Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

— Что вам угодно? — спросил капитан.

— Вы приятель Грушницкого — и, вероятно, будете его секундантом?

Капитан поклонился очень важно.

— Вы отгадали, — отвечал он, — я даже обязан быть его секундантом, потому
что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью, —
прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан.

— А! так это вас ударил я так неловко по голове?

Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его.

— Я буду иметь честь прислать к вам нониче моего секунданта, — прибавил я,
раскланявшись очень вежливо и показывая вид, будто не обращаю внимания на
его бешенство.

На крыльце ресторации я встретил мужа Веры. Кажется, он меня дожидался.

Он схватил мою руку с чувством, похожим на восторг.

— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все
слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в
порядочный дом! Слава богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для
которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до
времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю,
что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.

Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей…

Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все — отношения
мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого я узнал
намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми
зарядами. Но теперь дело выходило их границ шутки: они, вероятно, не
ожидали такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему
несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на
том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что хотя я когда
угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить
навсегда свою будущность в здешнем мире.

После этого я пошел домой. Через час доктор вернулся из своей экспедиции.

— Против вас точно есть заговор, — сказал он. — Я нашел у Грушницкого
драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я
на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум
и спор… «Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил
публично; тогда было совсем другое…» — «Какое тебе дело? — отвечал
капитан, — я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю,
как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай.
Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно
избавиться?..» В эту минуту я взошел. Они замолчали. Переговоры наши
продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти
отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы
выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах — этого требовал
Грушницкий. Убитого — на счет черкесов. Теперь вот какие у меня подозрения:
они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний
план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже
на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости
позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как
вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались?

— Ни за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им не поддамся.

— Что же вы хотите делать?

— Это моя тайна.

— Смотрите не попадитесь… ведь на шести шагах!

— Доктор, я вас жду завтра в четыре часа; лошади будут готовы… Прощайте.

Я до вечера просидел дома, запершись в своей комнате. Приходил лакей звать
меня к княгине, — я велел сказать, что болен.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Два часа ночи… не спится… А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не
дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! господин
Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся… мы поменяемся ролями:
теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного
страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я
вам без спора подставлю свой лоб… но мы бросим жребий!.. и тогда…
тогда… что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне
изменит?.. И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на
небесах не более постоянства, чем на земле.

Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому
порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет
спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова…
прощайте!..

Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил?
для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне
назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но
я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и

неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но
утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни. И с той поры
сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я
упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления…
Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для
тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только
удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства,
их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом
в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие
вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется
легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и
отчаяние!

И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа,
которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше,
чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец.
И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь —
из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!

Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на
охоту… я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце
сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет
ставни… Скучно! Стану продолжать свой журнал, прерванный столькими
странными событиями.

Перечитываю последнюю страницу: смешно! Я думал умереть; это было
невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что мне еще
долго жить.

Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной черты, ни
одного оттенка не стерло время!

Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни
минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я
ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня
на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом
забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том
свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..

Наконец рассвело. Нервы мои успокоились. Я посмотрелся в зеркало; тусклая
бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но
глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я
остался доволен собою.

Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный
кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои
возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал.
После этого говорите, что душа не зависит от тела!..

Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы, архалук и
черкесская шапка. Я расхохотался, увидев эту маленькую фигурку под огромной
косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а в этот раз оно было
еще длиннее обыкновенного.

— Отчего вы так печальны, доктор? — сказал я ему. — Разве вы сто раз не
провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у
меня желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое в
порядке вещей; старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого
болезнью, вам еще неизвестной, — и тогда ваше любопытство возбудится до
высшей степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных
физиологических наблюдений… Ожидание насильственной смерти не есть ли уже
настоящая болезнь?

Эта мысль поразила доктора, и он развеселился.

Мы сели верхом; Вернер уцепился за поводья обеими руками, и мы пустились, —
мигом проскакали мимо крепости через слободку и въехали в ущелье, по
которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и ежеминутно
пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд,
к великому отчаянию доктора, потому что лошадь его каждый раз в воде
останавливалась.

Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за
зеленых вершин, и слияние теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи
наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще
радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих
сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах,
при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню — в этот
раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно
всматриваться каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и
отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть
в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и,
наконец, они, казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча.

— Написали ли вы свое завещание? — вдруг спросил Вернер.

— Нет.

— А если будете убиты?..

— Наследники отыщутся сами.

— Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее
прости?..

Я покачал головой.

— Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на
память?..

— Хотите ли, доктор, — отвечал я ему, — чтоб я раскрыл вам мою душу?..
Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Портрет

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Николай Васильевич Гоголь: Портрет

просьбу. В продолжение целых пятнадцати лет не случалось мне встретить
ничего такого, что бы хотя сколько-нибудь походило на описание, сделанное
моим отцом, как вдруг теперь, на аукционе…

Здесь художник, не договорив еще своей речи, обратил глаза на стену, с
тем чтобы взглянуть еще раз на портрет. То же самое движение сделала в один
миг вся толпа слушавших, ища глазами необыкновенного портрета. Но, к
величайшему изумлению, его уже не было на стене. Невнятный говор и шум
пробежал по всей толпе, и вслед за тем послышались явственно слова:
«Украден». Кто-то успел уже стащить его, воспользовавшись вниманьем
слушателей, увлеченных рассказов. И долго все присутствовавшие оставались в
недоумении, не зная, действительно ли они видели эти необыкновенные глаза
или это была просто мечта, представшая только на миг глазам их, утружденным
долгим рассматриванием старинных картин.
—————————————————————————

Впервые напечатано в книге «Арабески. Разные сочинения Н.Гоголя», ч.1-я,
СПб, 1835. Написана в 1833-1834 гг. Повесть была значительно переработана в
конце 1841-начале 1842 года; данная редакция закончена в марте 1842 г. и
опубликована в третьей книге «Современника» за 1842 г., со следующим
примечанием от редакции: «Повесть эта была напечатана в «Арабесках». Но
вследствие справедливых замечаний была вскоре после того переделана вся и
здесь помещается в совершенно новом виде»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о
близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого.
Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог
знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться
надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему, — бог с ними! Из
жизненной бури я вынес только несколько идей — и ни одного чувства. Я давно
уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные
страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два
человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит
его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а
второй… второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале направо
чернеются три фигуры? Это, кажется, наши противники?..

