Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не
выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех,
которые там не были, и от статистических замечаний, которые решительно
никто читать не станет.

Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между тем
некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она
поручена, так глупы или так пьяны, что от них никакого толка нельзя
добиться.

Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо «оказия» из
Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправляться обратно не
может. Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского
человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима Максимыча
о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей;
видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!.. А вы,
может быть, не знаете, что такое «оказия»? Это прикрытие, состоящее из
полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из
Владыкавказа в Екатериноград.

Первый день я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор
повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я
предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и
скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..

Максим Максимыч имел глубокие сведения в поваренном искусстве: он
удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и я
должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении. Бутылка
кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было всего
одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи,
потому что день был сырой и холодный. Мы молчали. Об чем было нам
говорить?.. Он уж рассказал мне об себе все, что было занимательного, а мне
было нечего рассказывать. Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков,
разбросанных по берегу Терека, который разбегается все шире и шире,
мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них
выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке. Я с ними мысленно
прощался: мне стало их жалко…

Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и беловатый
туман начинал расходиться в долинах, когда на улице раздался звон дорожного
колокольчика и крик извозчиков. Несколько повозок с грязными армянами
въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий ход,
удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток.
За нею шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для
лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с которой
он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он был явно балованный
слуга ленивого барина — нечто вроде русского Фигаро.

— Скажи, любезный, — закричал я ему в окно, — что это — оказия пришла, что
ли?

Он посмотрел довольно дерзко, поправил галстук и отвернулся; шедший подле
него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что точно пришла оказия и завтра
утром отправится обратно.

— Слава Богу! — сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это время. —
Экая чудная коляска! — прибавил он, — верно какой-нибудь чиновник едет на
следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный: они
не свой брат, растрясут хоть английскую!

— А кто бы это такое был — пойдемте-ка узнать…

Мы вышли в коридор. В конце коридора была отворена дверь в боковую комнату.
Лакей с извозчиком перетаскивали в нее чемоданы.

— Послушай, братец, — спросил у него штабс-капитан, — чья эта чудесная
коляска?.. а?.. Прекрасная коляска!.. — Лакей, не оборачиваясь, бормотал
что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он тронул
неучтивца по плечу и сказал: — Я тебе говорю, любезный…

— Чья коляска?… моего господина…

— А кто твой господин?

— Печорин…

— Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да не служил ли он на
Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня за рукав. У него в
глазах сверкала радость.

— Служил, кажется, — да я у них недавно.

— Ну так!.. так!.. Григорий Александрович?.. Так ведь его зовут?.. Мы с
твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея,
так что заставил его пошатнуться…

— Позвольте, сударь, вы мне мешаете, — сказал тот, нахмурившись.

— Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? мы с твоим барином были друзья
закадычные, жили вместе… Да где же он сам остался?..

Слуга объявил, что Печорин остался ужинать и ночевать у полковника Н…

— Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты,
любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи,
что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я тебе дам
восьмигривенный на водку…

Лакей сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание, однако
уверил Максима Максимыча, что он исполнит его поручение.

— Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим
видом, — пойду за ворота его дожидаться… Эх! жалко, что я не знаком с
Н…

Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату.
Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина;
по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное
понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне
замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.

— Максим Максимыч, не хотите ли чаю? — закричал я ему в окно.

— Благодарствуйте; что-то не хочется.

— Эй, выпейте! Смотрите, ведь уж поздно, холодно.

— Ничего; благодарствуйте…

— Ну, как угодно! — Я стал пить чай один; минут через десять входит мой
старик:

— А ведь вы правы: все лучше выпить чайку, — да я все ждал… Уж человек
его давно к нему пошел, да, видно, что-нибудь задержало.

Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй у ушел опять за ворота в
каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение я
Печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и
еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.

Уже было поздно и темно, когда я снова отворил окно и стал звать Максима
Максимыча, говоря, что пора спать; он что-то пробормотал сквозь зубы; я
повторил приглашение, — он ничего не отвечал.

Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро
задремал и проспал бы спокойно, если б, уж очень поздно, Максим Максимыч,
взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить
по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал,
ворочался…

— Не клопы ли вас кусают? — спросил я.

— Да, клопы… — отвечал он, тяжело вздохнув.

На другой день утром я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил меня.
Я нашел его у ворот, сидящего на скамейке. «Мне надо сходить к коменданту,
— сказал он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной…»

Я обещался. Он побежал, как будто члены его получили вновь юношескую силу и
гибкость.

Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как
новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за
нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые
мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг
меня; я их прогнал: мне было не до них, я начинал разделять беспокойство
доброго штабс-капитана.

Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы
ожидали. Он шел с полковником Н…, который, доведя его до гостиницы,
простился с ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за
Максимом Максимычем.

Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут
закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив несколько приказаний,
отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел
на скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.

Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали
крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и
перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями
душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние
пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее
привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно
сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну
перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была
небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный
признак некоторой скрытности характера. Впрочем, это мои собственные
замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас
заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой
стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки;
положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он
сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах
после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему
более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его
улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность;
белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его
бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно
было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно,
обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного
беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были
черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у
белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного
вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен
сказать еще несколько слов.

Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! — Вам не случалось замечать
такой странности у некоторых людей?.. Это признак — или злого нрава, или
глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то
фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

Михаил БУЛГАКОВ

ПОХОЖДЕНИЯ ЧИЧИКОВА

Поэма в двух пунктах с прологом и эпилогом

— Держи, держи, дурак! — кричал Чичиков Селифану.
— Вот я тебя палашом! — кричал скакавший
навстречу фельдъегерь, с усами в аршин. — Не видишь,
леший дери твою душу, казенный экипаж.

ПРОЛОГ

Диковинный сон… Будто бы в царстве теней, над входом в которое
мерцает неугасимая лампада с надписью «Мертвые души», шутник-Сатана открыл
двери. Зашевелилось мертвое царство и потянулась из него бесконечная
вереница.
Манилов в шубе на больших медведях, Ноздрев в чужом экипаже,
Держиморда на пожарной трубе, Селифан, Петрушка, Фитинья…
А самым последним тронулся он — Павел Иванович Чичиков в знаменитой
своей бричке.
И двинулась вся ватага на Советскую Русь и произошли в ней тогда
изумительные происшествия. А какие — тому следуют пункты.

1

Пересев в Москве из брички в автомобиль и летя в нем по московским
буеракам, Чичиков ругательски ругал Гоголя:
— Чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обеими глазами по пузырю
в копну величиною! Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа
показать. Ведь ежели узнают, что я — Чичиков, натурально, в два счета
выкинут к чертовой матери! Да еще хорошо, как только выкинут, а то еще,
храни бог, на Лубянке насидишься. А все Гоголь, чтоб ни ему, ни его
родне…
И размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из
которой сто лет тому назад выехал.
Все решительно в ней было по прежнему: из щелей выглядывали тараканы
и даже их как-будто больше сделалось, но были и некоторые измененьица. Так
например, вместо вывески «Гостиница» висел плакат с надписью: «Общежитие N
такой-то» и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже
понятия не имел.
— Комнату!
— Ордер пожалте!
Ни одной секунды не смутился гениальный Павел Иванович.
— Управляющего!
Трах! Управляющий старый знакомый: дядя Лысый Пимен, который некогда
держал «Акульку», а теперь открыл на Тверской кафе на русскую ногу с
немецкими затеями: аршадами, бальзамами и, конечно, с проститутками. Гость
и управляющий облобызались, шушукнулись, и дело наладилось в миг без
всякого ордера. Закусил Павел Иванович, чем бог послал, и полетел
устраиваться на службу.

2

Являлся всюду и всех очаровал поклонами несколько набок и
колоссальной эрудицией, которой всегда отличался.
— Пишите анкету.
Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длины, и на нем сто
вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..
Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал всю анкету кругом.
Дрогнула только у него рука, когда подавал ее.
— Ну, — подумал, — прочитают сейчас, что за сокровище, и…
И ничего ровно не случилось.
Во-первых, никто анкету не читал, во-вторых попала она в руки барышни
регистраторши, которая распорядилась ею по обычаю: провела вместо
входящего по исходящему и затем немедленно ее куда-то засунула, так что
анкета как в воду канула.
Ухмыльнулся Чичиков и начал служить.

3

А дальше пошло легче и легче. Прежде всего оглянулся Чичиков и видит,
куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки де выдают, и
слышит:
— Знаю я вас, Скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и
даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу
пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки
тоже не возьму!
Глянул — Собакевич!
Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь
получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили;
был простой — дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и
еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами,
сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть
один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать
правду, свинья!

