Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий
Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я
за ним.

К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И
наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед
собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!.. «Он
посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.

Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у
Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не
больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего
Карагеза…

Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья… «Не стреляйте! — кричу я
ему. — берегите заряд; мы и так его догоним». Уж эта молодежь! вечно
некстати горячится… Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу
лошади: она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на
колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал на руках своих
женщину, окутанную чадрою… Это была Бэла… бедная Бэла! Он что-то нам
закричал по-своему и занес над нею кинжал… Медлить было нечего: я
выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому
что вдруг он опустил руку… Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая
лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно
кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда — да не было
заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она
лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями… Такой злодей; хоть бы
в сердце ударил — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в
спину… самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и
перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы —
ничто не могло привести ее в себя.

Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как посадил к нему на седло;
он обхватил ее рукой, и мы поехали назад. После нескольких минут молчания
Григорий Александрович сказал мне: «Послушайте, Максим Максимыч, мы этак ее
не довезем живую». — «Правда!» — сказал я, и мы пустили лошадей во весь
дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; осторожно перенесли мы
раненую к Печорину и послали за лекарем. Он был хотя пьян, но пришел:
осмотрел рану и объявил, что она больше дня жить не может; только он
ошибся…

— Выздоровела? — спросил я у штабс-капитана, схватив его за руку и невольно
обрадовавшись.

— Нет, — отвечал он, — а ошибся лекарь тем, что она еще два дня прожила.

— Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич?

— А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к
речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги в
воду. Вот Казбич подкрался, — цап-царап ее, зажал рот и потащил в кусты, а
там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела закричать, часовые
всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели.

— Да зачем Казбич ее хотел увезти?

— Помилуйте, да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не
могут не стянуть;? другое и ненужно, а все украдет… уж в этом прошу их
извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась.

— И Бэла умерла?

— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около
десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она
открыла глаза, начала звать Печорина. — «Я здесь, подле тебя, моя джанечка
(то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» —
сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить
непременно; она покачала головой и отвернулась к стене: ей не хотелось
умирать!..

Ночью она начала бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала
дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось в
горы, домой… Потом она также говорила о Печорине, давала ему разные
нежные названия или упрекала его в том, что он разлюбил свою джанечку…

Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я во все время не
заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он не мог плакать,
или владел собою — не знаю; что до меня, то я ничего жальче этого не
видывал.

К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная, и в такой
слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало
лучше, и она начала говорить, только как вы думаете о чем?.. Этакая мысль
придет ведь только умирающему!.. Начала печалиться о том, что она не
христианка, и что на том свете душа ее никогда не встретится с душою
Григория Александровича, и что иная женщина будет в раю его подругой. Мне
пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она
посмотрела на меня в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец
отвечала, что она умрет в той вере, в какой родилась. Так прошел целый
день. Как она переменилась в этот день! бледные щеки впали, глаза сделались
большие, губы горели. Она чувствовала внутренний жар, как будто в груди у
ней лежала раскаленное железо.

Настала другая ночь; мы не смыкали глаз, не отходили от ее постели. Она
ужасно мучилась, стонала, и только что боль начинала утихать, она старалась
уверить Григория Александровича, что ей лучше, уговаривала его идти спать,

целовала его руку, не выпускала ее из своих. Перед утром стала она
чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла
снова. Когда перевязали рану, она на минуту успокоилась и начала просить
Печорина, чтоб он ее поцеловал. Он стал на колени возле кровати, приподнял
ее голову с подушки и прижал свои губы к ее холодеющим губам; она крепко
обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему
свою душу… Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней сталось,
если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или
поздно…

Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил
ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь
вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши
препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб
совесть была покойна». Хороша совесть!

После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе
было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не
помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и
сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом,
приподнявшись с постели.

Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл
глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я
много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не
то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед
смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну
да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне
вспоминать перед смертью?

Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три она
скончалась. Приложили зеркало к губам — гладко!.. Я вывел Печорина вон из
комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом,
не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало
особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя. Наконец он
сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке. Я, знаете,
больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и
засмеялся… У меня мороз пробежал по коже от этого смеха… Я пошел
заказывать гроб.

Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок
термаламы, я обил ею гроб и украсил его черкесскими серебряными галунами,
которых Григорий Александрович накупил для нее же.

На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле
того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь
разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было поставить крест, да,
знаете, неловко: все-таки она была не христианка…

— А что Печорин? — спросил я.

— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор
мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же?
Месяца три спустя его назначили в е…й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех
пор не встречались, да помнится, кто-то недавно мне говорил, что он
возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего
брата вести поздно доходят.

Тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости
годом позже — вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания.

Я не перебивал его и не слушал.

Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и мы
отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине.

— А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? — спросил я.

— С Казбичем? А, право, не знаю… Слышал я, что на правом фланге у
шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает
шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля
прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..

В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по
причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда
более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это
целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек
достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду
вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.

1 Ермолове. (Прим. Лермонтова.)

2 плохо (тюрк.)

3 Хороша, очень хороша! (тюрк.)

4 Нет (тюрк.)

5 Я прошу прощения у читателей в том, что переложил в стихи песню Казбича,
переданную мне, разумеется, прозой; но привычка — вторая натура. (Прим.
Лермонтова.)

6 Кунак значит — приятель. (Прим. Лермонтова.)

7 овраги. (Прим. Лермонтова.)

II
МАКСИМ МАКСИМЫЧ

Расставшись с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское
ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

Михаил БУЛГАКОВ

ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА

Поэма в двух пунктах с прологом и эпилогом

— Держи, держи, дурак! — кричал Чичиков Селифану.
— Вот я тебя палашом! — кричал скакавший
навстречу фельдъегерь, с усами в аршин. — Не видишь,
леший дери твою душу, казенный экипаж.

ПРОЛОГ

Диковинный сон… Будто бы в царстве теней, над входом в которое
мерцает неугасимая лампада с надписью «Мертвые души», шутник-Сатана открыл
двери. Зашевелилось мертвое царство и потянулась из него бесконечная
вереница.
Манилов в шубе на больших медведях, Ноздрев в чужом экипаже,
Держиморда на пожарной трубе, Селифан, Петрушка, Фитинья…
А самым последним тронулся он — Павел Иванович Чичиков в знаменитой
своей бричке.
И двинулась вся ватага на Советскую Русь и произошли в ней тогда
изумительные происшествия. А какие — тому следуют пункты.

1

Пересев в Москве из брички в автомобиль и летя в нем по московским
буеракам, Чичиков ругательски ругал Гоголя:
— Чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обеими глазами по пузырю
в копну величиною! Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа
показать. Ведь ежели узнают, что я — Чичиков, натурально, в два счета
выкинут к чертовой матери! Да еще хорошо, как только выкинут, а то еще,
храни бог, на Лубянке насидишься. А все Гоголь, чтоб ни ему, ни его
родне…
И размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из
которой сто лет тому назад выехал.
Все решительно в ней было по прежнему: из щелей выглядывали тараканы
и даже их как-будто больше сделалось, но были и некоторые измененьица. Так
например, вместо вывески «Гостиница» висел плакат с надписью: «Общежитие N
такой-то» и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже
понятия не имел.
— Комнату!
— Ордер пожалте!
Ни одной секунды не смутился гениальный Павел Иванович.
— Управляющего!
Трах! Управляющий старый знакомый: дядя Лысый Пимен, который некогда
держал «Акульку», а теперь открыл на Тверской кафе на русскую ногу с
немецкими затеями: аршадами, бальзамами и, конечно, с проститутками. Гость
и управляющий облобызались, шушукнулись, и дело наладилось в миг без
всякого ордера. Закусил Павел Иванович, чем бог послал, и полетел
устраиваться на службу.

2

Являлся всюду и всех очаровал поклонами несколько набок и
колоссальной эрудицией, которой всегда отличался.
— Пишите анкету.
Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длины, и на нем сто
вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..
Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал всю анкету кругом.
Дрогнула только у него рука, когда подавал ее.
— Ну, — подумал, — прочитают сейчас, что за сокровище, и…
И ничего ровно не случилось.
Во-первых, никто анкету не читал, во-вторых попала она в руки барышни
регистраторши, которая распорядилась ею по обычаю: провела вместо
входящего по исходящему и затем немедленно ее куда-то засунула, так что
анкета как в воду канула.
Ухмыльнулся Чичиков и начал служить.

3

А дальше пошло легче и легче. Прежде всего оглянулся Чичиков и видит,
куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки де выдают, и
слышит:
— Знаю я вас, Скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и
даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу
пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки
тоже не возьму!
Глянул — Собакевич!
Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь
получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили;
был простой — дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и
еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами,
сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть
один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать
правду, свинья!

