Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

зрительный профессор сделал надменное лицо, повернулся и пошел
от Ивана прочь.
Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к
регенту:
— эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны
это сделать!
Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:
— где твой преступник? Где он? Иностранный преступник?-
Глаза регента радостно заиграли, — этот? Ежели он преступник,
то первым долгом следует кричать: «Караул!» А то он уйдет. А
ну, давайте вместе! Разом!- И тут регент разинул пасть.
Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента и крикнул
«Караул!», А регент его надул, ничего не крикнул.
Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принес.
Две каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он услышал
слово «Пьяный».
— А, так ты с ним заодно?- Впадая в гнев, прокричал Иван, —
ты что же это, глумишься надо мной? Пусти!
Иван кинулся вправо, и регент- тоже вправо! Иван- влево, и
тот мерзавец туда же.
— Ты нарочно под ногами путаешься? — Зверея, закричал
Иван, — я тебя самого предам в руки милиции!
Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав, но промах-
нулся и ровно ничего не поймал. Регент как сквозь землю прова-
лился.
Иван ахнул, глянул вдаль и увидел ненавистного неизвест-
ного. Тот был уже у выхода в патриарший переулок, и притом не
один. Более чем сомнительный регент успел присоединиться к не-
му. Но это еще не все: третьим в этой компании оказался не-
известно откуда взявшийся кот, громадный, как боров, черный,
как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Тройка
двинулась в патриарший, причем кот тронулся на задних лапах.
Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился, что
догнать их будет очень трудно.
Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась на спиридо-
новке. Сколько Иван не прибавлял шагу, расстояние между пресле-
дуемыми и им ничуть не сокращалось. И не успел поэт опомниться,
как после тихой спиридоновки очутился у никитинских ворот, где
положение его ухудшилось. Тут уж была толчея, Иван налетел на
кой-кого из прохожих, был обруган. Злодейская же шайка к тому
же здесь решила применить излюбленный бандитский прием — ухо-
дить врассыпную.
Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус,
летящий к арбатской площади, и ускользнул. Потеряв одного из
преследуемых, Иван сосредоточил свое внимание на коте и видел,
как этот странный кот подошел к подножке моторного вагона «А»
стоящего на остановке, нагло отсадил взвизгнувшую женщину, уце-
пился за поручень и даже сделал попытку всучить кондукторше
гривенник через открытое по случаю духоты окно.
Поведение кота настолько поразило Ивана, что он в неподвиж-
ности застыл у бакалейного магазина на углу и тут вторично, но
гораздо сильнее, был поражен поведением кондукторши. Та, лишь
только увидела кота, лезущего в трамвай, со злобой, от которой
даже тряслась, закричала:
— котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то мили-
цию позову!
Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела:
не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а
то, что он собирается платить!
Кот оказался не только платежеспособным, но и дис-
циплинированным зверем. При первом же окрике кондукторши он
прекратил наступление, снялся с подножки и сел на остановке,
потирая гривенником усы. Но лишь кондукторша рванула веревку и
трамвай тронулся, кот поступил как всякий, кого изгоняют из
трамвая, но которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо
себя все три вагона, кот вскочил на заднюю дугу последнего,
лапой вцепился в какую-то кишку, выходящую из стенки, и укатил,
сэкономив, таким образом, гривенник.
Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого
главного из трех- профессора. Но, по счастью, тот не успел ули-
знуть. Иван увидел серый берет в гуще в начале большой никитин-
ской, или герцена. В мгновение ока Иван и сам оказался там.
Однако удачи не было. Поэт и шагу прибавлял, и рысцой начинал
бежать, толкая прохожих, и ни на сантиметр не приблизился к
профессору.
Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та
сверх»Естественная скорость, с которой происходила погоня. И
двадцати секунд не прошло, как после никитинских ворот Иван
николаевич был уже ослеплен огнями на арбатской площади. Еще
несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с покосив-
шимися тротуарами, где Иван николаевич грохнулся и разбил коле-
но. Опять освещенная магистраль- улица кропоткина, потом пере-
улок, потом остоженка и еще переулок, унылый, гадкий и скупо
освещенный. И вот здесь-то Иван николаевич окончательно потерял
того, кто был ему так нужен. Профессор исчез.
Иван николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг
сообразил, что профессор непременно должен оказаться в доме
N 13 и обязательно в квартире 47.
Ворвавшись в под»езд, Иван николаевич взлетел на второй
этаж, немедленно нашел эту квартиру и позвонил нетерпеливо.
Ждать пришлось недолго: открыла Ивану дверь какая-то девочка
лет пяти и, ни о чем не справляясь у пришедшего, немедленно
ушла куда-то.
В громадной, до крайности запущенной передней, слабо осве-
щенной малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от
грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громад-
ный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя

шапка, и длинные ее уши свешивались вниз. За одной из дверей
гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал что-то сти-
хами.