Дали академический.
Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам
устроился. Но конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на
несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого
дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху-мать, которой на свете
не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на
грузовике.
А наладивши таким образом вопрос с питанием, двинулся в другие
учреждения, получать места.
Пролетая как-то раз в автомобиле по Кузнецкому, встретил Ноздрева.
Тот первым долгом сообщил, что он уже продал и цепочку и часы. И точно, ни
часов, ни цепочки на нем не было. Но Ноздрев не унывал. Рассказал, как
повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое
стекло и подметки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он,
канальство, еще своих шестьсот миллионов доложил. Рассказал, как предложил
Внешторгу поставить за границу партию настоящих кавказских кинжалов. И
поставил. И заработал бы на этом тьму, если б не мерзавцы англичане,
которые увидели, что на кинжалах надпись «Мастер Савелий Сибиряков» и все
их забраковали. Затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным,
якобы из Франции полученным коньяком, в котором, однако, был слышен
самогон во всей его силе. И, наконец, до того доврался, что стал уверять,
что ему выдали восемьсот аршин мануфактуры, голубой автомобиль с золотом и
ордер на помещение в здании с колоннами.
Когда же зять его Мижуев выразил сомнение, обругал его, но не
Софроном, а просто сволочью.
Одним словом надоел Чичикову до того, что тот не знал, как и ноги от
него унести.
Но рассказы Ноздрева навели его на мысль и самому заняться внешней
торговлей.

4

Так он и сделал. И опять анкету написал и начал действовать и показал
себя во всем блеске. Баранов в двойных тулупах водил через границу, а под
тулупами брабантские кружева; бриллианты возил в колесах, дышлах, в ушах и
невесть в каких местах.
И в самом скором времени появились у него пятьсот апельсинов
капиталу.
Но он не унялся, а подал куда следует заявление, что желает снять в
аренду некое предприятие и расписал необыкновенными красками, какие от
этого государству будут выгоды.
В учреждении только рты расстегнули — выгода, действительно, выходила
колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском
бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется
— Пампушь на Твербуле. Послали запрос куда следует: есть ли там такая
штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно.
— Подайте техническую смету.
У Чичикова смета уже за пазухой.
Дали в аренду.
Тогда Чичиков, не теряя времени полетел куда следует:
— Аванс пожалте.
— Представьте ведомость в трех экземплярах с надлежащими подписями и
приложением печатей.
Двух часов не прошло, представил и ведомость. По всей форме. Печатей
столько, как в небе звезд. И подписи налицо.
— За заведующего — Неуважай-Корыто, за секретаря — Кувшинное Рыло, за
председателя тарифно-расценочной комиссии — Елизавета Воробей.
— Верно. Получите ордер.
Кассир только крякнул, глянув на итог.
Расписался Чичиков и на трех извозчиках увез дензнаки.
А затем в другое учреждение:
— Пожалте под товарную ссуду.
— Покажите товары.
— Сделайте одолжение. Агента позвольте.
— Дать агента.
Тьфу! И агент знакомый: ротозей Емельян.
Забрал его Чичиков и повез. Привел в первый попавшийся подвал и
показывает. Видит Емельян — лежит несметное количество продуктов.
— М-да… И все ваше?
— Все мое.
— Ну, — говорит Емельян, — поздравляю вас в таком случае. Вы даже не
мильонщик, а трильонщик.
А Ноздрев, который тут же с ними увязался, еще подлил масла в огонь:
— Видишь, — говорит, — автомобиль в ворота с сапогами едет? Так это
тоже его сапоги.
А потом вошел в азарт, потащил Емельяна на улицу и показывает.
— Видишь магазины? Так это все его магазины. Все что по эту сторону
улицы — все его. А что по ту сторону — тоже его. Трамвай видишь? Его.
Фонари?.. Его. Видишь? Видишь?
И вертит его во все стороны.
Так что Емельян взмолился:
— Верю! Вижу… Только отпусти душу на покаяние.
Поехали обратно в учреждение.
Там спрашивают:
— Ну что?
Емельян только рукой махнул:
— Это говорит неописуемо!
— Ну раз неописуемо — выдать ему N+1 миллиардов.

5

Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму
непостижимо, что он вытворял. Основал трест для выделки железа из
деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошел пайщиком в огромный
кооператив и всю Москву накормил колбасой из коррекция дохлого мяса.
Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве «все разрешено», пожелала
недвижимость приобрести: он вошел в компанию с Замухрышкиным и
Утешительным и продал ей Манеж, что против университета. Взял подряд на
электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и войдя

Страницы: 1 2 3

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи,
чтобы было похоже на планировку, а на счет денег, отпущенных на
электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина.
Словом произвел чудеса.
И по Москве вскоре загудел слух, что Чичиков — трильонщик. Учреждения
начали рвать его к себе нарасхват в спецы. Уже Чичиков снял за 5
миллиардов квартиру в пять комнат, уже Чичиков обедал и ужинал в «Ампире».

6

Но вдруг произошел крах.
Погубил же Чичикова, как правильно предсказал Гоголь, Ноздрев, а
прикончила Коробочка. Без всякого желания сделать ему пакость, а просто в
пьяном виде, Ноздрев разболтал на бегах и про деревянные опилки, и о том,
что Чичиков снял в аренду несуществующее предприятие, и все это заключил
словами, что Чичиков жулик, и что он бы его расстрелял.
Задумалась публика, и как искра побежала крылатая молния.
А тут еще дура Коробочка вперлась в учреждение расспрашивать, когда
ей можно будет в Манеже булочную открыть. Тщетно уверяли ее, что Манеж
казенное здание и что ни купить его, ни что-нибудь открывать в нем нельзя,
— глупая баба ничего не понимала.
А слухи о Чичикове становились все хуже и хуже. Начали недоумевать,
что такое за птица этот Чичиков, и откуда он взялся. Появились сплетни,
одна другой зловещее, одна другой чудовищней. Беспокойство вселилось в
сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания. комиссия построения в
комиссию наблюдения, комиссия наблюдения в жилотдел, жилотдел в
наркомздрав, наркомздрав в главкустпром, главкустпром в наркомпрос,
наркомпрос в пролеткульт, и т.д.
Кинулись к Ноздреву. Это, конечно было глупо. Все знали, что Ноздрев
лгун, что Ноздреву нельзя верить ни в одном слове. Но Ноздрева призвали и
он ответил по всем пунктам.
Объявил, что Чичиков действительно взял в аренду несуществующее
предприятие, и что он, Ноздрев, не видит причины, почему бы не взять,
ежели все берут? На вопрос: уж не белогвардейский ли шпион Чичиков,
ответил, что шпион и что его недавно хотели даже расстрелять, но почему то
не расстреляли. На вопрос: не делал ли Чичиков фальшивых бумажек, ответил,
что делал и даже рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова:
Как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял
квартиру на Марьиной Роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18
миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда
нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые
знаки с настоящими, так что потом сам черт не мог разобраться, какие знаки
фальшивые, а какие настоящие. На вопрос: точно ли Чичиков обменял свои
миллиарды на бриллианты, чтобы бежать за границу, Ноздрев ответил, что это
правда, и что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, а если бы
не он, ничего бы и не вышло.
После рассказов Ноздрева полнейшее уныние овладело всеми. Видят
никакой возможности узнать, что такое Чичиков, нет. И неизвестно, чем бы
все это кончилось, если бы не нашелся среди всей компании один. Правда
Гоголя он тоже как и все и в руки не брал, но обладал маленькой дозой
здравого смысла.
Он воскликнул:
— А знаете, кто такой Чичиков?
И когда все хором грянули:
— Кто?
Он произнес гробовым голосом:
— Мошенник.

7

Тут только и осенило всех. Кинулись искать анкету. Нету. По
входящему. Нету. В шкапу — нету. К регистраторше. — Откуда я знаю? У Иван
Григорьича.
— Где?
— Не мое дело. Спросите у секретаря и т.д. и т.д.
И вдруг неожиданно в корзине для ненужных бумаг — она.
Стали читать и обомлели.
Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков. Звание? Гоголевский
персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к
воинской повинности? Ни то ни се, ни черт знает что. К какой партии
принадлежит? Сочувствующий (а кому — неизвестно). Был ли под судом?
Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо,
спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает.
Собственноручная подпись? Обмокни!!
Прочитали и окаменели.
Крикнули инструктора Бобчинского:
— Катись на Тверской бульвар в арендуемое им предприятие и во двор,
где его товары, может там что откроется!
Возвращается Бобчинский. Глаза круглые.
— Чрезвычайное происшествие!
— Ну!
— Никакого предприятия там нету, это он адрес памятника Пушкину
указал. И запасы не его, а «Ара».
Тут все взвыли:
— Святители угодники! Вот так гусь! А мы ему миллиарды!! Выходит,
теперича, ловить его надо!
И стали ловить.