Дали академический.
Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам
устроился. Но конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на
несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого
дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху-мать, которой на свете
не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на
грузовике.
А наладивши таким образом вопрос с питанием, двинулся в другие
учреждения, получать места.
Пролетая как-то раз в автомобиле по Кузнецкому, встретил Ноздрева.
Тот первым долгом сообщил, что он уже продал и цепочку и часы. И точно, ни
часов, ни цепочки на нем не было. Но Ноздрев не унывал. Рассказал, как
повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое
стекло и подметки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он,
канальство, еще своих шестьсот миллионов доложил. Рассказал, как предложил
Внешторгу поставить за границу партию настоящих кавказских кинжалов. И
поставил. И заработал бы на этом тьму, если б не мерзавцы англичане,
которые увидели, что на кинжалах надпись «Мастер Савелий Сибиряков» и все
их забраковали. Затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным,
якобы из Франции полученным коньяком, в котором, однако, был слышен
самогон во всей его силе. И, наконец, до того доврался, что стал уверять,
что ему выдали восемьсот аршин мануфактуры, голубой автомобиль с золотом и
ордер на помещение в здании с колоннами.
Когда же зять его Мижуев выразил сомнение, обругал его, но не
Софроном, а просто сволочью.
Одним словом надоел Чичикову до того, что тот не знал, как и ноги от
него унести.
Но рассказы Ноздрева навели его на мысль и самому заняться внешней
торговлей.

4

Так он и сделал. И опять анкету написал и начал действовать и показал
себя во всем блеске. Баранов в двойных тулупах водил через границу, а под
тулупами брабантские кружева; бриллианты возил в колесах, дышлах, в ушах и
невесть в каких местах.
И в самом скором времени появились у него пятьсот апельсинов
капиталу.
Но он не унялся, а подал куда следует заявление, что желает снять в
аренду некое предприятие и расписал необыкновенными красками, какие от
этого государству будут выгоды.
В учреждении только рты расстегнули — выгода, действительно, выходила
колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском
бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется
— Пампушь на Твербуле. Послали запрос куда следует: есть ли там такая
штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно.
— Подайте техническую смету.
У Чичикова смета уже за пазухой.
Дали в аренду.
Тогда Чичиков, не теряя времени полетел куда следует:
— Аванс пожалте.
— Представьте ведомость в трех экземплярах с надлежащими подписями и
приложением печатей.
Двух часов не прошло, представил и ведомость. По всей форме. Печатей
столько, как в небе звезд. И подписи налицо.
— За заведующего — Неуважай-Корыто, за секретаря — Кувшинное Рыло, за
председателя тарифно-расценочной комиссии — Елизавета Воробей.
— Верно. Получите ордер.
Кассир только крякнул, глянув на итог.
Расписался Чичиков и на трех извозчиках увез дензнаки.
А затем в другое учреждение:
— Пожалте под товарную ссуду.
— Покажите товары.
— Сделайте одолжение. Агента позвольте.
— Дать агента.
Тьфу! И агент знакомый: ротозей Емельян.
Забрал его Чичиков и повез. Привел в первый попавшийся подвал и
показывает. Видит Емельян — лежит несметное количество продуктов.
— М-да… И все ваше?
— Все мое.
— Ну, — говорит Емельян, — поздравляю вас в таком случае. Вы даже не
мильонщик, а трильонщик.
А Ноздрев, который тут же с ними увязался, еще подлил масла в огонь:
— Видишь, — говорит, — автомобиль в ворота с сапогами едет? Так это
тоже его сапоги.
А потом вошел в азарт, потащил Емельяна на улицу и показывает.
— Видишь магазины? Так это все его магазины. Все что по эту сторону
улицы — все его. А что по ту сторону — тоже его. Трамвай видишь? Его.
Фонари?.. Его. Видишь? Видишь?
И вертит его во все стороны.
Так что Емельян взмолился:
— Верю! Вижу… Только отпусти душу на покаяние.
Поехали обратно в учреждение.
Там спрашивают:
— Ну что?
Емельян только рукой махнул:
— Это говорит неописуемо!
— Ну раз неописуемо — выдать ему N+1 миллиардов.

5

Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму
непостижимо, что он вытворял. Основал трест для выделки железа из
деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошел пайщиком в огромный
кооператив и всю Москву накормил колбасой из коррекция дохлого мяса.
Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве «все разрешено», пожелала
недвижимость приобрести: он вошел в компанию с Замухрышкиным и
Утешительным и продал ей Манеж, что против университета. Взял подряд на
электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и войдя

Страницы: 1 2 3

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи,
чтобы было похоже на планировку, а на счет денег, отпущенных на
электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина.
Словом произвел чудеса.
И по Москве вскоре загудел слух, что Чичиков — трильонщик. Учреждения
начали рвать его к себе нарасхват в спецы. Уже Чичиков снял за 5
миллиардов квартиру в пять комнат, уже Чичиков обедал и ужинал в «Ампире».

6

Но вдруг произошел крах.
Погубил же Чичикова, как правильно предсказал Гоголь, Ноздрев, а
прикончила Коробочка. Без всякого желания сделать ему пакость, а просто в
пьяном виде, Ноздрев разболтал на бегах и про деревянные опилки, и о том,
что Чичиков снял в аренду несуществующее предприятие, и все это заключил
словами, что Чичиков жулик, и что он бы его расстрелял.
Задумалась публика, и как искра побежала крылатая молния.
А тут еще дура Коробочка вперлась в учреждение расспрашивать, когда
ей можно будет в Манеже булочную открыть. Тщетно уверяли ее, что Манеж
казенное здание и что ни купить его, ни что-нибудь открывать в нем нельзя,
— глупая баба ничего не понимала.
А слухи о Чичикове становились все хуже и хуже. Начали недоумевать,
что такое за птица этот Чичиков, и откуда он взялся. Появились сплетни,
одна другой зловещее, одна другой чудовищней. Беспокойство вселилось в
сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания. комиссия построения в
комиссию наблюдения, комиссия наблюдения в жилотдел, жилотдел в
наркомздрав, наркомздрав в главкустпром, главкустпром в наркомпрос,
наркомпрос в пролеткульт, и т.д.
Кинулись к Ноздреву. Это, конечно было глупо. Все знали, что Ноздрев
лгун, что Ноздреву нельзя верить ни в одном слове. Но Ноздрева призвали и
он ответил по всем пунктам.
Объявил, что Чичиков действительно взял в аренду несуществующее
предприятие, и что он, Ноздрев, не видит причины, почему бы не взять,
ежели все берут? На вопрос: уж не белогвардейский ли шпион Чичиков,
ответил, что шпион и что его недавно хотели даже расстрелять, но почему то
не расстреляли. На вопрос: не делал ли Чичиков фальшивых бумажек, ответил,
что делал и даже рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова:
Как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял
квартиру на Марьиной Роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18
миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда
нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые
знаки с настоящими, так что потом сам черт не мог разобраться, какие знаки
фальшивые, а какие настоящие. На вопрос: точно ли Чичиков обменял свои
миллиарды на бриллианты, чтобы бежать за границу, Ноздрев ответил, что это
правда, и что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, а если бы
не он, ничего бы и не вышло.
После рассказов Ноздрева полнейшее уныние овладело всеми. Видят
никакой возможности узнать, что такое Чичиков, нет. И неизвестно, чем бы
все это кончилось, если бы не нашелся среди всей компании один. Правда
Гоголя он тоже как и все и в руки не брал, но обладал маленькой дозой
здравого смысла.
Он воскликнул:
— А знаете, кто такой Чичиков?
И когда все хором грянули:
— Кто?
Он произнес гробовым голосом:
— Мошенник.

7

Тут только и осенило всех. Кинулись искать анкету. Нету. По
входящему. Нету. В шкапу — нету. К регистраторше. — Откуда я знаю? У Иван
Григорьича.
— Где?
— Не мое дело. Спросите у секретаря и т.д. и т.д.
И вдруг неожиданно в корзине для ненужных бумаг — она.
Стали читать и обомлели.
Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков. Звание? Гоголевский
персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к
воинской повинности? Ни то ни се, ни черт знает что. К какой партии
принадлежит? Сочувствующий (а кому — неизвестно). Был ли под судом?
Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо,
спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает.
Собственноручная подпись? Обмокни!!
Прочитали и окаменели.
Крикнули инструктора Бобчинского:
— Катись на Тверской бульвар в арендуемое им предприятие и во двор,
где его товары, может там что откроется!
Возвращается Бобчинский. Глаза круглые.
— Чрезвычайное происшествие!
— Ну!
— Никакого предприятия там нету, это он адрес памятника Пушкину
указал. И запасы не его, а «Ара».
Тут все взвыли:
— Святители угодники! Вот так гусь! А мы ему миллиарды!! Выходит,
теперича, ловить его надо!
И стали ловить.