Мы пустились рысью.

У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут
же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас
Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого
звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал.

— Мы давно уж вас ожидаем, — сказал драгунский капитан с иронической
улыбкой.

Я вынул часы и показал ему.

Он извинился, говоря, что его часы уходят.

Несколько минут продолжалось затруднительное молчание; наконец доктор
прервал его, обратясь к Грушницкому.

— Мне кажется, — сказал он, — что, показав оба готовность драться и
заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и
кончить это дело полюбовно.

— Я готов, — сказал я.

Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид,
хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы
приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было
какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.

— Объясните ваши условия, — сказал он, — и все, что я могу для вас сделать,
то будьте уверены…

— Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и
будете просить у меня извинения…

— Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие
вещи?..

— Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..

— Мы будем стреляться…

Я пожал плечами.

— Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит.

— Я желаю, чтобы это были вы…

— А я так уверен в противном…

Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал.

Капитан взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались. Я приехал
в довольно миролюбивом расположении духа, но все это начинало меня бесить.

Ко мне подошел доктор.

— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их
заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный
человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют… Что за
охота! подстрелят вас как птицу…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите… Я все так устрою, что
на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться. . .

— Господа, это становится скучно! — сказал я им громко, — драться так
драться; вы имели время вчера наговориться…

— Мы готовы, — отвечал капитан. — Становитесь, господа!.. Доктор, извольте
отмерить шесть шагов…

— Становитесь! — повторил Иван Игнатьич пискливым голосом.

— Позвольте! — сказал я, — еще одно условие; так как мы будем драться
насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и
чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?..

— Совершенно согласны.

— Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы,
направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать, если не
больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки;
таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно
с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет
ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет. И

тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным
прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в
заключение, что иначе я не буду драться.

— Пожалуй! — сказал драгунский капитан, посмотрев выразительно на
Грушницкого, который кивнул головой в знак согласия. Лицо его ежеминутно
менялось. Я его поставил в затруднительное положение. Стреляясь при
обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить и
удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести;
но теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей, или,
наконец, оставить свой подлый замысел и подвергнуться одинаковой со мною
опасности. В эту минуту я не желал бы быть на его месте. Он отвел капитана
в сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром; я видел, как
посиневшие губы его дрожали; но капитан от него отвернулся с презрительной
улыбкой. «Ты дурак! — сказал он Грушницкому довольно громко, — ничего не
понимаешь! Отправимтесь же, господа!»

Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал составляли
шаткие ступени этой природной лестницы; цепляясь за кусты, мы стали
карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты, а потом мы с
доктором.

— Я вам удивляюсь, — сказал доктор, пожав мне крепко руку. — Дайте пощупать
пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но на лице ничего не заметно… только глаза
у вас блестят ярче обыкновенного.

Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы
вниз на спине, если б его секунданты не поддержали.

— Берегитесь! — закричал я ему, — не падайте заранее; это дурная примета.
Вспомните Юлия Цезаря!

Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы: площадка была покрыта мелким
песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра,
теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал
белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили
волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и
посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и
временем, ожидали своей добычи.

Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный
треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот,
кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу,
спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами.

Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе
его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала.
Кто не заключал таких условий с своею совестью?

— Бросьте жребий, доктор! — сказал капитан.

Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.

— Решетка! — закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого вдруг
разбудил дружеский толчок.

— Орел! — сказал я.

Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.

— Вы счастливы, — сказал я Грушницкому, — вам стрелять первому! Но помните,
что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово.

Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него
пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о
прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно
средство — выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит на воздух!
Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.

— Пора! — шепнул мне доктор, дергая за рукав, — если вы теперь не скажете,
что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает…
если вы ничего не скажете, то я сам…

— Ни за что на свете, доктор! — отвечал я, удерживая его за руку, — вы все
испортите; вы мне дали слово не мешать… Какое вам дело? Может быть, я
хочу быть убит…

Он посмотрел на меня с удивлением.

— О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь…

Капитан между тем зарядил свои пистолеты, подал один Грушницкому, с улыбкою
шепнув ему что-то; другой мне.

Я стал на углу площадки, крепко упершись левой ногою в камень и наклонясь
немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.

Грушницкий стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет.
Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб…

Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.

Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к
своему секунданту.

— Не могу, — сказал он глухим голосом.

— Трус! — отвечал капитан.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько
шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края.

— Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! — сказал капитан, — теперь
твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! — Они
обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. — Не бойся, — прибавил он,
хитро взглянув на Грушницкого, — все вздор на свете!.. Натура — дура,
судьба — индейка, а жизнь — копейка!

После этой трагической фразы, сказанной с приличною важностью, он отошел на
свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял также Грушницкого, и вот он
остался один против меня. Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого роду
чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного
самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек,
теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий,
две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня
убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно
свалился с утеса.

Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть
легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку.

— Я вам советую перед смертью помолиться богу, — сказал я ему тогда.

— Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей собственной. Об одном вас
прошу: стреляйте скорее.

— И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?

— Господин Печорин! — закричал драгунский капитан, — вы здесь не для того,
чтоб исповедовать, позвольте вам заметить… Кончимте скорее; неравно
кто-нибудь проедет по ущелью — и нас увидят.

— Хорошо, доктор, подойдите ко мне.

Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее, чем Грушницкий десять минут
тому назад.

Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как
произносят смертный приговор:

— Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой
пистолет: прошу вас зарядить его снова, — и хорошенько!

— Не может быть! — кричал капитан, — не может быть! я зарядил оба
пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась… это не моя вина! — А вы
не имеете права перезаряжать… никакого права… это совершенно против
правил; я не позволю…

— Хорошо! — сказал я капитану, — если так, то мы будем с вами стреляться на
тех же условиях… Он замялся.

Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.

— Оставь их! — сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет
мой из рук доктора… — Ведь ты сам знаешь, что они правы.

Напрасно капитан делал ему разные знаки, — Грушницкий не хотел и смотреть.

Между тем доктор зарядил пистолет и подал мне. Увидев это, капитан плюнул и
топнул ногой.

— Дурак же ты, братец, — сказал он, — пошлый дурак!.. Уж положился на меня,
так слушайся во всем… Поделом же тебе! околевай себе, как муха… — Он
отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно против
правил.

— Грушницкий! — сказал я, — еще есть время; откажись от своей клеветы, и я
тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие
удовлетворено; — вспомни — мы были когда-то друзьями…

Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.

— Стреляйте! — отвечал он, — я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня
не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места…

Я выстрелил…

Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким
столбом еще вился на краю обрыва.

Все в один голос вскрикнули.

— Finita la comedia!15 — сказал я доктору.

Он не отвечал и с ужасом отвернулся.

Я пожал плечами и раскланялся с секундантами Грушницкого.

Спускаясь по тропинке вниз, я заметил между расселинами скал окровавленный
труп Грушницкого. Я невольно закрыл глаза… Отвязав лошадь, я шагом
пустился домой. У меня на сердце был камень. Солнце казалось мне тускло,
лучи его меня не грели.

Не доезжая слободки, я повернул направо по ущелью. Вид человека был бы мне
тягостен: я хотел быть один. Бросив поводья и опустив голову на грудь, я

ехал долго, наконец очутился в месте, мне вовсе не знакомом; я повернул
коня назад и стал отыскивать дорогу; уж солнце садилось, когда я подъехал к
Кисловодску, измученный, на измученной лошади.

Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну от
него, другую… от Веры.

Я распечатал первую, она была следующего содержания:

«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди
вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только
комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но
ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать
спокойно… если можете… Прощайте…»

Я долго не решался открыть вторую записку… Что могла она мне писать?..
Тяжелое предчувствие волновало мою душу.

Вот оно, это письмо, которого каждое слово неизгладимо врезалось в моей
памяти:

«Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся.
Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но
небу было угодно испытать меня вторично; я не вынесла этого испытания, мое
слабое сердце покорилось снова знакомому голосу… ты не будешь презирать
меня за это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я
обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно
тебя любит. Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною, как поступил бы
всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник
радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и
однообразна. Я это поняла сначала… Но ты был несчастлив, и я пожертвовала
собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь ты
поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. Прошло с
тех пор много времени: я проникла во все тайны души твоей… и убедилась,
что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но моя любовь срослась с
душой моей: она потемнела, но не угасла.

Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду
любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и
надежды. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на
прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе
есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и
таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть
непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло
не бывает так привлекательно, ничей взор не обещает столько блаженства,
никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может
быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается
уверить себя в противном.

Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе
покажется маловажна, потому что касается до одной меня.

Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким.
Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально
смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче
должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума…
но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив:
невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно! Мой муж долго ходил по
комнате; я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала…
верно, я ему сказала, что я тебя люблю… Помню только, что под конец
нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он
велел закладывать карету… Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего
возврата… Но ты жив, ты не можешь умереть!.. Карета почти готова…
Прощай, прощай… Я погибла, — но что за нужда?.. Если б я могла быть
уверена, что ты всегда меня будешь помнить, — не говорю уж любить, — нет,
только помнить… Прощай; идут… я должна спрятать письмо…

Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на ней? Послушай, ты должен
мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете…»

Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого
водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я беспощадно
погонял измученного коня, который, хрипя и весь в пене, мчал меня по
каменистой дороге.

Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор; в
ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и
однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать уже ее в
Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! — одну минуту, еще одну минуту
видеть ее, проститься, пожать ей руку… Я молился, проклинал плакал,
смеялся… нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При
возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете —
дороже жизни, чести, счастья! Бог знает, какие странные, какие бешеные
замыслы роились в голове моей… И между тем я все скакал, погоняя
беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он раза два
уж спотыкнулся на ровном месте… Оставалось пять верст до Ессентуков —
казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.

Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут!
Но вдруг поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом
повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его,
дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его
зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв
последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились;
изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как
ребенок заплакал.

И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и
рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое
хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б
в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.

Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории
целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над
самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие
или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим
друзьям.

Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала,
доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о
которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут
оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не
имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то,
что понимаем.

Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребывания Печорина на
Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю
жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею
взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.

Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере
Печорина? — Мой ответ — заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» — скажут
они. — Не знаю.

I
ТАМАНЬ

Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там
чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить. Я приехал
на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот
единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак,
услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: «Кто идет?»
Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий
отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник
нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я
три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. «Веди меня куда-нибудь,
разбойник! хоть к черту, только к месту!» — закричал я. «Есть еще одна
фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию
не понравится; там нечисто!» Не поняв точного значения последнего слова, я
велел ему идти вперед и после долгого странствования по грязным переулкам,
где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой
хате на самом берегу моря.

Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища;
на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка,
менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен
ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо
смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете
ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине,
неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. «Суда в пристани есть, —
подумал я, — завтра отправлюсь в Геленджик».

При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить
чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу —
молчат… что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.

«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» —
«Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в
нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил
серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он
был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно,
и я начал рассматривать черты его лица.

Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих,
немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть
какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как
будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.

Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на
лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением,
как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю
отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей
родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно
я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой
целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…

«Ты хозяйский сын?» — спросил я его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» —
«Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за
море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский
татарин, лодочник из Керчи».

Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли
всю его мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло
врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив
его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты
положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через
десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все
вертелся мальчик с белыми глазами.

Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному
полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я
привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся Бог
знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега;
однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал
кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился
у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой
он нес какой-то узел, и повернув к пристани, стал спускаться по узкой и
крутой тропинке. «В тот день немые возопиют и слепые прозрят», — подумал я,

следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.

Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва
сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала
пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь,
пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул
низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его
схватит и унесет, но видно, это была не первая его прогулка, судя по
уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин.
Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и
положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за
выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны
показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по
временам приносил мне их разговор.

— Что, слепой? — сказал женский голос, — буря сильна. Янко не будет.

— Янко не боится бури, отвечал тот.

— Туман густеет, — возразил опять женский голос с выражением печали.

— В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, — был ответ.

— А если он утонет?

— Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

Последовало молчание; меня, однако поразило одно: слепой говорил со мною
малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.

— Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится
ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; это не вода плещет,
меня не обманешь, — это его длинные весла.

Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.

— Ты бредишь, слепой, — сказала она, — я ничего не вижу.

Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие
лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между
горами волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно
поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу
лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив
на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому
побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку;
но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями,
выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с
размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и
вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста,
в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись
вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не
понимаю, как она не потонула. Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились
вдоль по берегу, и скоро я потерял их из вида. Надо было вернуться домой;
но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем
одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько
времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на
дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на
вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию,
чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

Но, увы; комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в
пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не
начинали нагружаться. «Может быть, дня через три, четыре придет почтовое
судно, сказал комендант, — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и
сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.

— Плохо, ваше благородие! — сказал он мне.

— Да, брат, Бог знает когда мы отсюда уедем! — Тут он еще больше
встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:

— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника, он мне знаком —
был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы остановились, а он
мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это за
слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно,
здесь к этому привыкли.

— Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка?

— Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

— Какая дочь? У нее нет дочери.

— А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в
своей хате.

Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед,
довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что
она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому,
который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. «Ну-ка, слепой
чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался с
узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?..
никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и
стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он
вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой
загадки.

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо
мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его,
подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес мои
мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно
и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли
кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих
воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.

Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому
причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против
дула пистолета и пустой желудок.

Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне
счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не
проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать
верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.

Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул
сном Наполеона после Ватерлоо.

Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна,
расстегнул архалук — и горный ветер освежил грудь мою, еще не успокоенную
тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, ее
осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас
все было тихо, в доме княгини было темно.

Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он, против обыкновения, не
протянул мне руки.

— Откуда вы, доктор?

— От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя
доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне
говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот
старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с
Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть,
мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.

Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку… и если б я
показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы мне на шею; но я
остался холоден, как камень — и он вышел.

Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства,
— а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел
смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже
самые добрые, самые умные!..

На другой день утром, получив приказание от высшего начальства отправиться
в крепость Н., я зашел к княгине проститься.

Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать что-нибудь
особенно важное? — я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее.

— А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

Я сел молча.

Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые ее
пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом:

— Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.

Я поклонился.

— Я даже в этом уверена, — продолжала она, — хотя ваше поведение несколько
сомнительно; но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы
должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за
нее, — следственно, рисковали жизнью… Не отвечайте, я знаю, что вы в этом
не признаетесь, потому что Грушницкий убит (она перекрестилась). Бог ему
простит — и, надеюсь, вам также!.. Это до меня не касается, я не смею
осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиною. Она
мне все сказала… я думаю, все: вы изъяснились ей в любви… она вам
призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула). Но она больна, и я
уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает; она не
признается, но я уверена, что вы этому причиной… Послушайте: вы, может
быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, — разуверьтесь! я хочу
только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может
поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так,
что составит счастие мужа, — я богата, она у меня одна… Говорите, что вас
удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь; вспомните, у меня одна дочь…
одна…

Она заплакала.

— Княгиня, — сказал я, — мне невозможно отвечать вам; позвольте мне
поговорить с вашей дочерью наедине…

— Никогда! — воскликнула она, встав со стула в сильном волнении.

— Как хотите, — отвечал я, приготовляясь уйти.

Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла.

Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но мысли были спокойны, голова
холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но
старания мои были напрасны.

Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась с тех пор, как я
не видал ее, — а давно ли?

Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку и
довел ее до кресел.

Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные
неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду;
ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на
коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.

— Княжна, — сказал я, — вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны
презирать меня.

На ее щеках показался болезненный румянец.

Я продолжал: — Следственно, вы меня любить не можете…

Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою, и мне
показалось, что в них блеснули слезы.

— Боже мой! — произнесла она едва внятно.

Это становилось невыносимо: еще минута, и я бы упал к ногам ее.

— Итак, вы сами видите, — сказал я сколько мог твердым голосом и с
принужденной усмешкой, — вы сами видите, что я не могу на вас жениться,
если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с
вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо;
я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я
играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь;
вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни
имели, я ему покоряюсь… Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если
даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?

Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно
сверкали.

— Я вас ненавижу… — сказала она.

Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.

Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст
до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято
— вероятно, проезжим казаком, — и вместо седла на спине его сидели два
ворона. Я вздохнул и отвернулся…

И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию
прошедшее. спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый
мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет,
я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе
разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на
берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети
ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку,
прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в
туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину
от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но
мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к
пустынной пристани…

1 серо-жемчужного цвета (франц.).

2 красновато-бурого цвета (франц.).

3 по-мужицки (франц.).