8

Пальцем в кнопку ткнули:

— Курьера.
Отворилась дверь и предстал Петрушка. Он от Чичикова уже давно отошел
и поступил курьером в учреждение.
— Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь.
Петрушка сказал:
— Слушаю-с.
Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно потерял.
Позвонили Селифану в гараж:
— Машину срочно.
— Чичас.
Селифан встрепенулся, закрыл мотор теплыми штанами, натянул на себя
куртку, вскочил на сиденье, засвистел, загудел и полетел.
Какой же русский не любит быстрой езды?!
Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось
ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение
одной терции времени выбрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с
воплем: «Спасите! » въехал в магазин через окно.
Тут даже у Тентетникова, который заведовал всеми Селифанами и
Петрушками, лопнуло терпение:
Уволить обоих к свиньям!
Уволили. Послали на биржу труда. Оттуда командировали: на место
Петрушки — Плюшкинского Прошку, на место Селифана — Григория
Доезжай-Не-Доедешь.
А дело тем временем кипело дальше!
— Авансовую ведомость!
— Извольте.
— Попросить сюда Неуважая-Корыто.
Оказалось, попросить невозможно. Неуважая месяца два тому назад
вычистили из партии, а уже из Москвы он и сам вычистился сейчас же после
этого, так как делать ему в ней было больше решительно нечего.
— Кувшинное Рыло!
Уехал куда-то на куличку инструктировать губотдел.
Принялись тогда за Елизавета Воробья. Нет такого! Есть правда,
машинистка Елизавета, но не Воробей. Есть помощник заместителя младшего
делопроизводителя замзавгоротдел Воробей, но он не Елизавета!
Прицепились к машинистке:
— Вы?!
— Ничего подобного! Почему это я? Здесь Елизавета с твердым знаком, а
разве я с твердым? Совсем наоборот…
И в слезы. Оставили в покое.
А тем временем, пока возились с Воробьем, правозаступник Самосвистов
дал знать Чичикову стороной, что по делу началась возня и, понятное дело,
Чичикова и след простыл.
И напрасно гоняли машину по адресу: поворотя направо, никакого,
конечно, справочного бюро не оказалось, а была там заброшенная и
разрушенная столовая общественного питания. И вышла к приехавшим уборщица
Фетинья и сказала, что никого нетути.
Рядом, правда, поворотя налево, нашли нашли справочное бюро, но
сидела там не штаб-офицерша Подточина, а какая-то Подстега Сидоровна и,
само собой разумеется, не знала не только Чичиковского адреса, но и своего
собственного.

9

Тогда напало на всех отчаяние. Дело запуталось до того, что и черт в
нем никакого вкуса не отыскал. Несуществующая аренда перемешалась с
опилками, брабантские кружева с электрификацией, Коробочкина покупка с
бриллиантами. Влип в дело Ноздрев, оказались замешанными и сочувствующий
ротозей Емельян и беспартийный вор Антошка, открылась какая-то панама с
пайками Собакевича. И пошла писать губерния!
Самосвистов работал не покладая рук и впутал в общую кашу и
путешествия по сундукам и дело о подложных счетах за разъезды.
(По одному ему оказалось замешано до 50000 лиц) и проч. и проч.
Словом, началось черт знает что. И те у кого миллиарды из-под носа
выписали и те, кто их должны были отыскать, метались в ужасе и перед
глазами был только один непреложный факт:
— Миллиарды были и исчезли.
Наконец встал какой-то дядя Митяй и сказал:
— Вот что, братцы… Видно, не миновать нам следственную комиссию
назначить.

10

И вот тут (чего во сне не увидишь!) вынырнул, как некий бог на
машине, я и сказал:
— Поручите мне.
Изумились:
— А вы… того… сумеете?
А я:
— Будьте покойны.
Поколебались. Потом красным чернилом:
— Поручить.
— Тут я и начал (в жизнь не видел приятнее сна!)
Полетели со всех сторон ко мне 35 тысяч мотоциклистов:
— Не угодно ли чего?
А я им:
— Ничего не угодно. Не отрывайтесь от ваших дел. Я сам справлюсь.
Единолично.
Набрал воздуху и гаркнул так, что дрогнули стекла:
— Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать!
— Так что подать невозможно… телефон сломался.
— А-а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался,
повесить на нем того, кто докладывает!!
Батюшки! Что тут началось!
— Помилуйте-с… что вы-с… сию… хе-хе… минутку… эй! Мастеров!
Проволоки! Сейчас починят.
В два счета починили и подали.
И я рванул дальше:
— Тяпкин? М-мерзавец! Ляпкин? Взять его прохвоста! Подать мне списки!

Страницы: 1 2 3

Похождения Чичикова

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Михаил Булгаков: Похождения Чичикова

Что? Не готовы? Приготовить в пять минут, или вы сами очутитесь в списках
покойников! Э-э-то кто?! Жена Манилова — регистраторша? В шею! Улинька
Бетрищева — машинистка? В шею! Собакевич? Взять его! У вас служит негодяй
Мурзофейкин? Шулер утешительный? Взять!! И того, что их назначил — тоже!
Схватить его! И его! И этого! И того! Фетинью вон! Поэта Тряпичкина,
Селифана и Петрушку в учетное отделение! Ноздрева в подвал… в минуту! В
секунду!! Кто подписал ведомость? Подать его каналью!! Со дна моря
достать!!
Гром пошел по пеклу…
— Вот черт налетел! И откуда такого достали?!
А я:
— Чичикова мне сюда!!
— Н… н… невозможно сыскать. Они скрымшись…
— Ах, скрымшись? Чудесно! Так вы сядете на его место.
— Помил…
— Молчать!!
— Сию минуточку… сию… повремените секундочку. Ищут-с.
И через два мгновения нашли!
И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах и рвал на себе волосы и
френч и уверял, что у него нетрудоспособная мать.
— Мать?!. — гремел я, — мать?.. Где миллиарды? Где народные деньги?!
Вор!! Взрезать его мерзавца! У него бриллианты в животе!
Вскрыли его. Тут они.
— Все?
— Все-с.
— Камень на шею и в прорубь!
И стало тихо и чисто.
И я по телефону:
— Чисто.
А мне в ответ:
— Спасибо. Просите, чего хотите.
Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку
все смутные предположения, которые давно уже терзали меня:
«Брюки… фунт сахару… лампу в 25 свечей… »
Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен,
увял и пробормотал в трубку:
— Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной
недавно проданы на толчке.
И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в
хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
— Ура!
И…

ЭПИЛОГ

…Конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрева и, главное
Гоголя…
— Э-хе-хе, — подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо
мной по-будничному щеголять жизнь.