8

Пальцем в кнопку ткнули:

— Курьера.
Отворилась дверь и предстал Петрушка. Он от Чичикова уже давно отошел
и поступил курьером в учреждение.
— Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь.
Петрушка сказал:
— Слушаю-с.
Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно потерял.
Позвонили Селифану в гараж:
— Машину срочно.
— Чичас.
Селифан встрепенулся, закрыл мотор теплыми штанами, натянул на себя
куртку, вскочил на сиденье, засвистел, загудел и полетел.
Какой же русский не любит быстрой езды?!
Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось
ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение
одной терции времени выбрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с
воплем: «Спасите! » въехал в магазин через окно.
Тут даже у Тентетникова, который заведовал всеми Селифанами и
Петрушками, лопнуло терпение:
Уволить обоих к свиньям!
Уволили. Послали на биржу труда. Оттуда командировали: на место
Петрушки — Плюшкинского Прошку, на место Селифана — Григория
Доезжай-Не-Доедешь.
А дело тем временем кипело дальше!
— Авансовую ведомость!
— Извольте.
— Попросить сюда Неуважая-Корыто.
Оказалось, попросить невозможно. Неуважая месяца два тому назад
вычистили из партии, а уже из Москвы он и сам вычистился сейчас же после
этого, так как делать ему в ней было больше решительно нечего.
— Кувшинное Рыло!
Уехал куда-то на куличку инструктировать губотдел.
Принялись тогда за Елизавета Воробья. Нет такого! Есть правда,
машинистка Елизавета, но не Воробей. Есть помощник заместителя младшего
делопроизводителя замзавгоротдел Воробей, но он не Елизавета!
Прицепились к машинистке:
— Вы?!
— Ничего подобного! Почему это я? Здесь Елизавета с твердым знаком, а
разве я с твердым? Совсем наоборот…
И в слезы. Оставили в покое.
А тем временем, пока возились с Воробьем, правозаступник Самосвистов
дал знать Чичикову стороной, что по делу началась возня и, понятное дело,
Чичикова и след простыл.
И напрасно гоняли машину по адресу: поворотя направо, никакого,
конечно, справочного бюро не оказалось, а была там заброшенная и
разрушенная столовая общественного питания. И вышла к приехавшим уборщица
Фетинья и сказала, что никого нетути.
Рядом, правда, поворотя налево, нашли нашли справочное бюро, но
сидела там не штаб-офицерша Подточина, а какая-то Подстега Сидоровна и,
само собой разумеется, не знала не только Чичиковского адреса, но и своего
собственного.

9

Тогда напало на всех отчаяние. Дело запуталось до того, что и черт в
нем никакого вкуса не отыскал. Несуществующая аренда перемешалась с
опилками, брабантские кружева с электрификацией, Коробочкина покупка с
бриллиантами. Влип в дело Ноздрев, оказались замешанными и сочувствующий
ротозей Емельян и беспартийный вор Антошка, открылась какая-то панама с
пайками Собакевича. И пошла писать губерния!
Самосвистов работал не покладая рук и впутал в общую кашу и
путешествия по сундукам и дело о подложных счетах за разъезды.
(По одному ему оказалось замешано до 50000 лиц) и проч. и проч.
Словом, началось черт знает что. И те у кого миллиарды из-под носа
выписали и те, кто их должны были отыскать, метались в ужасе и перед
глазами был только один непреложный факт:
— Миллиарды были и исчезли.
Наконец встал какой-то дядя Митяй и сказал:
— Вот что, братцы… Видно, не миновать нам следственную комиссию
назначить.

10

И вот тут (чего во сне не увидишь!) вынырнул, как некий бог на
машине, я и сказал:
— Поручите мне.
Изумились:
— А вы… того… сумеете?
А я:
— Будьте покойны.
Поколебались. Потом красным чернилом:
— Поручить.
— Тут я и начал (в жизнь не видел приятнее сна!)
Полетели со всех сторон ко мне 35 тысяч мотоциклистов:
— Не угодно ли чего?
А я им:
— Ничего не угодно. Не отрывайтесь от ваших дел. Я сам справлюсь.
Единолично.
Набрал воздуху и гаркнул так, что дрогнули стекла:
— Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать!
— Так что подать невозможно… телефон сломался.
— А-а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался,
повесить на нем того, кто докладывает!!
Батюшки! Что тут началось!
— Помилуйте-с… что вы-с… сию… хе-хе… минутку… эй! Мастеров!
Проволоки! Сейчас починят.
В два счета починили и подали.
И я рванул дальше:
— Тяпкин? М-мерзавец! Ляпкин? Взять его прохвоста! Подать мне списки!

Страницы: 1 2 3

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

Что? Не готовы? Приготовить в пять минут, или вы сами очутитесь в списках
покойников! Э-э-то кто?! Жена Манилова — регистраторша? В шею! Улинька
Бетрищева — машинистка? В шею! Собакевич? Взять его! У вас служит негодяй
Мурзофейкин? Шулер утешительный? Взять!! И того, что их назначил — тоже!
Схватить его! И его! И этого! И того! Фетинью вон! Поэта Тряпичкина,
Селифана и Петрушку в учетное отделение! Ноздрева в подвал… в минуту! В
секунду!! Кто подписал ведомость? Подать его каналью!! Со дна моря
достать!!
Гром пошел по пеклу…
— Вот черт налетел! И откуда такого достали?!
А я:
— Чичикова мне сюда!!
— Н… н… невозможно сыскать. Они скрымшись…
— Ах, скрымшись? Чудесно! Так вы сядете на его место.
— Помил…
— Молчать!!
— Сию минуточку… сию… повремените секундочку. Ищут-с.
И через два мгновения нашли!
И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах и рвал на себе волосы и
френч и уверял, что у него нетрудоспособная мать.
— Мать?!. — гремел я, — мать?.. Где миллиарды? Где народные деньги?!
Вор!! Взрезать его мерзавца! У него бриллианты в животе!
Вскрыли его. Тут они.
— Все?
— Все-с.
— Камень на шею и в прорубь!
И стало тихо и чисто.
И я по телефону:
— Чисто.
А мне в ответ:
— Спасибо. Просите, чего хотите.
Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку
все смутные предположения, которые давно уже терзали меня:
«Брюки… фунт сахару… лампу в 25 свечей… »
Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен,
увял и пробормотал в трубку:
— Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной
недавно проданы на толчке.
И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в
хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
— Ура!
И…

ЭПИЛОГ

…Конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрева и, главное
Гоголя…
— Э-хе-хе, — подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо
мной по-будничному щеголять жизнь.