4 Милый мой, я ненавижу людей, чтобы их не презирать, потому что иначе
жизнь была бы слишком отвратительным фарсом (франц.).

5 Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь
была бы слишком нелепой мелодрамой (франц.).

6 на пикник (франц.).

7 Боже мой, черкес!.. (франц.)

8 Не бойтесь, сударыня, — я не более опасен, чем ваш кавалер (франц.).

9 Это презабавно!.. (франц.)

10 Благодарю вас, сударь (франц.).

11 Позвольте… (от франц. pemetter.)

12 на мазурку… (франц.).

13 Очаровательно! прелестно! (франц.)

14 руку и сердце (франц.).

15 Комедия окончена! (итал.)

III
ФАТАЛИСТ

Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом
фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга
поочередно, по вечерам играли в карты.

Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора
С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

забылся… Так прошло около часа, может быть и более… Вдруг что-то
похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский,
свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев старинный, то
протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом;
прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на
крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами,
настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально
всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала
снова песню.

Я запомнил эту песню от слова до слова:

Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащенная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные.
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».

Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту
задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не было. Вдруг
она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами,
вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она
громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина:
поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза,
как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо
пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей
квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо!
На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою
проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были
одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали
вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не
красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было
много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это
открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция,
большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много
значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось
не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей
только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то
золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно
правильный нос — все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных
взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было
что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел
меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону, это причудливое создание
его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же
быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же
загадочные речи, те же прыжки, странные песни.

Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.

— «Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на
кровле?» — «А смотрела, откуда ветер дует». — «Зачем тебе?» — «Откуда
ветер, оттуда и счастье». — «Что же? разве ты песнею зазывала счастье?» —
«Где поется, там и счастливится». — «А как неравно напоешь себе горе?» —
«Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять
недалеко». — «Кто же тебя выучил эту песню?» — «Никто не выучил; вздумается
— запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не
поймет». — «А как тебя зовут, моя певунья?» — «Кто крестил, тот знает». —
«А кто крестил?» — «Почему я знаю?» — «Экая скрытная! а вот я кое-что про
тебя узнал». (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто
не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег». И тут я
очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее — нимало! Она
захохотала во все горло. «Много видели, да мало знаете, так держите под
замочком». — «А если б я, например, вздумал донести коменданту?» — и тут я
сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и
скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были
вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел
случай в них раскаяться.

Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил
свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй
стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов
послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина! Она
села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю
почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех
взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она,
казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо
ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее
без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то
высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия
начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим

образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила
руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В
глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со
всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими
руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», —
и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу,
стоявшую на полу. «Экой бес-девка!» — закричал казак, расположившийся на
соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака.
«Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему, — то беги на берег». Он
выпучил глаза и машинально отвечал: «Слушаю, ваше благородие». Я заткнул за
пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была
более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

«Идите за мной!» — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться.
Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по
той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и
только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем
своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая
одинокую лодку, причаленную к берегу. «Взойдем в лодку», — сказала моя
спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но
отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще
опомниться, как заметил, что мы плывем. «Что это значит?» — сказал я
сердито. «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан
руками, — это значит, что я тебя люблю…» И щека ее прижалась к моей, и
почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в
воду: я хвать за пояс — пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось
мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь — мы от берега около
пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя — она как
кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в
море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная
борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему
противнику в ловкости… «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее
маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура
выдержала эту пытку.

«Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием
повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы
касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее
одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я
мгновенно сбросил ее в волны.

Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и
больше я ничего не видал…

На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как, после долгих усилий,
причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно
всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца;
луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на
берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над
обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все,
что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою
русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка
обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка,
быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской
шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал
большой нож. «Янко, — сказала она, — все пропало!» Потом разговор их
продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. «А где же слепой?» —
сказал наконец Янко, возвыся голос. «Я его послала», — был ответ. Через
несколько минут явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в
лодку.

— Послушай, слепой! — сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там
богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга;
дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать
работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он
получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога,
где только ветер дует и море шумит! — После некоторого молчания Янко
продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе
скажи, что, дескать. пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же
больше не увидит.

— А я? — сказал слепой жалобным голосом.

— На что мне тебя? — был ответ.

Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то
положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников». — «Только?» —
сказал слепой. — «Ну, вот тебе еще», — и упавшая монета зазвенела, ударясь
о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они
подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал
парус между темных волн; слепой мальчик точно плакал, долго, долго… Мне
стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных
контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их
спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке,
и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими
руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя
шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал — подарок
приятеля — все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый
слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его,
посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться
начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка
чуть-чуть не утопила?

Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что
сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и какое дело мне до
радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с
подорожной по казенной надобности!..

Конец первой части.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на
небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый
рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra.

— Все это, господа, ничего не доказывает, — сказал старый майор, — ведь
никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете
свои мнения?

— Конечно, никто, сказали многие, — но мы слышали от верных людей…

— Все это вздор! — сказал кто-то, — где эти верные люди, видевшие список,
на котором назначен час нашей смерти?.. И если точно есть предопределение,
то зачем нам дана воля, рассудок? почему мы должны давать отчет в наших
поступках?

В это время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал, и медленно подойдя
к столу, окинул всех спокойным взглядом. Он был родом серб, как видно было
из его имени.

Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий рост и
смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но
правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка,
вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб
придать ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и
страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.

Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и
семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками, — которых
прелесть трудно достигнуть, не видав их, он никогда не волочился. Говорили,
однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам;
но он не шутя сердился, когда об этом намекали.