Иван николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстанов-
ке и прямо устремился в коридор, рассуждая так: «Он, конечно,
спрятался в ванной». В коридоре было темно. Потыкавшись в сте-
ны, Иван увидел слабенькую полоску света внизу под дверью, на-
шарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил, и Иван ока-
зался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.
Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пах-
нуло влажным теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он
разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в чер-
ных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот в этой ванне сто-
яла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она бли-
зоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознав-
шись в адском освещении, сказала тихо и весело:
— кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор
Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же!- И махнула на
Ивана мочалкой.
Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно,
Иван николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскли-
кнув укоризненно: «Ах, развратница!..»- Тут же зачем-то очутил-
ся на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке
стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный
луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно,
скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая
икона, из-за кнота которой высовывались концы двух венчальных
свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая — бу-
мажная.
Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но
только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из
этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими пред-
метами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, кон-
фузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной,
невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый кирюшка и не
ему ли принадлежит противная шапка с ушами.
В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища бегле-
ца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому се-
бе:
— ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!
Следовало бы, спросить Ивана николаевича, почему он полага-
ет, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в дру-
гом месте. Да горе в том, что спросить-то было некому. Омер-
зительный переулок был совершенно пуст.
Через самое короткое время можно было увидеть Ивана никола-
евича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.
Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному
бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и
расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы
остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него,
до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не уда-
стся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить уда-
лось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван
николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж из-
ломанных зигзагов береговых фонарей.
Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где
осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что по-
хищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач. Точ-
но на том месте, где была груда платья, остались полосатые
кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек.
Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван обла-
чился в то, что было оставлено.
Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то,
что исчезло удостоверение «Массолита», с которым он никогда не
расставался, и, второе, удастся ли ему в таком виде беспрепят-
ственно пройти по Москве? Все-таки в кальсонах… Правда, кому
какое дело, а все же не случилось бы какой-нибудь придирки или
задержки.
Иван оборвал пуговицы с кальсон там, где те застегивались у
щиколотки, в расчете на то, что, может быть, в таком виде они
сойдут за летние брюки, забрал иконку, свечу и спички и тронул-
ся, сказав самому себе:
— к грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.
Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая
цепями, грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись
животами кверху, лежали какие-то мужчины. Все окна были откры-
ты. В каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром, и
из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чер-
даков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев полонеза из
оперы «Евгений онегин».
Опасения Ивана николаевича полностью оправдались: прохожие
обращали на него внимание и оборачивались. Вследствии этого он
решил покинуть большие улицы и пробираться переулочками, где не
так назойливы люди, где меньше шансов, что пристанут к босому
человеку, изводя его расспросами о кальсонах, которые упорно не
пожелали стать похожими на брюки.
Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть арбатских
переулков и начал перебираться под стенками, пугливо косясь,
ежеминутно оглядываясь, по временам прячась в под»Ездах и из-
бегая перекрестков со светофорами, шикарных дверей посольских
особняков.
И на всем его трудном пути невыразимо почему-то мучил вез-
десущий оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о
своей любви к татьяне.

Глава 5

Было дело в Грибоедове

Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

я о нем слышал, все-таки хоть что-то читал! Первые же речи это-
го профессора рассеяли всякие мои сомнения. Его нельзя не
узнать мой друг! Впрочем, вы… Вы меня опять-таки извините,
ведь, я не ошибаюсь, вы человек невежественный?
— Бесспорно, — согласился неузнаваемый иван.
— Ну вот… Ведь даже лицо, которое вы описывали… Разные
глаза, брови! Простите, может быть, впрочем, вы даже оперы
«Фауст» не слыхали?
Иван почему-то страшнейшим образом сконфузился и с пылающим
лицом что-то начал бормотать про какую-то поездку в санаторий в
ялту…
— Ну вот, ну вот… Неудивительно! А берлиоз, повторяю,
меня поражает. Он человек не только начитанный, но и очень
хитрый. Хотя в защиту его я должен сказать, что, конечно, во-
ланд может запорошить глаза и человеку похитрее.
— Как ?! — В свою очередь, крикнул иван.
— Тише !
Иван с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и засипел:
— понимаю, понимаю. У него буква «В» была на визитной кар-
точке. Ай-яй-яй, вот так штука!- Он помолчал некоторое время в
смятении, всматриваясь в луну, плывущую за решеткой, и загово-
рил:- так он, стало быть, действительно мог быть у понтия пила-
та? Бедь он уж тогда родился? А меня сумасшедшим называют!-
Прибавил иван, в возмущении указывая на дверь.
Горькая складка обозначилась у губ гостя.
— Будем глядеть правде в глаза, — и гость повернул свое
лицо в сторону бегущего сквозь облако ночного светила.- И вы и
я — сумасшедшие, что отпираться! Видите ли, он вас потряс — и
вы свихнулись, так как у вас, очевидно, подходящая для этого
почва. Но то, что вы рассказываете, бесспорно было в дейст-
вительности. Но это так необыкновенно, что даже стравинский,
гениальный психиатр, вам, конечно не поверил. Он смотрел вас?