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

Николай Васильевич Гоголь
КОЛЯСКА

Городок Б. очень повеселел, когда начал в нем стоять *** кавалерийский
полк. А до того времени было в нем страх скучно. Когда, бывало, проезжаешь
его и взглянешь на низенькие мазаные домики, которые смотрят на улицу до
невероятности кисло, то… невозможно выразить, что делается тогда на
сердце: тоска такая, как будто бы или проигрался, или отпустил некстати
какую-нибудь глупость, — одним словом: нехорошо. Глина на них обвалилась от
дождя, и стены вместо белых сделались пегими; крыши большею частию крыты
тростником, как обыкновенно бывает в южных городах наших; садики, для
лучшего вида, городничий давно приказал вырубить. На улицах ни души не
встретишь, разве только петух перейдет чрез мостовую, мягкую, как подушка,
от лежащей на четверть пыли, которая при малейшем дожде превращается в
грязь, и тогда улицы городка Б. наполняются теми дородными животными,
которых тамошний городничий называет французами. Выставив серьезные морды
из своих ванн, они подымают такое хрюканье, что проезжающему остается
только погонять лошадей поскорее. Впрочем, проезжающего трудно встретить в
городке Б. Редко, очень редко какой-нибудь помещик, имеющий одиннадцать душ
крестьян, в нанковом сюртуке, тарабанит по мостовой в какой-то полубричке и
полутележке, выглядывая из мучных наваленных мешков и пристегивая гнедую
кобылу, вслед за которою бежит жеребенок. Самая рыночная площадь имеет
несколько печальный вид: дом портного выходит чрезвычайно глупо не всем
фасадом, но углом; против него строится лет пятнадцать какое-то каменное
строение о двух окнах; далее стоит сам по себе модный дощатый забор,
выкрашенный серою краскою под цвет грязи, который, на образец другим
строениям, воздвиг городничий во время своей молодости, когда не имел еще
обыкновения спать тотчас после обеда и пить на ночь какой-то декокт,
заправленный сухим крыжовником. В других местах вс° почти плетень; посреди
площади самые маленькие лавочки; в них всегда можно заметить связку
баранков, бабу в красном платке, пуд мыла, несколько фунтов горького
миндалю, дробь для стреляния, демикотон и двух купеческих приказчиков, во
всякое время играющих около дверей в свайку. Но как начал стоять в уездном
городке Б. кавалерийский полк, все переменилось. Улицы запестрели,
оживились — словом, приняли совершенно другой вид. Низенькие домики часто
видели проходящего мимо ловкого, статного офицера с султаном на голове,
шедшего к товарищу поговорить о производстве, об отличнейшем табаке, а
иногда поставить на карточку дрожки, которые можно было назвать полковыми,
потому что они, не выходя из полку, успевали обходить всех: сегодня катался
в них майор, завтра они появлялись в поручиковой конюшне, а чрез неделю,
смотри, опять майорский денщик подмазывал их салом. Деревянный плетень
между домами весь был усеян висевшими на солнце солдатскими фуражками;
серая шинель торчала непременно где-нибудь на воротах; в переулках
попадались солдаты с такими жесткими усами, как сапожные щетки. Усы эти
были видны во всех местах. Соберутся ли на рынке с ковшиками мещанки, из-за
плеч их, верно, выглядывают усы. На лобном месте солдат с усами, уж верно,
мылил бороду какому-нибудь деревенскому пентюху, который только
покряхтывал, выпуча глаза вверх. Офицеры оживили общество, которое до того
времени состояло только из судьи, жившего в одном доме с какою-то
диаконицею, и городничего, рассудительного человека, но спавшего решительно
весь день: от обеда до вечера и от вечера до обеда. Общество сделалось еще
многолюднее и занимательнее, когда переведена была сюда квартира бригадного
генерала. Окружные помещики, о которых существовании никто бы до того
времени не догадался, начали приезжать почаще в уездный городок, чтобы
видеться с господами офицерами, а иногда поиграть в банчик, который уже
чрезвычайно темно грезился в голове их, захлопотанной посевами, жениными
поручениями и зайцами. Очень жаль, что не могу припомнить, по какому
обстоятельству случилось бригадному генералу давать большой обед;
заготовление к нему было сделано огромное: стук поваренных ножей на
генеральской кухне был слышен еще близ городской заставы. Весь рынок был
забран совершенно для обеда, так что судья с своею диаконицею должен был
есть одни только лепешки из гречневой муки да крахмальный кисель. Небольшой
дворик генеральской квартиры был весь уставлен дрожками и колясками.
Общество состояло из мужчин: офицеров и некоторых окружных помещиков. Из
помещиков более всех был замечателен Пифагор Пифагорович Чертокуцкий, один
из главных аристократов Б… уезда, более всех шумевший на выборах и
приезжавший туда в щегольском экипаже. Он служил прежде в одном из
кавалерийских полков и был один из числа значительных и видных офицеров. По
крайней мере, его видали на многих балах и собраниях, где только кочевал их
полк; впрочем, об этом можно спросить у девиц Тамбовской и Симбирской
губерний. Весьма может быть, что он распустил бы и в прочих губерниях
выгодную для себя славу, если бы не вышел в отставку по одному случаю,
который обыкновенно называется неприятною историею: он ли дал кому-то в
старые годы оплеуху или ему дали ее, об этом наверное не помню, дело только
в том, что его попросили выйти в отставку. Впрочем, он этим ничуть не
уронил своего весу: носил фрак с высокою талией на манер военного мундира,
на сапогах шпоры и под носом усы, потому что без того дворяне могли бы
подумать, что он служил в пехоте, которую он презрительно называл иногда
пехтурой, а иногда пехонтарией. Он бывал на всех многолюдных ярмарках, куда
внутренность России, состоящая из мамок, детей, дочек и толстых помещиков,
наезжала веселиться бричками, таратайками, тарантасами и такими каретами,
какие и во сне никому не снились. Он пронюхивал носом, где стоял
кавалерийский полк, и всегда приезжал видеться с господами офицерами. Очень
ловко соскакивал перед ними с своей легонькой колясочки или дрожек и
чрезвычайно скоро знакомился. В прошлые выборы дал он дворянству прекрасный
обед, на котором объявил, что если только его выберут предводителем, то он
поставит дворян на самую лучшую ногу. Вообще вел себя по-барски, как
выражаются в уездах и губерниях, женился на довольно хорошенькой, взял за
нею двести душ приданого и несколько тысяч капиталу. Капитал был тотчас
употреблен на шестерку действительно отличных лошадей, вызолоченные замки к
дверям, ручную обезьяну для дома и француза-дворецкого. Двести же душ
вместе с двумястами его собственных были заложены в ломбард для каких-то
коммерческих оборотов. Словом, он был помещик как следует… Изрядный
помещик. Кроме него, на обеде у генерала было несколько и других помещиков,

но об них нечего говорить. Остальные были все военные того же полка и два
штаб-офицера: полковник и довольно толстый майор. Сам генерал был дюж и
тучен, впрочем хороший начальник, как отзывались о нем офицеры. Говорил он
довольно густым, значительным басом. Обед был чрезвычайный: осетрина,
белуга, стерляди, дрофы, спаржа, перепелки, куропатки, грибы доказывали,
что повар еще со вчерашнего дня не брал в рот горячего, и четыре солдата с
ножами в руках работали на помощь ему всю ночь фрикасеи и желеи. Бездна
бутылок, длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный летний
день, окна, открытые напролет, тарелки со льдом на столе, отстегнутая
последняя пуговица у господ офицеров, растрепанная манишка у владетелей
укладистого фрака, перекрестный разговор, покрываемый генеральским голосом
и заливаемый шампанским, — все отвечало одно другому. После обеда все
встали с приятною тяжестью в желудках и, закурив трубки с длинными и
короткими чубуками, вышли с чашками кофею в руках на крыльцо.

У генерала, полковника и даже майора мундиры были вовсе расстегнуты,
так что видны были слегка благородные подтяжки из шелковой материи, но
господа офицеры, сохраняя должное уважение, пребыли с застегнутыми,
выключая трех последних пуговиц.

— Вот ее можно теперь посмотреть, — сказал генерал. — Пожалуйста,
любезнейший, — примолвил он, обращаясь к своему адьютанту, довольно ловкому
молодому человеку приятной наружности, — прикажи, чтобы привели сюда гнедую
кобылу! Вот вы увидите сами. — Тут генерал потянул из трубки и выпустил
дым. — Она еще не слишком в холе: проклятый городишко, нет порядочной
конюшни. Лошадь, пуф, пуф, очень порядочная!

— И давно, ваше превосходительство, пуф, пуф, изволите иметь ее? —
сказал Чертокуцкий.

— Пуф, пуф, пуф, ну… пуф, не так давно. Всего только два года, как
она взята мною с завода!

— И получить ее изволили объезженную или уже здесь изволили объездить?

— Пуф, пуф, пу, пу, пу… у… у…ф, здесь, — сказавши это, генерал
весь исчезнул в дыме.

Между тем из конюшни выпрыгнул солдат, послышался стук копыт, наконец
показался другой, в белом балахоне, с черными огромными усами, ведя за узду
вздрагивавшую и пугавшуюся лошадь, которая, вдруг подняв голову, чуть не
подняла вверх присевшего к земле солдата вместе с его усами. «Ну ж, ну!
Аграфена Ивановна!» — говорил он, подводя ее под крыльцо.

Кобыла называлась Аграфена Ивановна; крепкая и дикая, как южная
красавица, она грянула копытами в деревянное крыльцо и вдруг остановилась.

Генерал, опустивши трубку, начал смотреть с довольным видом на
Аграфену Ивановну. Сам полковник, сошедши с крыльца, взял Аграфену Иваповну
за морду. Сам майор потрепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие пощелкали
языками.

Чертокуцкий сошел с крыльца и зашел ей взад. Солдат, вытянувшись и
держа узду, глядел прямо посетителям в глаза, будто бы хотел вскочить в
них.

— Очень, очень хорошая! — сказал Чертокуцкий, — статистая лошадь! А
позвольте, ваше превосходительство, узнать, как она ходит?

— Шаг у нее хорош; только… черт его знает… этот дурак фершел дал
ей каких-то пилюль, и вот уже два дня все чихает.

— Очень, очень хороша. А имеете ли, ваше превосходительство,
соответствующий экипаж?

— Экипаж?.. Да ведь это верховая лошадь.

— Я это знаю; но я спросил ваше превосходительство для того, чтобы
узнать, имеете ли и к другим лошадям соответствующий экипаж.

— Ну, экипажей у меня не слишком достаточно. Мне, признаться вам
сказать, давно хочется иметь нынешнюю коляску. Я писал об этом к брату
моему, который теперь в Петербурге, да не знаю, пришлет ли он или нет.

— Мне кажется, ваше превосходительство, — заметил полковник, — нет
лучше коляски, как венская.

— Вы справедливо думаете, пуф, пуф, пуф.

— У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная коляска настоящей
венской работы.

— Какая? Та, в которой вы приехали?

— О нет. Это так, разъездная, собственно для моих поездок, но та…
это удивительно, легка как перышко; а когда вы сядете в нее, то просто как
бы, с позволения вашего превосходительства, нянька вас в люльке качала!

— Стало быть, покойна?

— Очень, очень покойна; подушки, рессоры, — это все как будто на
картинке нарисовано.

— Это хорошо.

— А уж укладиста как! то есть я, ваше превосходительство, и не видывал
еще такой. Когда я служил, то у меня в ящики помещалось десять бутылок рому
и двадцать фунтов табаку; кроме того, со мною еще было около шести
мундиров, белье и два чубука, ваше превосходительство, такие длинные, как,
с позволения сказать, солитер, а в карманы можно целого быка поместить.

— Это хорошо.

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

— Я, ваше превосходительство, заплатил за нее четыре тысячи.