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

Николай Васильевич Гоголь
КОЛЯСКА

Городок Б. очень повеселел, когда начал в нем стоять *** кавалерийский
полк. А до того времени было в нем страх скучно. Когда, бывало, проезжаешь
его и взглянешь на низенькие мазаные домики, которые смотрят на улицу до
невероятности кисло, то… невозможно выразить, что делается тогда на
сердце: тоска такая, как будто бы или проигрался, или отпустил некстати
какую-нибудь глупость, — одним словом: нехорошо. Глина на них обвалилась от
дождя, и стены вместо белых сделались пегими; крыши большею частию крыты
тростником, как обыкновенно бывает в южных городах наших; садики, для
лучшего вида, городничий давно приказал вырубить. На улицах ни души не
встретишь, разве только петух перейдет чрез мостовую, мягкую, как подушка,
от лежащей на четверть пыли, которая при малейшем дожде превращается в
грязь, и тогда улицы городка Б. наполняются теми дородными животными,
которых тамошний городничий называет французами. Выставив серьезные морды
из своих ванн, они подымают такое хрюканье, что проезжающему остается
только погонять лошадей поскорее. Впрочем, проезжающего трудно встретить в
городке Б. Редко, очень редко какой-нибудь помещик, имеющий одиннадцать душ
крестьян, в нанковом сюртуке, тарабанит по мостовой в какой-то полубричке и
полутележке, выглядывая из мучных наваленных мешков и пристегивая гнедую
кобылу, вслед за которою бежит жеребенок. Самая рыночная площадь имеет
несколько печальный вид: дом портного выходит чрезвычайно глупо не всем
фасадом, но углом; против него строится лет пятнадцать какое-то каменное
строение о двух окнах; далее стоит сам по себе модный дощатый забор,
выкрашенный серою краскою под цвет грязи, который, на образец другим
строениям, воздвиг городничий во время своей молодости, когда не имел еще
обыкновения спать тотчас после обеда и пить на ночь какой-то декокт,
заправленный сухим крыжовником. В других местах вс° почти плетень; посреди
площади самые маленькие лавочки; в них всегда можно заметить связку
баранков, бабу в красном платке, пуд мыла, несколько фунтов горького
миндалю, дробь для стреляния, демикотон и двух купеческих приказчиков, во
всякое время играющих около дверей в свайку. Но как начал стоять в уездном
городке Б. кавалерийский полк, все переменилось. Улицы запестрели,
оживились — словом, приняли совершенно другой вид. Низенькие домики часто
видели проходящего мимо ловкого, статного офицера с султаном на голове,
шедшего к товарищу поговорить о производстве, об отличнейшем табаке, а
иногда поставить на карточку дрожки, которые можно было назвать полковыми,
потому что они, не выходя из полку, успевали обходить всех: сегодня катался
в них майор, завтра они появлялись в поручиковой конюшне, а чрез неделю,
смотри, опять майорский денщик подмазывал их салом. Деревянный плетень
между домами весь был усеян висевшими на солнце солдатскими фуражками;
серая шинель торчала непременно где-нибудь на воротах; в переулках
попадались солдаты с такими жесткими усами, как сапожные щетки. Усы эти
были видны во всех местах. Соберутся ли на рынке с ковшиками мещанки, из-за
плеч их, верно, выглядывают усы. На лобном месте солдат с усами, уж верно,
мылил бороду какому-нибудь деревенскому пентюху, который только
покряхтывал, выпуча глаза вверх. Офицеры оживили общество, которое до того
времени состояло только из судьи, жившего в одном доме с какою-то
диаконицею, и городничего, рассудительного человека, но спавшего решительно
весь день: от обеда до вечера и от вечера до обеда. Общество сделалось еще
многолюднее и занимательнее, когда переведена была сюда квартира бригадного
генерала. Окружные помещики, о которых существовании никто бы до того
времени не догадался, начали приезжать почаще в уездный городок, чтобы
видеться с господами офицерами, а иногда поиграть в банчик, который уже
чрезвычайно темно грезился в голове их, захлопотанной посевами, жениными
поручениями и зайцами. Очень жаль, что не могу припомнить, по какому
обстоятельству случилось бригадному генералу давать большой обед;
заготовление к нему было сделано огромное: стук поваренных ножей на
генеральской кухне был слышен еще близ городской заставы. Весь рынок был
забран совершенно для обеда, так что судья с своею диаконицею должен был
есть одни только лепешки из гречневой муки да крахмальный кисель. Небольшой
дворик генеральской квартиры был весь уставлен дрожками и колясками.
Общество состояло из мужчин: офицеров и некоторых окружных помещиков. Из
помещиков более всех был замечателен Пифагор Пифагорович Чертокуцкий, один
из главных аристократов Б… уезда, более всех шумевший на выборах и
приезжавший туда в щегольском экипаже. Он служил прежде в одном из
кавалерийских полков и был один из числа значительных и видных офицеров. По
крайней мере, его видали на многих балах и собраниях, где только кочевал их
полк; впрочем, об этом можно спросить у девиц Тамбовской и Симбирской
губерний. Весьма может быть, что он распустил бы и в прочих губерниях
выгодную для себя славу, если бы не вышел в отставку по одному случаю,
который обыкновенно называется неприятною историею: он ли дал кому-то в
старые годы оплеуху или ему дали ее, об этом наверное не помню, дело только
в том, что его попросили выйти в отставку. Впрочем, он этим ничуть не
уронил своего весу: носил фрак с высокою талией на манер военного мундира,
на сапогах шпоры и под носом усы, потому что без того дворяне могли бы
подумать, что он служил в пехоте, которую он презрительно называл иногда
пехтурой, а иногда пехонтарией. Он бывал на всех многолюдных ярмарках, куда
внутренность России, состоящая из мамок, детей, дочек и толстых помещиков,
наезжала веселиться бричками, таратайками, тарантасами и такими каретами,
какие и во сне никому не снились. Он пронюхивал носом, где стоял
кавалерийский полк, и всегда приезжал видеться с господами офицерами. Очень
ловко соскакивал перед ними с своей легонькой колясочки или дрожек и
чрезвычайно скоро знакомился. В прошлые выборы дал он дворянству прекрасный
обед, на котором объявил, что если только его выберут предводителем, то он
поставит дворян на самую лучшую ногу. Вообще вел себя по-барски, как
выражаются в уездах и губерниях, женился на довольно хорошенькой, взял за
нею двести душ приданого и несколько тысяч капиталу. Капитал был тотчас
употреблен на шестерку действительно отличных лошадей, вызолоченные замки к
дверям, ручную обезьяну для дома и француза-дворецкого. Двести же душ
вместе с двумястами его собственных были заложены в ломбард для каких-то
коммерческих оборотов. Словом, он был помещик как следует… Изрядный
помещик. Кроме него, на обеде у генерала было несколько и других помещиков,

но об них нечего говорить. Остальные были все военные того же полка и два
штаб-офицера: полковник и довольно толстый майор. Сам генерал был дюж и
тучен, впрочем хороший начальник, как отзывались о нем офицеры. Говорил он
довольно густым, значительным басом. Обед был чрезвычайный: осетрина,
белуга, стерляди, дрофы, спаржа, перепелки, куропатки, грибы доказывали,
что повар еще со вчерашнего дня не брал в рот горячего, и четыре солдата с
ножами в руках работали на помощь ему всю ночь фрикасеи и желеи. Бездна
бутылок, длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный летний
день, окна, открытые напролет, тарелки со льдом на столе, отстегнутая
последняя пуговица у господ офицеров, растрепанная манишка у владетелей
укладистого фрака, перекрестный разговор, покрываемый генеральским голосом
и заливаемый шампанским, — все отвечало одно другому. После обеда все
встали с приятною тяжестью в желудках и, закурив трубки с длинными и
короткими чубуками, вышли с чашками кофею в руках на крыльцо.

У генерала, полковника и даже майора мундиры были вовсе расстегнуты,
так что видны были слегка благородные подтяжки из шелковой материи, но
господа офицеры, сохраняя должное уважение, пребыли с застегнутыми,
выключая трех последних пуговиц.

— Вот ее можно теперь посмотреть, — сказал генерал. — Пожалуйста,
любезнейший, — примолвил он, обращаясь к своему адьютанту, довольно ловкому
молодому человеку приятной наружности, — прикажи, чтобы привели сюда гнедую
кобылу! Вот вы увидите сами. — Тут генерал потянул из трубки и выпустил
дым. — Она еще не слишком в холе: проклятый городишко, нет порядочной
конюшни. Лошадь, пуф, пуф, очень порядочная!

— И давно, ваше превосходительство, пуф, пуф, изволите иметь ее? —
сказал Чертокуцкий.

— Пуф, пуф, пуф, ну… пуф, не так давно. Всего только два года, как
она взята мною с завода!

— И получить ее изволили объезженную или уже здесь изволили объездить?

— Пуф, пуф, пу, пу, пу… у… у…ф, здесь, — сказавши это, генерал
весь исчезнул в дыме.

Между тем из конюшни выпрыгнул солдат, послышался стук копыт, наконец
показался другой, в белом балахоне, с черными огромными усами, ведя за узду
вздрагивавшую и пугавшуюся лошадь, которая, вдруг подняв голову, чуть не
подняла вверх присевшего к земле солдата вместе с его усами. «Ну ж, ну!
Аграфена Ивановна!» — говорил он, подводя ее под крыльцо.

Кобыла называлась Аграфена Ивановна; крепкая и дикая, как южная
красавица, она грянула копытами в деревянное крыльцо и вдруг остановилась.

Генерал, опустивши трубку, начал смотреть с довольным видом на
Аграфену Ивановну. Сам полковник, сошедши с крыльца, взял Аграфену Иваповну
за морду. Сам майор потрепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие пощелкали
языками.

Чертокуцкий сошел с крыльца и зашел ей взад. Солдат, вытянувшись и
держа узду, глядел прямо посетителям в глаза, будто бы хотел вскочить в
них.

— Очень, очень хорошая! — сказал Чертокуцкий, — статистая лошадь! А
позвольте, ваше превосходительство, узнать, как она ходит?

— Шаг у нее хорош; только… черт его знает… этот дурак фершел дал
ей каких-то пилюль, и вот уже два дня все чихает.

— Очень, очень хороша. А имеете ли, ваше превосходительство,
соответствующий экипаж?

— Экипаж?.. Да ведь это верховая лошадь.

— Я это знаю; но я спросил ваше превосходительство для того, чтобы
узнать, имеете ли и к другим лошадям соответствующий экипаж.

— Ну, экипажей у меня не слишком достаточно. Мне, признаться вам
сказать, давно хочется иметь нынешнюю коляску. Я писал об этом к брату
моему, который теперь в Петербурге, да не знаю, пришлет ли он или нет.

— Мне кажется, ваше превосходительство, — заметил полковник, — нет
лучше коляски, как венская.

— Вы справедливо думаете, пуф, пуф, пуф.

— У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная коляска настоящей
венской работы.

— Какая? Та, в которой вы приехали?

— О нет. Это так, разъездная, собственно для моих поездок, но та…
это удивительно, легка как перышко; а когда вы сядете в нее, то просто как
бы, с позволения вашего превосходительства, нянька вас в люльке качала!

— Стало быть, покойна?

— Очень, очень покойна; подушки, рессоры, — это все как будто на
картинке нарисовано.

— Это хорошо.

— А уж укладиста как! то есть я, ваше превосходительство, и не видывал
еще такой. Когда я служил, то у меня в ящики помещалось десять бутылок рому
и двадцать фунтов табаку; кроме того, со мною еще было около шести
мундиров, белье и два чубука, ваше превосходительство, такие длинные, как,
с позволения сказать, солитер, а в карманы можно целого быка поместить.