(Иван кивнул.) Ваш собеседник был и у пилата, и на завтраке у
канта, а теперь он навестил москву.
— Да ведь он тут черт знает чего натворит! Как-нибудь его
надо изловить? — Не совсем уверенно, но все же поднял голову в
новом иване прежний, еще не окончательно добитый иван.
— Вы уже пробовали, и будет с вас, — иронически отозвался
гость, — и другим тоже пробовать не советую. А что натворит,
это уж будьте благонадежны. Ах, ах! Но до чего мне досадно, что
встретились с ним вы, а не я! Хоть все и перегорело и угли за-
тянулись пеплом, все же, клянусь, что за эту встречу я отдал бы
связку ключей прасковьи федоровны, ибо мне больше нечего от-
давать. Я нищий!
— А зачем он вам понадобился?
Гость долго грустил и дергался, но наконец заговорил:
— видите ли, какая странная история, я здесь сижу из-за
того же, что и вы, именно из-за понтия пилата, — тут гость пу-
гливо оглянулся и сказал:- дело в том, что год тому назад я
написал о пилате роман.
— Вы — писатель ? — С интересом спросил поэт.
Гость потемнел лицом и погрозил ивану кулаком, потом ска-
зал:
— я — мастер, — он сделался суров и вынул из кармана халата
совершенно засаленную черную шапочку с вышитой на ней черным
шелком буквой «М». Он надел эту шапочку и показался ивану в
профиль и в фас, чтобы доказать, что он — мастер.- Она своими
руками сшила ее мне, — таинственно добавил он.
— А как ваша фамилия?
— У меня нет больше фамилии, — с мрачным презрением ответил
странный гость, — я отказался от нее, как и вообще от всего в
жизни. Забудем о ней.
— Так вы хоть про роман скажите, — деликатно попросил иван.
— Извольте-с. История моя, действительно, не совсем обыкно-
венная, — начал гость.
…Историк по образованию, он еще два года тому назад рабо-
тал в одном из московских музеев, а кроме того, занимался пере-
водами.
— С какого языка?- С интересом спросил иван.
— Я знаю пять языков, кроме родного, — ответил гость, —
английский, французский, немецкий, латинский и греческий. Ну,
немножко еще читаю по-итальянски.
— Ишь ты!- Завистливо шепнул иван.
Жил историк одиноко, не имея нигде родных и почти не имея
знакомых в москве. И, представьте, однажды выиграл сто тысяч
рублей.
— Вообразите мое изумление, — шептал гость в черной шапоч-
ке, — когда я сунул руку в корзину с грязным бельем и смотрю:
на ней тот же номер, что и в газете! Облигацию, — пояснил он, —
мне в музее дали.
Выиграв сто тысяч, загадочный гость ивана поступил так:
купил книг, бросил свою комнату на мясницкой…
— Уу, проклятая дыра!- Прорычал гость.
…И нанял у застройщика в переулке близ арбата…
— Вы знаете, что такое- застройщики?- Спросил гость у ивана
и тут же пояснил: — это немногочисленная группа жуликов, кото-
рая каким-то образом уцелела в москве…
Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика
в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о понтии
пилате.
— Ах, это был золотой век, — блестя глазами, шептал рас-
сказчик, — совершенно отдельная квартирка, и еще передняя, и в
ней раковина с водой, — почему-то особенно горделиво подчеркнул
он, — маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от ка-
литки. Напротив, в четырех шагах, под забором, сирень, липа и
клен. Ах, ах, ах! Зимою я очень редко видел в оконце чьи-нибудь
черные ноги и слышал хруст снега под ними. И в печке у меня

вечно пылал огонь ! Но внезапно наступила весна, и сквозь мут-
ные стекла увидел я сперва голые, а затем одевающиеся в зелень
кусты сирени. И вот тогда-то, прошлою весной, случилось нечто
гораздо более восхитительное, чем получение ста тысяч рублей. А
это, согласитесь, громадная сумма денег!
— Это верно, — признался внимательно слушающий иван.
— Я открыл оконца и сидел во второй, совсем малюсенькой
комнате, — гость стал отмеривать руками, — так… Вот диван, а
напротив другой диван, а между ними столик, и на нем прекрасная
ночная лампа, а к окошку ближе книги, тут маленький письменный
столик, а в первой комнате- громадная комната, четырнадцать
метров, — книги, книги и печка. Ах, какая у меня была обстанов-
ка!
Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась лег-
кой от утомления, и пилат летел к концу.
— Белая мантия, красный подбой! Понимаю!- Восклицал иван.
— Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал,
что последними словами романа будут:»…Пятый прокуратор иудеи,
всадник понтий пилат». Ну, натурально, я выходил гулять. Сто
тысяч — громадная сумма, и у меня был прекрасный серый костюм.