— Судя по цене, должна быть хороша; и вы купили ее сами?

— Нет, ваше превосходительство; она досталась по случаю. Ее купил мой
друг, редкий человек, товарищ моего детства, с которым бы вы сошлись
совершенно; мы с ним — что твое, что мое, все равно. Я выиграл ее у него в
карты. Не угодно ли, ваше превосходительство, сделать мне честь пожаловать
завтра ко мне отобедать, и коляску вместе посмотрите.

— Я не знаю, что вам на это сказать. Мне одному как-то… Разве уж
позволите вместе с господами офицерами?

— И господ офицеров прошу покорнейше. Господа, я почту себе за большую
честь иметь удовольствие видеть вас в своем доме!

Полковник, майор и прочие офицеры отблагодарили учтивым поклоном.

— Я, ваше превосходительство, сам того мнения, что если покупать вещь,
то непременно хорошую, а если дурную, то нечего и заводить. Вот у меня,
когда сделаете мне честь завтра пожаловать, я покажу кое-какие статьи,
которые я сам завел по хозяйственной части.

Генерал посмотрел и выпустил изо рту дым.

Чертокуцкий был чрезвычайно доволен, что пригласил к себе господ
офицеров; он заранее заказывал в голове своей паштеты и соусы, посматривал
очень весело на господ офицеров, которые также с своей стороны как-то
удвоили к нему свое расположение, что было заметно из глаз их и небольших
телодвижений вроде полупоклонов. Чертокуцкий выступал вперед как-то
развязнее, и голос его принял расслабление: выражение голоса, обремененного
удовольствием.

— Там, ваше превосходительство, познакомитесь с хозяйкой дома.

— Мне очень приятно, — сказал генерал, поглаживая усы.

Чертокуцкий после этого хотел немедленно отправиться домой, чтобы
заблаговременно приготовить все к принятию гостей к завтрашнему обеду; он
взял уже было и шляпу в руки, но как-то так странно случилось, что он
остался еще на несколько времени. Между тем уже в комнате были расставлены
ломберные столы. Скоро все обществе разделилось на четвертые партии в вист
и расселось в разных углах генеральских комнат.

Подали свечи. Чертокуцкий долго не знал, садиться или не садиться ему
за вист. Но как господа офицеры начали приглашать, то ему показалось очень
несогласно с правилами общежития отказаться. Он присел. Нечувствительно
очутился пред ним стакан с пуншем, который он, позабывшиеь, в ту же минуту
выпил. Сыгравши два роберта, Чертокуцкий опять нашел под рукою стакан с
пуншем, который тоже, позабывшись, выпил, сказавши наперед: «Пора, господа,
мне домой, право, пора». Но опять присел и на вторую партию. Между тем
разговор в разных углах комнаты принял совершенно частное направление.
Играющие в вист были довольно молчаливы; но неигравшие, сидевшие на диванах
в стороне, вели свой разговор. В одном углу штаб-ротмистр, подложивши себе
под бок подушку, с трубкою в зубах, рассказывал довольно свободно и плавно
любовные свои приключения и овладел совершенно вниманием собравшегося около
него кружка. Один чрезвычайно толстый помещик с короткими руками, несколько
похожими на два выросшие картофеля, слушал с необыкновенною сладкою миною и
только по временам силился запустить коротенькую свою руку за широкую
спину, чтобы вытащить оттуда табакерку. В другом углу завязался довольно
жаркий спор об эскадронном учении, и Чертокуцкий, который в это время уже
вместо дамы два раза сбросил валета, вмешивался вдруг в чужой разговор и
кричал из своего угла: «В котором году?» или «Которого полка?» — не
замечая, что иногда вопрос совершенно не приходился к делу. Наконец, за
несколько минут до ужина, вист прекратился, но он продолжался еще на
словах, и казалось, головы всех были полны вистом. Чертокуцкий очень
помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола,
долго стоял в положении человека, у которого нет в кармане носового платка.
Между тем подали ужин. Само собою разумеется, что в винах не было
недостатка и что Чертокуцкий почти невольно должен был иногда наливать в
стакан себе потому, что направо и налево стояли у него бутылки.

Разговор затянулся за столом предлинный, но, впрочем, как-то странно
он был веден. Один помещик, служивший еще в кампанию 1812 года, рассказал
такую баталию, какой никогда не было, и потом, совершенно неизвестно по
каким причинам, взял пробку из графина и воткнул ее в пирожное. Словом,
когда начали разъезжаться, то уже было три часа, и кучера должны были
нескольких особ взять в охапку, как бы узелки с покупкою, и Чертокуцкий,
несмотря на весь аристократизм свой, сидя в коляске, так низко кланялся и с
таким размахом головы, что, приехавши домой, привез в усах своих два
репейника.

В доме все совершенно спало; кучер едва мог сыскать камердинера,
который проводил господина чрез гостиную, сдал горничной девушке, за
которою кое-как Чертокуцкий добрался до спальни и уложился возле своей
молоденькой и хорошенькой жены, лежавшей прелестнейшим образом, в белом как
снег спальном платье. Движение, произведенное падением ее супруга на
кровать, разбудило ее. Протянувшись, поднявши ресницы и три раза быстро
зажмуривши глаза, она открыла их с полусердитою улыбкою; но, видя, что он
решительно не хочет оказать на этот раз никакой ласки, с досады
поворотилась на другую сторону и, положив свежую свою щеку на руку, скоро
после него заснула.

Было уже такое время, которое по деревням не называется рано, когда
проснулась молодая хозяйка возле храпевшего супруга. Вспомнивши, что он
возвратился вчера домой в четвертом часу ночи, она пожалела будить его и,
надев спальные башмачки, которые супруг ее выписал из Петербурга, в белой

кофточке, драпировавшейся на ней, как льющаяся вода, она вышла в свою
уборную, умылась свежею, как сама, водою и подошла к туалету. Взглянувши на
себя раза два, она увидела, что сегодня очень недурна. Это, по-видимому,
незначительное обстоятельство заставило ее просидеть перед зеркалом ровно
два часа лишних. Наконец она оделась очень мило и вышла освежиться в сад.
Как нарочно, время было тогда прекрасное, каким может только похвалиться
летний южный день. Солнце, вступивши на полдень, жарило всею силою лучей,
но под темными густыми аллеями гулять было прохладно, и цветы, пригретые
солнцем, утрояли свой запах. Хорошенькая хозяйка вовсе позабыла о том, что
уже двенадцать часов и супруг ее спит. Уже доходило до слуха ее
послеобеденное храпенье двух кучеров и одного форейтора, спавших в конюшне,
находившейся за садом. Но она все сидела в густой аллее, из которой был
открыт вид на большую дорогу, и рассеянно глядела на безлюдную ее
пустынность, как вдруг показавшаяся вдали пыль привлекла ее внимание.
Всмотревшись, она скоро увидела несколько экипажей. Впереди ехала открытая
двуместная легонькая колясочка; в ней сидел генерал с толстыми, блестевшими
на солнце эполетами и рядом с ним полковник. За ней следовала другая,
четвероместная; в ней сидел майор с генеральским адъютантом и еще двумя
насупротив сидевшими офицерами; за коляской следовали известные всем
полковые дрожки, которыми владел на этот раз тучный майор; за дрожками
четвероместный бонвояж, в котором сидели четыре офицера и пятый на руках…
за бонвояжем рисовались три офицера на прекрасных гнедых лошадях в темных
яблоках.

«Неужели это к нам? — подумала хозяйка дома.- Ах, боже мой! в самом
деле они поворотили на мост!» Она вскрикнула, всплеснула руками и побежала
чрез клумбы и цветы прямо в спальню своего мужа. Он спал мертвецки.

— Вставай, вставай! вставай скорее! — кричала она, дергая его за руку.

— А? — проговорил, потягиваясь, Чертокуцкий, не раскрывая глаз.

— Вставай, пульпультик! слышишь ли? гости!

— Гостя, какие гости? — сказавши это, он испустил небольшое мычание,
какое издает теленок, когда ищет мордою сосков своей матери. — Мм… —
ворчал он, — протяни, моньмуня, свою шейку! я тебя поцелую.

— Душенька, вставай, ради бога, скорей. Генерал с офицерами! Ах, боже,
мой, у тебя в усах репейник.

— Генерал? А, так он уже едет? Да что же это, черт возьми, меня никто
не разбудил? А обед, что ж обед, все ли там как следует готово?

— Какой обед?

— А я разве не заказывал?

— Ты? ты приехал в четыре часа ночи, и, сколько я ни спрашивала тебя,
ты ничего не сказал мне. Я тебя, пульпультик, потому не будила, что мне
жаль тебя стало: ты ничего не спал… — Последние слова сказала она
чрезвычайно томным и умоляющим голосам.

Чертокуцкий, вытаращив глаза, минуту лежал на постеле как громом
пораженный. Наконец вскочил он в одной рубашке с постели, позабывши, что
это вовсе неприлично.

— Ах я лошадь! — сказал он, ударив себя по лбу.- Я звал их на обед.
Что делать? далеко они?

