Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

— На все сто!- Подтвердил тот, любя выражаться вычурно и
фигурально.
— Изумительно!- Воскликнул непрошеный собеседник и, почему-
то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал:-
простите мою навязчивость, но я так понял, что вы помимо всего
прочего, еще и не верите в бога?- Он сделал испуганные глаза и
прибавил:- клянусь, я никому не скажу.
— Да, мы не верим в бога, — чуть улыбнувшись испугу ин-
туриста, ответил Берлиоз.- Но об этом можно говорить совершенно
свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже
привизгнув от любопытства:
— вы атеисты?!
— Да, мы атеисты, — улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный
подумал, рассердившись: «вот прицепился, заграничный гусь!»
— Ох, какая прелесть!- Вскричал удивительный иностранец и
завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
— В нашей стране атеизм никого не удивляет, — дипломатиче-
ски вежливо сказал Берлиоз, — большинство нашего населения со-
знательно и давно перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумлен-
ному редактору руку, произнеся при этом слова:
— позвольте вас поблагодарить от всей души!
— За что это вы его благодарите?- Заморгав, осведомился
Бездомный.
— За очень важное сведение, которое мне, как путешествен-
нику, чрезвычайно интересно, — многозначительно подняв палец,
пояснил заграничный чудак.
Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на
путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно
обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по
атеисту.
«Нет, он не англичанин…»- Подумал Берлиоз, а Бездомный
подумал: «где это он так наловчился говорить по-русски, вот что
интересно!»- И опять нахмурился.
— Но, позвольте вас спросить, — после тревожного раздумья
спросил заграничный гость, — как же быть с доказательствами
бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
— Увы!- С сожалением ответил Берлиоз, — ни одно из этих
доказательств ничего не стоит, и человечество сдало их в архив.
Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства
существования бога быть не может.
— Браво!- Вскричал иностранец, — браво! Вы полностью по-
вторили мысль беспокойного старика иммануила по этому поводу.
Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а
затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное
шестое доказательство!
— Доказательство канта, — тонко улыбнувшись, возразил об-
разованный редактор, — также неубедительно. И недаром шиллер
говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удо-
влетворить только рабов, а штраус просто смеялся над этим до-
казательством.
Берлиоз говорил, а сам в это время думал:»но, все таки, кто
же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»
— Взять бы этого канта, да за такие доказательства года на
три в соловки!- Совершенно неожиданно бухнул Иван николаевич.
— Иван!- Сконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить канта в соловки не только не по-
разило иностранца, но даже привело в восторг.
Именно, именно, — закричал он, и левый зеленый глаз его,
обращенный к Берлиозу, засверкал, — ему там самое место! Ведь
говорил я ему тогда за завтраком: «вы, профессор, воля ваша,
что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно не-
понятно. Над вами потешаться будут».
Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?.. Что это он
плетет?»- Подумал он.
— Но, — продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза
и обращаясь к поэту, — отправить его в соловки невозможно по
той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах
значительно более отдаленных, чем соловки, и извлечь его оттуда
никоим образом нельзя, уверяю вас!
— А жаль!- Отозвался задира-поэт.
— И мне жаль!- Подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и
продолжал:- но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет,
то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем
вообще распорядком на земле?
— Сам человек и управляет, — поспешил сердито ответить без-
домный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
— Виноват, — мягко отозвался неизвестный, — для того, чтобы
управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый,
хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить,
как же может управлять человек, если он не только лишен возмож-
ности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно корот-
кий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже
за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, — тут
неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что вы, на-
пример, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою,
вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… Кхе…
Кхе… Саркома легкого…- Тут иностранец сладко усмехнулся ,
как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, —
да, саркома, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и
вот ваше управление закончилось! Ничья судьба кроме своей со-
бственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать,
вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шар-
латанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и
третье — совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это
кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-

то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном
ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более
никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что
человек соберется с»ездить в кисловодск, — тут иностранец при-
щурился на Берлиоза, — пустяковое, казалось бы, дело, но и это-
го совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возь-
мет — поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете,
что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что
управился с ним кто-то совсем другой?- И здесь незнакомец рас-
смеялся странным смешком.
Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про
саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучать
его. «Он не иностранец! Он не иностранец!- Думал он, — он пре-
странный суб»ект… Но позвольте, кто же он такой?»
— Вы хотите курить, как я вижу?- Неожиданно обратился к
Бездомному неизвестный, — вы какие предпочитаете?
— А у вас разные, что ли есть?- Мрачно спросил поэт, у ко-
торого папиросы кончились.
— Какие предпочитаете?- Повторил неизвестный.
— Ну, «нашу марку», — Злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и пред-
ложил его Бездомному:
— «наша марка».
И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в
портсигаре именно «наша марка», Сколько сам портсигар. Он был
громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при от-
крывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треуголь-
ник.
Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «нет, иностранец!»,
А Бездомный: «вот черт его возьми! А?»
Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз
отказался.
«Надо будет ему возразить так, — решил Берлиоз, — да, чело-
век смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том,
что…»
Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил ино-
странец:
— да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо
то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще
не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
«Какая-то нелепая постановка вопроса…»- Помыслил Берлиоз
и возразил:
— ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне
известен более или менее точно. Само собой разумеется, что,
если на бронной мне свалится на голову кирпич…
— Кирпич ни с того ни с сего, — внушительно перебил не-
известный, — никому и никогда на голову не свалится. В част-
ности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы
умрете другой смертью.
— Может быть, вы знаете, какой именно?- С совершенно есте-
ственной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то
действительно нелепый разговор, — и скажете мне?
— Охотно, — отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взгля-
дом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробор-
мотал что-то вроде:»раз, два… Меркурий во втором доме… Луна
ушла… Шесть- несчастье… Вечер — семь…»- И громко и радо-
стно об»явил:- вам отрежут голову!
Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного не-
известного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
— а кто именно? Враги? Интервенты?
— Нет, — ответил собеседник, — русская женщина, комсомолка.
— Гм…- Промычал раздраженный шуточкой неизвестного берли-
оз, — ну, это, извините, маловероятно.
— Прошу и меня извинить, — ответил иностранец, — но это
так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать
сегодня вечером, если это не секрет?
— Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на садовую, а потом в
десять часов вечера в массолите состоится заседание, и я буду
на нем председатальствовать.
— Нет, этого быть никак не может, — твердо возразил ино-
странец.
— Это почему?
— Потому, — ответил иностранец и прищуреными глазами по-
глядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно
чертили черные птицы, — что аннушка уже купила подсолнечное
масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание
не состоится.
Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
— Простите, — после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на
мелющего чепуху иностранца, — при чем здесь подсолнечное ма-
сло… И какая аннушка?
— Подсолнечное масло здесь вот при чем, — вдруг заговорил
Бездомный, очевидно, решив об»Явить незванному собеседнику вой-
ну, — вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в ле-
чебнице для душевнобольных?
— Иван!..- Тихо воскликнул Михаил Александрович.
Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
— Бывал, бывал и не раз!- Вскричал он, смеясь, но не сводя
несмеющегося глаза с поэта, — где я только не бывал! Жаль толь-
ко, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизо-
френия. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван николаевич!
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
— Помилуйте, Иван николаевич, кто же вас не знает?- Здесь
иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «литературной
газеты», И Иван николаевич увидел на первой же странице свое
изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще
радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ни-
чуть не обрадовало поэта.
— Я извиняюсь, — сказал он, и лицо его потемнело, — вы не
можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
— О, с удовольствием!- Воскликнул неизвестный, — здесь так
хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
— Вот что, миша, — зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторо-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

смысл, предложение было очень солидное, но что-то удивительно
несолидное было и в манере переводчика говорить, и в его одеж-
де, и в этом омерзительном, никуда не годном пенсне. Вследствие
этого что-то неясное томило душу председателя, и все-таки он
решил принять предложение. Дело в том, что в жилтовариществе
был, увы, преизрядный дефицит. К осени надо было закупать нефть
для парового отопления, а на какие шиши — неизвестно. А с ин-
туристовыми деньгами, пожалуй, можно было и вывернуться. Но
деловой и осторожный никанор иванович заявил, что ему прежде
всего придется увязать этот вопрос с интуристским бюро.
— Я понимаю, — вскричал коровьев, — как же без увязки,
обязательно. Вот вам телефон, никанор иванович, и немедленно
увязывайте. А насчет денег не стесняйтесь, — шепотом добавил
он, увлекая председателя в переднюю к телефону, — с кого же
взять, как не с него! Если б вы видели, какая у него вилла в
ницце! Да будущим летом, как поедете за границу, нарочно за-
езжайте посмотреть — ахнете!
Дело с интуристским бюро уладилось по телефону с не-
обыкновенной, поразившей председателя, быстротою. Оказалось,
что там уже знают о намерении господина воланда жить в частной
квартире лиходеева и против этого ничуть не возражают.
— Ну и чудно!- Орал коровьев.
Несколько ошеломленный его трескотней, председатель заявил,
что жилтоварищество согласно сдать на неделю квартиру N 50 ар-
тисту воланду с платой по…- Никанор иванович замялся немножко
и сказал:
— по пятьсот рублей в день.
Тут коровьев окончательно поразил председателя. Воровски
подмигнув в сторону спальни, откуда слышались мягкие прыжки
тяжелого кота, он просипел:
— за неделю это выходит, стало быть, три с половиной тыся-
чи?
Никанор иванович подумал, что он прибавит к этому: «Ну и
аппетитик же у вас, никанор иванович!»- Но коровьев сказал со-
всем другое:
— да разве это сумма! Просите пять, он даст.
Растерянно ухмыльнувшись, никанор иванович и сам не заме-
тил, как оказался у письменного стола, где коровьев с величай-
шей быстротой и ловкостью начертал в двух экземплярах контракт.
После этого он слетал с ним в спальню и вернулся, причем оба
экземпляра оказались уже размашисто подписанными иностранцем.
Подписал контракт и председатель. Тут коровьев попросил рас-
писочку на пять…
— Прописью, прописью, никанор иванович!.. Тысяч рублей, — и
со словами, как-то не идущими к серьезному делу:- эйн, цвей,
дрей!- Выложил председателю пять новеньких банковских пачек.
Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками и прибаут-
ками коровьева, вроде «Денежка счет любит», «Свой глазок- смо-
трок» и прочего такого же.
Пересчитав деньги, председатель получил от коровьва паспорт
иностранца для временной прописки, уложил его и контракт и
деньги в портфель, и, как-то не удержавшись, стыдливо попросил
контрамарочку…
— О чем разговор!- Взревел коровьев, — сколько вам билети-
ков, никанор иванович, двенадцать, пятнадцать? Ошеломленный
председатель пояснил, что контрамарок ему нужна только парочка,
ему и пелагеее антоновне, его супруге.
Коровьев тут же выхватил блокнот и лихо выписал никанору
ивановичу контрамарочку на две персоны в первом ряду. И эту
контрамарочку переводчик левой рукой ловко всучил никанору ива-
новичу, а правой вложил в другую руку председателя толстую хру-
стнувшую пачку. Метнув на нее взгляд, никанор иванович густо
покраснел и стал ее отпихивать от себя.
— Этого не полагается…- Бормотал он.
— И слушать не стану, — зашипел в самое ухо его коровьев, —
у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обиди-
те, никанор иванович, а это неудобно. Вы трудились…
— Строго преследуется, — тихо-претихо прошептал пред-
седатель и оглянулся.
— А где же свидетели?- Шепнул в другое ухо коровьев, — я
вас спрашиваю, где они? Что вы?
И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель,
чудо: пачка сама вползла к нему в портфель. А затем пред-
седатель, какой-то расслабленный и даже разбитый, оказался на
лестнице. Вихрь мыслей бушевал у него в голове. Тут вертелась и
вилла в ницце, и дрессированный кот, и мысль о том, что свиде-
телей действительно не было, и что пелагея антоновна обрадуется
контрамарке. Это были бессвязные мысли, но в общем приятные. И
тем не менее где-то какая-то иголочка в самой глубине души по-
калывала председателя. Это была иголочка беспокойства. Кроме
того, тут же на лестнице председателя, как удар, хватила мысль:
«А как же попал в кабинет переводчик, если на дверях была пе-
чать?! И как он, никанор иванович, об этом не спросил?» Некото-
рое время председатель, как баран, смотрел на ступеньки лест-
ницы, но потом решил плюнуть на это и не мучать себя замыслова-
тым вопросом.
Лишь только председатель покинул квартиру, из спальни до-
несся низкий голос:
— мне этот никанор иванович не понравился. Он выжига и
плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?
— Мессир, вам стоит это приказать!..- Отозвался откуда-то
коровьев, но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
И сейчас же проклятый переводчик оказался в передней, на-
вертел там номер и начал почему-то очень плаксиво говорить в
трубку:
— алло! Считаю долгом сообщить, что наш председатель жил-
товарищества дома номер триста два-бис по садовой, никанор ива-

