Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

думаю, что будет даже излишек в несколько тысяч, который нам позволит
купить в Финляндии небольшую дачу.
Войницкий. Постой… Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что
ты сказал.
Серебряков. Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой
останется, купить дачу в Финляндии.
Войницкий. Не Финляндия… Ты еще что-то другое сказал.
Серебряков. Я предлагаю продать имение.
Войницкий. Вот это самое. Ты продашь имение, превосходно, богатая идея… А
куда прикажешь деваться мне со старухой матерью и вот с Соней?
Серебряков. Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же.
Войницкий. Постой. Очевидно, до сих пор у меня не было ни капли здравого
смысла. До сих пор я имел глупость думать, что имение принадлежит Соне. Мой
покойный отец купил это имение в приданое для моей сестры. До сих пор я был
наивен, понимал законы не потурецки и думал, что имение от сестры перешло к
Соне.
Серебряков. Да, имение принадлежит Соне. Кто спорит? Без согласия Сони я не
решусь продать его. К тому же я предлагаю сделать это для блага Сони.
Войницкий. Это непостижимо, непостижимо! Или я с ума сошел, или… или…
Мария Васильевна. Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает,
что хорошо и что дурно.
Войницкий. Нет, дайте мне воды. (Пьет воду.) Говорите, что хотите, что
хотите!
Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что мой проект
идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.

Пауза.

Телегин (в смущении). Я, ваше превосходительство, питаю к науке не только
благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича жены
брат, может, изволите знать, Константин Трофимович Лакедемонов, был
магистром…
Войницкий. Постой, Вафля, мы о деле… Погоди, после… (Серебрякову). Вот
спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди.
Серебряков. Ах, зачем мне спрашивать? К чему?
Войницкий. Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто пять
тысяч. Отец уплатил только семьдесят, и осталось долгу двадцать пять тысяч.
Теперь слушайте… Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от
наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет
работал, как вол, и выплатил весь долг…
Серебряков. Я жалею, что начал этот разговор.
Войницкий. Имение чисто от долгов и не расстроено только благодаря моим
личным усилиям. И вот когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!
Серебряков. Я не понимаю, чего ты добиваешься!
Войницкий. Двадцать пять лет я управлял этим имением, работал, высыпал тебе
деньги, как самый добросовестный приказчик, и за все время ты ни разу не
поблагодарил меня. Все время-и в молодости и теперь- я получал от тебя
жалованья пятьсот рублей в год — нищенские деньги!-и ты ни разу не
догадался прибавить мне хоть один рубль!
Серебряков. Иван Петрович, почем же я знал? Я человек не практический и
ничего не понимаю. Ты мог бы сам прибавить себе сколько угодно.
Войницкий. Зачем я не крал? Отчего вы все не презираете меня за то, что я
не крал? Это было бы справедливо, и теперь я не был бы нищим!
Мария Васильевна (строго). Жан!
Телегин (волнуясь). Ваня, дружочек, не надо, не надо… я дрожу… Зачем
портить хорошие отношения? (Целует его.) Не надо.
Войницкий. Двадцать пять лет я вот с этой матерью, как крот, сидел в
четырех стенах… Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному. Днем
мы говорили о тебе, о твоих работах, гордились тобою, с благоговением
произносили твое имя; ночи мы губили на то, что читали журналы и книги,
которые я теперь глубоко презираю!
Телегин. Не надо, Ваня, не надо… Не могу…
Серебряков (гневно). Не понимаю, что тебе нужно?
Войницкий. Ты для нас был существом высшего порядка, а твои статьи мы знали
наизусть… Но теперь у меня открылись глаза! Я все вижу! Пишешь ты об
искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Все твои работы, которые я
любил, не стоят гроша медного! Ты морочил нас!
Серебряков. Господа! Да уймите же его, наконец! Я уйду!
Елена Андреевна. Иван Петрович, я требую, чтобы вы замолчали! Слышите?
Войницкий. Не замолчу! (Загораживая Серебрякову дорогу.) Постой, я не
кончил! Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я
истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! Ты мой злейший враг!
Телегин. Я не могу… не могу… Я уйду… (В сильном волнении уходит.)
Серебряков. Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь право говорить со мною
таким тоном? Ничтожество! Если имение твое, то бери его, я не нуждаюсь в
нем!
Елена Андреевна. Я сию же минуту уезжаю из этого ада! (Кричит.) Я не могу
дольше выносить!
Войницкий. Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил
нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я
зарапортовался! Я с ума схожу… Матушка, я в отчаянии! Матушка!
Мария Васильевна (строго). Слушайся Александра!
Соня (становится перед няней на колени и прижимается к ней). Нянечка!
Нянечка!
Войницкий. Матушка! Что мне делать? Не нужно. не говорите! Я сам знаю, что
мне делать! (Серебрякову.) Будешь ты меня помнить! (Уходит в среднюю
дверь.)

Мария Васильевна идет за ним.

Серебряков. Господа, что же это такое, наконец? Уберите от меня этого
сумасшедшего! Не могу я жить с ним под одной крышей! Живет тут (указывает
на среднюю дверь), почти рядом со мною… Пусть перебирается в деревню, во
флигель, или я переберусь отсюда, но оставаться с ним в одном доме я не
могу…
Елена Андреевна (мужу). Мы сегодня уедем отсюда! Необходимо распорядиться
сию же минуту.

Серебряков. Ничтожнейший человек!
Соня (стоя на коленях, оборачивается к отцу; нервно, сквозь слезы). Надо
быть милосердным, папа! Я и дядя Ваня так несчастны! (Сдерживая отчаяние.)
Надо быть милосердным! Вспомни, когда ты был помоложе, дядя Ваня и бабушка
по ночам переводили для тебя книги, переписывали твои бумаги… все ночи,
все ночи! Я и дядя Ваня работали без отдыха, боялись потратить на себя
копейку и все посылали тебе… Мы не ели даром хлеба! Я говорю не то, не то
я говорю, но ты должен понять нас, папа. Надо быть милосердным!
Елена Андреевна (взволнованная, мужу). Александр, ради бога объяснись с
ним… Умоляю.
Серебряков. Хорошо, я объяснюсь с ним… Я ни в чем не обвиняю, я не
сержусь, но, согласитесь, поведение его по меньшей мере странно. Извольте,
я пойду к нему. (Уходит в среднюю дверь.)
Елена Андреевна. Будь с ним помягче, успокой его… (Уходит за ним.)
Соня (прижимаясь к няне). Нянечка! Нянечка!
Марина. Ничего, деточка. Погогочут гусаки — и перестанут… Погогочут — и
перестанут…
Соня. Нянечка!
Марина (гладит ее по голове). Дрожишь, словно в мороз! Ну, ну, сиротка, бог
милостив. Липового чайку или малинки, оно и пройдет… Не горюй, сиротка…
(Глядя на среднюю дверь, с сердцем.) Ишь расходились, гусаки, чтоб вам
пусто!

За сценой выстрел;
слышно, как вскрикивает Елена Андреевна.
Соня вздрагивает.

У, чтоб тебя!
Серебряков (вбегает, пошатываясь от испуга). Удержите его! Удержите! Он
сошел с ума!

Елена Андреевна и Войницкий борются в дверях.

Елена Андреевна (стараясь отнять у него револьвер). Отдайте! Отдайте, вам
говорят!
Войницкий. Пустите Helene! Пустите меня! (Освободившись, вбегает и ищет
глазами Серебрякова.) Где он? А, вот он! (Стреляет в него.) Бац!

Пауза.

Не попал? Опять промах?! (С гневом.) А черт, черт… черт бы побрал…
(Бьет револьвером об пол и в изнеможении садится на стул. Серебряков
ошеломлен; Елена Андреевна прислонилась к стене, ей дурно.)
Елена Андреевна. Увезите меня отсюда! Увезите, убейте, но… я не могу
здесь оставаться, не могу!
Войницкий (в отчаянии). О, что я делаю! Что я делаю!
Соня (тихо). Нянечка! Нянечка!

Занавес.