Или отправлялся обедать в какой-нибудь дешевый ресторан. На
арбате был чудесный ресторан, не знаю, существует ли он теперь.
Тут глаза гостя широко открылись, и он продолжал шептать,
глядя на луну:
— она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы.
Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются
в москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее
весеннем пальто. Она несла желтые цветы! Нехороший цвет. Она
повернула с тверской в переулок и тут обернулась. Ну, тверскую
вы знаете? По тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что
увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже
как будто болезненно. И меня поразила не столько ее красота,
сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!
Повинуясь этому желтому знаку, я тоже свернул в переулок и
пошел по ее следам. Мы шли по кривому, скучному переулку без-
молвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, во-
образите, в переулке ни души. Я мучился, потому что с нею не-
обходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного
слова, а она уйдет, и я никогда ее более не увижу…
И, вообразите, внезапно заговорила она:
— нравятся ли вам мои цветы?
Я отчетливо помню, как прозвучал ее голос, низкий довольно-
таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо
ударило в переулке и отразилось от желтой грязной стены. Я бы-
стро перешел на ее сторону и, подходя к ней, ответил:
— нет.
Она поглядела на меня удивленно, а я вдруг, и совершенно
неожиданно, понял, что я всю жизнь любил именно эту женщину!
Вот так штука, а? Вы, конечно, скажете, сумасшедший?
— Ничего я не говорю, — воскликнул иван и добавил:- умоляю,
дальше!
И гость продолжал:
— да, она поглядела на меня удивленно, а затем, поглядев,
спросила так:
— вы вообще не любите цветов?
В голосе ее была, как мне показалось, враждебность. Я шел с
нею рядом, стараясь идти в ногу, и, к удивлению моему, совер-
шенно не чувствовал себя стесненным.
— Нет, я люблю цветы, только не такие, — сказал я.
— А какие?
— Я розы люблю.
Тут я пожалел о том что сказал, потому что она виновато
улыбнулась и бросила свои цветы в канаву. Растерявшись немного,
я все-таки поднял их и подал ей, но она, усмехнувшись, оттол-
кнула цветы, и я понес их в руках.
Так шли молча некоторое время, пока она не вынула у меня из
рук цветы, не бросила их на мостовую, затем продела свою руку в
черной перчатке с раструбом в мою, и мы пошли рядом.
— Дальше, — сказал иван, — и не пропускайте, пожалуйста,
ничего.
— Дальше?- Переспросил гость, — что же, дальше вы могли бы
и сами угадать.- Он вдруг вытер неожиданную слезу правым рука-
вом и продолжал:- любобь выскочила перед нами, как из-под земли
выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!
Так поражает молния, так поражает финский нож!
Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так,
что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг
друга, никогда не видя, и что она жила с другим человеком, и я
там тогда… С этой, как ее…
— С кем?- Спросил бездомный.
— С этой… Ну… Этой, ну… Ответил гость и защелкал
пальцами.
— Вы были женаты?
— Ну да, вот же я и щелкаю… На этой… Вареньке, манеч-
ке… Нет, вареньке… Еще платье полосатое… Музей… Впро-
чем, я не помню.
Так вот она говорила, что с желтыми цветами в руках она
вышла в тот день, чтобы я наконец ее нашел, и что если бы этого
не произошло, она отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.
Да, любовь поразила нас мгновенно. Я это знал в тот же день
уже, через час, когда мы оказались, не замечая города, у крем-
левской стены на набережной.
Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто
знали друг друга много лет. На другой день мы сговорились
встретиться там же, на москве-реке, и встретились. Майское со-
лнце светило нам. И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною
женой.
Она приходила ко мне каждый день, а ждать ее я начинал с
утра. Ожидание это выражалось в том, что я переставлял на столе
предметы. За десять минут я садился к оконцу и начинал прислу-
шиваться, не стукнет ли ветхая калитка. И как курьезно: до
встречи моей с нею в наш дворик мало кто приходил, просто ска-
зать, никто не приходил, а теперь мне казалось, что весь город

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от троту-
ара кольца резною чугунною решеткой. Небольшая площадка перед
домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался
сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в велико-
лепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом.
Дом назывался «домом Грибоедова» На том основании, что буд-
то бы некогда им владела тетка писателя — Александра сергеевича
грибоедова. Ну владела или не владела — мы того не знаем. По-
мнится даже, что, кажется, никакой тетки-домовладелицы у грибо-
едова не было… Однако дом так называется. Более того, один
московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже зна-
менитый писатель читал отрывки из «горя от ума» Этой самой тет-
ке, раскинувшейся на софе, а впрочем, черт его знает, может
быть, и читал, не важно это!
А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот
самый «массолит», Во главе которого стоял несчастный Михаил
Александрович Берлиоз до своего появления на патриарших прудах.
С легкой руки членов «массолита» Никто не называл дом «до-
мом грибоедова», А все говорили просто — «грибоедов»: «Я вчера
два часа протолкался у грибоедова», — «Ну и как?» — «В ялту на
месяц добился».- «Молодец!». Или: «пойди к Берлиозу, он сегодня
от четырех до пяти принимает в грибоедове…» И так далее.