нович босой, спекулирует валютой. В данный момент в его квар-
тире номер тридцать пять в вентиляции, в уборной, в газетной
бумаге четыреста долларов. Говорит жилец означенного дома из
квартиры номер одиннадцать тимофей квасцов. Но заклинаю держать
в тайне мое имя. Опасаюсь мести вышеизложенного председателя.
И повесил трубку, подлец.
Что дальше происходило в квартире N 50, неизвестно, но из-
вестно, что происходило у никанора ивановича. Запершись у себя
в уборной на крючок, он вытащил из портфеля пачку, навязанную
переводчиком, и убедился в том, что в ней четыреста рублей. Эту
пачку никанор иванович завернул в обрывок газеты и засунул в
вентиляционный ход.
Через пять минут председатель сидел за столом в своей ма-
ленькой столовой. Супруга его принесла из кухни аккуратно на-
резанную селедочку, густо посыпанную зеленым луком. Никанор
иванович налил лафитничек, выпил, налил второй, выпил, под-
хватил на вилку три куска селедки… И в это время позвонили, а
пелагея антоновна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде
на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще
огненного борща, находится то, чего вкуснее нет в мире, — моз-
говая кость.
Проглотив слюну, никанор иванович заворчал, как пес:
— а чтоб вам провалиться! Поесть не дадут. Не пускай ни-
кого, меня нету, нету. Насчет квартиры скажи, чтобы перестали
трепаться. Через неделю будет заседание…
Супруга побежала в переднюю, а никанор иванович раз-
ливательной ложкой поволок из огнедышащего озера- ее, кость,
треснувшую вдоль. И в эту минуту в столовую вошли двое граждан,
а с ними почему-то очень бледная пелагея антоновна. При взгляде
на граждан побелел и никанор иванович и поднялся.
— Где сортир?- Озабоченно спросил первый, который был в
белой косоворотке.
На обеденном столе что-то стукнуло (это никанор иванович
уронил ложку на клеенку).
— Здесь, здесь, — скороговоркой ответила пелагея антоновна.
И пришедшие немедленно устремились в коридор.
— А в чем дело?- Тихо спросил никанор иванович, следуя за
пришедшими, — у нас ничего такого в квартире не может быть… А
у вас документики… Я извиняюсь…
Первый на ходу показал никанору ивановичу документик, а
второй в эту же минуту оказался стоящим на табуретке в уборной,
с рукою, засунутой в вентиляционный ход. В глазах у никанора
ивановича потемнело, газету сняли, но в пачке оказались не ру-
бли, а неизвестные деньги, не то синие, не то зеленые, и с изо-
бражением какого-то старика. Впрочем, все это никанор иванович
разглядел неясно, перед глазами у него плавали какие-то пятна.
— Доллары в вентиляции, — задумчиво сказал первый и спросил
никанора ивановича мягко и вежливо:- ваш пакетик?
— Нет!- Ответил никанор иванович страшным голосом, — под-
бросили враги!
— Это бывает, — согласился тот, первый, и опять-таки мягко
добавил:- ну что же, надо остальные сдавать.
— Нету у меня! Нету, богом клянусь, никогда в руках не дер-
жал!- Отчаянно вскричал председатель.
Он кинулся к комоду, с грохотом вытащил ящик, а из него
портфель, бессвязно при этом выкрикивая:
— вот контракт… Переводчик-гад подбросил… Коровьев… В
пенсне!
Он открыл портфель, глянул в него, сунул в него руку, по-
синел лицом и уронил портфель в борщ. В портфеле ничего не бы-
ло: ни степиного письма, ни ни контракта, ни иностранцева пас-
порта, ни денег, ни контрамарки. Словом, ничего, кроме склад-
ного метра.
— Товариши!- Неистово закричал председатель, — держите их!
У нас в доме нечистая сила!
И тут же неизвестно что померещилось пелагее антоновне, но
только она, всплеснув руками, вскричала:
— покайся, иваныч! Тебе скидка выйдет!
С глазами, налитыми кровью, никанор иванович занес кулаки
над головой жены, хрипя:
— у, дура проклятая!
Тут он ослабел и опустился на стул, очевидно, решив поко-
риться неизбежному.
В это время тимофей кондратьевич квасцов на площадке лест-
ницы припадал к замочной скважине в дверях квартиры пред-
седателя то ухом, то глазом, изнывая от любопытства.
Через пять минут жильцы дома, находившиеся во дворе, виде-
ли, как председатель в сопровождении еще двух лиц проследовал
прямо к воротам дома. Рассказывали, что на никаноре ивановиче
лица не было, что он пошатывался, проходя, как пьяный, и что-то
бормотал.
А еще через час неизвестный гражданин явился в квартиру
номер одиннадцать, как раз в то время, когда тимофей кондрать-
евич рассказывал другим жильцам, захлебываясь от удовольствия,
о том, как замели председателя, пальцем выманил из кухни тимо-
фея кондратьевича в переднюю, что-то ему сказал и вместе с ним
пропал.

Глава 10
Вести из ялты

в то время, как случилось несчастье с никанором ивановичем,
недалеко от дома N302-бис, на той же садовой, в кабинете финан-
сового директора варьете римского находились двое: сам римский
и администратор варьете варенуха.
Большой кабинет на втором этаже театра двумя этажами вы-
ходил на садовую, а одним, как раз за спиною финдиректора, си-
девшего за письменным столом, в летний сад варьете, где помеща-
лись прохладительные буфеты, тир и открытая эстрада. Убранство
кабинета, помимо письменного стола, заключалось в пачке старых
афиш, висевших на стене, маленьком столике с графином воды,
четырех креслах и в подставке в углу, на котором стоял запылен-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

ну, — он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант,
перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет…
— Ты думаешь?- Встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал:
«а ведь он прав!»
— Уж ты мне верь, — засипел ему в ухо поэт, — он дурачком
прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он
по-русски говорит, — поэт говорил и косился, следя, чтобы не-
известный не удрал, — идем, задержим его, а то уйдет…
И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.
Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках ка-
кую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хоро-
шей бумаги и визитную карточку.
— Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл пред-
ставить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение при-
ехать в Москву для консультации, — веско проговорил неизвест-
ный, проницательно глядя на обоих литераторов.
Те сконфузились. «Черт, все слышал»- Подумал Берлиоз и веж-
ливым жестом показал, что в пред»явлении документов нет надоб-
ности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел раз-
глядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово
«Профессор» и начальную букву фамилии- двойное «В».
— Очень приятно, — тем временем смущенно бормотал редактор,
и иностранец спрятал документы в карман.
Отношения таким образом были восстановлены, и все трое сно-
ва сели на скамью.
— Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор?-
Спросил Берлиоз.
— Да, консультантом.
— Вы- немец?- Осведомился Бездомный.
— Я-то?..- Переспросил профессор и вдруг задумался.- Да,
пожалуй, немец…- Сказал он.
— Вы по русски здорово говорите, — заметил Бездомный.
— О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество язы-
ков, — ответил профессор.
— А у вас какая специальность?- Осведомился Берлиоз.
— Я — специалист по черной магии.
«На тебе!»- Стукнуло в голове у Михаила Александровича.
— И… И вас по этой специальности пригласили к нам?- За-
икнувшись спросил он.
— Да, по этой пригласили, — подтвердил профессор и по-
яснил:- тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные
рукописи чернокнижника герберта аврилакского, десятого века,
так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире
специалист.
— А-а! Вы историк?- С большим облегчением и уважением спро-
сил Берлиоз.
— Я — историк, — подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к
городу:- сегодня вечером на патриарших прудах будет интересная
история!
И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор
поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошеп-
тал:
— имейте в виду, что иисус существовал.
— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвал-
ся Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому
вопросу придерживаемся другой точки зрения.
— А не надо никаких точек зрения!- Ответил странный профес-
сор, — просто он существовал и больше ничего.
— Но требуется же какое-нибудь доказательство…- Начал
Берлиоз.
— И доказательств никаких не требуется, — ответил профессор
и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал:- все
просто: в белом плаще…

Глава 2

Понтий Пилат

в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской
походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца
нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода
великого вышел прокуратор иудеи понтий пилат.
Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового
масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах
этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору
казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду,
что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая
струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с
прокуратором в ершалаим первая когорта двенадцатого молни-
еносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю
площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о
том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивал-
ся все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы на-
казываете меня?
«Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная
болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет
средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».
На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и
прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в
сторону.
Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента.
Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло
проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом
проговорил:
— подследственный из галилеи? К тетрарху дело посылали?