————————
Раскольничьи скиты- монастыри или поселки, построенные в глухой местности
укрывшимися от правительства и официальной церкви старообрядцами
(раскольниками). Движение сторонников старой веры и обрядов-раскол-возникло
в середине XVII века как протест против проводимой патриархом Никоном
реформы церковных обрядов и исправления богослужебных книг в соответствии с
греческой православной традицией. BACK

Будируя (от франц. bouder — дуться) -в данном случае; вызывающе,
поддразнивающе. BACK

Несколько измененная цитата из «Ревизора» Н. Гоголя. У Гоголя: «Я пригласил
вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам… К нам едет ревизор». BACK

Manet omnes una nox (лат.) — всех нас ждет одна ночь (то есть смерть). Из
стихотворения древнеримского поэта Горация (65- 8 гг. до н. э.) BACK

Магистр — ученая степень, соответствует нынешней кандидатской. BACK

Шопенгауэр Артур- немецкий философ-идеалист.

Действие четвертое

Комната Ивана Петровича; тут его спальня, тут же и контора имения. У окна
большой стол с приходо-расходными книгами и бумагами всякого рода,
конторка, шкафы, весы. Стол поменьше для Астрова; на этом столе
принадлежности для рисования, краски; возле папка. Клетка со скворцом. На
стене карта Африки, видимо никому здесь не нужная. Громадный диван, обитый
клеенкой. Налево — дверь, ведущая в покои; направо — дверь в сени; подле
правой двери положен половик, чтобы не нагрязнили мужики.
Осенний вечер. Тишина.

Телегин и Марина сидят друг против друга и мотают чулочную шерсть.

Телегин. Вы скорее, Марина Тимофеевна, а то сейчас позовут прощаться. Уже
приказали лошадей подавать.
Марина (старается мотать быстрее). Немного осталось.
Телегин. В Харьков уезжают. Там жить будут.
Марина. И лучше.
Телегин. Напужались… Елена Андреевна «одного часа, говорит, не желаю жить
здесь… уедем да уедем… Поживем, говорит, в Харькове, оглядимся и тогда
за вещами пришлем…». Налегке уезжают. Значит, Марина Тимофеевна, не
судьба им жить тут. Не судьба… Фатальное предопределение.
Марина. И лучше. Давеча подняли шум, пальбу — срам один!
Телегин. Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского.
Марина. Глаза бы мои не глядели.

Пауза.

Опять заживем, как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом
часу обед, вечером — ужинать садиться; все своим порядком, как у людей…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела.
Телегин. Да, давненько у нас лапши не готовили.

Пауза.

Давненько… Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник
мне вслед: «Эй ты, приживал!» И так мне горько стало!
Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как
Соня, как Иван Петрович-никто без дела не сидит, все трудимся! Все… Где
Соня?
Телегин. В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет. Боятся, как бы
он на себя рук не наложил.
Марина. А где его пистолет?
Телегин (шепотом). Я в погребе спрятал!
Марина (с усмешкой). Грехи!

Входят со двора Войницкий и Астров.

Войницкий. Оставь меня. (Марине и Телегину.) Уйдите отсюда, оставьте меня
одного хоть на один час! Я не терплю опеки.
Телегин. Сию минуту, Ваня. (Уходит на цыпочках.)
Марина. Гусак: го-го-го! (Собирает шерсть и уходит.)
Войницкий. Оставь меня!
Астров. С большим удовольствием, мне давно уже нужно уехать отсюда, но,
повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Серьезно говорю — не задерживай. Мне давно уже пора ехать.
Войницкий. Ничего я у тебя не брал.

Оба садятся.

Астров. Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить
насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.
Войницкий. Как угодно.

Пауза.

Разыграть такого дурака: стрелять два раза и ни разу не попасть. Этого я
себе никогда не прощу!
Астров. Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому.
Войницкий (пожав плечами). Странно. Я покушался на убийство, а меня не
арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. (Злой
смех.) Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной
профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее
бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех
на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее!
Астров. Да-с, обнимал-с, а тебе вот. (Делает нос.)
Войницкий (глядя на дверь). Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас!
Астров. Ну, и глупо.
Войницкий. Что ж, я-сумасшедший, невменяем, я имею право говорить глупости.
Астров. Стара штука. Ты не сумасшедший, а просто чудак. Шут гороховый.
Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого
мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком. Ты вполне
нормален.
Войницкий (закрывает лицо руками). Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно!
Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью. (С тоской.)
Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать?
Астров. Ничего.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь. О боже мой… Мне сорок семь лет; если,
положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается еще тринадцать. Долго!
Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню их? О,
понимаешь… (судорожно жмет Астрову руку) понимаешь, если бы можно было
прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться бы в ясное, тихое
утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто,
рассеялось, как дым. (Плачет.) Начать новую жизнь… Подскажи мне, как
начать… с чего начать…
Астров (с досадой). Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положение,
твое и мое, безнадежно.
Войницкий. Да?
Астров. Я убежден в этом.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь… (Показывая на сердце.) Жжет здесь.
Астров (кричит сердито). Перестань! (Смягчившись.) Те, которые будут жить
через сто, двести лет после нас и которые будут презирать нас за то, что мы
прожили свои жизни так глупо и так безвкусно, — те, быть может, найдут
средство, как быть счастливыми, а мы… У нас с тобою только одна надежда
есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят
видения, быть может, даже приятные. (Вздохнув.) Да, брат. Во всем уезде
было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в
какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас;
она своими гнилыми испарениями травила нашу кровь, и мы стали такими же
пошляками, как все. (Живо.) Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты
отдай то, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием.

Пауза.

Послушай, если тебе во что бы то ни стало хочется покончить с собою, то
ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры,
догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне
придется вскрывать тебя… Ты думаешь, это интересно?

Входит Соня.

Войницкий. Оставь меня!
Астров (Соне). Софья Александровна, ваш дядя утащил из моей аптеки баночку
с морфием и не отдает. Скажите ему, что это… не умно, наконец. Да и

некогда мне. Мне пора ехать.
Соня. Дядя Ваня, ты взял морфий?

Пауза.

Астров. Он взял. Я в этом уверен.
Соня. Отдай. Зачем ты нас пугаешь? (Нежно.) Отдай, дядя Ваня! Я, быть
может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я
терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою… Терпи и
ты.

Пауза.

Отдай! (Целует ему руку.) Дорогой, славный дядя, милый, отдай! (Плачет.) Ты
добрый,. ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!
Войницкий (достает из стола баночку и подает ее Астрову). На, возьми!
(Соне.) Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу…
не могу…
Соня. Да, да, работать. Как только проводим наших, сядем работать…
(Нервно перебирает на столе бумаги.) У нас все запущено.
Астров (кладет баночку в аптеку и затягивает ремни). Теперь можно и в путь.
Елена Андреевна (входит). Иван Петрович, вы здесь? Мы сейчас уезжаем…
Идите к Александру, он хочет что-то сказать вам.
Соня. Иди, дядя Ваня. (Берет Войницкого под руку.) Пойдем. Папа и ты должны
помириться. Это необходимо.

Соня и Войницкий уходят.

Елена Андреевна. Я уезжаю. (Подает Астрову руку.) Прощайте.
Астров. Уже?
Елена Андреевна. Лошади уже поданы.
Астров. Прощайте.
Елена Андреевна. Сегодня вы обещали мне, что уедете отсюда.
Астров. Я помню. Сейчас уеду.

Пауза.

Испугались? (Берет ее за руку.) Разве так страшно?
Елена Андреевна. Да.
Астров. А то остались бы! А? Завтра в лестничестве…
Елена Андреевна. Нет… Уже решено… И потому я гляжу на вас так храбро,
что уже решен отъезд… Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне
хочется, чтобы вы меня уважали.
Астров. Э! (Жест нетерпения.) Останьтесь, прошу вас. Сознайтесь, делать вам
на этом свете нечего, цели жизни у вас никакой, занять вам своего внимания
нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству,- это неизбежно.
Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне
природы… Поэтично по крайней мере, даже осень красива… Здесь есть
лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева…
Елена Андреевна. Какой вы смешной… Я сердита на вас, но все же… буду
вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный человек.
Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому- зачем скрывать? Я даже
увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся
друзьями. Не поминайте лихом.
Астров (пожал руку). Да, уезжайте… (В раздумье.) Как будто бы вы и
хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем
существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали,
копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето
заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба -он и вы- заразили всех
нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это
время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот…
Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение… Я
шучу, конечно, но все же… странно, и я убежден, что если бы вы остались,
то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы…
несдобровать. Ну, уезжайте. Finita la comedia!
Елена Андреевна (берет с его стола карандаш и быстро прячет). Этот карандаш
я беру себе на память.
Астров. Как-то странно… Были знакомы и вдруг почему-то… никогда уже
больше не увидимся. Так и все на свете… Пока здесь никого нет, пока дядя
Ваня не вошел с букетом, позвольте мне… поцеловать вас… На прощанье.
Да? (Целует ее в щеку.) Ну, вот и прекрасно.
Елена Андреевна. Желаю всего хорошего. (Оглянувшись.) Куда ни шло, раз в
жизни! (Обнимает его порывисто, и оба тотчас же быстро отходят друг от дру-
га.) Надо уезжать.
Астров. Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.
Елена Андреевна. Сюда идут, кажется.