«Массолит» Разместился в грибоедове так, что лучше и уютнее
не придумать. Всякий, входящий в грибоедов, прежде всего знако-
мился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с
групповыми, а также с индивидуальными фотографиями членов «мас-
солита», Которыми (фотографиями) были увешаны стены лестницы,
ведущей во второй этаж.
На дверях первой же комнаты в этом верхнем этаже виднелась
крупная надпись «рыбно-дачная секция», И тут же был изображен
карась, попавшийся на уду.
На дверях комнаты N 2 было написано что-то не совсем по-
нятное: «однодневная творческая путевка. Обращаться к м.В.Под-
ложной».
Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непо-
нятную надпись: «перелыгино». Потом у случайного посетителя
грибоедова начинали разбегаться глаза от надписей, пестревших
на ореховых теткиных дверях: «запись в очередь на бумагу у по-
клевкиной», «Касса», «Личные расчеты скетчистов»…
Прорезав длиннейшую очередь, начинавшуюся уже внизу в швей-
царской, можно было видеть надпись на двери, в которую ежесе-
кундно ломился народ: «квартирный вопрос».
За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на ко-
тором изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бур-
ке и с винтовкой за плечами. Пониже- пальмы и балкон, на бал-
коне — сидящий молодой человек с хохолком, глядящий куда-то
ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее
перо. Подпись: «полнооб»Емные творческие отпуска от двух недель
(рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, суук-
су, боровое, цихидзири, махинджаури, ленинград (зимний дво-
рец)». У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, чело-
век в полтораста.
Далее следовали, повинуясь прихотливым изгибам, под»Емам и
спускам грибоедовского дома, — «правление массолита», «Кассы
N 2, 3, 4, 5», «Редакционная коллегия», «Председатель мас-
солита», «Бильярдная», Различные подсобные учреждения, наконец,
тот самый зал с колоннадой, где тетка наслаждалась комедией
гениального племянника.
Всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей,
попав в грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живет-
ся счастливцам — членам «массолита», И черная зависть начинала
немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горь-
кие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении лите-
ратурным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать
овладеть членским «массолитским» Билетом, коричневым, пахнущим
дорогой кожей, с золотой широкой каймой, — известным всей мо-
скве билетом.
Кто скажет что-нибудь в защиту зависти ? Это чувство дрян-
ной категории, но все же надо войти и в положение посетителя.
Ведь то, что он видел в верхнем этаже, было не все и далеко еще
не все. Весь нижний этаж теткиного дома был занят рестораном, и
каким рестораном! По справедливости он считался самым лучшим в
Москве. И не только потому, что размещался он в двух больших
залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с
ассирийскими гривами, не только потому, что на каждом столике
помещалась лампа, накрытая шалью, не только потому, что туда не
мог проникнуть первый попавшийся человек с улицы, а еще и по-
тому, что качеством своей провизии грибоедов бил любой ресторан
в Москве, как хотел, и что эту провизию отпускали по самой
сходной цене, отнюдь не обременительной цене.
Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре,
который однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной
решетки грибоедова:
— ты где сегодня ужинаешь, амвросий?
— Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой фока! Арчибальд
арчибальдович шепнул мне сегодня, что будут порционные судачки
а натюрель. Виртуозная штука!
— Умеешь ты жить, амвросий!- Со вздохом отвечал тощий, за-
пущенный, с карбункулом на шее фока румяногубому гиганту, золо-
тистоволосому, пышнощекому амвросию-поэту.
— Никакого уменья особенного у меня нету, — возражал амв-
росий, а обыкновенное желание жить по-человечески. Ты хочешь
сказать, фока, что судачки можно встретить и в «колизее». Но в
«колизее» Порция судачков стоит тринадцать рублей пятнадцать
копеек, а у нас — пять пятьдесят! Кроме того, в «колизее» Су-
дачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии,
что ты не получишь в «колизее» Виноградной кистью по морде от

первого попавшего молодого человека, ворвавшегося с театраль-
ного проезда. Нет, я категорически против «колизея», — Гремел
на весь бульвар гастроном амвросий.- Не уговаривай меня, фока!
— Я не уговариваю тебя, амвросий, — пищал фока.- Дома можно
поужинать.
— Слуга покорный, — трубил амвросий, — представляю себе
твою жену, пытающуюся соорудить в кастрюльке в общей кухне дома
порционные судачки а натурель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, фока!- И,
напевая, амвросий устремлялся к веранде под тентом.
Эх-хо-хо… Да, было, было!.. Помнят московские старожилы
знаменитого грибоедова! Что отварные порционные судачки! Дешев-
ка это, милый амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой ка-
стрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и
свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А
филейчики из дроздов вам не нравились? _ С трюфелями? Перепела
по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А
в июле, когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные
дела держат в городе, — на веранде, в тени вьющегося винограда,
в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентань-
ер? Помните, амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим
вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы,
бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле
нарзан ?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..