— Да, прокуратор, — ответил секретарь.
— Что же он?
— Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор
синедриона направил на ваше утверждение, — об»Яснил секретарь.
Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:
— приведите обвиняемого.
И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое ле-
гионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека
лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разор-
ванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с
ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом
у человека был большой синяк, в углу рта- ссадина с запекшейся
кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокура-
тора.
Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:
— так это ты подговаривал народ разрушить ершалаимский
храм?
Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его
шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как
каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью голо-
вой.
Человек со связанными руками несколько подался вперед и
начал говорить:
— добрый человек! Поверь мне…
Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая
голоса, тут же перебил его:
— это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В
ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это
совершенно верно, — и так же монотонно прибавил:- кентуриона
крысобоя ко мне.
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион,
командующий особой кентурией, марк, прозванный крысобоем, пред-
стал перед прокуратором.
Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат леги-
она и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще
невысокое солнце.
Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
— преступник называет меня «добрый человек». Выведите его
отсюда на минуту, об»ясните ему, как надо разговаривать со
мной. Но не калечить.
И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом
марка крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая,
что тот должен следовать за ним.
Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни по-
являлся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за
того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда
был разбит ударом германской палицы.
Простучали тяжелые сапоги марка по мозаике, связанный пошел
за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно
было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще
вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.
Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под
струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из
рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и,
несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движе-
ние кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно
рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воз-
духом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк
одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух
упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо вы-
говаривая арамейские слова:
— римского прокуратора называть — игемон. Других слов не
говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вер-
нулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:
— я понял тебя. Не бей меня.
Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.
Прозвучал тусклый больной голос:
— имя?
— Мое? — Торопливо отозвался арестованный, всем существом
выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.
Прокуратор сказал негромко:
— мое — мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты
есть. Твое.
— Иешуа, — поспешно ответил арестант.
— Прозвище есть?
— Га-ноцри.
— Откуда ты родом?
— Из города гамалы, — ответил арестант, головой показывая,
что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город
гамала.
— Кто ты по крови?
— Я точно не знаю, — живо ответил арестованный, — я не по-
мню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…
— Где ты живешь постоянно?
— У меня нет постоянного жилища, — застенчиво ответил аре-
стант, — я путешествую из города в город.
— Это можно выразить короче, одним словом- бродяга, — ска-
зал прокуратор и спросил:- родные есть?
— Нет никого. Я один в мире.
— Знаешь ли грамоту?
— Да.
— Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?
— Знаю. Греческий.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания
глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
Пилат заговорил по гречески:
— так ты собирался разрушить здание храма и призывал к это-
му народ?
Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать
испуг, и он заговорил по гречески:
— я, доб…- Тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

ный давний макет какого-то обозрения. Ну, само собой разумеет-
ся, что, кроме того была в кабинете небольших размеров пота-
сканная, облупленная несгораемая касса, по левую руку римского,
рядом с письменным столом.
Сидящий за столом римский с самого утра находился в дурном
расположении духа, а варенуха, в противоположность ему, был
очень оживлен и как-то особенно беспокойно деятелен. Между тем
выхода его энергии не было.
Варенуха прятался сейчас в кабинете у финдиректора от кон-
трамарочников, которые отравляли ему жизнь, в особенности дни
перемены программы. А сегодня как раз такой день.
Лишь только начинал звенеть телефон, варенуха брал трубку и
лгал в нее:
— кого? Варенуху? Его нету. Вышел из театра.
— Позвони ты, пожалуйста, лиходееву еще раз, — раздраженно
сказал римский.
— Да нету его дома. Я уже карпова посылал. Никого нету в
квартире.
— Черт знает, что такое, — шипел римский, щелкая на счетной
машинке.
Дверь открылась, и капельдинер втащил толстую пачку только
что напечатанных дополнительных афиш. На зеленых листах круп-
ными красными буквами было написано:

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
* *
* сегодня и ежедневно в театре варьете сверх программы: *
* *
* профессор воланд *
* *
* сеансы черной магии с полным ее разоблачением. *
* *
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Варенуха, отойдя от афиши наброшенной им на макет, полюбо-
вался на нее и приказал капельдинеру немедленно пустить все
экземпляры в расклейку.
— Хорошо, броско, — заметил варенуха по уходе капельдинера.
— А мне до крайности не нравится вся эта затея, — злобно
поглядывая на афишу сквозь роговые очки, ворчал римский, — и
вообще я удивляюсь, как ему разрешили это поставить!
— Нет, григорий данилович, не скажи, это очень тонкий шаг.
Тут вся соль в разоблачении.
— Не знаю, не знаю, никакой тут соли нет, и всегда он при-
думает что-нибудь такое! Хоть бы показал этого мага. Ты-то его
видел? Откуда он его выкопал, черт его знает!
Выяснилось, что варенуха, так же, как и римский, не видел
мага. Вчера степа («Как сумасшедший», по выражению римского)
прибежал к финдиректору с написанным уже черновиком договора,
тут же велел его переписать и выдать деньги. И маг этот смылся,
и никто его не видел, кроме самого степы.
Римский вынул часы, увидел, что они показывают уже пять
минут третьего, и совершенно остервенился. В самом деле! Лихо-
деев звонил примерно в одиннадцать часов, сказал, что придет
примерно через полчаса, и не только не пришел, но и из квартиры
исчез!
— У меня же дело стоит!- Уже рычал римский, тыча пальцем в
груду недописанных бумаг.
— Уж не попал ли он, как берлиоз под трамвай?- Говорил ва-
ренуха, держа у уха трубку, в которой слышались густые, продол-
жительные и совершенно безнадежные сигналы.
— А хорошо было бы…- Чуть слышно сквозь зубы сказал рим-
ский. В этот самый момент в кабинет вошла женщина в форменной
куртке, в фуражке, в черной юбке и в тапочках. Из маленькой
сумки на поясе женщина вынула беленький квадратик и тетрадь и
спросила:
— где тут варенуха? Сверхмолния вам. Распишитесь.
Варенуха чиркнул какую-то закорючку в тетради у женщины, и
лишь только дверь за той захлопнулась, вскрыл квадратик.
Прочитав телеграмму, он поморгал глазами и передал квадра-
тик римскому.
В телеграмме было напечатано следующее: «Ялты москву. Варь-
ете. Сегодня половину двенадцатого угрозыск явился шатен ночной
сорочке брюках без сапог психический назвался лиходеевым дирек-
тором варьете молнируйте ялтинский розыск где директор лиходе-
ев».
— Здравствуйте, я ваша тетя!- Воскликнул римский и доба-
вил:- еще сюрприз!
— Лжедмитрий, — сказал варенуха и заговорил в трубку теле-
фона:- телеграф? Счет варьете. Примите сверхмолнию… Вы слуша-
ете? «Ялта, угрозыск… Лиходеев москве финдиректор римский»…
Независимо от сообщения о ялтинском самозванце, варенуха
опять по телефону принялся разыскивать степу где попало и, на-
турально, нигде его не нашел. Как раз тогда, когда варенуха,
держа в руках трубку, раздумывал о том, куда бы ему еще позво-
нить, вошла та самая женщина, что принесла и первую молнию, и
вручила варенухе новый конвертик. Торопливо вскрыв его, варену-
ха прочитал напечатанное и свистнул.
— Что еще?- Нервно дернувшись, спросил римский.
Варенуха молча подал ему телеграмму и финдиректор увидел в
ней слова: «Умоляю верить брошен ялту гипнозом воланда мол-
нируйте угрозыску подтверждение личности лиходеев».
Римский и варенуха, касаясь друг друга головами, перечиты-
вали телеграмму, а перечитав, молча уставились друг на друга.
— Граждане!- Вдруг рассердилась женщина, — расписывайтесь,

а потом уж будете молчать сколько угодно! Я ведь молнии разно-
шу.
Варенуха, не спуская глаз с телеграммы, криво рассчеркнулся
в тетради и женщина исчезла.
— Ты же с ним в начале двенадцатого разговаривал по телефо-
ну?- В полном недоумении заговорил администратор.
— Да смешно говорить!- Пронзительно закричал римский, —
разговаривал или не разговаривал, а не может он быть сейчас в
ялте! Это смешно!
— Он пьян…- Сказал варенуха.
— Кто пьян?- Спросил римский, и опять оба уставились друг
на друга.
Что телеграфировал из ялты какой-то самозванец или сумас-
шедший, в этом сомнений не было; но вот что было странно: от-
куда же ялтинский мистификатор знает воланда, только вчера при-
ехавшего в москву? Откуда он знает о связи между лиходеевым и
воландом?
— «Гипнозом…»- Повторял варенуха слов0 из телеграммы, —
откуда же ему известно о воланде?- Он поморгал глазами и вдруг
вскричал решительно:- да нет, чепуха, чепуха, чепуха!
— Где он остановился, этот воланд, черт его возьми?- Спро-
сил римский.
Варенуха немедленно соединился с интуристским бюро и, к
полному удивлению римского, сообщил, что воланд основался в
квартире лиходеева. Набрав после этого номер лиходеевской квар-
тиры, варенуха долго слушал, как густо гудит в трубке. Среди
этих гудков откуда-то издалека послышался тяжкий, мрачный го-
лос, пропевший: «…Скалы, мой приют…»- И варенуха решил, что
в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радио театра.
— Не отвечает квартира, — сказал варенуха, кладя трубку на
рычаг, — попробовать разве позвонить еще…
Он не договорил. В дверях появилась все та же женщина, и
оба, и римский и варенуха, поднялись ей навстречу, а она вынула
из сумки уже не белый, а какой-то темный листок.
— Это уже становится интересно, — процедил сквозь зубы ва-
ренуха, провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый
листком овладел римский.
На темном фоне фотографической бумаги отчетливо выделялись
черные писанные строки:
«Доказательство мой почерк моя подпись молнируйте подтверж-
дение установите секретное наблюдение воландом лиходееб».
За двенадцать лет своей деятельности в театрах варенуха
видал всякие виды, но тут он почувствовал, что ум его застила-
ется как бы пеленою, и он ничего не сумел произнести, кроме
житейской и притом совершенно нелепой фразы:
— этого не может быть!
Римский же поступил не так. Он поднялся, открыл дверь, ряв-
кнул в нее курьерше, сидящей на табуретке:
— никого, кроме почтальонов, не впускать!- И запер кабинет
на ключ.
Затем он достал из письменного стола кипу бумаг и начал
тщательно сличать жирные, с наклоном влево, буквы в фотограмме
с буквами в степиных резолюциях и в его же подписях, снабженных
винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал
в щеку римского.
— Это его почерк, — наконец твердо сказал финдиректор, а
варенуха отозвался, как эхо:
— его.
Вглядевшись в лицо римского, администратор подивился пере-
мене, происшедшей в этом лице. И без того худой финдиректор как
будто еще более похудел и даже постарел, а глаза его в роговой
оправе утратили свою обычную колючесть, и появилась в них не
только тревога, но даже как будто печаль.
Варенуха проделал все, что полагается человеку в минуты
великого изумления. Он и по кабинету пробежался, и дважды взды-
мал руки, как распятый, и выпил целый стакан желтоватой воды из
графина, и восклицал:
— не понимаю! Не по-ни-ма-ю!
Римский же смотрел в окно и напряженно о чем-то думал. По-
ложение финдиректора было очень затруднительно. Требовалось тут
же, не сходя с места, изобрести обыкновенные об»Яснения явлений
необыкновенных.
Прищурившись, финдиректор представил себе степу в ночной
сорочке и без сапог влезающим сегодня около половины двенад-
цатого в какой-то невиданный сверхбыстроходный самолет, а затем
его же, степу, и тоже в половине двенадцатого, стоящим в носках
на аэродроме в ялте… Черт знает что такое!
Может быть, не степа сегодня говорил с ним по телефону из
собственной своей квартиры? Нет, это говорил степа! Ему ли не
знать степиного голоса! Да если бы сегодня и не степа говорил,
то ведь не далее чем вчера, под вечер, под вечер, степа из сво-
его кабинета явился в этот самый кабинет с этим дурацким до-
говором и раздражал финдиректора своим легкомыслием. Как это он
мог уехать или улететь, ничего не сказав в театре? Да если бы и
улетел вчера вечером, к полудню сегодняшнего дня не долетел бы.
Или долетел бы?
— Сколько километров до ялты?- Спросил римский.
Варенуха прекратил свою беготню и заорал:
— думал! Уже думал! До севастополя по железной дороге около
полутора тысяч километров. Да до ялты накинь еще восемьдесят
километров. Но по воздуху, конечно, меньше.
Гм… Да… Ни о каких поездах не может быть и разговора.
Но что же тогда? Истребитель? Кто и в какой истребитель пустит
степу без сапог? Зачем? Может быть, он снял сапоги, прилетев в
ялту? То же самое: зачем? Да и в сапогах в истребитель его не
пустят! Да и истребитель тут ни при чем. Ведь писано же, что
явился в угрозыск в половине двенадцатого дня, а разговаривал
он по телефону в москве… Позвольте-ка… Тут перед глазами
римского возник циферблат его часов… Он припоминал где были
стрелки. Ужас! Это было в двадцать минут двенадцатого. Так что
же это выходит? Если предположить, что мгновенно после раз-
говора степа кинулся на аэродром и достиг его за пять, скажем,
минут, что, между прочим, тоже немыслимо, то выходит, что само-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