Была только одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым
столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи
только раздражали его упрямство. Рассказывали, что раз, во время
экспедиции, ночью, он на подушке метал банк, ему ужасно везло. Вдруг
раздались выстрелы, ударили тревогу, все вскочили и бросились к оружию.
«Поставь ва-банк!» — кричал Вулич, не подымаясь, одному из самых горячих
понтеров. «Идет семерка», — отвечал тот, убегая. Несмотря на всеобщую
суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана.

Когда он явился в цепь, там была уж сильная перестрелка. Вулич не заботился
ни о пулях, ни о шашках чеченских: он отыскивал своего счастливого понтера.

— Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков,
которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул
свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о
неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед,
увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно
перестреливался с чеченцами.

Когда поручик Вулич подошел к столу, то все замолчали, ожидая от него
какой-нибудь оригинальной выходки.

— Господа! — сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже
обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я
вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать
своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому
угодно?

— Не мне, не мне! — раздалось со всех сторон, — вот чудак! придет же в
голову!..

— Предлагаю пари! — сказал я шутя.

— Какое?

— Утверждаю, что нет предопределения, — сказал я, высыпая на стол десятка
два червонцев — все, что было у меня в кармане.

— Держу, — отвечал Вулич глухим голосом. Майор, вы будете судьею; вот
пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и сделайте мне дружбу
прибавить их к этим.

— Хорошо, — сказал майор, — только не понимаю, право, в чем дело и как вы
решите спор?..

Вулич вышел молча в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к
стене, на которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один из
разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок
и насыпал на полку пороху, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за
руки.

— Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! — закричали ему.

— Господа! — сказал он медленно, освобождая свои руки, — кому угодно
заплатить за меня двадцать червонцев?

Все замолчали и отошли.

Вулич вышел в другую комнату и сел у стола; все последовали за ним: он
знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повиновались ему: в эту минуту он
приобрел над нами какую-то таинственную власть. Я пристально посмотрел ему
в глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий
взгляд, и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря на его хладнокровие,
мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и
многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека,

который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный
отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться.

— Вы нынче умрете! — сказал я ему.

Он быстро ко мне обернулся, но отвечал медленно и спокойно:

— Может быть, да, может быть, нет… Потом, обратясь к майору, спросил:
заряжен ли пистолет? Майор в замешательстве не помнил хорошенько.

— Да полно, Вулич! — закричал кто-то, — уж, верно, заряжен, коли в головах
висел, что за охота шутить!..

— Глупая шутка! — подхватил другой.

— Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен! — закричал
третий.

Составились новые пари.

Мне надоела эта длинная церемония.

— Послушайте, — сказал я, — или застрелитесь, или повесьте пистолет на
прежнее место, и пойдемте спать.

— Разумеется, — воскликнули многие, — пойдемте спать.

— Господа, я вас прошу не трогаться с места! — сказал Вулич, приставя дуло
пистолета ко лбу. Все будто окаменели.

— Господин Печорин, прибавил он, — возьмите карту и бросьте вверх.

Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание
у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное
любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на
воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич
спустил курок… осечка!

— Слава Богу! — вскрикнули многие, — не заряжен…

— Посмотрим, однако ж, — сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в
фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался — дым наполнил комнату. Когда
он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и пуля
глубоко засела в стене.

Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек мои
червонцы.

Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные
утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом,
что прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но я
утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я во все
время не спускал глаз с пистолета.

— Вы счастливы в игре, — сказал я Вуличу…

— В первый раз от роду, — отвечал он, самодовольно улыбаясь, — это лучше
банка и штосса.

— Зато немножко опаснее.

— А что? вы начали верить предопределению?

— Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно
должны нынче умереть…

Этот же человек, который так недавно метил себе преспокойно в лоб, теперь
вдруг вспыхнул и смутился.

— Однако же довольно! — сказал он, вставая, пари наше кончилось, и теперь
ваши замечания, мне кажется, неуместны… — Он взял шапку и ушел. Это мне
показалось странным — и недаром!..

Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и,
вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари
против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог
найти удобного случая!..

Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный,
как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов;
звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я
вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные
принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за
какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их
мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с
прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как
огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу
воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными
жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их
жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без
наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при
мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для
блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его
невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши
предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни
надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения,
которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою…

И много других подобных дум проходило в уме моем; я их не удерживал, потому
что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли. И к чему
это ведет?.. В первой молодости моей я был мечтателем, я любил ласкать
попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне
беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? одна

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

Часть вторая

(Окончание журнала Печорина)

II
КНЯЖНА МЕРИ

11-го мая.

Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом
высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до
моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната
наполнилась запахом цветов, растуших в скромном палисаднике. Ветки цветущих
черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их
белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый
Бешту синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается
Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона;
на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький,
новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там,
дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю
горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и
оканчиваясь двуглавым Эльборусом… Весело жить в такой земле! Какое-то
отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как
поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше? — зачем
тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому
источнику: там, говорят, утром собирается все водяное обшество.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько
печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию
семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться по
истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей;
видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на
меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их
в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием
отвернулись.

Жены местных властей, так сказать хозяйки вод, были благосклоннее; у них
есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на
Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой
фуражкой образованный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Всякий год их
обожатели сменяются новыми, и в этом-то, может быть, секрет их неутомимой
любезности. Подымаясь по узкой тропинке к Елизаветинскому источнику, я
обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые, как я узнал после,
составляют особенный класс людей между чающими движения воды. Они пьют —
однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом; они играют и
жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец
кислосерной воды, они принимают академические позы: штатские носят
светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брыжи. Они
исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о
столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.

Наконец вот и колодец… На площадке близ него построен домик с красной
кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя.
Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, — бледные,
грустные. Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед по площадке,
ожидая действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика. Под
виноградными аллеями, покрывающими скат Машука, мелькали порою пестрые
шляпки любительниц уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я
замечал или военную фуражку или безобразную круглую шляпу. На крутой скале,
где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и
наводили телескоп на Эльборус; между ними было два гувернера с своими
воспитанниками, приехавшими лечиться от золотухи.

Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал
рассматривать окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос:

— Печорин! давно ли здесь?

Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись. Я познакомился с ним в действующем
отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды с неделю прежде меня.
Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду
франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский
крестик. Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на вид можно дать
двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один год. Он закидывает голову
назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою
опирается на костыль. Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые
на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное
не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства,
возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их
наслаждение; они нравятся романтическим провинциалкам до безумия. Под
старость они делаются либо мирными помещиками, либо пьяницами — иногда тем
и другим. В их душе часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии.
Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро
разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не
мог. Он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает. Только что вы
остановитесь, он начинает длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то
связь с тем, что вы сказали, но которая в самом деле есть только
продолжение его собственной речи.

Он довольно остер: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки
и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей и их слабых
струн, потому что занимался целую жизнь одним собою. Его цель — сделаться
героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо,

не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам
почти в этом уверился. Оттого-то он так гордо носит свою толстую солдатскую
шинель. Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых
дружеских отношениях. Грушницкий слывет отличным храбрецом; я его видел в
деле; он махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза. Это
что-то не русская храбрость!..

Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на
узкой дороге, и одному из нас несдобровать.

Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я
уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным
видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто,
служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза
рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая
душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?» — и так
далее.

Он мне сам говорил, что причина, побудившая его вступить в К. полк,
останется вечною тайной между им и небесами.

Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий
довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то он, я
думаю, старается!

Мы встретились старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об образе
жизни на водах и о примечательных лицах.

— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие
утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как
все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они
играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год
из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком.
Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она
возбуждает, тяжело, как милостыня.

В эту минуту прошли к колодцу мимо нас две дамы: одна пожилая, другая
молоденькая, стройная. Их лиц за шляпками я не разглядел, но они одеты были
по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего! На второй было закрытое
платье gris de perles1, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой
шеи. Ботинки couleur puce2 стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку так
мило, что даже не посвященный в таинства красоты непременно бы ахнул, хотя
от удивления. Ее легкая, но благородная походка имела в себе что-то
девственное, ускользающее от определения, но понятное взору. Когда она
прошла мимо нас, от нее повеяло тем неизъяснимым ароматом, которым дышит
иногда записка милой женщины.

— Вот княгиня Лиговская, — сказал Грушницкий, — и с нею дочь ее Мери, как
она ее называет на английский манер. Они здесь только три дня.

— Однако ты уж знаешь ее имя?

— Да, я случайно слышал, — отвечал он, покраснев, — признаюсь, я не желаю с
ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на
диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под
толстой шинелью?

— Бедная шинель! — сказал я, усмехаясь, — а кто этот господин, который к
ним подходит и так услужливо подает им стакан?

— О! — это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой
огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая
трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа a la
moujik3.

— Ты озлоблен против всего рода человеческого.

— И есть за что…

— О! право?

В это время дамы отошли от колодца и поравнялись с нами. Грушницкий успел
принять драматическую позу с помощью костыля и громко отвечал мне
по-французски:

— Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mepriser car autrement la
vie serait une farce trop degoutante4.

Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором.
Выражение этого взора было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я
внутренно от души его поздравил.

— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные
глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об
ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не
отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они
будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть
хорошего… А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не
улыбнулась на твою пышную фразу.

— Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади, — сказал
Грушницкий с негодованием.

— Mon cher, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон, — je meprise
les femmes pour ne pas les aimer car autrement la vie serait un melodrame
trop ridicule5.

Я повернулся и пошел от него прочь. С полчаса гулял я по виноградным
аллеям, по известчатым скалам и висящим между них кустарникам. Становилось
жарко, и я поспешил домой. Проходя мимо кислосерного источника, я
остановился у крытой галереи, чтоб вздохнуть под ее тенью, это доставило
мне случай быть свидетелем довольно любопытной сцены. Действующие лица
находились вот в каком положении. Княгиня с московским франтом сидела на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Герой нашего времени

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Лермонтов: Герой нашего времени

усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание,
исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и
постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту
жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто
читает дурное подражание давно ему известной книге.

Происшествие этого вечера произвело на меня довольно глубокое впечатление и
раздражило мои нервы; не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению
или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было
разительно, и я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их
услужливой астрологией, попал невольно в их колею но я остановил себя
вовремя на этом опасном пути и, имея правило ничего не отвергать решительно
и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону и стал смотреть
под ноги. Такая предосторожность была очень кстати: я чуть-чуть не упал,
наткнувшись на что-то толстое и мягкое, но, по-видимому, неживое.
Наклоняюсь — месяц уж светил прямо на дорогу — и что же? предо мною лежала
свинья, разрубленная пополам шашкой… Едва я успел ее осмотреть, как
услышал шум шагов: два казака бежали из переулка, один подошел ко мне и
спросил, не видал ли я пьяного казака, который гнался за свиньей. Я объявил
им, что не встречал казака, и указал на несчастную жертву его неистовой
храбрости.

— Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря, так и пошел
крошить все, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а
то…

Они удалились, а я продолжал свой путь с большей осторожностью и наконец
счастливо добрался до своей квартиры.

Я жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а
особенно за хорошенькую дочку Настю.

Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна
освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она
улыбнулась, но мне было не до нее. «Прощай, Настя», — сказал я, проходя
мимо. Она хотела что-то отвечать, но только вздохнула.

Я затворил за собою дверь моей комнаты, засветил свечку и бросился на
постель; только сон на этот раз заставил себя ждать более обыкновенного. Уж
восток начинал бледнеть, когда я заснул, но — видно, было написано на
небесах, что в эту ночь я не высплюсь. В четыре часа утра два кулака
застучали ко мне в окно. Я вскочил: что такое?.. «Вставай, одевайся!» —
кричало мне несколько голосов. Я наскоро оделся и вышел. «Знаешь, что
случилось?» — сказали мне в один голос три офицера, пришедшие за мною; они
были бледны как смерть.