В половине одиннадцатого часа того вечера, когда Берлиоз
погиб на патриарших, в грибоедове наверху была освещена только
одна комната, и в ней томились двенадцать литераторов, собрав-
шихся на заседание и ожидавших Михаила Александровича.
Сидящие на стульях, и на столах, и даже на двух подокон-
никах в комнате правления «массолита» Серьезно страдали от ду-
хоты. Ни одна свежая струя не проникала в открытые окна. Москва
отдавала накопленный за день в асфальте жар, и ясно было, что
ночь не принесет облегчения. Пахло луком из подвала теткиного
дома, где работала ресторанная кухня, и всем хотелось пить, все
нервничали и сердились.
Беллетрист бескудников — тихий, прилично одетый человек с
внимательными и в то же время неуловимыми глазами — вынул часы.
Стрелка ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по
циферблату, показал его соседу, поэту двубратскому, сидящему на
столе и от тоски болтающему ногами, обутыми в желтые туфли на
резиновом ходу.
— Однако, — проворчал двубратский.
— Хлопец, наверно, на клязьме застрял, — густым голосом
отозвалась настасья лукинишна непременова, московская купече-
ская сирота, ставшая писательницей и сочиняющая батальные мор-
ские рассказы под псевдонимом «штурман жорж».
— Позвольте!- Смело заговорил автор популярных скетчей за-
гривов.- Я и сам бы сейчас с удовольствием на балкончике чайку
попил, вместо того чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то на-
значено в десять?
— Сейчас хорошо на клязьме, — подзудила присутствующих
штурман жорж, зная, что дачный литераторский поселок перелыгино
на клязьме- общее больное место.- Теперь уж соловьи, наверно,
поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особен-
ности весной.
— Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой боле-
знью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не
видно, — ядовито и горько сказал новеллист иероним поприхин.
— Это уж как кому повезет, — прогудел с подоконника критик
абабков.
Радость загорелась в маленьких глазках штурман жоржа, и она
сказала, смягчая свое контральто:
— не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и
строится еще только семь, а нас в «массолите» Три тысячи.
— Три тысячи сто одиннадцать человек, — вставил кто-то из
угла.
— Ну вот видите, — проговорила штурман, — что же делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас…
— Генералы!- Напрямик врезался в склоку глухарев- сцена-
рист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
— Одни в пяти комнатах в перелыгине, — вслед ему сказал
глухарев.
— Лаврович один в шести, — вскричал денискин, — и столовая
дубом обшита!
— Э, сейчас не в этом дело, — прогудел абабков, — а в том,
что половина двенадцатого.
Начался шум, назревало что-то вроде бунта. Стали звонить в
ненавистное перелыгино, попали не в ту дачу, к лавровичу, узна-
ли, что лаврович ушел на реку, и совершенно от этого расстро-
ились. Наобум позвонили в комиссию изящной словесности по до-
бавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
— Он мог бы и позвонить!- Кричали денискин, глухарев и
квант.
Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович по-
звонить никуда. Далеко, далеко от грибоедова, в громадном зале,
освещенном тысячесвечовыми лампами, на трех цинковых столах
лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.
На первом- обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой
рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом — голова с вы-
битыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, ко-
торые не пугал резчайший свет, а на третьем — груда заскорузлых
тряпок.
Возле обезглавленного стояли: профессор судебной медицины,
паталогоанатом и его прозектор, представители следствия и вы-
званный по телефону от больной жены заместитель Михаила алек-
сандровича Берлиоза по «массолиту»- Литератор желдыбин.
Машина заехала за желдыбиным и, первым долгом, вместе со
следствием, отвезла его (около полуночи это было) на квартиру
убитого, где было произведено опечатание его бумаг, а затем уж
все поехали в морг.
Вот теперь стоящие у останков покойного совещались, как
лучше сделать: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить
тело в грибоедовском зале, просто закрыв погибшего наглухо до

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

устремился в него. Стукнет калитка, стукнет сердце, и, во-
образите, на уровне моего лица за окном обязательно чьи-нибудь
грязные сапоги. Точильщик. Ну, кому нужен точильщик в нашем
доме? Что точить? Какие ножи?
Она входила в калитку один раз, а биений сердца до этого я
испытывал не менее десяти. Я не лгу. А потом, когда приходил ее
час и стрелка показывала полдень, оно даже и не переставало
стучать до тех пор, пока без стука, почти совсем бесшумно, не
равнялись с окном туфли с черными замшевыми накладками-бантами,
стянутыми стальными пряжками.
Иногда она шалила и, задержавшись у второго оконца, посту-
кивала носком в стекло. Я в ту же секунду оказывался у этого
окна, но исчезала туфля, черный шелк, заслоняющий свет, ис-
чезал, — я шел ей открывать.