Оба прислушиваются.

Астров. Finita!

Входят Серебряков, Войницкий, Мария Васильевна с книгой, Телегин и Соня.

Серебряков (Войницкому). Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что
случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал,
что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том,
как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня.
Прощай! (Целуется с Войницким три раза.)
Войницкий. Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все
будет по-старому.

Елена Андреевна обнимает Соню.

Серебряков (целует у Марии Васильевны руку). Maman…
Мария Васильевна (целуя его). Александр, снимитесь опять и пришлите мне
вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги.
Телегин. Прощайте, ваше превосходительство! Нас не забывайте!
Серебряков (поцеловав дочь). Прощай… Все прощайте! (Подавая руку
Астрову.) Благодарю вас за приятное общество… Я уважаю ваш образ мыслей,
ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет
только одно замечание: надо господа, дело делать! Надо дело делать! (Общий
поклон.) Всего хорошего. (Уходит; за ним идут Мария Васильевна и Соня.)
Войницкий (крепко целует руку у Елены Андреевны). Прощайте… Простите…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

Никогда больше не увидимся.
Елена Андреевна (растроганная). Прощайте, голубчик. (Целует его в голову и
уходит.)
Астров (Телегину). Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне
лошадей.
Телегин. Слушаю, дружочек. (Уходит.)

Остаются только Астров и Войницкий.

Астров (Убирает со стола краски и прячет их в чемодан). Что же ты не идешь
проводить?
Войницкий. Пусть уезжают, а я… я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей
занять себя чем-нибудь… Работать, работать! (Роется в бумагах на столе.)

Пауза; слышны звонки.

Астров. Уехали. Профессор рад небось! Его теперь сюда и калачом не
заманишь.
Марина (входит). Уехали. (Садится в кресло и вяжет чулок.)
Соня (входит). Уехали. (Утирает глаза.) Дай бог благополучно. (Дяде.) Ну,
дядя Ваня, давай делать что-нибудь.
Войницкий. Работать, работать…
Соня. Давно, давно уже мы не сидели вместе за этим столом. (Зажигает на
столе лампу.) Чернил, кажется, нет… (Берет чернильницу, идет к шкафу и
наливает чернил.) А мне грустно, что они уехали.
Мария Васильевна (медленно входит). Уехали! (Садится и погружается в
чтение.)
Соня (садится за стол и перелистывает конторскую книгу). Напиши, дядя Ваня,
прежде всего счета. У нас страшно запущено. Сегодня опять присылали за
счетом. Пиши. Ты пиши один счет, я — другой…
Войницкий (пишет). «Счет… господину…»

Оба пишут молча.

Марина (зевает). Баиньки захотелось…
Астров. Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно… Не хочется
уезжать отсюда.

Слышны бубенчики.

Вот подают лошадей… Остается, стало быть, проститься с вами, друзья мои,
проститься со своим столом и — айда! (Укладывает картограммы в папку.)
Марина. И чего засуетился? Сидел бы.
Астров. Нельзя.
Войницкий (пишет). «И старого долга осталось два семьдесят пять…»

Входит работник.

Работник. Михаил Львович, лошади поданы.
Астров. Слышал. (Подает ему аптеку, чемодан и пачку.) Вот, возьми это.
Гляди, чтобы не помять папку.
Работник. Слушаю. (Уходит.)
Астров. Ну-с… (Идет проститься.)
Соня. Когда же мы увидимся?
Астров. Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли… Само собою, если
случится что, то дайте знать — приеду. (Пожимает руки.) Спасибо за хлеб, за
соль, за ласку… одним словом, за все. (Идет к няне и целует ее в голову.)
Прощай, старая.
Марина. Так и уедешь без чаю?
Астров. Не хочу, нянька.
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров (нерешительно). Пожалуй…

Марина уходит.

(После паузы.) Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще заметил, когда
Петрушка водил поить.
Войницкий. Перековать надо.
Астров. Придется в Рождественном заехать к кузнецу. Не миновать. (Подходит
к карте Африки и смотрит на нее.) А, должно быть, в этой самой Африке
теперь жарища — страшное дело!
Войницкий. Да, вероятно.
Марина (возвращается с подносом, на котором рюмка водки и кусочек хлеба).
Кушай.

Астров пьет водку.

На здоровье, батюшка. (Низко кланяется.) А ты бы хлебцем закусил.
Астров. Нет, я и так… Затем, всего хорошего! (Марине.) Не провожай меня,
нянька. Не надо.

Он уходит. Соня идет за ним со. свечой, чтобы проводить его;
Марина садится в свое кресло.

Войницкий (пишет), «2-го февраля масла постного 20 фунтов… 16-го февраля
опять масла постного 20 фунтов… Гречневой крупы…»

Пауза. Слышны бубенчики.

Марина. Уехал.

Пауза.

Соня (возвращается, ставит свечу на стол). Уехал…
Войницкий (сосчитал на счетах и записывает). Итого… пятнадцать…
двадцать пять…

Соня садится и пишет.

Марина (зевает). Ох, грехи наши…

Телегин входит на цыпочках, садится у двери и тихо настраивает гитару.

Войницкий (Соне, проведя рукой по ее волосам). Дитя мое, как мне тяжело! О,
если б ты знала, как мне тяжело!
Соня. Что же делать, надо жить!

Пауза.

Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих
вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем
трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит
наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что
мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою,
дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся
и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и
отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на
колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!

Телегин тихо играет на гитаре.

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим,
как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое
наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как
ласка. Я верую, верую… (Вытирает ему платком слезы). Бедный, бедный дядя
Ваня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но
погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… (Обнимает его.) Мы отдохнем!

Стучит сторож.
Телегин тихо наигрывает; Мария Васильевна пишет на полях брошюры;
Марина вяжет чулок.

Мы отдохнем!

Занавес медленно опускается.

—————————————————————————
Комедия окончена! (итал.)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

А. П. ЧЕХОВ

ДЯДЯ ВАНЯ

Сцены из деревенской жизни в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор.
Елена Андреевна, его жена, 27 лет.
Софья Александровна (Соня), его дочь от первого брака.
Войницкая Мария Васильевна, вдова тайного советника, мать первой жены
профессора.
Войницкий Иван Петрович, ее сын.
Астров Михаил Львович, врач.
Телегин Илья Ильич, обедневший помещик.
Марина, старая няня.
Работник.

Действие происходит в усадьбе Серебрякова. :

Действие первое

Сад. Видна часть сада с террасой. На аллее под старым тополем стол,
сервированный для чая. Скамьи, стулья; на одной из скамей лежит гитара.
Недалеко от стола качели. Третий час дня. Пасмурно. Марина (сырая,
малоподвижная старушка, сидит у самовара, вяжет чулок) и Астров (ходит
возле).

Марина (наливает стакан). Кушай, батюшка.
Астров (нехотя принимает стакан). Что-то не хочется.
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров. Нет. Я не каждый день водку пью. К тому же душно.

Пауза.