что он едва не оговорился, — я, игемон, никогда в жизни не со-
бирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это
бессмысленное действие.
Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над
низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову,
но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.
— Множество разных людей стекается в этот город к празд-
нику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы,
— говорил монотонно прокуратор, — а попадаются и лгуны. Ты,
например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так
свидетельствуют люди.
— Эти добрые люди, — заговорил арестант и, торопливо при-
бавив:- игемон, — продолжал:- ничему не учились и все перепута-
ли, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта
будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он
неверно записывает за мной.
Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело
глядели на арестанта
— повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться
сумасшедшим, разбойник, — произнес пилат мягко и монотонно, —
за тобою записано немного, но записаного достаточно, чтобы тебя
повесить.
— Нет, нет, игемон, — весь напрягаясь в желании убедить,
заговорил арестованный, — ходит, ходит один с козлиным пер-
гаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пер-
гамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написа-
но, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пер-
гамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
— Кто такой?- Брезгливо спросил пилат и тронул висок рукой.
— Левий матвей, — охотно об»Яснил арестант, — он был сбор-
щиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в виф-
фагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с
ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскор-
блял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой,
— тут арестант усмехнулся, — я лично не вижу ничего дурного в
этом звере, чтобы обижаться на это слово…
Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивлен-
ный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.
-…Однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал
иешуа, — наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет
со мной путешествовать…
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и про-
молвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
— о, город ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик
податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным пов-
торить улыбку пилата.
— А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, —
об»яснил иешуа странные действия левия матвея и добавил:- и с
тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, за-
тем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными стату-
ями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-
то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с
балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова:
«Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь
дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребо-
вать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку банга, по-
жаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнитель-
но мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое
время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем без-
жалостном ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с
обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные во-
просы ему придется задавать.
— Левий матвей?- Хриплым голосом спросил больной и закрыл
глаза.
— Да, левий матвей, — донесся до него высокий, мучающий его
голос.
— А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол пилату в висок, был не-
выразимо мучителен, и этот голос говорил:
— я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и
создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
— Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая
про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое
истина?
И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о
чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И
опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»
И вновь он услышал голос:
— истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и
болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не
только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть
на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня
огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь
только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-
видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои
сейчас кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал ни сло-
ва.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что
солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч про-
брался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям иешуа,
что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на
желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же по-

давил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь
ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь,
старался не проронить ни одного слова.
— Ну вот, все и кончилось, — говорил арестованный, благоже-
лательно поглядывая на пилата, — и я чрезвычайно этому рад. Я
советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять
пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на елеон-
ской горе. Гроза начнется, — арестант повернулся, прищурился на
солнце, — позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую
пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в
голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, по-
казаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой,
тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.
— Беда в том, — продолжал никем не останавливаемый связан-
ный, — что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в
людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязан-
ность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, — и тут говорящий
позволил себе улыбнуться.
Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам
своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался
представить себе, в какую именно причудливую форму выльется
гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости
арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя
и хорошо знал прокуратора.
Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора,
по-латыни сказавшего:
— развяжите ему руки.
Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его
другому, подошел и снял веревки с арестанта.Секретарь поднял
свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не уди-
вляться.
— Сознайся, — тихо по-гречески спросил пилат, — ты великий
врач?
— Нет, прокуратор, я не врач, — ответил арестант, с наслаж-
дением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.
Круто, исподлобья пилат буравил глазами арестанта, и в этих
глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.
— Я не спросил тебя, — сказал пилат, — ты, может быть, зна-
ешь и латинский язык?
— Да, знаю, — ответил арестант.
Краска выступила на желтоватых щеках пилата, и он спросил
по-латыни:
— как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
— Это очень просто, — ответил арестант по-латыни, — ты во-
дил рукой по воздуху, — арестант повторил жест пилата, — как
будто хотел погладить, и губы…
— Да, — сказал пилат.
Помолчали, потом пилат задал вопрос по-гречески:
— итак, ты врач?
— Нет, нет, — живо ответил арестант, — поверь мне, я не
врач.
— Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К
делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не
призывал разрушить… Или поджечь, или каким-либо иным способом
уничтожить храм?
— Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, по-
вторяю. Разве я похож на слабоумного?
— О да, ты не похож на слабоумного, — тихо ответил прокура-
тор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, — так поклянись, что
этого не было.
— Чем хочешь ты, чтобы я поклялся?- Спросил, очень оживив-
шись, развязанный.
— Ну, хотя бы жизнью твоею, — ответил прокуратор, — ею кля-
сться самое время, так как она висит на волоске, знай это!
— Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон?- Спросил
арестант, — если это так, ты очень ошибаешься.
Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:
— я могу перерезать этот волосок.
— И в этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь и заслоняясь
рукой от солнца, возразил арестант, — согласись, что перерезать
волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
— Так, так, — улыбнувшись, сказал пилат, — теперь я не со-
мневаюсь в том, что праздные зеваки в ершалаиме ходили за тобою
по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хоро-
шо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в ершалаим через
сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни,
кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку?- Тут проку-
ратор указал на свиток пергамента.
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
— У меня и осла-то никакого нет, игемон, — сказал он.- При-
шел я в ершалаим точно через сузские ворота, но пешком, в со-
провождении одного левия матвея, и никто мне ничего не кричал,
так как никто меня тогда в ершалаиме не знал.
— Не знаешь ли ты таких, — продолжал пилат, не сводя глаз с
арестанта, — некоего дисмаса, другого- гестаса и третьего —
вар-раввана?
— Этих добрых людей я не знаю, — ответил арестант.
— Правда?
— Правда.
— А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь
слова «Добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?
— Всех, — ответил арестант, — злых людей нет на свете.
— Впервые слышу об этом, — сказал пилат, усмехнувшись, —
но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записы-
вать, — обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не за-
писывал, и продолжал говорить арестанту:- в какой-нибудь из
греческих книг ты прочел об этом?
— Нет, я своим умом дошел до этого.
— И ты проповедуешь это?
— Да.
— А вот, например, кентурион марк, его прозвали крысобо-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

лет, снявшись тут же, в пять минут покрыл более тысячи киломе-
тров? Следовательно, в час он покрывает более двенадцати тысяч
километров!! Этого не может быть, а значит, его нет в ялте.
Что же остается? Гипноз? Никакого такого гипноза, чтобы
швырнуть человека за тысячу километров, на свете нету! Стало
быть, ему мерещится, что он в ялте! Ему-то, может быть, и мере-
щится, а ялтинскому угрозыску тоже мерещится? Ну, нет, извини-
те, этого не бывает!… Но ведь телеграфируют они оттуда?
Лицо финдиректора было буквально страшно. Ручку двери сна-
ружи в это время крутили и дергали, и слышно было, как курьерша
за дверями отчаянно кричала:
— нельзя! Не пущу! Хоть зарежьте !! Заседание !
Римский, сколько мог, овладел собою, взял телефонную трубку
и сказал в нее:
— дайте сверхсрочный разговор с ялтой.
«Умно!»- Мысленно воскликнул варенуха.
Но разговор с ялтой не состоялся, римский положил трубку и
сказал:
— как назло линия испортилась.
Видно было, что порча линии его почему-то особенно сильно
расстроила и даже заставила задуматься. Подумав немного, он
опять взялся за трубку одной рукой, другой стал записывать то,
что говорил в трубку:
— примите сверхмолнию. Варьете. Да. Ялта угрозыск. Да.
«Сегодня около половины двенадцатого лиходеев говорил мною те-
лефону москве, точка. После этого на службу не явился и разы-
скать его телефонам не можем, точка. Почерк подтверждаю, точка.
Меры наблюдения указанным артистом принимаю. Финдиректор рим-
ский».
«Очень умно!»- Подумал варенуха, но не успел подумать как
следует, как в голове у него пронеслось слово: «глупо! Не может
быть он в ялте!»
Римский же тем временем сделал следующее: аккуратно сложил
все полученные телеграммы и копию со своей в пачку, пачку вло-
жил в конверт, заклеил его, надписал на нем несколько слов и
вручил его варенухе, говоря.
— Сейчас же, иван савельевич, лично отвези. Пусть там раз-
бирают.
«А вот это действительно умно!»- Подумал варенуха и спрятал
конверт в свой портфель. Затем он еще раз на всякий случай на-
вертел на телефоне номер степиной квартиры, прислушался и радо-
стно и таинственно замигал и загримасничал. Римский вытянул
шею.
— Артиста воланда можно попросить?- Сладко спросил варену-
ха.
— Они заняты, — ответила трубка дребезжащим голосом, — а
кто спрашивает?
— Администратор варьете варенуха.
— Иван савельевич?- Радостно вскричала трубка, — страшно
рад слышать ваш голос! Как ваше здоровье?
— Мерси, — изумленно ответил варенуха, — а с кем я говорю?
— Помощник, помощник его и переводчик коровьев, — трещала
трубка, — весь к вашим услугам, милейший иван савельевич! Рас-
поряжайтесь мной как вам будет угодно. Итак?
— Простите, что, степана богдановича лиходеева сейчас нету
дома?
— Увы, нету! Нету!- Кричала трубка, — уехал.
— А куда?
— За город кататься на машине.
— К… Как? Ка… Кататься? А когда же он вернется?
— А сказал, подышу свежим воздухом и вернусь!
— Так…- Растерянно сказал варенуха, — мерси. Будьте добры
передать месье воланду, что выступление его сегодня в третьем
отделении.
— Слушаю. Как же. Непременно. Срочно. Всеобязательно. Пере-
дам, — отрывисто стукала трубка.
— Всего доброго, — удивляясь, сказал варенуха.
— Прошу принять, — говорила трубка, — мои наилучшие, на-
игорячейшие приветы и пожелания! Успехов! Удач! Полного сча-
стья. Всего!
— Ну, конечно! Я же говорил!- Возбужденно кричал ад-
министратор, — никакая не ялта, а он уехал за город!
— Ну, если это так, — бледнея от злобы заговорил финдирек-
тор, — то уж это действительно свинство, которому нет названия!
Тут администратор подпрыгнул и закричал так, что римский
вздрогнул:
— вспомнил! Вспомнил! В пушкино открылась чебуречная «ял-
та»! Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телегра-
фирует!
— Ну, уж это чересчур, — дергаясь щекой, ответил римский, и
в глазах его горела настоящая тяжелая злоба, — ну что ж, дорого
ему эта прогулка обойдется, — тут он вдруг споткнулся и нереши-
тельно добавил:- но как же, ведь угрозыск…
— Это вздор! Его собственные шуточки, — перебил экспансив-
ный администратор и спросил:- а пакет-то везти?
— Обязательно, — ответил римский.
И опять открылась дверь, и вошла та самая… «Она!»- По-
чему-то с тоской подумал римский. И оба встали навстречу по-
чтальонше.
На этот раз в телеграме были слова:
«спасибо подтверждение срочно пятьсот угрозыск мне завтра
вылетаю москву лиходеев».
— Он с ума сошел…- Слабо сказал варенуха.
Римский же позвенел ключем, вынул из ящика несгораемой кас-
сы деньги, отсчитал пятьсот рублей, позвонил, вручил курьеру
деньги и послал его на телеграф.
— Помилуй, григорий данилович, — не веря своим глазам, про-