— Я не знаю… они должны сию минуту уже быть.

— Душенька… спрячься!.. Эй, кто там! ты, девчонка! ступай, чего,
дура, боишься? Приедут офицеры сию минуту. Ты скажи, что барина нет дома,
скажи, что и не будет совсем, что еще с утра выехал, слышишь? И дворовым
всем объяви, ступай скорее!

Сказавши это, он схватил наскоро халат и побежал спрятаться в
экипажный сарай, полагая там положение свое совершенно безопасным. Но,
ставши в углу сарая, он увидел, что и здесь можно было его как-нибудь
увидеть. «А вот это будет лучше», — мелькнуло в его голове, и он в одну
минуту отбросил ступени близ стоявшей коляски, вскочил туда, закрыл за
собою дверцы, для большей безопасности закрылся фартуком и кожею и притих
совершенно, согнувшись в своем халате.

Между тем экипажи подъехали к крыльцу.

Вышел генерал и встряхнулся, за ним полковник, поправляя руками султан
на своей шляпе. Потом соскочил с дрожек толстый майор, держа под мышкою
саблю. Потом выпрыгнули из бонвояжа тоненькие подпоручики с сидевшим на
руках прапорщиком, наконец сошли с седел рисовавшиеся на лошадях офицеры.

— Барина нет дома, — сказал, выходя на крыльцо, лакей.

— Как нет? стало быть, он, однако ж, будет к обеду?

— Никак нет. Они уехали на весь день. Завтра разве около этого только
времени будут.

— Вот тебе на! — сказал генерал.- Как же это?..

— Признаюсь, это штука, — сказал полковник, смеясь.

— Да нет, как же этак делать? — продолжал генерал с неудовольствием.-
Фить… Черт… Ну, не можешь принять, зачем напрашиваться?

— Я, ваше превосходительство, не понимаю, как можно это делать, —
сказал один молодой офицер.

— Что? — сказал генерал, имевший обыкновение всегда произносить эту
вопросительную частицу, когда говорил с обер-офицером.

— Я говорил, ваше превосходительство: как можно поступать таким

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

образом?

— Натурально… Ну, не случилось, что ли, — дай знать, по крайней
мере, или не проси.

— Что ж, ваше превосходительство, нечего делать, поедемте назад! —
сказал полковник.

— Разумеется, другого средства нет. Впрочем, коляску мы можем
посмотреть и без него. Он, верно, ее не взял с собою. Эй, кто там, подойди,
братец, сюда!

— Чего изволите?

— Ты конюх?

— Конюх, ваше превосходительство.

— Покажи-ка нам новую коляску, которую недавно достал барин.

— А вот пожалуйте в сарай!

Генерал отправился вместе с офицерами в сарай.

— Вот извольте, я ее немного выкачу, здесь темненько.

— Довольно, довольно, хорошо!

Генерал и офицеры обошли вокруг коляску и тщательно осмотрели колеса и
рессоры.

— Ну, ничего нет особенного, — сказал генерал, — коляска самая
обыкновенная.

— Самая неказистая, — сказал полковник, — совершенно нет ничего
хорошего.

— Мне кажется, ваше превосходительство, она совсем не сто’ит четырех
тысяч, — сказал один из молодых офицеров.

— Что?

— Я говорю, ваше превосходительство, что, мне кажется, она не сто’ит
четырех тысяч.

— Какое четырех тысяч! она и двух не стоит. Просто ничего нет. Разве
внутри есть что-нибудь особенное… Пожалуйста, любезный, отстегни кожу…

И глазам офицеров предстал Чертокуцкий, сидящий в халате и согнувшийся
необыкновенным образом.

— А, вы здесь!.. — сказал изумившийся генерал.

Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять
Чертокуцкого фартуком и уехал вместе с господами офицерами.
—————————————————————————

Впервые напечатано в первом томе пушкинского «Современника» (апрель 1836
г.). Написана повесть в 1835 г.

Страницы: 1 2 3

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

думаю, что будет даже излишек в несколько тысяч, который нам позволит
купить в Финляндии небольшую дачу.
Войницкий. Постой… Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что
ты сказал.
Серебряков. Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой
останется, купить дачу в Финляндии.
Войницкий. Не Финляндия… Ты еще что-то другое сказал.
Серебряков. Я предлагаю продать имение.
Войницкий. Вот это самое. Ты продашь имение, превосходно, богатая идея… А
куда прикажешь деваться мне со старухой матерью и вот с Соней?
Серебряков. Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же.
Войницкий. Постой. Очевидно, до сих пор у меня не было ни капли здравого
смысла. До сих пор я имел глупость думать, что имение принадлежит Соне. Мой
покойный отец купил это имение в приданое для моей сестры. До сих пор я был
наивен, понимал законы не потурецки и думал, что имение от сестры перешло к
Соне.
Серебряков. Да, имение принадлежит Соне. Кто спорит? Без согласия Сони я не
решусь продать его. К тому же я предлагаю сделать это для блага Сони.
Войницкий. Это непостижимо, непостижимо! Или я с ума сошел, или… или…
Мария Васильевна. Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает,
что хорошо и что дурно.
Войницкий. Нет, дайте мне воды. (Пьет воду.) Говорите, что хотите, что
хотите!
Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что мой проект
идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.

Пауза.

Телегин (в смущении). Я, ваше превосходительство, питаю к науке не только
благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича жены
брат, может, изволите знать, Константин Трофимович Лакедемонов, был
магистром…
Войницкий. Постой, Вафля, мы о деле… Погоди, после… (Серебрякову). Вот
спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди.
Серебряков. Ах, зачем мне спрашивать? К чему?
Войницкий. Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто пять
тысяч. Отец уплатил только семьдесят, и осталось долгу двадцать пять тысяч.
Теперь слушайте… Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от
наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет
работал, как вол, и выплатил весь долг…
Серебряков. Я жалею, что начал этот разговор.
Войницкий. Имение чисто от долгов и не расстроено только благодаря моим
личным усилиям. И вот когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!
Серебряков. Я не понимаю, чего ты добиваешься!
Войницкий. Двадцать пять лет я управлял этим имением, работал, высыпал тебе
деньги, как самый добросовестный приказчик, и за все время ты ни разу не
поблагодарил меня. Все время-и в молодости и теперь- я получал от тебя
жалованья пятьсот рублей в год — нищенские деньги!-и ты ни разу не
догадался прибавить мне хоть один рубль!
Серебряков. Иван Петрович, почем же я знал? Я человек не практический и
ничего не понимаю. Ты мог бы сам прибавить себе сколько угодно.
Войницкий. Зачем я не крал? Отчего вы все не презираете меня за то, что я
не крал? Это было бы справедливо, и теперь я не был бы нищим!
Мария Васильевна (строго). Жан!
Телегин (волнуясь). Ваня, дружочек, не надо, не надо… я дрожу… Зачем
портить хорошие отношения? (Целует его.) Не надо.
Войницкий. Двадцать пять лет я вот с этой матерью, как крот, сидел в
четырех стенах… Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному. Днем
мы говорили о тебе, о твоих работах, гордились тобою, с благоговением
произносили твое имя; ночи мы губили на то, что читали журналы и книги,
которые я теперь глубоко презираю!
Телегин. Не надо, Ваня, не надо… Не могу…
Серебряков (гневно). Не понимаю, что тебе нужно?
Войницкий. Ты для нас был существом высшего порядка, а твои статьи мы знали
наизусть… Но теперь у меня открылись глаза! Я все вижу! Пишешь ты об
искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Все твои работы, которые я
любил, не стоят гроша медного! Ты морочил нас!
Серебряков. Господа! Да уймите же его, наконец! Я уйду!
Елена Андреевна. Иван Петрович, я требую, чтобы вы замолчали! Слышите?
Войницкий. Не замолчу! (Загораживая Серебрякову дорогу.) Постой, я не
кончил! Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я
истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! Ты мой злейший враг!
Телегин. Я не могу… не могу… Я уйду… (В сильном волнении уходит.)
Серебряков. Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь право говорить со мною
таким тоном? Ничтожество! Если имение твое, то бери его, я не нуждаюсь в
нем!
Елена Андреевна. Я сию же минуту уезжаю из этого ада! (Кричит.) Я не могу
дольше выносить!
Войницкий. Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил
нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я
зарапортовался! Я с ума схожу… Матушка, я в отчаянии! Матушка!
Мария Васильевна (строго). Слушайся Александра!
Соня (становится перед няней на колени и прижимается к ней). Нянечка!
Нянечка!
Войницкий. Матушка! Что мне делать? Не нужно. не говорите! Я сам знаю, что
мне делать! (Серебрякову.) Будешь ты меня помнить! (Уходит в среднюю
дверь.)

Мария Васильевна идет за ним.

Серебряков. Господа, что же это такое, наконец? Уберите от меня этого
сумасшедшего! Не могу я жить с ним под одной крышей! Живет тут (указывает
на среднюю дверь), почти рядом со мною… Пусть перебирается в деревню, во
флигель, или я переберусь отсюда, но оставаться с ним в одном доме я не
могу…
Елена Андреевна (мужу). Мы сегодня уедем отсюда! Необходимо распорядиться
сию же минуту.