Нянька, сколько прошло, как мы знакомы?
Марина (раздумывая). Сколько? Дай бог память… Ты приехал сюда, в эти
края… когда?.. еще жива была Вера Петровна, Сонечкина мать. Ты при ней к
нам две зимы ездил… Ну, значит, лет одиннадцать прошло. (Подумав.) А
может, и больше…
Астров. Сильно я изменился с тех пор?
Марина. Сильно. Тогда ты молодой был, красивый, а теперь постарел. И
красота уже не та. Тоже сказать — и водочку пьешь.
Астров. Да… В десять лет другим человеком стал. А какая причина?
Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью
лежишь под одеялом и боишься, как бы. к больному не потащили. За все время,
пока мы с тобою знакомы, у меня ни одного дня не было свободного. Как не
постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта
жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года
два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком.
Неизбежная участь. (Закручивая свои длинные усы.) Ишь, громадные усы
выросли… Глупые усы. Я стал чудаком, нянька… Поглупеть-то я еще не
поглупел, бог милостив, мозги .на своем месте, но чувства как-то
притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю…
Вот разве тебя только люблю. (Целует ее в голову.) У меня в детстве была
такая же нянька.
Марина. Может, ты кушать хочешь?
Астров. Нет. В великом посту на третьей неделе поехал я в Малицкое на
эпидемию… Сыпной тиф… В избах народ вповалку… Грязь, вонь, дым,
телята на полу, с больными вместе… Поросята тут же… Возился я целый
день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают
отдохнуть — привезли с железной дороги стрелочника; положил я его на стол,
чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом. И
когда вот не нужно, чувства проснулись во мне, и защемило мою совесть,
точно это я умышленно убил его… Сел я, закрыл глаза — вот этак, и думаю:
те, которые будут жить через сто — двести лет после нас и для которых мы
теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не
помянут!
Марина. Люди не помянут, зато бог помянет.
Астров. Вот спасибо. Хорошо ты сказала.

Входит Войницкий.

Войницкий (выходит из дому, он выспался после завтрака и имеет помятый вид;
садится на скамью, поправляет свой щегольский галстук). Да…

Пауза.

Да…
Астров. Выспался?
Войницкий. Да… Очень. (Зевает.) С тех пор, как здесь живет профессор со
своею супругой, жизнь выбилась из колец… Сплю не вовремя, за завтраком и
обедом ем разные кабули, пью вина… нездорово все это! Прежде минутны
свободной не было, я и Соня работали — мое почтение, а теперь работает одна
Соня, а я сплю, ем, пью… Нехорошо!
Марина (покачав головой). Порядки! Профессор встает в двенадцать часов, а
самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом
часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и
пишет, и вдруг часу во втором звонок… Что такое, батюшка? Чаю! Буди для
него народ, ставь самовар… Порядки!
Астров. И долго они еще здесь проживут?
Войницкий (свистит). Сто лет. Профессор решил поселиться здесь.
Марина. Вот и теперь. Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли.
Войницкий. Идут, идут… Не волнуйся.

Слышны голоса; из глубины сада, возвращаясь с прогулки, идут Серебряков,
Елена Андреевна, Соня и Телегин.

Серебряков. Прекрасно, прекрасно… Чудесные виды.
Телегин. Замечательные, ваше превосходительство.
Соня. Мы завтра поедем в лесничество, папа. Хочешь?
Войницкий. Господа, чай пить!
Серебряков. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне
сегодня нужно еще кое-что сделать.
Соня. А в лесничестве тебе непременно понравится…

Елена Андреевна, Серебряков и Соня уходят в дом; Телегин идет к столу и
садится возле Марины.

Войницкий. Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, в калошах, с
зонтиком и в перчатках.
Астров. Стало быть, бережет себя.
Войницкий. А как она хороша! Как хороша! Во всю жизнь не видел женщины
красивее.
Телегин. Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, гуляю ли в тенистом саду,
смотрю ли на этот стол, я испытываю неизъяснимое блаженство! Погода
очаровательная, птички поют, живем мы все в мире и согласии,- чего еще нам?
(Принимая стакан.) Чувствительно вам благодарен!
Войницкий (мечтательно). Глаза… Чудная женщина.
Астров. Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович.
Войницкий (вяло). Что тебе рассказать?
Астров. Нового нет ли чего?
Войницкий. Ничего. Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так
как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен. Моя старая
галка, maman, все еще лепечет про женскую эмансипацию, одним глазом смотрит
в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.
Астров. А профессор?
Войницкий. А профессор по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в
кабинете и пишет. «Напрягши ум, наморщивши чело, все оды пишем, пишем, и ни
себе, ни им похвал не слышим» Бедная бумага! Он бы лучше свою автобиографию
написал. Какой это превосходный сюжет! Отставной профессор, понимаешь ли,
старый сухарь, ученая вобла… Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и
зависти вспухла печенка… Живет эта вобла в имении своей первой жены,
живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется
на свои несчастья, хотя в сущности сам необыкновенно счастлив. (Нервно.) Ты
только подумай, какое счастье! Сын простого дьячка, бурсак, добился ученых
степеней и кафедры, стал его превосходительством, зятем сенатора и проч. и
проч. Все это неважно, впрочем. Но ты возьми вот что. Человек ровно
двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в
искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о реализме,
натурализме и всяком другом вздоре; двадцать пять лет читает и пишет о том,
что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно: значит, двадцать
пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какое
самомнение! Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни одна
живая душа, он совершенно неизвестен; значит, двадцать пять лет он занимал
чужое место. А посмотри: шагает, как полубог!
Астров. Ну, ты, кажется, завидуешь.
Войницкий. Да, завидую! А какой успех у женщин! Ни один Дон-Жуан не знал
такого полного успеха! Его первая жена, моя сестра, прекрасное, кроткое
создание, чистая, как вот это голубое небо, благородная, великодушная,
имевшая поклонников больше, чем он учеников,-любила его так, как могут
любить одни только чистые ангелы таких же чистых и прекрасных, как они
сами. Моя мать, его теща, до сих пор обожает его и до сих пор он внушает ей
священный ужас. Его вторая жена, красавица, умница-вы ее только что
видели,- вышла за него, когда уже он был стар, отдала ему молодость,
красоту, свободу, свой блеск. За что? Почему?
Астров. Она верна профессору?
Войницкий. К сожалению, да.
Астров. Почему же, к сожалению?
Войницкий. Потому что эта верность фальшива от начала до конца. В ней много
риторики, но нет логики. Изменить старому мужу, которого терпеть не
можешь,-это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость
и живое чувство-это не безнравственно.
Телегин (плачущим голосом). Ваня, я не люблю, когда ты это говоришь. Ну,
вот, право… Кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек,
тот может изменить и отечеству!
Войницкий (с досадой). Заткни фонтан, Вафля!
Телегин. Позволь, Ваня. Жена моя бежала от меня на другой день после
свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности.
После того я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей,
помогаю чем могу и отдал свое имущество на воспитание деточек, которых она
прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась
гордость. А она? Молодость уже прошла, красота под влиянием законов природы
поблекла, любимый человек скончался… Что же у нее осталось?

Входят Соня и Елена Андреевна; немного погодя входит Мария Васильевна с
книгой; она садится и читает; ей дают чаю, и она пьет не глядя.

Соня (торопливо, няне). Там, нянечка, мужики пришли. Поди поговори с ними,
а чай я сама. (Наливает чай.)

Няня уходит, Елена Андреевна берет свою чашку и пьет, сидя на качелях.

Астров (Елене Андреевне). Я ведь к вашему мужу. Вы писали, что он очень
болен, ревматизм и еще что-то, а оказывается, он здоровехонек.
Елена Андреевна. Вчера вечером он хандрил, жаловался на боли в ногах, а
сегодня ничего…
Астров. А я-то сломя голову скакал тридцать верст. Ну, да ничего, не
впервой. Зато уж останусь у вас до завтра и по крайней мере высплюсь
quantum satis.
Соня. И прекрасно. Это такая редкость, что вы у нас ночуете. Вы небось не
обедали?
Астров. Нет-с, не обедал.
Соня. Так вот кстати и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу.
(Пьет.) Холодный чай!
Телегин. В самоваре уже значительно понизилась температура.
Елена Андреевна. Ничего, Иван Иваныч, мы и холодный выпьем.
Телегин. Виноват-с… Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с… Илья Ильич Телегин,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

или, как некоторые зовут меня по причине моего рябого лица, Вафля. Я
когда-то крестил Сонечку, и его превосходительство, ваш супруг, знает меня
очень хорошо. Я теперь у вас живу-с, в этом имении-с… Если изволили
заметить, я каждый день с вами обедаю.
Соня. Илья Ильич-наш помощник, правая рука. (Нежно.) Давайте, крестненький,
я вам еще налью.
Мария Васильевна. Ах!
Соня. Что с вами, бабушка?
Мария Васильевна. Забыла я сказать Александру… потеряла память… сегодня
получила я письмо из Харькова от Павла Алексеевича… Прислал свою новую
брошюру…
Астров. Интересно?
Мария Васильевна. Интересно, но как-то странно. Опровергает то, что семь
лет назад сам же защищал. Это ужасно!
Войницкий. Ничего нет ужасного. Пейте, maman, чай.
Мария Васильевна. Но я хочу говорить!
Войницкий. Но мы уже пятьдесят лет говорим, и говорим, и читаем брошюры.
Пора бы уж и кончить.
Мария Васильевна. Тебе почему-то неприятно слушать, когда я говорю. Прости,
Жан, но в последний год ты так изменился, что я тебя совершенно не узнаю…
Ты был человеком определенных убеждений, светлою личностью…
Войницкий. О да! Я был светлою личностью, от которой никому не было
светло…

Пауза.