говорил варенуха, — по-моему, ты зря деньги посылаешь.
— Они придут обратно, — отозвался римский тихо, — а вот он
сильно ответит за этот пикничок, — и добавил, указывая на по-
ртфель варенухи:- поезжай, иван савельевич, не медли.
И варенуха с портфелем выбежал из кабинета.
Он спустился в нижний этаж, увидел длиннейшую очередь возле
кассы, узнал от кассирши, что та через час ждет аншлага, потому
что публика прямо валом пошла, лишь только увидела дополнитель-
ную афишу, велел кассирше загнуть и не продавать тридцать луч-
ших мест в ложах и партере, выскочив из кассы, тут же на ходу
отбился от назойливых контрамарочников и нырнул в свой кабине-
тик, чтобы захватить кепку. В это время затрещал телефон.
— Да!- Крикнул варенуха.
— Иван савельевич?- Осведомилась трубка препротивным гнуса-
вым голосом.
— Его нет в театре!- Крикнул было варенуха, но трубка сей-
час же перебила:
— не валяйте дурака, иван савельевич, а слушайте. Телеграм-
мы эти никуда не носите и никому не показывайте.
— Кто это говорит?- Взревел варенуха, — прекратите, граж-
данин, эти шутки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?
— Варенуха, — отозвался все тот же гадкий голос, — ты рус-
ский язык понимаешь? Не носи никуда телеграммы.
— А, так вы не унимаетесь?- Закричал администратор в яро-
сти, — ну смотрите же! Поплатитесь вы за это, — он еще прокри-
чал какую-то угрозу, но замолчал, потому что почувствовал, что
в трубке его никто уже не слушает.
Тут в кабинетике как-то быстро стало темнеть. Варенуха вы-
бежал, захлопнув за собою дверь и через боковой вход устремился
в летний сад.
Администратор был возбужден и полон энергии. После наглого
звонка он не сомневался в том, что хулиганская шайка проделыва-
ет скверные шуточки и что эти шуточки связаны с исчезновением
лиходеева. Желание изобличить злодеев душила администратора, и,
как это ни странно, в нем зародилось предвкушение чего-то при-
ятного. Так бывает, когда человек стремится стать центром вни-
мания, принести куда-нибудь сенсационное сообщение.
В саду ветер дунул в лицо администратору и засыпал ему гла-
за песком, как бы преграждая путь, как бы предостерегая. Хлоп-
нула во втором этаже рама так, что чуть не вылетели стекла, в
вершинах кленов и лип тревожно прошумело, потемнело и посвеже-
ло. Администратор протер глаза и увидел, что над москвой низко
ползет желтобрюхая грозовая туча. Вдали густо заворчало.
Как ни торопился варенуха, неодолимое желание потянуло его
забежать на секунду в летнюю уборную, чтобы на ходу проверить,
одел ли монтер в сетку лампу.
Пробежав мимо тира, варенуха попал в густую заросль сирени,
в которой стояло голубоватое здание уборной. Монтер оказался
аккуратным человеком, лампа под крышей в мужском отделении была
уже обтянута металлической сеткой, но огорчило администратора
то, что даже в предгрозовом потемнении можно было разобрать,
что стены уже исписаны углем и карандашом.
— Ну что же это за!…- Начал было администратор и вдруг
услышал за собою голос, мурлыкнувший:
— это вы, иван савельевич?
Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел за собою какого- то
небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.
— Ну я, — неприязненно ответил варенуха.
— Очень, очень приятно, — писклявым голосом отозвался кото-
образный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил варенуху по уху
так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно ис-
чезла в отверстии сидения.
От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение тре-
петным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз
сверкнуло, и перед администратором возник второй- маленький, но
с атлетическими плечами, рыжий, как огонь, один глаз с бельмом,
рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, с»ездил
администратору по другому уху. В ответ опять-таки грохнуло в
небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.
— Что вы, товари…- Прошептал ополоумевший администратор,
сообразил тут же, что слово «Товарищи» никак не подходит к бан-
дитам, напавшим на человека в общественной уборной, прохрипел:-
гражда…- Смекнул, что и это название они не заслуживают, и
получил третий страшный удар неизвестно от кого из двух, так
что кровь из носу хлынула на толстовку.
— Что у тебя в портфеле, паразит?- Пронзительно прокричал
похожий на кота, — телеграммы? А тебя предупредили по телефону,
чтобы ты их никуда не носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?
— Предупрежди… Дали… Дили…- Задыхаясь ответил ад-
министратор.
— А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад!- Тем самым
гнусавым голосом, что был слышен в телефоне, крикнул второй и
выдрал портфель из трясущихся рук варенухи.
И оба подхватили администратора под руки, выволокли из сада
и понеслись с ним по садовой. Гроза бушевала с полной силой,
вода с грохотом и воем низвергалась в канализационные отвер-
стия, всюду пузырилось, вздувались волны, с крыш хлестало мимо
труб, из подворотен бежали пенные потоки. Все живое смылось с
садовой, и спасти ивана савельевича было некому. Прыгая в мут-
ных реках, бандиты в одну секунду доволокли полуживого ад-
министратора до дома N302-бис, влетели с ним в подворотню, где
к стенке жались две босоногие женщины, свои туфли и чулки дер-
жащие в руках. Затем кинулись в шестой под»Езд, и близкий к
безумию варенуха был вознесен на пятый этаж, и брошен на пол в
хорошо знакомой ему полутемной передней квартиры степы лиходе-
ева.
Тут оба разбойника сгинули, а вместо них появилась в пере-
дней совершенно нагая девица- рыжая, с горящими фосфорическими
глазами.
Варенуха понял, что это-то и есть самое страшное из всего,
что приключилось с ним, и, застонав отпрянул к стене. А девица
подошла вплотную к администратору и положила ладони рук ему на
плечи. Волосы варенухи поднялись дыбом, потому что даже сквозь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

ем, — он — добрый?
— Да, — ответил арестант, — он, правда, несчастливый чело-
век. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток
и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.
— Охотно могу сообщить это, — отозвался пилат, — ибо я был
свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на
медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный
манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавале-
рийская турма, а командовал ею я, — тебе, философ, не пришлось
бы разговаривать с крысобоем. Это было в бою при идиставизо, в
долине дев.
— Если бы с ним поговорить, — вдруг мечтательно сказал аре-
стант, — я уверен, что он резко изменился бы.
— Я полагаю, — отозвался пилат, — что мало радости ты до-
ставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-
нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случит-
ся, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду
я.
В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сде-
лала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела
острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью
колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо.
В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове про-
куратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал
дело бродячего философа иешуа по кличке га-ноцри, и состава
преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей
связи между действиями иешуа и беспорядками, происшедшими в
ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным.
Вследствии этого смертный приговор га-ноцри, вынесенный малым
синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безу-
мные, утопические речи га-ноцри могут быть причиною волнений в
ершалаиме, прокуратор удаляет иешуа из ершалаима и подвергает
его заключению в кесарии стратоновой на средиземном море, то
есть именно там, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.
Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица
метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял
глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась
пыль.
— Все о нем?- Спросил пилат у секретаря.
— Нет, к сожалению, — неожиданно ответил секретарь и подал
пилату другой кусок пергамента.
— Что еще там?- Спросил пилат и нахмурился.
Прочитав поданное, он еще более изменился в лице.Темная ли
кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но
только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто
провалились.
Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к ви-
скам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось
со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла
куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове
сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва,
раз»Едающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с
отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли
розовые колонны балкона и кровли ершалаима вдали, внизу за са-
дом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени капрейских садов.
И со слухом совершилось что-то странное-как будто вдали про-
играли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался
носовой голос, надменно тянущий слова: «закон об оскорблении
величества…»
Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные:
«погиб!», Потом: «погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди
них о каком-то долженствующем непременно быть — и с кем?!- Бес-
смертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую то-
ску.
Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон,
и опять перед ним оказались глаза арестанта.
— Слушай, га-ноцри, — заговорил прокуратор, глядя на иешуа
как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревож-
ны, — ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? От-
вечай! Говорил?.. Или… Не… Говорил?- Пилат протянул слово
«не» Несколько больше, чем это полагается на суде, и послал
иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел вну-
шить арестанту.
— Правду говорить легко и приятно, — заметил арестант.
— Мне не нужно знать, — придушенным, злым голосом отозвался
пилат, — приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе
придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если
не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.
Никто не знает, что случилось с прокуратором иудеи, но он
позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного
луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то
намекающий взор.
— Итак, — говорил он, — отвечай, знаешь ли ты некоего иуду
из кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кеса-
ре?
— Дело было так, — охотно начал рассказывать арестант, —
позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым
человеком, который назвал себя иудой из города кириафа. Он при-
гласил меня к себе в дом в нижнем городе и угостил…
— Добрый человек?- Спросил пилат, и дьявольский огонь свер-
кнул в его глазах.
— Очень добрый и любознательный человек, — подтвердил аре-
стант, — он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял
меня весьма радушно…
— Светильники зажег…- Сквозь зубы в тон арестанту прого-
ворил пилат, и глаза его при этом мерцали.