— Что?

— Вулич убит.

Я остолбенел.

— Да, убит — продолжали они, — пойдем скорее.

— Да куда же?

— Дорогой узнаешь.

Мы пошли. Они рассказали мне все, что случилось, с примесью разных
замечаний насчет странного предопределения, которое спасло его от
неминуемой смерти за полчаса до смерти. Вулич шел один по темной улице: на
него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью и, может быть, прошел бы
мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты,
братец, ищешь» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его
от плеча почти до сердца… Два казака, встретившие меня и следившие за
убийцей, подоспели, подняли раненого, но он был уже при последнем издыхании
и сказал только два слова: «Он прав!» Я один понимал темное значение этих
слов: они относились ко мне; я предсказал невольно бедному его судьбу; мой
инстинкт не обманул меня: я точно прочел на его изменившемся лице печать
близкой кончины.

Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы. Мы шли туда. Множество
женщин бежало с плачем в ту же сторону; по временам опоздавший казак
выскакивал на улицу, второпях пристегивая кинжал, и бегом опережал нас.
Суматоха была страшная.

Вот наконец мы пришли; смотрим: вокруг хаты, которой двери и ставни заперты
изнутри, стоит толпа. Офицеры и казаки толкуют горячо между собою: женщины
воют, приговаривая и причитывая. Среди их бросилось мне в глаза
значительное лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на
толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то
была мать убийцы. Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или
проклятие?

Между тем надо было на что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто,
однако, не отважился броситься первым. Я подошел к окну и посмотрел в щель
ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет;
окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно
вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто
неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом
беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать
дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели
после, когда он совсем опомнится.

В это время старый есаул подошел к двери и назвал его по имени; тот
откликнулся.

— Согрешил, брат Ефимыч, — сказал есаул, — так уж нечего делать, покорись!

— Не покорюсь! — отвечал казак.

— Побойся Бога. Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж
коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь!

— Не покорюсь! — закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул
взведенный курок.

— Эй, тетка! — сказал есаул старухе, — поговори сыну, авось тебя
послушает… Ведь это только бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж
два часа дожидаются.

Старуха посмотрела на него пристально и покачала головой.

— Василий Петрович, — сказал есаул, подойдя к майору, — он не сдастся — я
его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет. Не прикажете ли
лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.

В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я
вздумал испытать судьбу.

— Погодите, — сказал я майору, я его возьму живого.

Велев есаулу завести с ним разговор и поставив у дверей трех казаков,
готовых ее выбить, и броситься мне на помощь при данном знаке, я обошел
хату и приблизился к роковому окну. Сердце мое сильно билось.

— Ах ты окаянный! — кричал есаул. — что ты, над нами смеешься, что ли? али
думаешь, что мы с тобой не совладаем? — Он стал стучать в дверь изо всей
силы, я, приложив глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего с
этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой
вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет. Но дым,
наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле
него. Я схватил его за руки; казаки ворвались, и не прошло трех минут, как
преступник был уж связан и отведен под конвоем. Народ разошелся. Офицеры
меня поздравляли — точно, было с чем!

После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает
наверное, убежден ли он в чем или нет?.. и как часто мы принимаем за
убеждение обман чувств или промах рассудка!..

Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности
характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед,
когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а
смерти не минуешь!

Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу все, что случилось со
мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет
предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как
мог, и тогда он сказал, значительно покачав головою:

— Да-с! конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские
курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь
пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему
брату неприличны: приклад маленький, того и гляди, нос обожжет… Зато уж
шашки у них — просто мое почтение!

Потом он примолвил, несколько подумав:

— Да, жаль беднягу… Черт же его дернул ночью с пьяным разговаривать!..
Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано…

Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических
прений.

Конец

ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Примечания к повести

из Собрания сочинений в 4-х томах. Т. 4. М., «Правда», 1969

Впервые опубликовано: «Бэла» — в «Отечественных записках» (1839, т. 2, •
3); «Фаталист» — в «Отечественных записках» (1839, т. 6, • 11); «Тамань» —
в «Отечественных записках» (1840, т. 8, • 2); первое отдельное издание
полностью — СПб., 1840. Работа над романом была начата в 1838 году, а
закончена в 1839 году. Предисловие к «Герою нашего времени» написано в 1841
году и впервые появилось во втором издании романа (СПб., 1841).

Композиционная особенность романа заключается в той последовательности, с
которой расположены составляющие его повести: развитие сюжета связано не с
историей жизни героя, а с историей знакомства автора с героем, то есть с
«историей» раскрытия характера героя. Лишь мысленно переставив повести,
можно восстановить хронологическую последовательность фактов жизни
Печорина: 1) по пути из Петербурга на Кавказ Печорин останавливается в
Тамани («Тамань»); 2) после участия в военной экспедиции Печорин едет на
воды и живет в Пятигорске и Кисловодске, где убивает на дуэли Грушницкого
(«Княжна Мери»); 3) за это Печорина высылают в крепость под начальство
Максима Максимыча («Бэла»); 4) из крепости Печорин отлучается на две недели
в казачью станицу, где встречается с Вуличем («Фаталист»); 5) через пять
лет после этого Печорин, уже вышедший в отставку и поживший в Петербурге,
едет в Персию и по дороге, во Владикавказе, встречается с Максимом
Максимычем и автором («Максим Максимыч»); 6) на обратном пути из Персии
Печорин умирает («Предисловие» к «Журналу Печорина»).

Гурда — название лучших кавказских клинков (по имени оружейного мастера).

«…как называет ее ученый Гамба, le Mont St.-Christophe» — французский
консул в Тифлисе Жак-Франсуа Гамба в книге о путешествии по Кавказу

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29