все надежды…
Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Он сейчас уедет, она опять тебя
полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.
Треплев (целует ей руки). Да, мама.
Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не’ надо дуэли… Ведь не надо?
Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это
тяжело… выше сил…

Входит Тригорин.

Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкаф лекарства.) А повязку ужо доктор
сделает…
Тригорин (ищет в книжке). Страница 121…, строки II и 12… вот…
(Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми
ее».

Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.
Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди
и позьми ее.
Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?
Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве
чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?..
Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.
(Аркадиной.) Останемся еще на один день!

Аркадина отрицательно качает головой.

Останемся!
Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою
власть. Ты немного опьянел, отрезвись.
Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя,
взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на
жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…
Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?
Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.
Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!
Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобой, а сам будто
сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…
Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя
говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…
Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная,
прелестная, поэтическая, уносящая в мир грез, — на земле только она одна
может дать счастье! Такой любви я не испытал еще … В молодости было
некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта
любовь, пришла, наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?
Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!
Тригорин. И пускай.
Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)
Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!
Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не
стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты
обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни!
(Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство…
(Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня хотя на один час, то я не
переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…
Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)
Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.)
Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не
пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти
прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой
талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная
надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового
юмора… Ты можешь одним штрихом передать главное, что характерно для лица
или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты
думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа
я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе
правду, мой милый, чудный. Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..
Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли…
Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери
меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…
Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.)
Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом,
через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?
Тригорин. Нет, уж поедем вместе.
Аркадина. Как хочешь, вместе, так вместе…

Пауза.

Тригорин записывает в книжку.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Что ты?
Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор…» Пригодится.
(Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные
котлеты, разговоры…
Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора
уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут.
Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести
справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали
когда-то… в «ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню,
в «лисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не
торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодрае они
ограли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы
попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запандю»…
(Хохочет.)Запандю!..

Пока он говорит, Яков хлопочет около чемодана, горничная приносит Аркадиной
шляпу, манто, зонтик, перчатки: все помогают Аркадиной одеться. Из левой
двери выглядывает повар, который немного походя входит нерешительно. Входит
Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие.
Может, захотите полакомиться…
Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.
Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! «сли что было не так, то простите.
(Плачет.)
Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот
плакать не нужно.
Полина Андреевна. Время наше уходит!
Аркадина. Что же делать!
Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери;
проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать в конце концов. Я
иду садиться (Уходит.)
Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)
Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, лето опять
увидимся…

Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.
Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами
довольны!
Яков. Дай Бог час добрый!
Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!
Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну,
не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда
провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами,
и опять уходит.

Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.
(Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.) Это вы? Мы
уезжаем…
Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич,
я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже
не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я
уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.
Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском базаре»… Дайте мне
тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

Пауза.

Нина. Еще одну минуту…
Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы
скоро увидимся!

Она склоняется к нему на грудь.

Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти
кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

Продолжительный поцелуй.

Занавес

Между третьим и четвертым действием проходит два года.

Действие четвертое

Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий
кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои, Прямо
стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной, в правом углу
письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на
окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком Полумрак. Слышно,
как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша
входят.

Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.)
Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя…
Жить без него не может…
Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это
уже вторые сутки.
Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.
Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр.
Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я

вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.
Маша. Ну, вот…

Пауза.

Медведенко. Поедем, Маша, домой!
Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.
Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек небось голоден.
Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

Пауза.

Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.
Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все
ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.
Медведенко. Поедем, Маша!
Маша. Поезжай сам.
Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.
Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.
Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?
Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а
Полина Андреевна постельное белье: кладут на турецкий диван, затем Треплев
идет к своему столу и садится.

Зачем это, мама?
Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.
Маша. Давайте я… (Постилает постель.)
Полина Андреевна (вздохнув). Старый, что малый… (Подходит к письменному
столу и, облокотившись, смотрит в рукопись; пауза.)
Медведенко. Так я пойду. Прощай. Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте,
мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)
Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с Богом.
Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

Треплев молча подает руку: Медведенко уходит.

Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас.
Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава Богу, и деньги стали вам
присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал…
Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..
Маша (постилая). Оставьте его, мама.
Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

Пауза.

Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе
знаю.

Треплев встает из-за стола и молча уходит.

Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!
Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.
Маша. Очень нужно!
Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все
понимаю. Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах.
Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря
погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести
мужа в другой уезд. Как переедем туда, — все забуду… с корнем из сердца
вырву.

Через две комнаты играют меланхолический вальс.

Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.
Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не
видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там. поверьте, в один месяц
забуду. Пустяки все это.

Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.
Дорн. Вот тут и вертись.
Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.
Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики,
когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только
две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.
Маша (мужу). Ты не уехал?
Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!
Маша (с горькой досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и
Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, в сторону.

Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.
Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может, когда угодно,
выходить в сад и там думать.

Стучит сторж.

Сорин. Где сестра?
Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.
Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен.
(Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких
лекарств.
Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?
Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на
диван.) Это для меня постлано?
Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.
Сорин. Благодарю вас.
Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»
Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так,
«Человек, который хотел». «L’homme, qui а voulu». В молодости когда-то

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и
говорил отвратительно (дразнит себя), «и все и все такое, того, не того…
E и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и
не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне
и все.
Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.
Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою. Дорн.
Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не
великодушно.
Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!
Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.
Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к
жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.
Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно
боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих
грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы
двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только и всего.
Сорин (смеется). Двадцать восемь…

Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не
отрывает от него глаз.

Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.
Треплев. Нет, ничего.

Пауза.

Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам
больше понравился?
Дорн. Генуя.
Треплев. Почему Генуя?
Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то
вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой
цели, туда-сюда, по ломаной лини, живешь с нею вместе, сливаешься с нею
психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа,
вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где
теперь Заречная? Где она и как?
Треплев. Должно быть здорова.
Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?
Треплев. Это, доктор, длинная история.
Дорн. А вы покороче.

Пауза.

Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?
Дорн. Знаю.
Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к
своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда
не покидал прежних, а, по бесхарактерности, как-то ухитрился и тут и там.
Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не
удалась совершенно.
Дорн. А сцена?
Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Московй в дачном театре,
потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время
куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо,
безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она
талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.
Дорн. Значит, все-таки есть талант?
Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не
хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее
настроение и не настаивал на свидании.

Пауза.

Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от не
письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я
чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной,
натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой.
В «РусалкеЕ Мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла,
что она чайка. Теперь она здесь.
Дорн. То есть как здесь?
Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в
номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинична ездила, но она никого не
принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в
поле, в двух верстах отсюда. Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к
городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала,
что придет.
Треплев. Не придет она.

Пауза.

Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже
близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.)
Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!
Сорин. Прелестная была девушка.
Дорн. Что-с?
Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник
Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.
Дорн. Старый ловелас.

Слышен смех Шамраева.

Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…
Треплев. Да, я слышу маму.

Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы,
многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…
Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!
Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете?
Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!
Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)
Тригорин. Замужем?
Маша. Давно.
Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом
нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже
забыли старое и перестали гневаться.

Треплев протягивает ему руку.

Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым
рассказом.
Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

Садятся.

Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще
заинтересованы вами, и меня все спрашивают про вас. Спрашивают: какой он,
сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже немолоды.
И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под
всевдонимом. Вы таинственны, как Железная Маска.
Треплев. Надолго к нам?
Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и
затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты
ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья.
Достают из шкафа лото.

Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если
утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то
место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только
возобновить в памяти место действия.
Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.
Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас
посылали на станцию. Не гонять же опять.
Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С
вами связываться…
Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…
Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за
ломберный стол.) Пожалуйте, господа.
Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.)
Прощайте, мамаша. (Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.) Я бы
никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит;
походка виноватая.)
Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.
Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять
времени, а то скоро ужинать позовут.

Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют
в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная
мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию?
(Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то
ничего. (Сдает всем по три карты.)
Треплев (перелистывая журнал). Свою повесть прочел, а моей даже не
разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой
двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
Аркадина. А ты, Костя?
Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь (Уходит.)
Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.
Дорн. Слушаю-с.
Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!
Аркадина. Есть.
Маша. Три!..
Дорн. Так-с.
Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!
Шамраев. Не спеши.
Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова
кружится!
Маша. Тридцать четыре!

За сценой играют меланхолический вальс.

Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот…
(Снимает с груди брошь и бросает на стол.)
Шамраев. Да, это вещь…
Маша. Пятьдесят!..
Дорн. Ровно пятьдесят?
Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не
дура.
Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.
Шамраев. В газетах бранят его очень.
Маша. Семьдесят семь!
Аркадина. Охота обращать внимание.
Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон.
Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного
живого лица.
Маша. Одиннадцать!
Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруща, тебе скучно?

Пауза.

Спит.
Дорн. Спит действительны статский советник.
Маша. Семь! Девяносто!
Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы
писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Маша. Двадцать восемь!
Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!
Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит
образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только,
что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше
ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы
рады, что у вас сын писатель?
Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.
Маша. Двадцать шесть!

Треплев тихо входит и идет к своему столу.

Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.
Тригорин. Какая?
Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручил мне
заказать из нее чучело.
Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!
Маша. Шестьдесят шесть! Один!
Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я
испытываю такое беспокойство.
Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

Треплев закрывает окно.

Маша. Восемьдесят восемь!
Тригорин. У меня партия, господа.
Аркадина (весело). Браво! Браво!
Шамраев. Браво!
Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте
закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина
будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свой рукописи, пойдем есть.
Треплев. Не хочу, мама, я сыт.
Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под
руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькоеве…

Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все
уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написано). Я так много
говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к
рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное
темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно (Зачеркивает.)
Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание
лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему
легко… У него ма плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень
от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий
свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом
ароматном воздухе… Это мучительно.

Пауза.

Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в
новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах,
пишет, потому что это свободно льется из его души.

Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и
смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?
(Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты
возвращается с Ниной Заречной.) Нина! Нина!

Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

(Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь
день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя
добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
Нина. Здесь есть кто-то.
Треплев. Никого.
Нина. Заприте двери, а то войдут.
Треплев. Никто не войдет.
Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…
Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я
заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.
Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь)
Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то
странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих
пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день
ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.
Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы
смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все
ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась
войти. Давайте сядем.

Садятся.

Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло уютно… Слышите —
ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под
кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе
лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет Господь всем бесприютным
скитальцам…» Ничего. (Рыдает.)
Треплев. Нина, вы опять… Нина!
Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно
вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит.
Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на
душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже

писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот…
Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас,
мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем
классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с
любезностями. Груба жизнь!
Треплев. Зачем в Елец?
Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.
Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии,
но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить
вас я не в силах, Нина. С тех пор как я потерял вас и как начал печататься,
жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало,
и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую
землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется
ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей
жизни…
Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?
Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в
подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь
здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

Нина быстро надевает шляпу и тальму.

Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается; пауза.)
Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь
слезы.) Дайте воды…
Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?
Нина. В город.

Пауза.

Ирина Николаевна здесь?
Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы
она приехала.
Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо
убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть!
(Поднимает голову.) Я — чайка… Нет, не то. Я- актриса. Ну да! (Услышав
смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и
смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну,
да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и
мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви,
ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною,
играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на
сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда
чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы
подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать
погубил… Сюжет для небольшого рассказа. Это не то… (Трет себе лоб.) О
чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я
играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя
прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю,
думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь
знаю, понимаю. Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или
пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье
терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и
когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.
Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все
еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не
верую и не знаю, в чем мое призвание.
Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою
актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему
руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…
Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…
Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко…
Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите
Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже
сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю
страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде. Костя! Помните? Какая
ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие
на нежные, изящные цветы… Помните?.. (Читает.) «Люди, львы, орлы и
куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде,
морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все
жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи
веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная
луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком
журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает
порывисмо Треплева и убегает в стеклянную дверь.)
Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом
скажет маме. Это может огорчить маму… (В продолжение двух минут молча
рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и
уходит.)
Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта…
(Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом
Шамраев и Тригорин.

Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол.
Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.
Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится
за ломберный стол.)
Шамраев (подводит Тригорина к шкафу). Вот вещь, о которой я давеча
говорил… (Достает из шкафа чучело чайки.) Ваш заказ.
Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

Аркадина (успуганно). Что такое?
Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей подходной аптеке что-нибудь лопнуло.
Не беспокойтесь. (Уходит в правую сверь, через полминуты возвращается.) Так
и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою
очарован…»
Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне апомнило, как…
(Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…
Дорн (прелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим…
(берет Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень интересуюсь
этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину
Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

Занавес

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

А. П. ЧЕХОВ

ЧАЙКА

Комедия в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.
Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.
Петр Николаевич Сорин, ее брат.
Нина Михайловна Заречная, молодая девочка, дочь богатого померщика.
Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.
Полина Андреевна, его жена.
Маша, его дочь.
Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.
Евгений Сергеевич Дорн, врач.
Семен Семенович Медведенко, учитель.
Яков, работник.
Повар.
Горничная.

Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием
проходит два года.

Действие первое

Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от
зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной
для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у
эстрады кустарник.

Несколько стульев, столик.

Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом. Яков и другие
работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева,
возвращаясь с прогулки.

Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?
Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.
Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя
и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я
получаю всего двадцать три рубля в месяц, да еще вычитают с меня в
эмеритуру, а все же я не ношу траура.

Садятся.

Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.
Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две
сестры и братишка, а жалованья всего двадцать три рубля. Ведь есть и пить
надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.
Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.
Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина
Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в
стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей
нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома,
каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один
лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у
меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?
Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу
отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.
Медведенко. Не хочется.

Пауза.

Маша. Душно, должно быть ночью будет гроза. Вы все философствуете или
говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а
по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, чем…
Впрочем, вам не понять этого…

Входят справа Сорин и Треплев.

Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и,
понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня
утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у
меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно
опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…
Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.)
Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите,
пожалуйста.
Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу,
чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь
не спала.
Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста.
(Медведенку.) Пойдемте!
Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать.

Оба уходят.

Сорин. Значит, опять всю ночь будет быть собака. Вот история, никогда в
деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на двадцать восемь
дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким
вздором, что уж спервого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда
с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда в конце
концов. Хочешь — не хочешь, живи…
Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.
Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на

часы.) Скоро начнется.
Яков. Слушаю. (Уходит.)
Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом
первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций
никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес
ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
Сорин. Великолепно.
Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы
уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же
трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя
взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…
Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была
такая наружность, будто я запоем пил — и все. Меня никогда не любили
женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?
Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и
против спектакля, и против моей пьесы, потому что не она играет, а
Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.
Сорин (смеется). Выдумаешь, право…
Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех
Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать.
Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе
всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй
похвалить при ней Дузе. Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать
о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux
camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого
дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты.
Затем она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У
нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее
взаймы, она станет плакать.
Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и
все. Успокойся, мать тебя обожает.
Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит,
любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей
хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет,
и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей
только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня
ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей
кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему,
современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и
при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты,
жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят,
носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль
— маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче
вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я
бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг
своей пошлостью.
Сорин. Без театра нельзя.
Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше
ничего че нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она
ведет бестолковую жизнь, вечно носится с этим беллетристом, имя ее
постоянно треплют в газетах, — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне
говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать
известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы
счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у
нее сидят в гостях сплошь все знаменитости, артисты и писатели, и между
ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто
я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как
говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по
паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже
был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти
артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне
казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал
их мысли и страдал от унижения…
Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек этот беллетрист? Не
поймешь его. Все молчит.
Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень
порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт по
горло… Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило,
талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.
Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей:
хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое.
Да. И маленьким литератором приятно быть в конце концов.
Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить
не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет
навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…
Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…
Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…
Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец
не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачекой. Красное небо, уже начинает
восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет
руку Сорина.)
Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!
Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо
спешить. Нельзя, нельзя, Бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я
здесь.
Треплев. В самом деле, уже пора начинать, надо идти звать всех.
Сорин. Я схожу и все. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два
гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ
прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос
сильный…» Потом подумал и прибавил: «Но… противный». (Смеется и
уходит.)
Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема…
боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как
чайку… мое сердце полно вами. (Оглядывается.)
Треплев. Мы одни.
Нина. Кажется, кто-то там…
Треплев. Никого. (Поцелуй.)
Нина. Это какое дерево?
Треплев. Вяз.
Нина. Отчего оно такое темное?
Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
Нина. Нельзя.
Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10