— Да, — немного удивившись осведомленности прокуратора,
продолжал иешуа, — попросил меня высказать свой взгляд на госу-
дарственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.
— И что же ты сказал?- Спросил пилат, — или ты ответишь,
что ты забыл, что говорил?- Но в тоне пилата была уже безнадеж-
ность.
— В числе прочего я говорил, — рассказывал арестант, — что
всякая власть является насилием над людьми и что настанет вре-
мя, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной вла-
сти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где
вообще не будет надобна никакая власть.
— Далее!
— Далее ничего не было, — сказал арестант, — тут вбежали
люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на
пергаменте слова.
— На свете не было, нет и не будет никогда более великой и
прекрасной для людей власти, чем власть императора тиверия!
Сорванный и больной голос пилата разросся.
Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и
конвой.
— И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней!- Тут
пилат вскричал:- вывести конвой с балкона!- И, повернувшись к
секретарю, добавил:- оставьте меня с преступником наедине,
здесь государственное дело.
Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами,
вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.
Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня
воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой во-
дяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.
Первым заговорил арестант:
— я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я
говорил с этим юношей из кириафа. У меня, игемон, есть предчув-
ствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
— Я думаю, — странно усмехнувшись, ответил прокуратор, —
что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть
более, чем иуду из кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем
иуде! Итак, марк крысобой, холодный и убежденный палач, люди,
которые, как я вижу, — прокуратор указал на изуродованное лицо
иешуа, — тебя били за твои проповеди, разбойники дисмас и ге-
стас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец,
грязный предатель иуда- все они добрые люди?
— Да, — ответил арестант.
— И настанет царство истины?
— Настанет, игемон, — убежденно ответил иешуа.
— Оно никогда не настанет!- Вдруг закричал пилат таким
страшным голосом, что иешуа отшатнулся. Так много лет тому на-
зад в долине дев кричал пилат своим всадникам слова: «руби их!
Руби их! Великан крысобой попался!» Он еще повысил сорванный
командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду:-
преступник! Преступник! Преступник!
А затем понизив, голос, он спросил:
— иешуа га-ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
— Бог один, — ответил иешуа, — в него я верю.
— Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, — тут голос
пилата сел, — это не поможет. Жены нет?- Почему-то тоскливо
спросил пилат, не понимая, что с ним происходит.
— Нет, я один.
— Ненавистный город, — вдруг почему-то пробормотал прокура-
тор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы
обмывая их, — если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с
иудою из кириафа, право, это было бы лучше.
— А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил аре-
стант, и голос его стал тревожен, — я вижу, что меня хотят
убить.
Лицо пилата исказилось судорогой, он обратил к иешуа вос-
паленные, в красных жилках белки глаз и сказал:
— ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит
человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты
думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не раз-
деляю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы
одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю
тебе: берегись.
— Игемон…
— Молчать!- Вскричал пилат и бешеным взором проводил ла-
сточку, опять впорхнувшую на балкон, — ко мне!- Крикнул пилат.
И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, пилат
об»явил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собра-
нии малого синедриона преступнику иешуа га-ноцри, и секретарь
записал сказанное пилатом.
Через минуту перед прокуратором стоял марк крысобой. Ему
прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы
и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы
иешуа га-ноцри был отделен от других осужденных, а также о том,
чтобы команде тайной службы под страхом тяжкой кары было за-
прещено о чем бы то ни было разговаривать с иешуа или отвечать
на какие-либо вопросы.
По знаку марка вокруг иешуа сомкнулся конвой и вывел его с
балкона.
Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый
красавец со сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными
перьями на гребне шлема, с золотыми бляшками на портупее меча,
в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве, в наброшен-
ном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом
легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себа-
стийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепле-
ние на площади перед гипподромом, где будет об»Явлен народу
приговор над преступниками.
Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из рим-
ской когорты две кентурии. Одна из них, под командою крысобоя,
должна будет конвоировать преступников, повозки с прис-
пособлениями для казни и палачей при отправлении на лысую гору,
а по прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же до-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

холодную, пропитанную водой ткань толстовки он почувствовал,
что ладони эти еще холоднее, что они холодны ледяным холодом.
— Дай-ка я тебя поцелую, — нежно сказала девица, и у самых
его глаз оказались сияющие глаза. Тогда варенуха лишился чувств
и поцелуя не ощутил.

Глава 11

Раздвоение ивана

Бор на противоположном берегу реки, еще час назад освещен-
ный майским солнцем, помутнел, размазался и растворился.
Вода сплошной пеленой валила за окном. В небе то и дело
вспыхивали нити, небо лопалось, комнату больного заливало тре-
петным пугающим светом.
Иван тихо плакал, сидя на кровати и глядя на мутную, кипя-
щую в пузырях реку. При каждом ударе грома он жалобно вскрики-
вал и закрывал лицо руками. Исписанные иваном листки валялись
на полу; их сдуло ветром, влетевшим в комнату перед началом
грозы.
Попытки поэта сочинить заявление насчет страшного консуль-
танта не привели ни к чему. Лишь только он получил от толстой
фельдшерицы, которую звали прасковьей федоровной, огрызок ка-
рандаша и бумагу, он деловито потер руки и торопливо пристроил-
ся к столику. Начало он вывел довольно бойко:
«в милицию. Члена массолита ивана николаевича бездомного.
Заявление. Вчера вечером я пришел с покойным м.А.Берлиозом на
патриаршие пруды…»
И сразу поэт запутался, главным образом из-за слова «по-
койным». С места выходила какая-то безлепица: как это так —
пришел с покойным? Не ходят покойники! Действительно чего до-
брого, за сумасшедшего примут!
Подумав так, иван николаевич начал исправлять написанное.
Вышло следуюющее: «… С м.А.Берлиозом, впоследствии покой-
ным…». И это не удовлетворило автора. Пришлось применить тре-
тью редакцию, а та оказалась еще хуже первых двух: «… Берли-
озом , который попал под трамвай… «- А здесь еще прицепился
этот никому не известный композитор-однофамилец, и пришлось
выписать:»… Не композитором…»
Намучавшись с этими двумя берлиозами, иван все вычеркнул и
решил начать сразу с чего-то очень сильного, чтобы немедленно
привлечь внимание читающего, и написал, что кот садился в трам-
вай, а потом вернулся к эпизоду с отрезанной головой. Голова и
предсказание консультанта привел его к мысли о понтии пилате, и
для вящей убедительности иван решил весь рассказ о прокураторе
изложить полностью с того самого момента, как тот в белом плаще
с кровавым подбоем вышел в колоннаду иродова дворца.
Иван работал усердно и перечеркивал написанное, и вставлял
новые слова, и даже попытался нарисовать понтия пилата, а затем
кота на задних лапах. Но и рисунки не помогли, и чем дальше —
тем путанее и непонятнее становилось заявление поэта.
К тому времени, как появилась издалека пугающая туча с ды-
мящимися краями и накрыла бор и дунул ветер, иван почувствовал,
что обессилел, что с заявлением ему не совладать, не стал под-
нимать разлетевшихся листков и тихо и горько заплакал.
Добродушная фельдшерица прасковья федоровна навестила поэта
во время грозы, встревожилась, видя, что он плачет, закрыла
штору, чтобы молнии не пугали больного, листки подняла с полу и
с ними побежала за врачом.
Тот явился, сделал укол в руку ивана и уверил его, что он
больше плакать не будет, что теперь все пройдет, все изменится
и все забудется.
Врач оказался прав. Вскоре заречный бор стал прежним. Он
вырисовался до последнего дерева под небом, расчистившимся до
прежней полной голубизны, а река успокоилась. Тоска начала по-
кидать ивана тотчас после укола, и теперь поэт лежал спокойно и
глядел на радугу, раскинувшуюся по небу.
Так продолжалось до вечера, и он даже не заметил, как раду-
га растаяла и как загрустило и полиняло небо, как почернел бор.
Напившись горячего молока, иван опять прилег и сам подивил-
ся тому, как изменились его мысли. Как-то смягчился в памяти
проклятый бесовский кот, не пугала более отрезанная голова, и,
покинув мысль о ней, стал размышлять иван о том, что, по сути
дела, в клинике очень неплохо, что стравинский умница и знаме-
нитость и что иметь с ним дело черезвычайно приятно. Вечерний
воздух к тому же и сладостен и свеж после грозы.
Дом скорби засыпал. В тихих коридорах потухли матовые белые
лампы, и вместо них согласно распорядку зажглись слабые голубые
ночники, и все реже за дверями слышались осторожные шажки
фельдшериц на резиновых половиках коридора.
Теперь иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то на лам-
почку под абажуром, льющую с потолка смягченный свет, то на
луну, выходящую из-за черного бора, и беседовал сам с собою.
— Почему, собственно, я так взволновался из-за того, что
берлиоз попал под трамвай?- Рассуждал поэт.- В конечном счете,
ну его в болото! Кто я, в самом деле, кум ему или сват? Если
как следует провентилировать этот вопрос, выходит, что я, в
сущности, даже и не знал как следует покойника. В самом деле,
что мне о нем было известно ? Да ничего, кроме того, что он был
лыс и красноречив до ужаса. И далее, граждане, — продолжал свою
речь иван, обращаясь к кому-то, — разберемся вот в чем: чего
это я, об»ясните, взбесился на этого загадочного консультанта,
мага и профессора с пустым и черным глазом? К чему вся нелепая
погоня за ним в подштаниках и со свечкой в руках, а затем и
дикая петрушка в ресторане?
— Но-но-но, — вдруг сурово сказал где-то, не то внутри, не

то над ухом, прежний иван ивану новому, — про то, что голову
берлиозу-то отрежет, ведь он все-таки знал заранее? Как же не
взволноваться?
— О чем, товарищи, разговор!- Возражал новый иван ветхому,
прежнему ивану, — что здесь дело нечисто, это понятно даже ре-
бенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но
ведь в этом-то самое интересное и есть! Человек лично был зна-
ком с понтием пилатом, чего же вам еще интереснее надобно? И
вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на патриарших, не
умнее ли было бы вежливо распросить о том, что было далее с
пилатом и этим арестованным га-ноцри?
А я черт знает чем занялся! Важное, в самом деле, проис-
шествие — редактора журнала задавило! Да что от этого, журнал,
что ли, закроется? Ну, что ж поделаешь: человек смертен и, как
справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, царство небе-
сное ему! Ну, будет другой редактор и даже, может быть, еще
красноречивее прежнего.
Подремав немного, иван новый ехидно спросил у старого ива-
на:
— так кто же я такой выхожу в этом случае?
— Дурак!- Отчетливо сказал где-то бас, не принадлежащий ни
одному из иванов и чрезвычайно похожий на бас консультанта.
Иван, почему-то не обидевшись на слово «Дурак», но даже
приятно изумившись ему, усмехнулся и в полусне затих. Сон крал-
ся к ивану, и уж померещилась ему и пальма на слоновой ноге, и
кот прошел мимо — не страшный, а веселый, и, словом, вот-вот
накроет сон ивана, как вдруг решетка беззвучно поехала в сторо-
ну, и на балконе возникла таинственная фигура, прячущаяся от
лунного света, и погрозила ивану пальцем. Иван без всякого ис-
пуга приподнялся на кровати и увидел, что на балконе находится
мужчина. И этот мужчина, прижимая палец к губам, прошептал:
— тссс!