— Это хорошо.

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

— Я, ваше превосходительство, заплатил за нее четыре тысячи.

— Судя по цене, должна быть хороша; и вы купили ее сами?

— Нет, ваше превосходительство; она досталась по случаю. Ее купил мой
друг, редкий человек, товарищ моего детства, с которым бы вы сошлись
совершенно; мы с ним — что твое, что мое, все равно. Я выиграл ее у него в
карты. Не угодно ли, ваше превосходительство, сделать мне честь пожаловать
завтра ко мне отобедать, и коляску вместе посмотрите.

— Я не знаю, что вам на это сказать. Мне одному как-то… Разве уж
позволите вместе с господами офицерами?

— И господ офицеров прошу покорнейше. Господа, я почту себе за большую
честь иметь удовольствие видеть вас в своем доме!

Полковник, майор и прочие офицеры отблагодарили учтивым поклоном.

— Я, ваше превосходительство, сам того мнения, что если покупать вещь,
то непременно хорошую, а если дурную, то нечего и заводить. Вот у меня,
когда сделаете мне честь завтра пожаловать, я покажу кое-какие статьи,
которые я сам завел по хозяйственной части.

Генерал посмотрел и выпустил изо рту дым.

Чертокуцкий был чрезвычайно доволен, что пригласил к себе господ
офицеров; он заранее заказывал в голове своей паштеты и соусы, посматривал
очень весело на господ офицеров, которые также с своей стороны как-то
удвоили к нему свое расположение, что было заметно из глаз их и небольших
телодвижений вроде полупоклонов. Чертокуцкий выступал вперед как-то
развязнее, и голос его принял расслабление: выражение голоса, обремененного
удовольствием.

— Там, ваше превосходительство, познакомитесь с хозяйкой дома.

— Мне очень приятно, — сказал генерал, поглаживая усы.

Чертокуцкий после этого хотел немедленно отправиться домой, чтобы
заблаговременно приготовить все к принятию гостей к завтрашнему обеду; он
взял уже было и шляпу в руки, но как-то так странно случилось, что он
остался еще на несколько времени. Между тем уже в комнате были расставлены
ломберные столы. Скоро все обществе разделилось на четвертые партии в вист
и расселось в разных углах генеральских комнат.

Подали свечи. Чертокуцкий долго не знал, садиться или не садиться ему
за вист. Но как господа офицеры начали приглашать, то ему показалось очень
несогласно с правилами общежития отказаться. Он присел. Нечувствительно
очутился пред ним стакан с пуншем, который он, позабывшиеь, в ту же минуту
выпил. Сыгравши два роберта, Чертокуцкий опять нашел под рукою стакан с
пуншем, который тоже, позабывшись, выпил, сказавши наперед: «Пора, господа,
мне домой, право, пора». Но опять присел и на вторую партию. Между тем
разговор в разных углах комнаты принял совершенно частное направление.
Играющие в вист были довольно молчаливы; но неигравшие, сидевшие на диванах
в стороне, вели свой разговор. В одном углу штаб-ротмистр, подложивши себе
под бок подушку, с трубкою в зубах, рассказывал довольно свободно и плавно
любовные свои приключения и овладел совершенно вниманием собравшегося около
него кружка. Один чрезвычайно толстый помещик с короткими руками, несколько
похожими на два выросшие картофеля, слушал с необыкновенною сладкою миною и
только по временам силился запустить коротенькую свою руку за широкую
спину, чтобы вытащить оттуда табакерку. В другом углу завязался довольно
жаркий спор об эскадронном учении, и Чертокуцкий, который в это время уже
вместо дамы два раза сбросил валета, вмешивался вдруг в чужой разговор и
кричал из своего угла: «В котором году?» или «Которого полка?» — не
замечая, что иногда вопрос совершенно не приходился к делу. Наконец, за
несколько минут до ужина, вист прекратился, но он продолжался еще на
словах, и казалось, головы всех были полны вистом. Чертокуцкий очень
помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола,
долго стоял в положении человека, у которого нет в кармане носового платка.
Между тем подали ужин. Само собою разумеется, что в винах не было
недостатка и что Чертокуцкий почти невольно должен был иногда наливать в
стакан себе потому, что направо и налево стояли у него бутылки.

Разговор затянулся за столом предлинный, но, впрочем, как-то странно
он был веден. Один помещик, служивший еще в кампанию 1812 года, рассказал
такую баталию, какой никогда не было, и потом, совершенно неизвестно по
каким причинам, взял пробку из графина и воткнул ее в пирожное. Словом,
когда начали разъезжаться, то уже было три часа, и кучера должны были
нескольких особ взять в охапку, как бы узелки с покупкою, и Чертокуцкий,
несмотря на весь аристократизм свой, сидя в коляске, так низко кланялся и с
таким размахом головы, что, приехавши домой, привез в усах своих два
репейника.

В доме все совершенно спало; кучер едва мог сыскать камердинера,
который проводил господина чрез гостиную, сдал горничной девушке, за
которою кое-как Чертокуцкий добрался до спальни и уложился возле своей
молоденькой и хорошенькой жены, лежавшей прелестнейшим образом, в белом как
снег спальном платье. Движение, произведенное падением ее супруга на
кровать, разбудило ее. Протянувшись, поднявши ресницы и три раза быстро
зажмуривши глаза, она открыла их с полусердитою улыбкою; но, видя, что он
решительно не хочет оказать на этот раз никакой ласки, с досады
поворотилась на другую сторону и, положив свежую свою щеку на руку, скоро
после него заснула.

Было уже такое время, которое по деревням не называется рано, когда
проснулась молодая хозяйка возле храпевшего супруга. Вспомнивши, что он
возвратился вчера домой в четвертом часу ночи, она пожалела будить его и,
надев спальные башмачки, которые супруг ее выписал из Петербурга, в белой

кофточке, драпировавшейся на ней, как льющаяся вода, она вышла в свою
уборную, умылась свежею, как сама, водою и подошла к туалету. Взглянувши на
себя раза два, она увидела, что сегодня очень недурна. Это, по-видимому,
незначительное обстоятельство заставило ее просидеть перед зеркалом ровно
два часа лишних. Наконец она оделась очень мило и вышла освежиться в сад.
Как нарочно, время было тогда прекрасное, каким может только похвалиться
летний южный день. Солнце, вступивши на полдень, жарило всею силою лучей,
но под темными густыми аллеями гулять было прохладно, и цветы, пригретые
солнцем, утрояли свой запах. Хорошенькая хозяйка вовсе позабыла о том, что
уже двенадцать часов и супруг ее спит. Уже доходило до слуха ее
послеобеденное храпенье двух кучеров и одного форейтора, спавших в конюшне,
находившейся за садом. Но она все сидела в густой аллее, из которой был
открыт вид на большую дорогу, и рассеянно глядела на безлюдную ее
пустынность, как вдруг показавшаяся вдали пыль привлекла ее внимание.
Всмотревшись, она скоро увидела несколько экипажей. Впереди ехала открытая
двуместная легонькая колясочка; в ней сидел генерал с толстыми, блестевшими
на солнце эполетами и рядом с ним полковник. За ней следовала другая,
четвероместная; в ней сидел майор с генеральским адъютантом и еще двумя
насупротив сидевшими офицерами; за коляской следовали известные всем
полковые дрожки, которыми владел на этот раз тучный майор; за дрожками
четвероместный бонвояж, в котором сидели четыре офицера и пятый на руках…
за бонвояжем рисовались три офицера на прекрасных гнедых лошадях в темных
яблоках.

«Неужели это к нам? — подумала хозяйка дома.- Ах, боже мой! в самом
деле они поворотили на мост!» Она вскрикнула, всплеснула руками и побежала
чрез клумбы и цветы прямо в спальню своего мужа. Он спал мертвецки.

— Вставай, вставай! вставай скорее! — кричала она, дергая его за руку.

— А? — проговорил, потягиваясь, Чертокуцкий, не раскрывая глаз.

— Вставай, пульпультик! слышишь ли? гости!

— Гостя, какие гости? — сказавши это, он испустил небольшое мычание,
какое издает теленок, когда ищет мордою сосков своей матери. — Мм… —
ворчал он, — протяни, моньмуня, свою шейку! я тебя поцелую.

— Душенька, вставай, ради бога, скорей. Генерал с офицерами! Ах, боже,
мой, у тебя в усах репейник.

— Генерал? А, так он уже едет? Да что же это, черт возьми, меня никто
не разбудил? А обед, что ж обед, все ли там как следует готово?

— Какой обед?

— А я разве не заказывал?

— Ты? ты приехал в четыре часа ночи, и, сколько я ни спрашивала тебя,
ты ничего не сказал мне. Я тебя, пульпультик, потому не будила, что мне
жаль тебя стало: ты ничего не спал… — Последние слова сказала она
чрезвычайно томным и умоляющим голосам.