Серебряков. Ничтожнейший человек!
Соня (стоя на коленях, оборачивается к отцу; нервно, сквозь слезы). Надо
быть милосердным, папа! Я и дядя Ваня так несчастны! (Сдерживая отчаяние.)
Надо быть милосердным! Вспомни, когда ты был помоложе, дядя Ваня и бабушка
по ночам переводили для тебя книги, переписывали твои бумаги… все ночи,
все ночи! Я и дядя Ваня работали без отдыха, боялись потратить на себя
копейку и все посылали тебе… Мы не ели даром хлеба! Я говорю не то, не то
я говорю, но ты должен понять нас, папа. Надо быть милосердным!
Елена Андреевна (взволнованная, мужу). Александр, ради бога объяснись с
ним… Умоляю.
Серебряков. Хорошо, я объяснюсь с ним… Я ни в чем не обвиняю, я не
сержусь, но, согласитесь, поведение его по меньшей мере странно. Извольте,
я пойду к нему. (Уходит в среднюю дверь.)
Елена Андреевна. Будь с ним помягче, успокой его… (Уходит за ним.)
Соня (прижимаясь к няне). Нянечка! Нянечка!
Марина. Ничего, деточка. Погогочут гусаки — и перестанут… Погогочут — и
перестанут…
Соня. Нянечка!
Марина (гладит ее по голове). Дрожишь, словно в мороз! Ну, ну, сиротка, бог
милостив. Липового чайку или малинки, оно и пройдет… Не горюй, сиротка…
(Глядя на среднюю дверь, с сердцем.) Ишь расходились, гусаки, чтоб вам
пусто!

За сценой выстрел;
слышно, как вскрикивает Елена Андреевна.
Соня вздрагивает.

У, чтоб тебя!
Серебряков (вбегает, пошатываясь от испуга). Удержите его! Удержите! Он
сошел с ума!

Елена Андреевна и Войницкий борются в дверях.

Елена Андреевна (стараясь отнять у него револьвер). Отдайте! Отдайте, вам
говорят!
Войницкий. Пустите Helene! Пустите меня! (Освободившись, вбегает и ищет
глазами Серебрякова.) Где он? А, вот он! (Стреляет в него.) Бац!

Пауза.

Не попал? Опять промах?! (С гневом.) А черт, черт… черт бы побрал…
(Бьет револьвером об пол и в изнеможении садится на стул. Серебряков
ошеломлен; Елена Андреевна прислонилась к стене, ей дурно.)
Елена Андреевна. Увезите меня отсюда! Увезите, убейте, но… я не могу
здесь оставаться, не могу!
Войницкий (в отчаянии). О, что я делаю! Что я делаю!
Соня (тихо). Нянечка! Нянечка!

Занавес.

————————
Раскольничьи скиты- монастыри или поселки, построенные в глухой местности
укрывшимися от правительства и официальной церкви старообрядцами
(раскольниками). Движение сторонников старой веры и обрядов-раскол-возникло
в середине XVII века как протест против проводимой патриархом Никоном
реформы церковных обрядов и исправления богослужебных книг в соответствии с
греческой православной традицией. BACK

Будируя (от франц. bouder — дуться) -в данном случае; вызывающе,
поддразнивающе. BACK

Несколько измененная цитата из «Ревизора» Н. Гоголя. У Гоголя: «Я пригласил
вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам… К нам едет ревизор». BACK

Manet omnes una nox (лат.) — всех нас ждет одна ночь (то есть смерть). Из
стихотворения древнеримского поэта Горация (65- 8 гг. до н. э.) BACK

Магистр — ученая степень, соответствует нынешней кандидатской. BACK

Шопенгауэр Артур- немецкий философ-идеалист.

Действие четвертое

Комната Ивана Петровича; тут его спальня, тут же и контора имения. У окна
большой стол с приходо-расходными книгами и бумагами всякого рода,
конторка, шкафы, весы. Стол поменьше для Астрова; на этом столе
принадлежности для рисования, краски; возле папка. Клетка со скворцом. На
стене карта Африки, видимо никому здесь не нужная. Громадный диван, обитый
клеенкой. Налево — дверь, ведущая в покои; направо — дверь в сени; подле
правой двери положен половик, чтобы не нагрязнили мужики.
Осенний вечер. Тишина.

Телегин и Марина сидят друг против друга и мотают чулочную шерсть.

Телегин. Вы скорее, Марина Тимофеевна, а то сейчас позовут прощаться. Уже
приказали лошадей подавать.
Марина (старается мотать быстрее). Немного осталось.
Телегин. В Харьков уезжают. Там жить будут.
Марина. И лучше.
Телегин. Напужались… Елена Андреевна «одного часа, говорит, не желаю жить
здесь… уедем да уедем… Поживем, говорит, в Харькове, оглядимся и тогда
за вещами пришлем…». Налегке уезжают. Значит, Марина Тимофеевна, не
судьба им жить тут. Не судьба… Фатальное предопределение.
Марина. И лучше. Давеча подняли шум, пальбу — срам один!
Телегин. Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского.
Марина. Глаза бы мои не глядели.

Пауза.

Опять заживем, как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом
часу обед, вечером — ужинать садиться; все своим порядком, как у людей…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела.
Телегин. Да, давненько у нас лапши не готовили.

Пауза.

Давненько… Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник
мне вслед: «Эй ты, приживал!» И так мне горько стало!
Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как
Соня, как Иван Петрович-никто без дела не сидит, все трудимся! Все… Где
Соня?
Телегин. В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет. Боятся, как бы
он на себя рук не наложил.
Марина. А где его пистолет?
Телегин (шепотом). Я в погребе спрятал!
Марина (с усмешкой). Грехи!

Входят со двора Войницкий и Астров.

Войницкий. Оставь меня. (Марине и Телегину.) Уйдите отсюда, оставьте меня
одного хоть на один час! Я не терплю опеки.
Телегин. Сию минуту, Ваня. (Уходит на цыпочках.)
Марина. Гусак: го-го-го! (Собирает шерсть и уходит.)
Войницкий. Оставь меня!
Астров. С большим удовольствием, мне давно уже нужно уехать отсюда, но,
повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Серьезно говорю — не задерживай. Мне давно уже пора ехать.
Войницкий. Ничего я у тебя не брал.

Оба садятся.

Астров. Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить
насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.
Войницкий. Как угодно.

Пауза.

Разыграть такого дурака: стрелять два раза и ни разу не попасть. Этого я
себе никогда не прощу!
Астров. Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому.
Войницкий (пожав плечами). Странно. Я покушался на убийство, а меня не
арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. (Злой
смех.) Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной
профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее
бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех
на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее!
Астров. Да-с, обнимал-с, а тебе вот. (Делает нос.)
Войницкий (глядя на дверь). Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас!
Астров. Ну, и глупо.
Войницкий. Что ж, я-сумасшедший, невменяем, я имею право говорить глупости.
Астров. Стара штука. Ты не сумасшедший, а просто чудак. Шут гороховый.
Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого
мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком. Ты вполне
нормален.
Войницкий (закрывает лицо руками). Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно!
Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью. (С тоской.)
Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать?
Астров. Ничего.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь. О боже мой… Мне сорок семь лет; если,
положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается еще тринадцать. Долго!
Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню их? О,
понимаешь… (судорожно жмет Астрову руку) понимаешь, если бы можно было
прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться бы в ясное, тихое
утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто,
рассеялось, как дым. (Плачет.) Начать новую жизнь… Подскажи мне, как
начать… с чего начать…
Астров (с досадой). Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положение,
твое и мое, безнадежно.
Войницкий. Да?
Астров. Я убежден в этом.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь… (Показывая на сердце.) Жжет здесь.
Астров (кричит сердито). Перестань! (Смягчившись.) Те, которые будут жить
через сто, двести лет после нас и которые будут презирать нас за то, что мы
прожили свои жизни так глупо и так безвкусно, — те, быть может, найдут
средство, как быть счастливыми, а мы… У нас с тобою только одна надежда
есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят
видения, быть может, даже приятные. (Вздохнув.) Да, брат. Во всем уезде
было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в
какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас;
она своими гнилыми испарениями травила нашу кровь, и мы стали такими же
пошляками, как все. (Живо.) Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты
отдай то, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием.

Пауза.

Послушай, если тебе во что бы то ни стало хочется покончить с собою, то
ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры,
догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне
придется вскрывать тебя… Ты думаешь, это интересно?

Входит Соня.

Войницкий. Оставь меня!
Астров (Соне). Софья Александровна, ваш дядя утащил из моей аптеки баночку
с морфием и не отдает. Скажите ему, что это… не умно, наконец. Да и

некогда мне. Мне пора ехать.
Соня. Дядя Ваня, ты взял морфий?

Пауза.