Глава 12

черная магия и ее разоблачение

маленький человек в дырявом желтом котелке и с грушевидным
малиновым носом, в клетчатых брюках и лакированных ботинках
выехал на сцену варьете на обыкновенном двухколесном велосипе-
де. Под звуки фокстрота он сделал круг, а затем испустил по-
бедный вопль, от чего велосипед поднялся на дыбы. Проехавшись
на одном заднем колесе, человек перевернулся вверх ногами, ухи-
трился на ходу отвинтить переднее колесо и пустить его за кули-
сы, а затем продолжал путь на одном колесе, вертя педали рука-
ми.
На высокой металлической мачте с седлом наверху и с одним
колесом выехала полная блондинка в трико и юбочке, усеянной
серебряными звездами, и стала ездить по кругу. Встречаясь с
ней, человек издавал приветственные крики и ногой снимал с го-
ловы котелок.
Наконец, прикатил малютка лет восьми со старческим лицом и
зашнырял между взрослыми на крошечной двухколеске, к которой
был приделан громадный автомобильный гудок.
Сделав несколько петель, вся компания под тревожную дробь
барабана из оркестра подкатилась к самому краю сцены, и зрители
первых рядов ахнули и откинулись, потому что публике показа-
лось, что вся тройка со своими машинами грохнется в оркестр.
Но велосипеды остановились как раз в тот момент, когда
передние колеса уже грозили соскользнуть в бездну на головы
музыкантам. Велосипедисты с громким криком «Ап!» Соскочили с
машин и раскланялись, причем блондинка посылала публике воздуш-
ные поцелуи, а малютка протрубил смешной сигнал на своем гудке.
Рукоплескания потрясли здание, голубой занавес пошел с двух
сторон и закрыл велосипедистов, зеленые огни с надписью «Выход»
у дверей погасли, и в паутине трапеций под куполом, как солнце,
зажглись белые шары. Наступил антракт перед последним отделени-
ем.
Единственным человеком, которого ни в коей мере не ин-
тересовали чудеса велосипедной техники семьи джулли, был григо-
рий данилович римский. В полном одиночестве он сидел в своем
кабинете, кусал тонкие губы, и по лицу его то и дело проходила
судорога. К необыкновенному изчезновению лиходеева присо-
единилось совершенно непредвиденное исчезновение администратора
варенухи.
Римскому было известно, куда он ушел, но он ушел и… Не
пришел обратно! Римский пожимал плечами и шептал сам себе:
— но за что?!
И, странное дело: такому деловому человеку, как финдирек-
тор, проще всего, конечно, было позвонить туда, куда отправился
варенуха, и узнать, что с тем стряслось, а между тем он до де-
сяти часов вечера не мог принудить себя сделать это.
В десять же, совершив над собою форменное насилие, римский
снял трубку с аппарата и тут убедился в том, что телефон его
мертв. Курьер доложил, что и остальные аппараты в здании ис-
портились. Это, конечно, неприятное, но не сверх»Естественное
событие почему-то окончательно потрясло фидиректора, но в то же
время и обрадовало: отвалилась необходимость звонить.
В то время, как над головой финдиректора вспыхнула и за-
мигала красная лампочка, возвещая начало антракта, вошел курьер
и сообщил, что приехал иностранный артист. Финдиректора почему-
то передернуло, и, став уж совсем мрачнее тучи, он отправился
за кулисы, чтобы принимать гастролера, так как более принимать
было некому.
В большую уборную из коридора, где уже трещали сигнальные
звонки, под разными предлогами заглядывали любопытные. Тут были
фокусники в ярких халатах и в чалмах, конькобежец в белой вяза-
ной куртке, бледный от пудры рассказчик и гример.
Прибывшая знаменитость поразила всех своим невиданным по
длине фраком дивного покроя и тем, что явилась в черной полума-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

лжна быть сейчас же отправлена на лысую гору и начинать оцепле-
ние немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны горы, про-
куратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский
полк — сирийскую алу.
Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю
пригласить президента синедриона, двух членов его и начальника
храмовой стражи ершалаима во дворец, но при этом добавил, что
просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми
он мог говорить с президентом раньше и наедине.
Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и
солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни
ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке,
когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов,
стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий
обязанности президента синедриона первосвященник иудейский ио-
сиф каифа.
В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую
солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых
ногах, площадь с которой перед прокуратором развернулся весь
ненавистный ему ершалаим с висячими мостами, крепостями и —
самое главное- с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамо-
ра с золотою драконовой чешуею вместо крыши- храмом ершалаим-
ским, — острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там,
где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от
городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по
временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.
Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несмет-
ная толпа взволнованных последними беспорядками жителей ершала-
има, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и
что в ней кричат беспокойные продавцы воды.
Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на
балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но каифа
вежливо извинился и об»яснил, что сделать этого не может. Пилат
накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор.
Разговор этот шел по-гречески.
Пилат сказал, что он разобрал дело иешуа га-ноцри и утвер-
дил смертный приговор.
Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться
сегодня, приговорены трое разбойников: дисмас, гестас, вар-рав-
ван и, кроме того, этот иешуа га-ноцри. Первые двое, вздумавшие
подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою
властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них
здесь речь идти не будет. Последние же, вар-равван и га-ноцри,
схвачены местной властью и осуждены синедрионом. Согласно за-
кону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно
будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня велико-
го праздника пасхи.
Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников
намерен освободить синедрион: вар-раввана или га-ноцри? Каифа
склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:
— синедрион просит отпустить вар-раввана.
Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит пер-
восвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать,
что такой ответ вызывает его изумление.
Пилат и сделал это с большим искусством. Брови на надменном
лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвящен-
нику с изумлением.
— Признаюсь, этот ответ меня удивил, — мягко заговорил про-
куратор, — боюсь, нет ли здесь недоразумения.
Пилат об»Яснился. Римская власть ничуть не покушается на
права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо из-
вестно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении
этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.
В самом деле: преступления вар-раввана и га-ноцри совершен-
но не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший чело-
век, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в
ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо
значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к
мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-рав-
ван гораздо опаснее, нежели га-ноцри.
В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника
пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осуж-
денных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является га-
ноцри. Итак?
Каифа прямо в глаза посмотрел пилату и сказал тихим, но
твердым голосом, что синедрион внимательно ознакомился с делом
и вторично сообщает, что намерен освободить вар-раввана.
— Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в
лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в
третий раз.
— И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем вар-рав-
вана, — тихо сказал каифа.
Все было кончено, и говорить более было не о чем, га-ноцри
уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому из-
лечить, от них нет средства кроме смерти. Но не эта мысль по-
разила сейчас пилата. Все та же непонятная тоска, что уже при-
ходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас по-
старался ее об»яснить, и об»Яснение было странное: показалось
смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а
может быть, чего-то не дослушал.
Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение,
как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необ»ясненной,
ибо не могла же ее об»Яснить мелькнувшая как молния и тут же
погасшая какая-то короткая другая мысль: «бессмертие… Пришло
бессмертие…» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокура-
тор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его по-
холодеть на солнцепеке.

— Хорошо, — сказал пилат, — да будет так.
Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился
происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали
кипарисы, окаймляющие вернюю террасу, и гранатовое дерево, и
белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого
всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и дви-
нулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам пилат. Теперь
его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бес-
силия.
— Тесно мне, — вымолвил пилат, — тесно мне!
Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и
та упала на песок.
— Сегодня душно, где-то идет гроза, — отозвался каифа, не
сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все му-
ки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в
этом году!»
— Нет, — сказал пилат, — это не оттого, что душно, а тесно
мне стало с тобой, каифа, — и, сузив глаза, пилат улыбнулся и
добавил:- побереги себя, первосвященник.
Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ра-
нее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.
— Что слышу я, прокуратор?- Гордо и спокойно ответил ка-
ифа, — ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержден-
ного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что
римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь ска-
зать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?
Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и,
оскалившись, изобразил улыбку.
— Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас
здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого
сегодня казнят? Мальчик ли я, каифа? Знаю, что говорю и где
говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не прони-
кнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже
этот, как его… Из города кириафа. Кстати, ты знаешь такого
первосвященник? Да…Если бы такой проник сюда он горько по-
жалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же,
что не будет тебе, первосвященник покоя! Ни тебе, ни народу
твоему, — и пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пы-
лал храм, — это я тебе говорю- пилат понтийский, всадник золо-
тое копье!
— Знаю, знаю!- Бесстрашно ответил чернобородый каифа, и
глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал:- знает
народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много
мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит
его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от
губителя пилата!
— О нет!- Воскликнул пилат, и с каждым словом ему станови-
лось все легче и легче: не нужно было больше притворяться, не
нужно было подбирать слова, — слишком много ты жаловался кесарю
на меня, и настал теперь мой час, каифа! Теперь полетит весть
от меня, да не наместнику в антиохию и не в рим, а прямо на
капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятеж-
ников в ершалаиме прячете от смерти. И не водою из соломонова
пруда, как хотел я для ващей пользы, напою я тогда ершалаим!
Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со
стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось,
видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспо-
мни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в
ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион фуль-
мината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький
плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного вар-раввана и
пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною пропове-
дью !
Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели он
подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:
— веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь?
Нет не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в
ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его
выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и
подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский,
покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слы-
шишь, пилат?- И тут каифа грозно поднял руку:- прислушайся,
прокуратор!
Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря,
подкатывающего к самым стенам сада ирода великого. Этот шум
поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у
него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные си-
гналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, — тут проку-
ратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его при-
казу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников пред-
смертный парад.
— Ты слышишь, прокуратор?- Тихо повторил первосвященник, —
неужели ты скажешь мне, что все это, — тут первосвященник под-
нял обе руки, и темный капюшон свалился сголовы каифы, — вызвал
жалкий разбойник вар-равван?
Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холод-
ный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись в, небо, уви-
дел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень
каифы совсем с»ежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и рав-
нодушно:
— дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем
надо продолжать.
В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником,
он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать,
пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого
совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.
Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался
в саду, а пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секрета-
рю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а
также двух членов синедриона и начальника храмовой стражи, ожи-
давших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой бе-
седке с фонтаном. К этому пилат добавил, что он тотчас выйдет и
сам, и удалился внутрь дворца.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