Чертокуцкий, вытаращив глаза, минуту лежал на постеле как громом
пораженный. Наконец вскочил он в одной рубашке с постели, позабывши, что
это вовсе неприлично.

— Ах я лошадь! — сказал он, ударив себя по лбу.- Я звал их на обед.
Что делать? далеко они?

— Я не знаю… они должны сию минуту уже быть.

— Душенька… спрячься!.. Эй, кто там! ты, девчонка! ступай, чего,
дура, боишься? Приедут офицеры сию минуту. Ты скажи, что барина нет дома,
скажи, что и не будет совсем, что еще с утра выехал, слышишь? И дворовым
всем объяви, ступай скорее!

Сказавши это, он схватил наскоро халат и побежал спрятаться в
экипажный сарай, полагая там положение свое совершенно безопасным. Но,
ставши в углу сарая, он увидел, что и здесь можно было его как-нибудь
увидеть. «А вот это будет лучше», — мелькнуло в его голове, и он в одну
минуту отбросил ступени близ стоявшей коляски, вскочил туда, закрыл за
собою дверцы, для большей безопасности закрылся фартуком и кожею и притих
совершенно, согнувшись в своем халате.

Между тем экипажи подъехали к крыльцу.

Вышел генерал и встряхнулся, за ним полковник, поправляя руками султан
на своей шляпе. Потом соскочил с дрожек толстый майор, держа под мышкою
саблю. Потом выпрыгнули из бонвояжа тоненькие подпоручики с сидевшим на
руках прапорщиком, наконец сошли с седел рисовавшиеся на лошадях офицеры.

— Барина нет дома, — сказал, выходя на крыльцо, лакей.

— Как нет? стало быть, он, однако ж, будет к обеду?

— Никак нет. Они уехали на весь день. Завтра разве около этого только
времени будут.

— Вот тебе на! — сказал генерал.- Как же это?..

— Признаюсь, это штука, — сказал полковник, смеясь.

— Да нет, как же этак делать? — продолжал генерал с неудовольствием.-
Фить… Черт… Ну, не можешь принять, зачем напрашиваться?

— Я, ваше превосходительство, не понимаю, как можно это делать, —
сказал один молодой офицер.

— Что? — сказал генерал, имевший обыкновение всегда произносить эту
вопросительную частицу, когда говорил с обер-офицером.

— Я говорил, ваше превосходительство: как можно поступать таким

Страницы: 1 2 3

Коляска

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Коляска

образом?

— Натурально… Ну, не случилось, что ли, — дай знать, по крайней
мере, или не проси.

— Что ж, ваше превосходительство, нечего делать, поедемте назад! —
сказал полковник.

— Разумеется, другого средства нет. Впрочем, коляску мы можем
посмотреть и без него. Он, верно, ее не взял с собою. Эй, кто там, подойди,
братец, сюда!

— Чего изволите?

— Ты конюх?

— Конюх, ваше превосходительство.

— Покажи-ка нам новую коляску, которую недавно достал барин.

— А вот пожалуйте в сарай!

Генерал отправился вместе с офицерами в сарай.

— Вот извольте, я ее немного выкачу, здесь темненько.

— Довольно, довольно, хорошо!

Генерал и офицеры обошли вокруг коляску и тщательно осмотрели колеса и
рессоры.

— Ну, ничего нет особенного, — сказал генерал, — коляска самая
обыкновенная.

— Самая неказистая, — сказал полковник, — совершенно нет ничего
хорошего.

— Мне кажется, ваше превосходительство, она совсем не сто’ит четырех
тысяч, — сказал один из молодых офицеров.

— Что?

— Я говорю, ваше превосходительство, что, мне кажется, она не сто’ит
четырех тысяч.

— Какое четырех тысяч! она и двух не стоит. Просто ничего нет. Разве
внутри есть что-нибудь особенное… Пожалуйста, любезный, отстегни кожу…

И глазам офицеров предстал Чертокуцкий, сидящий в халате и согнувшийся
необыкновенным образом.

— А, вы здесь!.. — сказал изумившийся генерал.

Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл опять
Чертокуцкого фартуком и уехал вместе с господами офицерами.
—————————————————————————

Впервые напечатано в первом томе пушкинского «Современника» (апрель 1836
г.). Написана повесть в 1835 г.

Страницы: 1 2 3

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

по-христиански. (Со вздохом.) Давно уже я, грешница, лапши не ела.
Телегин. Да, давненько у нас лапши не готовили.

Пауза.

Давненько… Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник
мне вслед: «Эй ты, приживал!» И так мне горько стало!
Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как
Соня, как Иван Петрович-никто без дела не сидит, все трудимся! Все… Где
Соня?
Телегин. В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет. Боятся, как бы
он на себя рук не наложил.
Марина. А где его пистолет?
Телегин (шепотом). Я в погребе спрятал!
Марина (с усмешкой). Грехи!

Входят со двора Войницкий и Астров.

Войницкий. Оставь меня. (Марине и Телегину.) Уйдите отсюда, оставьте меня
одного хоть на один час! Я не терплю опеки.
Телегин. Сию минуту, Ваня. (Уходит на цыпочках.)
Марина. Гусак: го-го-го! (Собирает шерсть и уходит.)
Войницкий. Оставь меня!
Астров. С большим удовольствием, мне давно уже нужно уехать отсюда, но,
повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Серьезно говорю — не задерживай. Мне давно уже пора ехать.
Войницкий. Ничего я у тебя не брал.

Оба садятся.

Астров. Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить
насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.
Войницкий. Как угодно.

Пауза.

Разыграть такого дурака: стрелять два раза и ни разу не попасть. Этого я
себе никогда не прощу!
Астров. Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому.
Войницкий (пожав плечами). Странно. Я покушался на убийство, а меня не
арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. (Злой
смех.) Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной
профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее
бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех
на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее!
Астров. Да-с, обнимал-с, а тебе вот. (Делает нос.)
Войницкий (глядя на дверь). Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас!
Астров. Ну, и глупо.
Войницкий. Что ж, я-сумасшедший, невменяем, я имею право говорить глупости.
Астров. Стара штука. Ты не сумасшедший, а просто чудак. Шут гороховый.
Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого
мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком. Ты вполне
нормален.
Войницкий (закрывает лицо руками). Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно!
Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью. (С тоской.)
Невыносимо! (Склоняется к столу.) Что мне делать? Что мне делать?
Астров. Ничего.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь. О боже мой… Мне сорок семь лет; если,
положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается еще тринадцать. Долго!
Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню их? О,
понимаешь… (судорожно жмет Астрову руку) понимаешь, если бы можно было
прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться бы в ясное, тихое
утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто,
рассеялось, как дым. (Плачет.) Начать новую жизнь… Подскажи мне, как
начать… с чего начать…
Астров (с досадой). Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положение,
твое и мое, безнадежно.
Войницкий. Да?
Астров. Я убежден в этом.
Войницкий. Дай мне чего-нибудь… (Показывая на сердце.) Жжет здесь.
Астров (кричит сердито). Перестань! (Смягчившись.) Те, которые будут жить
через сто, двести лет после нас и которые будут презирать нас за то, что мы
прожили свои жизни так глупо и так безвкусно, — те, быть может, найдут
средство, как быть счастливыми, а мы… У нас с тобою только одна надежда
есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят
видения, быть может, даже приятные. (Вздохнув.) Да, брат. Во всем уезде
было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в
какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас;
она своими гнилыми испарениями травила нашу кровь, и мы стали такими же
пошляками, как все. (Живо.) Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты
отдай то, что взял у меня.
Войницкий. Я у тебя ничего не брал.
Астров. Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием.

Пауза.

Послушай, если тебе во что бы то ни стало хочется покончить с собою, то
ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры,
догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне
придется вскрывать тебя… Ты думаешь, это интересно?

Входит Соня.

Войницкий. Оставь меня!
Астров (Соне). Софья Александровна, ваш дядя утащил из моей аптеки баночку
с морфием и не отдает. Скажите ему, что это… не умно, наконец. Да и

некогда мне. Мне пора ехать.
Соня. Дядя Ваня, ты взял морфий?

Пауза.

Астров. Он взял. Я в этом уверен.
Соня. Отдай. Зачем ты нас пугаешь? (Нежно.) Отдай, дядя Ваня! Я, быть
может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я
терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою… Терпи и
ты.

Пауза.

Отдай! (Целует ему руку.) Дорогой, славный дядя, милый, отдай! (Плачет.) Ты
добрый,. ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!
Войницкий (достает из стола баночку и подает ее Астрову). На, возьми!
(Соне.) Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу…
не могу…
Соня. Да, да, работать. Как только проводим наших, сядем работать…
(Нервно перебирает на столе бумаги.) У нас все запущено.
Астров (кладет баночку в аптеку и затягивает ремни). Теперь можно и в путь.
Елена Андреевна (входит). Иван Петрович, вы здесь? Мы сейчас уезжаем…
Идите к Александру, он хочет что-то сказать вам.
Соня. Иди, дядя Ваня. (Берет Войницкого под руку.) Пойдем. Папа и ты должны
помириться. Это необходимо.