Никто не знал о нашей связи, за это я вам ручаюсь, хотя так
никогда и не бывает. Не знал ее муж, не знали знакомые. В ста-
реньком особнячке, где мне принадлежал этот подвал, знали, ко-
нечно, видели, что приходит ко мне какая-то женщина, но имени
ее не знали.
— А кто она такая?- Спросил иван, в высшей степени заин-
тересованный любовной историей.
Гость сделал жест, означавший, что он никогда и никому не
скажет, и продолжал свой рассказ.
Ивану стало известным, что мастер и незнакомка полюбили
друг друга так крепко, что стали совершенно неразлучны. Иван
представлял себе ясно уже и две комнаты в подвале особнячка, в
которых были всегда сумерки из-за сирени и забора. Красную по-
тертую мебель, бюро, на нем часы, звеневшие каждые плчаса, и
книги, книги от крашеного пола до закопченого потолка, и печку.
Иван узнал, что гость его и тайная жена уже в первые дни
своей связи пришли к заключению, что столкнула их на углу твер-
ской и переулка сама судьба и что созданы они друг для друга
навек.
Иван узнал из рассказа гостя, как проводили день возлюблен-
ные. Она приходила, и первым долгом надевала фартук, и в узкой
передней, где находилась та самая раковина, которой гордился
почему-то бедный больной, на деревянном столе зажигала керосин-
ку, и готовила завтрак, и накрывала его в первой комнате на
овальном столе. Когда шли майские грозы и мимо подслеповатых
окон шумно катилась в подворотню вода, угрожая залить последний
приют, влюбленные растапливали печку и пекли в ней картофель.
От картофеля валил пар, черная картофельная шелуха пачкала
пальцы. В подвальчике слышался смех, деревья в саду сбрасывали
с себя после дождя обломанные веточки, белые кисти. Когда кон-
чились грозы и пришло душное лето, в вазе появились долгождан-
ные и обоими любимые розы.
Тот, кто называл себя мастером, работал, а она, запустив в
волосы тонкие с остро отточенными ногтями пальцы, перечитывала
написанное, а перечитав, шила вот эту самую шапочку. Иногда она
сидела на корточках у нижних полок или стояла на стуле у верх-
них и тряпкой вытирала сотни пыльных корешков. Она сулила сла-
ву, она подгоняла его и вот тут-то стала называть мастером. Она
дождалась этих обещаных уже последних слов о пятом прокураторе
иудеи, нараспев и громко повторяла отдельные фразы, которые ей
нравились, и говорила, что в этом романе ее жизнь.
Он был дописан в августе месяце, был отдан какой-то безве-
стной машинистке, и та перепечатала его в пяти экземплярах. И,
наконец, настал час, когда пришлось покинуть тайный приют и
выйти в жизнь.
— И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда моя жизнь
кончилась, — прошептал мастер и поник головой, и долго качалась
печальная черная шапочка с желтой буквой»М». Он повел дальше
свой рассказ, но тот стал несколько бессвязен. Можно было по-
нять только одно, что тогда с гостем ивана случилась какая-то
катастрофа.
— Я впервые попал в мир литературы, но теперь, когда уже
все кончилось и гибель моя налицо, вспоминаю о нем с ужасом!-
Торжественно прошептал мастер и поднял руку.- Да, он чрезвычай-
но поразил меня, ах, как поразил!
— Кто?- Чуть слышно шепнул иван, опасаясь перебивать взвол-
нованного рассказчика.
— Да редактор, я же говорю, редактор. Да, так он прочитал.
Он смотрел на меня так, как будто у меня щека была раздута флю-
сом, как-то косился в угол и даже сконфуженно хихикнул. Он без
нужды мял манускрипт и крякал. Вопросы, которые он мне задавал,
показались мне сумасшедшими. Не говоря ничего по существу рома-
на, он спрашивал меня о том, кто я таков и откуда я взялся,
давно ли пишу и почему обо мне ничего не было слышно раньше, и
даже задал, с моей точки зрения, совсем идиотский вопрос: кто
это меня надоумил сочинить роман на такую странную тему?
Наконец, он мне надоел, и я спросил его напрямик, будет ли
он печатать роман или не будет.
Тут он засуетился, начал что-то мямлить и заявил, что само-
лично решить вопрос он не может, что с моим произведением до-
лжны ознакомиться другие члены редакционной коллегии, именно
критики латунский и ариман и литератор мстислав лаврович. Он
просил меня прийти через две недели.
Я пришел через две недели и был принят какой-то девицей со
скошенными к носу от постоянного вранья глазами.
— Это лапшенникова, секретарь редакции, — усмехнувшись,
сказал иван, хорошо знающий тот мир, который так гневно описы-
вал его гость.
— Может быть, — отрезал тот, — так вот, от нее я получил
свой роман, уже порядочно засаленный и растрепанный. Стараясь
не попадать своими глазами в мои, лапшенникова сообщила мне,
что редакция обеспечена материалами на два года вперед и что
поэтому вопрос о напечатании моего романа, как она выразилась,

отпадает.