ске. Но удивительнее всего были двое спутников черного мага:
длинный клетчатый в треснувшем пенсне и черный жирный кот, ко-
торый войдя в уборную на задних лапах, совершенно непринужденно
сел на диван, щурясь на оголенные гримировальные лампионы.
Римский постарался изобразить на лице улыбку, отчего оно
сделалось кислым и злым, и раскланялся с безмолвным магом, си-
дящим рядом с котом на диване. Рукопожатия не было. Зато раз-
вязный клетчатый сам отрекомендовался финдиректору, назвав себя
«ихний помощник». Это обстоятельство удивило финдиректора, и
опять-таки неприятно: в контракте решительно ничего не упомина-
лось ни о каком помощнике.
Весьма принужденно и сухо григорий данилович осведомился у
свалившегося ему на голову клетчатого о том, где аппаратура
артиста.
— Алмаз вы наш небесный, драгоценнейший господин директор,
— дребезжащим голосом ответил помошник мага, — наша аппаратура
всегда при нас. Вот она! Эйн, цвей, дрей!- И, повертев перед
глазами римского узловатыми пальцами, внезапно вытащил из-за
уха у кота собственные римского золотые часы с цепочкой, кото-
рые до этого были у финдиректора в жилетном кармане под засте-
гнутым пиджаком и с продетой в петлю цепочкой.
Римский невольно ухватился за живот, присутствующие ахнули,
а гример, заглядывающий в дверь, одобрительно крякнул.
— Ваши часики? Прошу получить, — развязно улыбаясь, сказал
клетчатый и на грязной ладони подал растерянному римскому его
собственость.
— С таким в трамвай не садись, — тихо и весело шепнул рас-
сказчик гримеру.
Но кот отмочил штуку почище номера с чужими часами. Не-
ожиданно поднявшись с дивана, он на задних лапах подошел к под-
зеркальному столику, передней лапой вытащил пробку из графина,
налил воды в стакан, выпил ее, водрузил пробку на место и гри-
мировальной тряпкой вытер усы.
Тут никто даже и не ахнул, только рты раскрыли, а гример
восхищенно шепнул:
— ай, класс!
Тут в третий раз тревожно загремели звонки, и все, возбуж-
денные и предвкушающие интересный номер, повалили из уборной
вон.
Через минуту в зрительном зале погасли шары, вспыхнула и
дала красноватый отблеск на низ занавеса рампа, и в освещенной
щели занавеса предстал перед публикой полный, веселый как дитя
человек с бритым лицом, в помятом фраке и несвежем белье. Это
был хорошо знакомый всей москве конферансье жорж бенгальский.
— Итак, граждане, — заговорил бенгальский, улыбаясь младен-
ческой улыбкой, — сейчас перед вами выступит…- Тут бенгаль-
ский прервал сам себя и заговорил с другими интонациями:- я
вижу что, количество публики к третьему отделению еще увеличи-
лось? У нас сегодня половина города! Как-то на днях встречаю я
приятеля и говорю ему:»отчего не заходишь к нам? Вчера у нас
была половина города». А он мне отвечает: «а я живу в другой
половине!»- Бенгальский сделал паузу, ожидая, что произойдет
взрыв смеха, но так как никто не засмеялся, то он продол-
жал:-… Итак, выступает знаменитый иностранный артист мосье
воланд с сеансом черной магии! Ну, мы-то с вами понимаем, — тут
бенгальский улыбнулся мудрой улыбкой, — что ее вовсе не сущест-
вует на свете и что она не что иное как суеверие, а просто ма-
эстро воланд в высокой степени владеет техникой фокуса, что и
будет видно из самой интересной части, то есть разоблачения
этой техники, а так как мы все как один и за технику, и за ее
разоблачение, то попросим господина воланда!
Произнеся всю эту ахинею, бенгальский сцепил обе руки ла-
донь к ладони и приветственно замахал ими в прорез занавеса,
отчего тот, тихо шумя, и разошелся в стороны.
Выход мага с его длинным помощником и котом, вступившим на
сцену на задних лапах, очень понравился публике.
— Кресло мне, — негромко приказал воланд, и в ту же секун-
ду, неизвестно как и откуда, на сцене появилось кресло, в кото-
рое и сел маг, — скажи мне, любезный фагот, — осведомился во-
ланд у клетчатого гаера, носившего, по-видимому, и другое на-
именование, кроме «коровьев», — Как по-твоему, ведь московское
народонаселение значительно изменилось?
Маг поглядел на затихшую, пораженную появлением кресла из
воздуха публику.
— Точно так, мессир, — негромко ответил фагот-коровьев.
— Ты прав. Горожане сильно изменились, внешне, я говорю,
как и сам город, впрочем. О костюмах нечего уж и говорить, но
появились эти… Как их… Трамваи, автомобили…
— Автобусы, — почтительно подсказал фагот.
Публика внимательно слушала этот разговор, полагая, что он
является прелюдией к магическим фокусам. Кулисы были забиты
артистами и рабочими сцены, и между их лицами виделось напря-
женное, бледное лицо римского.
Физиономия бенгальского, приютившегося сбоку сцены, начала
выражать недоумение. Он чуть-чуть приподнял бровь и, восполь-
зовавшись паузой, заговорил:
— иностранный артист выражает свое восхищение москвой, вы-
росшей в техническом отношении, а так же и москвичами, — тут
бенгальский дважды улыбнулся, сперва партеру, а потом галерее.
Воланд, фагот и кот повернули голову в сторону конферансье.
— Разве я выразил восхищение?- Спросил маг у фагота.
— Никак нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали, —
ответил тот.
— Так что же говорит этот человек?
А он попросту соврал!- Звучно, на весь театр сообщил клет-
чатый помошник и, обратясь к бенгальскому, прибавил:- поз-
дравляю вас, гражданин, соврамши!

С галерки плеснуло смешком, а бенгальский вздрогнул и вы-
пучил глаза.
— Но меня, конечно, не столько интересуют автобусы, телефо-
ны и прочая..
— Аппаратура!- Подсказал клетчатый.
— Совершенно верно, благодарю, — медленно говорил маг тяже-
лым басом, — сколько гораздо более важный вопрос: изменились ли
эти горожане внутренне?
— Да, это важнейший вопрос, сударь.
В кулисах стали переглядываться и пожимать плечами, бен-
гальский стоял красный, а римский был бледен. Но тут, как бы
отгадав начавшуюся тревогу, маг сказал:
— однако мы заговорились, дорогой фагот, а публика начинает
скучать. Покажи для начала что-нибудь простенькое.
Зал облегченно шевельнулся. Фагот и кот разошлись в разные
стороны по рампе. Фагот щелкнул пальцами, залихватски крикнул:
— три, четыре!- Поймал из воздуха колоду карт, стасовал ее
и лентой пустил коту. Кот ленту перехватил и пустил ее обратно.
Атласная змея фыркнула, фагот раскрыл рот, как птенец, и всю
ее, карту за картой, заглотал.
После этого кот раскланялся, шаркнув правой задней лапой, и
вызвал неимоверный аплодисмент.
— Класс, класс!- Восхищенно кричали за кулисами. А фагот
тыкнул пальцем в партер и об»явил:
— колода эта таперича, уважаемые граждане, находится в
седьмом ряду у гражданина парчевского, как раз между трехру-
блевкой и повесткой о вызове в суд по делу об уплате алиментов
гражданке зельковой.
В партере зашевелились, начали привставать, и, наконец,
какой-то гражданин, которого, точно звали парчевским, весь пун-
цовый от изумления, извлек из бумажника колоду и стал тыкать ею
в воздух, не зная, что с нею делать.
— Пусть она останется у вас на память!- Прокричал фагот.-
Недаром же вы говорили вчера за ужином, что кабы не покер, то
жизнь ваша в москве была бы совершенно несносна.
— Стара штука, — послышалось с галерки, — этот в партере из
той же компании.
— Вы полагаете?- Заорал фагот, прищуриваясь на галерею, — в
таком случае, и вы в одной шайке с нами, потому что она у вас в
кармане!
На галерке произошло движение, и послышался радостный го-
лос:
— верно! У него! Тут, тут… Стой! Да это червонцы!
Сидящие в партере повернули головы. На галерее какой-то
смятенный гражданин обнаружил у себя в кармане пачку, перевя-
занную банковским способом и с надписью на обложке: «Одна тыся-
ча рублей».
Соседи навалились на него, а он в изумлении ковырял ногтем
обложку, стараясь дознаться, настоящие ли это червонцы или ка-
кие-нибудь волшебные.
— Ей богу, настоящие! Червонцы!- Кричали с галерки радост-
но.
— Сыграйте и со мной в такую колоду, — весело попросил ка-
кой-то толстяк в середине партера.
— Авек плезир! — Отозвался фагот, — но почему же с вами
одним ? Все примут горячее участие! — И скомандовал:- прошу
глядеть вверх!… Раз! — В руке у него показался пистолет, он
крикнул:- два !- Пистолет вздернулся кверху. Он крикнул:-
три !- Сверкнуло, бухнуло, и тотчас же из-под купола, ныряя
между трапециями, начали падать в зал белые бумажки.
Они вертелись, их разносило в стороны, забивало на галерею,
откидывало в оркестр и на сцену. Через несколько секунд денеж-
ный дождь, все густея, достиг кресел, и зрители стали бумажки
ловить.
Поднимались сотни рук, зрители сквозь бумажки глядили на
освещенную сцену и видели самые верные и праведные водяные зна-
ки. Запах тоже не оставлял никаких сомнений: это был ни с чем
по прелести не сравнимый запах только что отпечатанных денег.
Сперва веселье, а потом изумленье охватило весь театр. Всюду
гудело слово «Червонцы, червонцы», слышались восклицанья, «Ах,
ах!» И веселый смех. Кое-кто уже ползал в проходе, шаря под
креслами. Многие стояли на сиденьях, ловя вертлявые, капризные
бумажки.
На лицах милиции помаленьку стало выражаться недоумение, а
артисты без церемонии начали высовываться из кулис.
В бельэтаже послышался голос: «Ты чего хватаешь? Это моя!
Ко мне летела!», И другой голос: «Да ты не толкайся, я тебя сам
так толкану!». И вдруг послышалась плюха. Тотчас в бельэтаже
появился шлем милиционера, из бельэтажа кого-то повели.
Вообще возбуждение возрастало, и неизвестно, во что бы все
это вылилось, если бы фагот не прекратил денежный дождь, вне-
запно дунув в воздух.
Двое молодых людей, обменявшись многозначительным веселым
взглядом, снялись с мест и прямехонько направились в буфет. В
театре стоял гул, у всех зрителей возбуждено блестели глаза.
Да, да, неизвестно, во что бы все это вылилось, если бы бен-
гальский не нашел в себе силы и не шевельнулся бы. Стараясь
покрепче овладеть собой, он по привычке потер руки и голосом
наибольшей звучности заговорил так:
— вот, граждане, мы с вами видели случай так называемого
массового гипноза. Чисто научный опыт, как нельзя лучше доказы-
вающий, что никаких чудес и магии не существует. Попросим же
маэстро воланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас, граждане, вы
увидите, как эти, якобы денежные, бумажки исчезнут так же вне-
запно, как и появились.
Тут он зааплодировал, но в совершенном одиночестве, и на
лице при этом у него играла уверенная улыбка, но в глазах этой
уверенности отнюдь не было, и скорее в них выражалась мольба.
Публике речь бенгальского не понравилась. Наступило полное
молчание, которое было прервано клетчатым фаготом.
— Это опять-таки случай так называемого вранья, — об»Явил
он громким козлиным тенором, — бумажки, граждане, настоящие!
— Браво!- Отрывисто рявкнул бас где-то в высоте.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72