Соня и Войницкий уходят.

Елена Андреевна. Я уезжаю. (Подает Астрову руку.) Прощайте.
Астров. Уже?
Елена Андреевна. Лошади уже поданы.
Астров. Прощайте.
Елена Андреевна. Сегодня вы обещали мне, что уедете отсюда.
Астров. Я помню. Сейчас уеду.

Пауза.

Испугались? (Берет ее за руку.) Разве так страшно?
Елена Андреевна. Да.
Астров. А то остались бы! А? Завтра в лестничестве…
Елена Андреевна. Нет… Уже решено… И потому я гляжу на вас так храбро,
что уже решен отъезд… Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне
хочется, чтобы вы меня уважали.
Астров. Э! (Жест нетерпения.) Останьтесь, прошу вас. Сознайтесь, делать вам
на этом свете нечего, цели жизни у вас никакой, занять вам своего внимания
нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству,- это неизбежно.
Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне
природы… Поэтично по крайней мере, даже осень красива… Здесь есть
лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева…
Елена Андреевна. Какой вы смешной… Я сердита на вас, но все же… буду
вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный человек.
Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому- зачем скрывать? Я даже
увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся
друзьями. Не поминайте лихом.
Астров (пожал руку). Да, уезжайте… (В раздумье.) Как будто бы вы и
хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем
существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали,
копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето
заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба -он и вы- заразили всех
нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это
время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот…
Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение… Я
шучу, конечно, но все же… странно, и я убежден, что если бы вы остались,
то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы…
несдобровать. Ну, уезжайте. Finita la comedia!
Елена Андреевна (берет с его стола карандаш и быстро прячет). Этот карандаш
я беру себе на память.
Астров. Как-то странно… Были знакомы и вдруг почему-то… никогда уже
больше не увидимся. Так и все на свете… Пока здесь никого нет, пока дядя
Ваня не вошел с букетом, позвольте мне… поцеловать вас… На прощанье.
Да? (Целует ее в щеку.) Ну, вот и прекрасно.
Елена Андреевна. Желаю всего хорошего. (Оглянувшись.) Куда ни шло, раз в
жизни! (Обнимает его порывисто, и оба тотчас же быстро отходят друг от дру-
га.) Надо уезжать.
Астров. Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.
Елена Андреевна. Сюда идут, кажется.

Оба прислушиваются.

Астров. Finita!

Входят Серебряков, Войницкий, Мария Васильевна с книгой, Телегин и Соня.

Серебряков (Войницкому). Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что
случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал,
что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том,
как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня.
Прощай! (Целуется с Войницким три раза.)
Войницкий. Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все
будет по-старому.

Елена Андреевна обнимает Соню.

Серебряков (целует у Марии Васильевны руку). Maman…
Мария Васильевна (целуя его). Александр, снимитесь опять и пришлите мне
вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги.
Телегин. Прощайте, ваше превосходительство! Нас не забывайте!
Серебряков (поцеловав дочь). Прощай… Все прощайте! (Подавая руку
Астрову.) Благодарю вас за приятное общество… Я уважаю ваш образ мыслей,
ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет
только одно замечание: надо господа, дело делать! Надо дело делать! (Общий
поклон.) Всего хорошего. (Уходит; за ним идут Мария Васильевна и Соня.)
Войницкий (крепко целует руку у Елены Андреевны). Прощайте… Простите…

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

Никогда больше не увидимся.
Елена Андреевна (растроганная). Прощайте, голубчик. (Целует его в голову и
уходит.)
Астров (Телегину). Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне
лошадей.
Телегин. Слушаю, дружочек. (Уходит.)

Остаются только Астров и Войницкий.

Астров (Убирает со стола краски и прячет их в чемодан). Что же ты не идешь
проводить?
Войницкий. Пусть уезжают, а я… я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей
занять себя чем-нибудь… Работать, работать! (Роется в бумагах на столе.)

Пауза; слышны звонки.

Астров. Уехали. Профессор рад небось! Его теперь сюда и калачом не
заманишь.
Марина (входит). Уехали. (Садится в кресло и вяжет чулок.)
Соня (входит). Уехали. (Утирает глаза.) Дай бог благополучно. (Дяде.) Ну,
дядя Ваня, давай делать что-нибудь.
Войницкий. Работать, работать…
Соня. Давно, давно уже мы не сидели вместе за этим столом. (Зажигает на
столе лампу.) Чернил, кажется, нет… (Берет чернильницу, идет к шкафу и
наливает чернил.) А мне грустно, что они уехали.
Мария Васильевна (медленно входит). Уехали! (Садится и погружается в
чтение.)
Соня (садится за стол и перелистывает конторскую книгу). Напиши, дядя Ваня,
прежде всего счета. У нас страшно запущено. Сегодня опять присылали за
счетом. Пиши. Ты пиши один счет, я — другой…
Войницкий (пишет). «Счет… господину…»

Оба пишут молча.

Марина (зевает). Баиньки захотелось…
Астров. Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно… Не хочется
уезжать отсюда.

Слышны бубенчики.

Вот подают лошадей… Остается, стало быть, проститься с вами, друзья мои,
проститься со своим столом и — айда! (Укладывает картограммы в папку.)
Марина. И чего засуетился? Сидел бы.
Астров. Нельзя.
Войницкий (пишет). «И старого долга осталось два семьдесят пять…»

Входит работник.

Работник. Михаил Львович, лошади поданы.
Астров. Слышал. (Подает ему аптеку, чемодан и пачку.) Вот, возьми это.
Гляди, чтобы не помять папку.
Работник. Слушаю. (Уходит.)
Астров. Ну-с… (Идет проститься.)
Соня. Когда же мы увидимся?
Астров. Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли… Само собою, если
случится что, то дайте знать — приеду. (Пожимает руки.) Спасибо за хлеб, за
соль, за ласку… одним словом, за все. (Идет к няне и целует ее в голову.)
Прощай, старая.
Марина. Так и уедешь без чаю?
Астров. Не хочу, нянька.
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров (нерешительно). Пожалуй…

Марина уходит.

(После паузы.) Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще заметил, когда
Петрушка водил поить.
Войницкий. Перековать надо.
Астров. Придется в Рождественном заехать к кузнецу. Не миновать. (Подходит
к карте Африки и смотрит на нее.) А, должно быть, в этой самой Африке
теперь жарища — страшное дело!
Войницкий. Да, вероятно.
Марина (возвращается с подносом, на котором рюмка водки и кусочек хлеба).
Кушай.

Астров пьет водку.

На здоровье, батюшка. (Низко кланяется.) А ты бы хлебцем закусил.
Астров. Нет, я и так… Затем, всего хорошего! (Марине.) Не провожай меня,
нянька. Не надо.

Он уходит. Соня идет за ним со. свечой, чтобы проводить его;
Марина садится в свое кресло.

Войницкий (пишет), «2-го февраля масла постного 20 фунтов… 16-го февраля
опять масла постного 20 фунтов… Гречневой крупы…»

Пауза. Слышны бубенчики.

Марина. Уехал.

Пауза.

Соня (возвращается, ставит свечу на стол). Уехал…
Войницкий (сосчитал на счетах и записывает). Итого… пятнадцать…
двадцать пять…

Соня садится и пишет.

Марина (зевает). Ох, грехи наши…

Телегин входит на цыпочках, садится у двери и тихо настраивает гитару.

Войницкий (Соне, проведя рукой по ее волосам). Дитя мое, как мне тяжело! О,
если б ты знала, как мне тяжело!
Соня. Что же делать, надо жить!

Пауза.

Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный, длинный ряд дней, долгих
вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем
трудиться для других и теперь и в старости, не зная покоя, а когда наступит
наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что
мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою,
дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся
и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и
отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на
колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!

Телегин тихо играет на гитаре.

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим,
как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое
наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как
ласка. Я верую, верую… (Вытирает ему платком слезы). Бедный, бедный дядя
Ваня, ты плачешь… (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но
погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… (Обнимает его.) Мы отдохнем!

Стучит сторож.
Телегин тихо наигрывает; Мария Васильевна пишет на полях брошюры;
Марина вяжет чулок.

Мы отдохнем!

Занавес медленно опускается.

—————————————————————————
Комедия окончена! (итал.)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Дядя Ваня

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

А. П. ЧЕХОВ

ДЯДЯ ВАНЯ

Сцены из деревенской жизни в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор.
Елена Андреевна, его жена, 27 лет.
Софья Александровна (Соня), его дочь от первого брака.
Войницкая Мария Васильевна, вдова тайного советника, мать первой жены
профессора.
Войницкий Иван Петрович, ее сын.
Астров Михаил Львович, врач.
Телегин Илья Ильич, обедневший помещик.
Марина, старая няня.
Работник.