Я был светлою личностью… Нельзя сострить ядовитей! Теперь мне сорок семь
лет. До прошлого года я так же, как вы, нарочно старался отуманивать свои
глаза вашею этою схоластикой, чтобы не видеть настоящей жизни,-.и думал,
что делаю хорошо. А теперь, если бы вы знали! Я ночи не сплю с досады, от
злости, что так глупо проворонил время, когда мог бы иметь все, в чем
отказывает мне теперь моя старость!
Соня. Дядя Ваня, скучно!
Мария Васильевна (сыну). Ты точно обвиняешь в чем-то свои прежние
убеждения… Но виноваты не они, а ты сам. Ты забывал, что убеждения сами
по себе ничто, мертвая буква… Нужно было дело делать.
Войницкий. Дело? Не всякий способен быть пишущим perpetuum mobile, как ваш
герр профессор.
Мария Васильевна. Что ты хочешь этим сказать?
Соня (умоляюще). Бабушка! Дядя Ваня! Умоляю вас!
Войницкий. Я молчу. Молчу и извиняюсь.

Пауза.

Елена Андреевна. А хорошая сегодня погода… Не жарко…

Пауза.

Войницкий. В такую погоду хорошо повеситься…

Телегин настраивает гитару. Марина ходит около дома и кличет кур.

Марина. Цып, цып, цып…
Соня. Нянечка, зачем мужики приходили?..
Марина. Все то же, опять все насчет пустоши. Цып, цып, цып…
Соня. Кого ты это?
Марина. Пеструшка ушла с цыплятами… Вороны бы не потаскали… (Уходит.)

Телегин играет польку; все молча слушают; входит работник.

Работник. Господин доктор здесь? (Астрову). Пожалуйте, Михаил Львович, за
вами приехали.
Астров. Откуда?
Работник. С фабрики.
Астров (с досадой). Покорно благодарю. Что ж, надо ехать… (Ищет глазами
фуражку.) Досадно, черт подери…
Соня. Как это неприятно, право… С фабрики приезжайте обедать.
Астров. Нет, уж поздно будет. Где уж… Куда уж… (Работнику.) Вот что,
притащи-ка мне, любезный, рюмку водки, в самом деле. (Работник уходит.) Где
уж… Куда уж… (Нашел фуражку.) У Островского в какой-то пьесе есть
человек с большими усами и малыми способностями…. Так это я. Ну, честь
имею, господа… (Елене Андреевне.) Если когда-нибудь заглянете ко мне, вот
вместе с Софьей Александровной, то буду искренно рад. У меня небольшое
именьишко, всего десятин тридцать, но, если интересуетесь, образцовый сад и
питомник, какого не найдете за тысячу верст кругом. Рядом со мной казенное
лесничество… Лесничий там стар, болеет всегда, так что в сущности я
заведую всеми делами.
Елена Андреевна. Мне уже говорили, что вы очень любите леса. Конечно, можно
принести большую пользу, но разве это не мешает вашему настоящему
призванию? Ведь вы доктор.
Астров. Одному богу известно, в чем наше настоящее призвание.
Елена Андреевна. И интересно?
Астров. Да, дело интересное.
Войницкий (с иронией). Очень!
Елена Андреевна (Астрову). Вы еще молодой человек, вам на вид… ну,
тридцать шесть-тридцать семь лет… и, должно быть, не так интересно, как
вы говорите… Все лес и лес. Я думаю, однообразно.
Соня. Нет, это чрезвычайно интересно. Михаил Львович каждый год сажает
новые леса, и ему уже прислали бронзовую медаль и диплом. Он хлопочет,
чтобы не истребляли старых. Если вы выслушаете его, то согласитесь с ним
вполне. Он говорит, что леса украшают землю, что они учат человека понимать
прекрасное и внушают ему величавое настроение. Леса смягчают суровый
климат. В старанах, где мягкий климат, меньше тратится сил на борьбу с
природой, и потому там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки,
легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки
и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного
благородства…

Войницкий (смеясь). Браво, браво!.. Все это мило, но не убедительно, так
что (Астрову) позволь мне, мой друг, продолжать топить печи дровами и
строить сараи из дерева.
Астров. Ты можешь топить печи торфом, а сараи строить из камня. Ну, я
допускаю, руби леса из нужды, но зачем истреблять их? Русские леса трещат
под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц,
мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и все оттого,
что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли
топливо. (Елене Андреевне.) Не правда ли, сударыня? Надо быть безрассудным
варваром, чтобы жечь в своей печке эту красоту, разрушать то, чего мы не
можем создать. Человек одарен разумом и творческою силой, чтобы преумножать
то, что ему дано, но до сих пор он не творил, а разрушал. Лесов все меньше
и меньше, реки сохнут, дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем
земля становится все беднее и безобразнее. (Войницкому.) Вот ты глядишь на
меня с иронией, и все, что я говорю, тебе кажется несерьезным и… и, быть
может, это в самом деле чудачество, но когда я прохожу мимо крестьянских
лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой
лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти
и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду
виноват и я. Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и
качается от ветра, душа моя наполняется гордостью, и я… (Увидев
работника, который принес на подносе рюмку водки.) Однако… (пьет) мне
пора. Все это, вероятно, чудачество в конце концов. Честь имею кланяться!
(Идет к дому.)
Соня (берет его под руку и идет вместе). Когда же вы приедете к нам?
Астров. Не знаю…
Соня. Опять через месяц?

Астров и Соня уходят в дом; Мария Васильевна и Телегин остаются возле
стола; Елена Андреевна и Войницкий идут к террасе.

Елена Андреевна. А вы, Иван Петрович, опять вели себя невозможно. Нужно
было вам раздражать Марию Васильевну, говорить о регреtuum mobile! И
сегодня за завтраком вы опять спорили с Александром. Как это мелко!
Войницкий. Но если я его ненавижу!
Елена Андреевна. Ненавидеть Александра не за что, он такой же, как все. Не
хуже вас.
Войницкий. Если бы вы могли видеть свое лицо, свои движения… Какая вам
лень жить! Ах, какая лень!
Елена Андреевна. Ах, и лень и скучно! Все бранят моего мужа, все смотрят на
меня с сожалением: несчастная, у нее старый муж! Это участие ко мне — о,
как я его понимаю! Вот как сказал сейчас Астров: все вы безрассудно губите
леса, и скоро на земле ничего не останется. Точно так вы безрассудно губите
человека, и скоро благодаря вам на земле не останется ни верности, ни
чистоты, ни способности жертвовать собою. Почему вы не можете видеть
равнодушно женщину, если она не ваша? Потому что, — прав этот доктор, — во
всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни
друг друга.
Войницкий. Не люблю я этой философии!

Пауза.

Елена Андреевна. У этого доктора утомленное нервное лицо. Интересное лицо.
Соне, очевидно, он нравится, она влюблена в него, и я ее понимаю. При мне
он был здесь уже три раза, но я застенчива и ни разу не поговорила с ним
как следует, не обласкала его. Он подумал, что я зла. Вероятно, Иван
Петрович, оттого мы с вами такие друзья, что оба мы нудные, скучные люди!
Нудные! Не смотрите на меня так, я этого не люблю.
Войницкий. Могу ли я смотреть на вас иначе, если я люблю вас? Вы мое
счастье, жизнь, моя молодость! Я знаю, шансы мои на взаимность ничтожны,
равны нулю, но мне ничего не нужно, позвольте мне только глядеть на вас,
слышать ваш голос…
Елена Андреевна. Тише, вас могут услышать!

Идут в дом.

Войницкий (идя за нею). Позвольте мне говорить о своей любви, не гоните
меня прочь, и это одно будет для меня величайшим счастьем…
Елена Андреевна. Это мучительно.

Оба уходят в дом. Телегин бьет по струнам и играет польку; Мария Васильевна
что-то записывает на полях брошюры.