Астров. Он взял. Я в этом уверен.
Соня. Отдай. Зачем ты нас пугаешь? (Нежно.) Отдай, дядя Ваня! Я, быть
может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я
терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою… Терпи и
ты.

Пауза.

Отдай! (Целует ему руку.) Дорогой, славный дядя, милый, отдай! (Плачет.) Ты
добрый,. ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!
Войницкий (достает из стола баночку и подает ее Астрову). На, возьми!
(Соне.) Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу…
не могу…
Соня. Да, да, работать. Как только проводим наших, сядем работать…
(Нервно перебирает на столе бумаги.) У нас все запущено.
Астров (кладет баночку в аптеку и затягивает ремни). Теперь можно и в путь.
Елена Андреевна (входит). Иван Петрович, вы здесь? Мы сейчас уезжаем…
Идите к Александру, он хочет что-то сказать вам.
Соня. Иди, дядя Ваня. (Берет Войницкого под руку.) Пойдем. Папа и ты должны
помириться. Это необходимо.

Соня и Войницкий уходят.

Елена Андреевна. Я уезжаю. (Подает Астрову руку.) Прощайте.
Астров. Уже?
Елена Андреевна. Лошади уже поданы.
Астров. Прощайте.
Елена Андреевна. Сегодня вы обещали мне, что уедете отсюда.
Астров. Я помню. Сейчас уеду.

Пауза.

Испугались? (Берет ее за руку.) Разве так страшно?
Елена Андреевна. Да.
Астров. А то остались бы! А? Завтра в лестничестве…
Елена Андреевна. Нет… Уже решено… И потому я гляжу на вас так храбро,
что уже решен отъезд… Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне
хочется, чтобы вы меня уважали.
Астров. Э! (Жест нетерпения.) Останьтесь, прошу вас. Сознайтесь, делать вам
на этом свете нечего, цели жизни у вас никакой, занять вам своего внимания
нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству,- это неизбежно.
Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне
природы… Поэтично по крайней мере, даже осень красива… Здесь есть
лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева…
Елена Андреевна. Какой вы смешной… Я сердита на вас, но все же… буду
вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный человек.
Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому- зачем скрывать? Я даже
увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся
друзьями. Не поминайте лихом.
Астров (пожал руку). Да, уезжайте… (В раздумье.) Как будто бы вы и
хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем
существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали,
копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето
заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба -он и вы- заразили всех
нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это
время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот…
Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение… Я
шучу, конечно, но все же… странно, и я убежден, что если бы вы остались,
то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы…
несдобровать. Ну, уезжайте. Finita la comedia!
Елена Андреевна (берет с его стола карандаш и быстро прячет). Этот карандаш
я беру себе на память.
Астров. Как-то странно… Были знакомы и вдруг почему-то… никогда уже
больше не увидимся. Так и все на свете… Пока здесь никого нет, пока дядя
Ваня не вошел с букетом, позвольте мне… поцеловать вас… На прощанье.
Да? (Целует ее в щеку.) Ну, вот и прекрасно.
Елена Андреевна. Желаю всего хорошего. (Оглянувшись.) Куда ни шло, раз в
жизни! (Обнимает его порывисто, и оба тотчас же быстро отходят друг от дру-
га.) Надо уезжать.
Астров. Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.
Елена Андреевна. Сюда идут, кажется.

Оба прислушиваются.

Астров. Finita!

Входят Серебряков, Войницкий, Мария Васильевна с книгой, Телегин и Соня.

Серебряков (Войницкому). Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что
случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал,
что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том,
как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня.
Прощай! (Целуется с Войницким три раза.)
Войницкий. Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все
будет по-старому.

Елена Андреевна обнимает Соню.

Серебряков (целует у Марии Васильевны руку). Maman…
Мария Васильевна (целуя его). Александр, снимитесь опять и пришлите мне
вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги.
Телегин. Прощайте, ваше превосходительство! Нас не забывайте!
Серебряков (поцеловав дочь). Прощай… Все прощайте! (Подавая руку
Астрову.) Благодарю вас за приятное общество… Я уважаю ваш образ мыслей,
ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет
только одно замечание: надо господа, дело делать! Надо дело делать! (Общий
поклон.) Всего хорошего. (Уходит; за ним идут Мария Васильевна и Соня.)
Войницкий (крепко целует руку у Елены Андреевны). Прощайте… Простите…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

Никогда больше не увидимся.
Елена Андреевна (растроганная). Прощайте, голубчик. (Целует его в голову и
уходит.)
Астров (Телегину). Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне
лошадей.
Телегин. Слушаю, дружочек. (Уходит.)

Остаются только Астров и Войницкий.

Астров (Убирает со стола краски и прячет их в чемодан). Что же ты не идешь
проводить?
Войницкий. Пусть уезжают, а я… я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей
занять себя чем-нибудь… Работать, работать! (Роется в бумагах на столе.)

Пауза; слышны звонки.

Астров. Уехали. Профессор рад небось! Его теперь сюда и калачом не
заманишь.
Марина (входит). Уехали. (Садится в кресло и вяжет чулок.)
Соня (входит). Уехали. (Утирает глаза.) Дай бог благополучно. (Дяде.) Ну,
дядя Ваня, давай делать что-нибудь.
Войницкий. Работать, работать…
Соня. Давно, давно уже мы не сидели вместе за этим столом. (Зажигает на
столе лампу.) Чернил, кажется, нет… (Берет чернильницу, идет к шкафу и
наливает чернил.) А мне грустно, что они уехали.
Мария Васильевна (медленно входит). Уехали! (Садится и погружается в
чтение.)
Соня (садится за стол и перелистывает конторскую книгу). Напиши, дядя Ваня,
прежде всего счета. У нас страшно запущено. Сегодня опять присылали за
счетом. Пиши. Ты пиши один счет, я — другой…
Войницкий (пишет). «Счет… господину…»

Оба пишут молча.

Марина (зевает). Баиньки захотелось…
Астров. Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно… Не хочется
уезжать отсюда.

Слышны бубенчики.

Вот подают лошадей… Остается, стало быть, проститься с вами, друзья мои,
проститься со своим столом и — айда! (Укладывает картограммы в папку.)
Марина. И чего засуетился? Сидел бы.
Астров. Нельзя.
Войницкий (пишет). «И старого долга осталось два семьдесят пять…»

Входит работник.

Работник. Михаил Львович, лошади поданы.
Астров. Слышал. (Подает ему аптеку, чемодан и пачку.) Вот, возьми это.
Гляди, чтобы не помять папку.
Работник. Слушаю. (Уходит.)
Астров. Ну-с… (Идет проститься.)
Соня. Когда же мы увидимся?
Астров. Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли… Само собою, если
случится что, то дайте знать — приеду. (Пожимает руки.) Спасибо за хлеб, за
соль, за ласку… одним словом, за все. (Идет к няне и целует ее в голову.)
Прощай, старая.
Марина. Так и уедешь без чаю?
Астров. Не хочу, нянька.
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров (нерешительно). Пожалуй…

Марина уходит.

(После паузы.) Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще заметил, когда
Петрушка водил поить.
Войницкий. Перековать надо.
Астров. Придется в Рождественном заехать к кузнецу. Не миновать. (Подходит
к карте Африки и смотрит на нее.) А, должно быть, в этой самой Африке
теперь жарища — страшное дело!
Войницкий. Да, вероятно.
Марина (возвращается с подносом, на котором рюмка водки и кусочек хлеба).
Кушай.

Астров пьет водку.

На здоровье, батюшка. (Низко кланяется.) А ты бы хлебцем закусил.
Астров. Нет, я и так… Затем, всего хорошего! (Марине.) Не провожай меня,
нянька. Не надо.

Он уходит. Соня идет за ним со. свечой, чтобы проводить его;
Марина садится в свое кресло.

Войницкий (пишет), «2-го февраля масла постного 20 фунтов… 16-го февраля
опять масла постного 20 фунтов… Гречневой крупы…»

Пауза. Слышны бубенчики.

Марина. Уехал.

Пауза.

Соня (возвращается, ставит свечу на стол). Уехал…
Войницкий (сосчитал на счетах и записывает). Итого… пятнадцать…
двадцать пять…

Соня садится и пишет.

Марина (зевает). Ох, грехи наши…

Телегин входит на цыпочках, садится у двери и тихо настраивает гитару.

Войницкий (Соне, проведя рукой по ее волосам). Дитя мое, как мне тяжело! О,
если б ты знала, как мне тяжело!
Соня. Что же делать, надо жить!

Пауза.

Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих
вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем
трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит
наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что
мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою,
дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся
и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и
отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на
колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!

Телегин тихо играет на гитаре.

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим,
как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое
наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как
ласка. Я верую, верую… (Вытирает ему платком слезы). Бедный, бедный дядя
Ваня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но
погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… (Обнимает его.) Мы отдохнем!

Стучит сторож.
Телегин тихо наигрывает; Мария Васильевна пишет на полях брошюры;
Марина вяжет чулок.

Мы отдохнем!

Занавес медленно опускается.

—————————————————————————
Комедия окончена! (итал.)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9