Действие происходит в усадьбе Серебрякова. :

Действие первое

Сад. Видна часть сада с террасой. На аллее под старым тополем стол,
сервированный для чая. Скамьи, стулья; на одной из скамей лежит гитара.
Недалеко от стола качели. Третий час дня. Пасмурно. Марина (сырая,
малоподвижная старушка, сидит у самовара, вяжет чулок) и Астров (ходит
возле).

Марина (наливает стакан). Кушай, батюшка.
Астров (нехотя принимает стакан). Что-то не хочется.
Марина. Может, водочки выпьешь?
Астров. Нет. Я не каждый день водку пью. К тому же душно.

Пауза.

Нянька, сколько прошло, как мы знакомы?
Марина (раздумывая). Сколько? Дай бог память… Ты приехал сюда, в эти
края… когда?.. еще жива была Вера Петровна, Сонечкина мать. Ты при ней к
нам две зимы ездил… Ну, значит, лет одиннадцать прошло. (Подумав.) А
может, и больше…
Астров. Сильно я изменился с тех пор?
Марина. Сильно. Тогда ты молодой был, красивый, а теперь постарел. И
красота уже не та. Тоже сказать — и водочку пьешь.
Астров. Да… В десять лет другим человеком стал. А какая причина?
Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью
лежишь под одеялом и боишься, как бы. к больному не потащили. За все время,
пока мы с тобою знакомы, у меня ни одного дня не было свободного. Как не
постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта
жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года
два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком.
Неизбежная участь. (Закручивая свои длинные усы.) Ишь, громадные усы
выросли… Глупые усы. Я стал чудаком, нянька… Поглупеть-то я еще не
поглупел, бог милостив, мозги .на своем месте, но чувства как-то
притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю…
Вот разве тебя только люблю. (Целует ее в голову.) У меня в детстве была
такая же нянька.
Марина. Может, ты кушать хочешь?
Астров. Нет. В великом посту на третьей неделе поехал я в Малицкое на
эпидемию… Сыпной тиф… В избах народ вповалку… Грязь, вонь, дым,
телята на полу, с больными вместе… Поросята тут же… Возился я целый
день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают
отдохнуть — привезли с железной дороги стрелочника; положил я его на стол,
чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом. И
когда вот не нужно, чувства проснулись во мне, и защемило мою совесть,
точно это я умышленно убил его… Сел я, закрыл глаза — вот этак, и думаю:
те, которые будут жить через сто — двести лет после нас и для которых мы
теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не
помянут!
Марина. Люди не помянут, зато бог помянет.
Астров. Вот спасибо. Хорошо ты сказала.

Входит Войницкий.

Войницкий (выходит из дому, он выспался после завтрака и имеет помятый вид;
садится на скамью, поправляет свой щегольский галстук). Да…

Пауза.

Да…
Астров. Выспался?
Войницкий. Да… Очень. (Зевает.) С тех пор, как здесь живет профессор со
своею супругой, жизнь выбилась из колец… Сплю не вовремя, за завтраком и
обедом ем разные кабули, пью вина… нездорово все это! Прежде минутны
свободной не было, я и Соня работали — мое почтение, а теперь работает одна
Соня, а я сплю, ем, пью… Нехорошо!
Марина (покачав головой). Порядки! Профессор встает в двенадцать часов, а
самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом
часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и
пишет, и вдруг часу во втором звонок… Что такое, батюшка? Чаю! Буди для
него народ, ставь самовар… Порядки!
Астров. И долго они еще здесь проживут?
Войницкий (свистит). Сто лет. Профессор решил поселиться здесь.
Марина. Вот и теперь. Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли.
Войницкий. Идут, идут… Не волнуйся.

Слышны голоса; из глубины сада, возвращаясь с прогулки, идут Серебряков,
Елена Андреевна, Соня и Телегин.

Серебряков. Прекрасно, прекрасно… Чудесные виды.
Телегин. Замечательные, ваше превосходительство.
Соня. Мы завтра поедем в лесничество, папа. Хочешь?
Войницкий. Господа, чай пить!
Серебряков. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне
сегодня нужно еще кое-что сделать.
Соня. А в лесничестве тебе непременно понравится…

Елена Андреевна, Серебряков и Соня уходят в дом; Телегин идет к столу и
садится возле Марины.

Войницкий. Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, в калошах, с
зонтиком и в перчатках.
Астров. Стало быть, бережет себя.
Войницкий. А как она хороша! Как хороша! Во всю жизнь не видел женщины
красивее.
Телегин. Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, гуляю ли в тенистом саду,
смотрю ли на этот стол, я испытываю неизъяснимое блаженство! Погода
очаровательная, птички поют, живем мы все в мире и согласии,- чего еще нам?
(Принимая стакан.) Чувствительно вам благодарен!
Войницкий (мечтательно). Глаза… Чудная женщина.
Астров. Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович.
Войницкий (вяло). Что тебе рассказать?
Астров. Нового нет ли чего?
Войницкий. Ничего. Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так
как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен. Моя старая
галка, maman, все еще лепечет про женскую эмансипацию, одним глазом смотрит
в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.
Астров. А профессор?
Войницкий. А профессор по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в
кабинете и пишет. «Напрягши ум, наморщивши чело, все оды пишем, пишем, и ни
себе, ни им похвал не слышим» Бедная бумага! Он бы лучше свою автобиографию
написал. Какой это превосходный сюжет! Отставной профессор, понимаешь ли,
старый сухарь, ученая вобла… Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и
зависти вспухла печенка… Живет эта вобла в имении своей первой жены,
живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется
на свои несчастья, хотя в сущности сам необыкновенно счастлив. (Нервно.) Ты
только подумай, какое счастье! Сын простого дьячка, бурсак, добился ученых
степеней и кафедры, стал его превосходительством, зятем сенатора и проч. и
проч. Все это неважно, впрочем. Но ты возьми вот что. Человек ровно
двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в
искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о реализме,
натурализме и всяком другом вздоре; двадцать пять лет читает и пишет о том,
что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно: значит, двадцать
пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какое
самомнение! Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни одна
живая душа, он совершенно неизвестен; значит, двадцать пять лет он занимал
чужое место. А посмотри: шагает, как полубог!
Астров. Ну, ты, кажется, завидуешь.
Войницкий. Да, завидую! А какой успех у женщин! Ни один Дон-Жуан не знал
такого полного успеха! Его первая жена, моя сестра, прекрасное, кроткое
создание, чистая, как вот это голубое небо, благородная, великодушная,
имевшая поклонников больше, чем он учеников,-любила его так, как могут
любить одни только чистые ангелы таких же чистых и прекрасных, как они
сами. Моя мать, его теща, до сих пор обожает его и до сих пор он внушает ей
священный ужас. Его вторая жена, красавица, умница-вы ее только что
видели,- вышла за него, когда уже он был стар, отдала ему молодость,
красоту, свободу, свой блеск. За что? Почему?
Астров. Она верна профессору?
Войницкий. К сожалению, да.
Астров. Почему же, к сожалению?
Войницкий. Потому что эта верность фальшива от начала до конца. В ней много
риторики, но нет логики. Изменить старому мужу, которого терпеть не
можешь,-это безнравственно; стараться же заглушить в себе бедную молодость
и живое чувство-это не безнравственно.
Телегин (плачущим голосом). Ваня, я не люблю, когда ты это говоришь. Ну,
вот, право… Кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек,
тот может изменить и отечеству!
Войницкий (с досадой). Заткни фонтан, Вафля!
Телегин. Позволь, Ваня. Жена моя бежала от меня на другой день после
свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности.
После того я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей,
помогаю чем могу и отдал свое имущество на воспитание деточек, которых она
прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась
гордость. А она? Молодость уже прошла, красота под влиянием законов природы
поблекла, любимый человек скончался… Что же у нее осталось?

Входят Соня и Елена Андреевна; немного погодя входит Мария Васильевна с
книгой; она садится и читает; ей дают чаю, и она пьет не глядя.

Соня (торопливо, няне). Там, нянечка, мужики пришли. Поди поговори с ними,
а чай я сама. (Наливает чай.)

Няня уходит, Елена Андреевна берет свою чашку и пьет, сидя на качелях.

Астров (Елене Андреевне). Я ведь к вашему мужу. Вы писали, что он очень
болен, ревматизм и еще что-то, а оказывается, он здоровехонек.
Елена Андреевна. Вчера вечером он хандрил, жаловался на боли в ногах, а
сегодня ничего…
Астров. А я-то сломя голову скакал тридцать верст. Ну, да ничего, не
впервой. Зато уж останусь у вас до завтра и по крайней мере высплюсь
quantum satis.
Соня. И прекрасно. Это такая редкость, что вы у нас ночуете. Вы небось не
обедали?
Астров. Нет-с, не обедал.
Соня. Так вот кстати и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу.
(Пьет.) Холодный чай!
Телегин. В самоваре уже значительно понизилась температура.
Елена Андреевна. Ничего, Иван Иваныч, мы и холодный выпьем.
Телегин. Виноват-с… Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с… Илья Ильич Телегин,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9