——————————
Кабуль- острый соус. BACK

Эмансипация (лат.)-освобождение от зависимости, подчинения. BACK

Из сатиры «Чужой толк» поэта и баснописца И. Дмитриева, направленной против
сочинителей-одописцев. BACK

Риторика-теория ораторского искусства; в переносном смысле-высокопарные,-
но малосодержательные слова; нечто показное, напыщенное, ходульное. BACK

Quantum satis (лат.)-сколько угодно, вволю, сколько надо; медицинский
термин. BACK

Схоластика (лат.)-здесь: отвлеченные умствования; беспредметные рассуждения
и бесплодные логические ухищрения были характерны для средневековой
религиозно-идеалистической философии схоластов (лат. scholasticus
-школьный) — ученых богословов. BACK

Perpetuum mobile (лат.) — вечное движение: здесь имеется в виду
непрерывное, полумеханическое писание профессора Серебрякова. BACK

Имеется в виду барин из пьесы А. Островского «Горячее сердце». BACK

Действие второе

Столовая в доме Серебрякова. Ночь. Слышно, как в саду стучит сторож.
Серебряков (сидит в кресле перед открытым окном и дремлет) и Елена

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

Андреевна (сидит подле него и тоже дремлет).

Серебряков (очнувшись). Кто здесь? Соня, ты?
Елена Андреевна. Это я.
Серебряков. Ты, Леночка… Невыносимая боль!
Елена Андреевна. У тебя плед упал на пол. (Кутает ему ноги.) Я, Александр,
затворю окно.
Серебряков. Нет, мне душно… Я сейчас задремал и мне снилось, будто у меня
левая нога чужая. Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра,
скорей ревматизм. Который теперь час?
Елена Андреевна. Двадцать минут первого.

Пауза.

Серебряков. Утром поищи в библиотеке Батюшкова. Кажется, он есть у нас.
Елена Андреевна. А?
Серебряков. Поищи утром Батюшкова. Помнится, он был у нас. Но отчего мне
так тяжело дышать?
Елена Андреевна. Ты устал. Вторую ночь не спишь.
Серебряков. Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь,
как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее
побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть,
противно на меня смотреть.
Елена Андреевна. Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы
виноваты, что ты стар.
Серебряков. Тебе же первой я противен.

Елена Андреевна отходит и садится поодаль.

Конечно, ты права. Я неглуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить
хочешь, а я старик, почти труп. Что-ж? Разве я не понимаю? И, конечно,
глупо, что я до сих пор жив. Но погодите, скоро я освободу вас всех.
Недолго мне еще придется тянуть.
Елена Андреевна. Я изнемогаю… Бога ради молчи.
Серебряков. Выходит так, что благодаря мне все изнемогли, скучают, губят
свою молодость, один только я наслаждаюсь жизнью и доволен. Ну да, конечно!
Елена Андреевна. Замолчи! Ты меня замучил!
Серебряков. Я всех замучил. Конечно.
Елена Андреевна (сквозь слезы). Невыносимо! Скажи, что ты хочешь от меня!
Серебряков. Ничего.
Елена Андреевна. Ну, так замолчи. Я прошу.
Серебряков. Странное дело, заговорит Иван Петрович или эта старая идиотка,
Марья Васильевна,- и ничего, все слушают, но скажи я хоть одно слово, как
все начинают чувствовать себя несчастными. Даже голос мой противен. Ну,
допустим, я противен, я эгоист, я деспот, но неужели я даже в старости не
имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Неужели же, я
спрашиваю, я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?
Елена Андреевна. Никто не оспаривает у тебя твоих прав.

Окно хлопает от ветра.

Ветер поднялса, я закрою окно. (Закрывает.) Сейчас будет дождь. Никто у
тебя твоих прав не оспаривает.

Пауза; сторож в саду стучит и поет песню.

Серебряков. Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к
аудитории, к почтенным товарищам — и вдруг, ни с того ни с сего, очутиться
в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные
разговоры… Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут —
как в ссылке. Каждую минуту тосковать о прошлом, следить за успехами
других, бояться смерти… Не могу! Не сил! А тут еще не хотят простить мне
моей старости!
Елена Андреевна. Погоди, имей терпение: через пять-шесть лет и я буду
стара.

Входит Соня.

Соня. Папа, ты сам приказал послать за доктором Астровым, а когда он
приехал, ты отказываешься принять его. Это неделикатно. Только напрасно
побеспокоили человека…
Серебряков. На что мне твой Астров? Он столько же понимает в медицине, как
я в астрономии.
Соня. Не выписывать же сюда для твоей подагры целый медицинский факультет.
Серебряков. С этим юродивым я и разговаривать не стану.
Соня. Это как угодно. (Садится.) Мне все равно.
Серебряков. Который теперь час?
Елена Андреевна. Первый.
Серебряков. Душно… Соня, дай мне со стола капли!
Соня. Сейчас. (Подает капли.)
Серебряков (раздраженно). Ах, да не эти! Ни о чем нельзя попросить!
Соня. Пожалуйста, не капризничай. Может быть, это некоторым и нравится, но
меня избавь, сделай милость! Я этого не люблю. И мне некогда, мне нужно
завтра рано вставать, у меня сенокос.

Входит Войницкий в халате и со свечой.

Войницкий. На дворе гроза собирается.

Молния.

Вона как! Нelene и Соня, идите спать, я пришел вас сменить.
Серебряков (испуганно). Нет, нет! Не оставляйте меня с ним! Нет. Он меня
заговорит!
Войницкий. Но надо же дать им покой! Они уже другую ночь не спят.
Серебряков. Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя
нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.

Войницкии (с усмешкой). Прежней нашей дружбы… Прежней…
Соня. Замолчи, дядя Ваня.
Серебряков (жене). Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.
Войницкий. Это становится смешно.

Входит Марина со свечой.

Соня. Ты бы ложилась, нянечка. Уже поздно.
Марина. Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь.
Серебряков. Все не спят, изнемогают, один только я блаженствую.
Марина (подходит к Серебрякову, нежно). Что, батюшка? Больно? У меня у
самой ноги гудут, так и гудут. (Поправляет плед.) Это у вас давняя болезнь.
Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит,
убивается… Очень уж она вас любила…

Пауза.

Старые, что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко.
(Целует Серебрякова в плечо). Пойдем, батюшка, в постель… Пойдем,
светик… Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею… Богу за тебя
помолюсь…
Серебряков (растроганный). Пойдем, Марина.
Марина. У самой-то у меня ноги так и гудут, так и гудут! (Ведет его вместе
с Соней.) Вера Петровна, бывало, все убивается, все плачет… Ты, Сонюшка,
тогда была еще мала, глупа… Иди, иди, батюшка…

Серебряков, Соня и Марина уходят.

Елена Андреевна. Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.
Войницкий. Вы с ним, а я с самим собою. Вот уже третью ночь не сплю.
Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме
своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится;
Соня злится на отца, злится на меня и не говорит со мною вот уже две
недели; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я раздражена и
сегодня раз двадцать принималась плакать… Неблагополучно в этом доме.
Войницкий. Оставим философию!
Елена Андреевна. Вы, Иван Петрович, образованны и умны, и, кажется, должны
бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от
ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг… Ваше бы дело не ворчать, а
мирить всех.
Войницкий. Сначала помирите меня с самим собою! Дорогая моя… (Припадает к
ее руке.)
Елена Андреевна. Оставьте! (Отнимает руку.) Уходите!
Войницкий. Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко
вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой,
душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно
глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот
вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать?
Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну.
Елена Андреевна. Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не
знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. (Хочет идти.)
Спокойной ночи.
Войницкий (загораживая ей дорогу). И если бы вы знали, как я страдаю от
мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь — ваша! Чего вы
ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, поймите…
Елена Андреевна (пристально смотрит на него). Иван Петрович, вы пьяны!
Войницкий. Может быть, может быть…
Елена Андреевна. Где доктор?
Войницкий. Он там… у меня ночует. Может быть, может быть… Все может
быть!
Елена Андреевна. И сегодня пили? К чему это?
Войницкий. Все-таки на жизнь похоже… Не мешайте мне, Helene!
Елена Андреевна. Раньше вы никогда не пили, и никогда вы так много не
говорили… Идите спать! Мне с вами скучно.
Войницкий (припадая к ее руке). Дорогая моя… чудная!
Елена Андреевна (с досадой). Оставьте меня. Это, наконец, противно.
(Уходит.)
Войницкий (один). Ушла…

Пауза.

Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было
семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не
сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы она теперь
моею женой… Да… Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы
грома, а я держал бы ее в своих обьятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О,
чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь… но, боже мой, мысли путаются в
голове… Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая
мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира — все это мне глубоко
ненавистно.

Пауза.

О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я
работал на него как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки;
мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами не
доедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я
гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал,
казалось мне гениальным… Боже, а теперь? Вот он в отставке, и теперь
виден весь итог его жизни: после него не останется ни одной страницы труда,
он совершенно неизвестен, он ничто! Мыльный пузырь! И я обманут… вижу,-
глупо обманут…

Входит Астров в сюртуке, без жилета и галстука; он навеселе; за ним Телегин
с гитарой.

Астров. Играй!
Телегин. Все спят-с!
Астров. Играй!

Телегин тихо наигрывает.

(Войницкому.) Ты один здесь? Дам нет? (Подбоченясь, тихо поет.) «Ходи хата,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

А. П. ЧЕХОВ

ЧАЙКА

Комедия в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.
Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.
Петр Николаевич Сорин, ее брат.
Нина Михайловна Заречная, молодая девочка, дочь богатого померщика.
Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.
Полина Андреевна, его жена.
Маша, его дочь.
Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.
Евгений Сергеевич Дорн, врач.
Семен Семенович Медведенко, учитель.
Яков, работник.
Повар.
Горничная.

Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием
проходит два года.

Действие первое

Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от
зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной
для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у
эстрады кустарник.

Несколько стульев, столик.

Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом. Яков и другие
работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева,
возвращаясь с прогулки.

Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?
Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.
Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя
и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я
получаю всего двадцать три рубля в месяц, да еще вычитают с меня в
эмеритуру, а все же я не ношу траура.

Садятся.

Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.
Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две
сестры и братишка, а жалованья всего двадцать три рубля. Ведь есть и пить
надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.
Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.
Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина
Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в
стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей
нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома,
каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один
лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у
меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?
Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу
отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.
Медведенко. Не хочется.

Пауза.

Маша. Душно, должно быть ночью будет гроза. Вы все философствуете или
говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а
по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, чем…
Впрочем, вам не понять этого…

Входят справа Сорин и Треплев.

Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и,
понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня
утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у
меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно
опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…
Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.)
Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите,
пожалуйста.
Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу,
чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь
не спала.
Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста.
(Медведенку.) Пойдемте!
Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать.

Оба уходят.

Сорин. Значит, опять всю ночь будет быть собака. Вот история, никогда в
деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на двадцать восемь
дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким
вздором, что уж спервого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда
с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда в конце
концов. Хочешь — не хочешь, живи…
Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.
Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на

часы.) Скоро начнется.
Яков. Слушаю. (Уходит.)
Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом
первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций
никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес
ровно в половине девятого, когда взойдет луна.
Сорин. Великолепно.
Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы
уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же
трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя
взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…
Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была
такая наружность, будто я запоем пил — и все. Меня никогда не любили
женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?
Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и
против спектакля, и против моей пьесы, потому что не она играет, а
Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.
Сорин (смеется). Выдумаешь, право…
Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех
Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать.
Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе
всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй
похвалить при ней Дузе. Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать
о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux
camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого
дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты.
Затем она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У
нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее
взаймы, она станет плакать.
Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и
все. Успокойся, мать тебя обожает.
Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит,
любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей
хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет,
и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей
только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня
ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей
кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему,
современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и
при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты,
жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят,
носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль
— маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче
вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я
бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг
своей пошлостью.
Сорин. Без театра нельзя.
Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше
ничего че нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она
ведет бестолковую жизнь, вечно носится с этим беллетристом, имя ее
постоянно треплют в газетах, — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне
говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать
известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы
счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у
нее сидят в гостях сплошь все знаменитости, артисты и писатели, и между
ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто
я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как
говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по
паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже
был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти
артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне
казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал
их мысли и страдал от унижения…
Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек этот беллетрист? Не
поймешь его. Все молчит.
Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень
порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт по
горло… Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило,
талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.
Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей:
хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое.
Да. И маленьким литератором приятно быть в конце концов.
Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить
не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет
навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…
Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…
Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…
Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец
не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачекой. Красное небо, уже начинает
восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет
руку Сорина.)
Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!
Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо
спешить. Нельзя, нельзя, Бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я
здесь.
Треплев. В самом деле, уже пора начинать, надо идти звать всех.
Сорин. Я схожу и все. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два
гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ
прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос
сильный…» Потом подумал и прибавил: «Но… противный». (Смеется и
уходит.)
Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема…
боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как
чайку… мое сердце полно вами. (Оглядывается.)
Треплев. Мы одни.
Нина. Кажется, кто-то там…
Треплев. Никого. (Поцелуй.)
Нина. Это какое дерево?
Треплев. Вяз.
Нина. Отчего оно такое темное?
Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.
Нина. Нельзя.
Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

смотреть на ваше окно.
Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.
Треплев. Я люблю вас.
Нина. Тсс..
Треплев (услышая шаги). Кто там? Вы, Яков?
Яков (за эстрадой). Точно так.
Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?
Яков. Точно так.
Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы
пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..
Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин…
Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?
Треплев. Да.
Нина. Какие у него чудесные рассказы!
Треплев (холодно). Не знаю, не читал.
Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.
Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не
такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.
Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему,
непременно должна быть любовь…

Оба уходят за эстраду.

Входит Полина Андреевна и Дорн.

Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.
Дорн. Мне жарко.
Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично
знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы
нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…
Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».
Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной…
вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…
Дорн. Мне пятьдесят пять лет.
Полина Андреевна. Пустяки, для мужчина это не старость. Вы прекрасно
сохранились и еще нравитесь женщинам.
Дорн. Так что же вам угодно?
Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!
Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» Если в обществе любят артистов и
относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это
— идеализм.
Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это
тоже идеализм?
Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много
хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет десять —
пятнадцать назад, вы помните, во всей губернии я был единственным
порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.
Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!
Дорн. Тише. Идут.

Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

Шамраев. В тысяча восемьсот семьдесят третьем году в Полатве на ярмарке она
играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать,
где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше
Садовского, клянусь вам, много уважаемая. Где он теперь?
Аркадина. Вы все спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю!
(Садится.)
Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина
Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.
Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал
гораздо выше.
Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus
aut bene, aut nihil.

Треплев выходит из-за эстрады.

Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?
Треплев. Через минуту. Прошу терпения.
Аркадина (читает из Гамлета). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я
увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»
Треплев (из Гамлета). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в
бездне преступленья?»

За эстрадой играют в рожок.

Господа начало! Прошу внимания!
Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные, старые
тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть
нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!
Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.
Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.
Аркадина. Пусть. Мы спим.

Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом,
отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые
рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть
глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг,
угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого
существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь.На лугу уже не
просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых
рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно,
страшно.

Пауза.

Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в
воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это
я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря и, и Шекспира, и
Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами
животных, и я понмю все, все, и каждую жизнь в себе саной я переживаю
вновь.

Показываются болотные огни.

Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.
Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос
звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не
слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари,
но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не
возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в
камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во
вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

Пауза.

Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что
меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с
дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того
материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой
воли. Но этот будет, лишь когда мало-помалу, через длинный ряд тысячелетий,
и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас,
ужас…

Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные,
багровые глаза…
Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?
Треплев. Да.
Аркадина (смеется). Да, это эффект.
Треплев. Мама!
Нина. Он скучает без человека…
Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.
Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.
Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!
Аркадина. Что же ты сердишься?
Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

Занавес опускается.

Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут
только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… я… (Хочет еще
что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)
Аркадина. Что с ним?
Сорин. Ты его обидела.
Аркадина. Он сам предупредил, что это шутка, и я относилась к его пьесе,
как у шутке.
Сорин. Все-таки…
Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите
пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для
шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и
что нужно играть… Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки
против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный,
самолюбивый мальчик.
Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.
Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а
заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать
и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А,
по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.
Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.
Аркадина. Пусть он пишет, как хочет и как может, только пусть оставит меня
в покое.
Дорн. Юпитер, ты сердишься…
Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только
досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его
обидеть.
Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть
может, самый дух есть совокупность материальных атмов. (Живо, Тригорину.) А
вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш
брат — учитель. Трудно, трудно живется!
Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах.
Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!
Полина Андреевна. Это на том берегу.

Пауза.

Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет десять — пятнадцать назад,
здесь, на озере, музыка и пение слышались, непрерывно почти кажду ночь. Тут
на берегу шесть помещьчьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и все
романы, романы… Jeune premier’om и кумиром всех этих шести усадеб был
тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь
он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучть
совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.)
Костя! Сын! Костя!
Маша. Я пойду поищу его.
Аркадина. Пожалуйста, милая.
Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)
Нина (выходя из-за эстрады). Очевидно, продолжения не будет, мне можно
выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)
Сорин. Браво! браво!
Аркадина. Браво, браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным
голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите?
Вы обязаны поступить на сцену!
Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.
Аркадина. Кто знает! Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Алексеевич.
Нина. Ах, я так рада…(Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…
Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у
него простая душа. Видите, он сам сконфузился.
Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.
Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

Занавес поднимается.

Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?
Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так
искренно играли. И декорация была прекрасная.

Пауза.

Должно быть, в этом озере много рыбы.
Нина. Да.
Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть
под вечер на берегу и смотреть на поплавок.
Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все
другие наслаждения не существуют.
Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он
проваливается.
Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял
нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших
синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее
изумление, мы слышим в галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже…
Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

Пауза.
.

Дорн. Тихий ангел пролетел.
Нина. А мне пора. Прощайте.
Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.
Нина. Меня ждет папа.
Аркадина. Какой он, право…
Целуются.

Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.
Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!
Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.
Нина (испуганно). О нет, нет!
Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!
Нина. Не могу, Петр Николаевич.
Сорин. Останьтесь на один час и все. Ну, что, право…
Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)
Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала
мужу все свое громадное состояние, все до копейки, и теперь эта девочка
осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал все своей второй жене. Это
возмутительно.
Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную
справедливость.
Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится
сыро. У меня ноги болят.
Аркадина. Они у тебя, как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик
злосчастный. (Берет его под руку.)
Шамраев (подавая руку жене). Мадам?
Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья
Афанасьевич, прикажите отвязать ее.
Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались.
Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже:
«Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий. Медведенко. А
сколько жалованья получает синодальный певчий?

Все уходят, кроме Дорна.

Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но
пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда это девочка говорила об
одиночестве и потом, когда показались крацные глаза дьявола, у меня от
волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется
наговорить ему побольше приятного.
Треплев (входит). Уже нет никого.
Дорн. Я здесь.
Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.
Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась.
Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное.
Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет
из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное
произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только
то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!
Треплев. Так вы говорите — продолжать?
Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою
жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать
подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне
кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке
свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.
Треплев. Виноват, где Заречная?
Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль.
Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной
дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.
Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?
Дорн. Она уехала домой.

Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо
ее видеть… Я поеду…

Маша входит.

Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.
Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.
Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она
непокойна.
Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое!
Оставьте! Не ходите за мной!
Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.
Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)
Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!
Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость…
(Нюхает табак.)
Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

Пауза.

В доме, кажетса, играют. Надо идти.
Маша. Погодите.
Дорн. Что?
Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я
не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой
чувствую, что вы мне близки…Помогите же мне, помогите, а то я сделаю
глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…
Дорн. Что? В чем помочь?
Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову
на грудь, тихо.) Я люблю Константина.
Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское
озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

Занавес

—————————————————————————
«Мне живется…» — A common colloquial construction that is best
translated as «I have it (much tougher than you have).» BACK

«Это понятно.» — This is a common construction that has the colloquial
weight of «I know why.», although «that’s understandable» is okay… BACK

«Какая охота…» — «What kind of a catch is a man who has nothing? BACK

Действие второе

Площадка дм крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно
озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко.
Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша.
У Дорна на коленях раскрытая книга.

Аркадина (Маше). Вот встанемте.

Обе встают.

Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич,
кто из нас моложавее?
Дорн. Вы, конечно.
Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно
в суете, а вы сидите все на одном месте, не живете… И у меня правило: не
заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему
быть, того не миновать.
Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь
свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой
охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться,
сбросить с себя все это.
Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»
Аркадина. Затем я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне,
как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut. Чтобы я позволила
себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда.
Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефелой, не распускала себя,
как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам, — как
цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.
Дорн. Ну-с, тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы
остановились на лабазнике и крысах…
Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать.
Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно…
(Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и
привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих
амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя,
которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов,
любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас
ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем
заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко
ходить, взять хоть меня и Тригорина…

Идет Сорин. опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ним
пустое кресло.

Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы в
конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы
теперь свободны на целых три дня.
Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь
принадлежу вам.
Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.
Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не
нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?
Нина. Он в купальне рыбу удит.
Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)
Нина. Это вы что?
Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. ( Читает несколько строк про себя.)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Чайка

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

Ну, дальше неинтересно и неверно (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа.
Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни
проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.
Маша. У него нехорошо на душе (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его
пьесы!
Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!
Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него
горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а
манеры, как у поэта.

Слышно, как храпит Сорин.

Дорн. Спокойной ночи!
Аркадина. Петруша!
Сорин. А?
Аркадина. Ты спишь?
Сорин. Нисколько.

Пауза.

Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.
Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.
Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!
Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.
Дорн. (досадливо). Э! Ну, принимайте вылериановые капли.
Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.
Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.
Аркадина. Вот и пойми.
Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

Пауза.

Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.
Сорин. Пустяки.
Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки
водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то; у вас
расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу
— он.
Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я
прослужил по судебному ведомству двадцать восемь лет, но еще не жил, ничего
не испытал в конце концов и понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты
и равнодушны, и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и
потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.
Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет,
жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.
Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою
походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)
Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.
Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.
Дорн. Пустое, ваше превосходительство.
Сорин. Вы рассуждаете, как сыты человек.
Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки!
Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами,
друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль —
куда лучше!
Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.
Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не
впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…
Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.)
Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы
собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?
Аркадина. Да, мы собираемся.
Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая?
Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях,
извольте вас спросить?
Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!
Сорин. У нас же выездные есть.
Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты?
Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею
перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я
вам не могу дать!
Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!
Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!
Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю
в Москву. Прикажите нанять для меня ошадей в деревне, а то я уйду на
станцию пешком!
Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе
другого управляющего (Уходит.)
Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя
здесь больше не будет! (Уходит влево, где предполагается купальня; через
минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Тригорин с удочками и с
ведром.)
Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело
в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!
Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке!
Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто
невероятно!
Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я
могу?
Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не
уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.)
Невыносимый человек! Деспот!
Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем… (Она и

Медведенко катят кресло.) О, как это ужасно!
Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею,
а ведь все кончится тем, что эта стараябаба Петр Николаевич и его сестра
попросят у него извинения. Вот увидите!
Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие
недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю;,
видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой,
ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и
хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

Пауза.

Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.
Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть
женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю.
Простите, я надоела вам.

Нина показывается около дома; она рвет цветы.

Дорн. Нет, ничего.
Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя
избегать женщин. Я понимаю…
Дорн (Нине, которая подходит). Как там?
Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.
Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…
Нина (подает ему цветы). Извольте!
Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)
Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим
голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их
и бросает в сторону; оба идут в дом.)
Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по
такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец
публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят
на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал
двух голавлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они
презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то,
что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот
плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…
Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой).Вы одни здесь?
Нина. Одна.

Треплев кладет у ее ног чайку.

Что это значит?
Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.
Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)
Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.
Нина. Я вас не узнаю.
Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне,
ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.
Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно,
какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но.
простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы
понимать вас.
Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса.
Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы
вы знали, как я несчaстлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я
проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы
только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут
понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже
считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это
я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят
вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея…
(Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант;
ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…»
Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в
его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)
Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в
черном. Ее любит учитель…
Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!
Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что,
кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А
жаль, мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и
интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя
в восемнадцать-девятнадцать лет, и потому у меня в повестях и рассказах
молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть
на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете, и вообще что вы за штучка.
Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.
Тригорин. Зачем?
Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как
чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?
Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.)
Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще
она никак не ощущается.
Нина. А если читаете про себя в газетах?
Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня
чувствуешь себя не в духе.
Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей
различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все
похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы
один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная
значения… вы счастливы…
Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о
счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие
слова, простите, все равно, что мармелад, которого я никогда не ем. Вы
очень молоды и очень добры.
Нина. Ваша жизнь прекрасна!
Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен
сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10