— Что я помню после этого?- Бормотал мастер, потирая висок,
— да, осыпавшиеся красные лепестки на титульном листе и еще
глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню.
Рассказ иванова гостя становился все путаннее, все более
наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой
дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то
еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на
борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!
— Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, —
бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный
лист, и иван догадался из дальнейших путанных фраз, что какой-
то другой редактор напечатал большой отрывок из романа того,
кто называл себя мастером.
По словам его, прошло не более двух дней, как в другой га-
зете появилась статья критика аримана, которая называлась «Враг
под крылом редактора», в которой говорилось, что иванов гость,
пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку
протащить в печать апологию иисуса христа.
— А, помню, помню!- Вскричал иван.- Но я забыл, как ваша
фамилия!
— Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, — ответил
гость.- Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью
мстислава лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее
предполагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому бо-
гомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!)
Ее в печать.
Остолбенев от этого слова «Пилатчина», я развернул третью
газету. Здесь было две статьи: одна- латунского, а другая- под-
писанная буквами «Н.Э.». Уверяю вас, что произведения аримана и
лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным ла-
тунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья латун-
ского «Воинствующий старообрядец». Я так увлекся чтением статей
о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) пред-
стала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газета-
ми. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Спер-
ва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча
рукою по столу, сказала, что она отравит латунского.
Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.
— Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан,
больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на
коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы
больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со
мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жи-
зни… У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте се-
бе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой
странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен.
И- представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в
душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт
знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.
Так вот в то самое время открылась калиточка нашего садика,
денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома.
И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу
к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро
свел со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом.
Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор
иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальше- больше, он стал за-
ходить ко мне. Я узнал, что он холост, что живет рядом со мной
примерно в такой же квартирке, но что ему тесно там, и прочее.
К себе как-то не звал. Жене моей он не понравился до чрезвычай-
ности. Но я заступился за него. Она сказала:
— делай как хочешь, но говорю тебе, что этот человек про-
изводит на меня впечатление отталкивающее.
Я рассмеялся. Да, но чем, собственно говоря, он меня при-
влек? Дело в том, что вообще человек без сюрприза внутри, в
своем ящике, неинтересен. Такой сюрприз в своем ящике алоизий
(да, я забыл сказать, что моего нового знакомого звали алоизий
могарыч)- имел. Именно, нигде до того я не встречал и уверен,
что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал ало-
изий. Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете,
алоизий об»Яснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно
было, что об»яснение это ему не стоило ровно ничего. То же са-
мое с жизненными явлениями и вопросами. Но этого было мало.
Покорил меня алоизий своею страстью к литературе. Он не успоко-
ился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему мой роман
весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень ле-
стно, но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом,
рассказал все замечания редактора, касающиеся этого романа. Он
попадал из ста раз сто раз. Кроме того, он совершенно точно
об»Яснил мне, и я догадывался, что это безошибочно, почему мой
роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава такая-то
идти не может…
Статьи не прекращались. Над первыми из них я смеялся. Но
чем больше их появлялось, тем более менялось мое отношение к
ним. Второй стадией была стадия удивления. Что-то на редкость
фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строч-
ке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все
казалось, — и я не мог от этого отделаться, — что авторы этих
статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость
вызывается именно этим. А затем, представьте себе, наступила
третья стадия- страха. Нет, не страха этих статей, поймите, а
страха перед другими, совершенно не относящимися к ним или к
роману вещами. Так, например, я стал бояться темноты. Словом,
наступила стадия психического заболевания. Стоило мне перед
сном потушить лампу в маленькой комнате, как мне казалось, что
через оконце, хотя оно и было закрыто, влезает какой-то спрут с
очень длинными и холодными щупальцами. И спать мне пришлось с
огнем.
Моя возлюбленная очень изменилась (про спрута я ей, конеч-
но, не говорил. Но она видела, что со мной творится что-то не-
ладное), похудела и побледнела, перестала смеяться и все про-
сила меня простить ее за то, что она советовала мне, чтобы я
напечатал отрывок. Она говорила, чтобы я, бросив все, уехал на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

подбородка черным платком?
Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совер-
шенно напрасно возмущались и кричали денискин, глухарев и квант
с бескудниковым. Ровно в полночь все двенадцать литераторов
покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять про
себя недобрым словом помянули Михаила Александровича: все сто-
лики на веранде, натурально, оказались уже занятыми, и пришлось
оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвене-
ло, посыпалось, запрыгало. И тотчас тоненький мужской голос
отчаянно закричал под музыку: «аллилуйя!!» Это ударил знамени-
тый грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как будто за-
светились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лоша-
ди, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвав-
шись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.
Заплясал глухарев с поэтессой тамарой полумесяц, заплясал
квант, заплясал жукопов — романист с какой-то киноактрисой в
желтом платье. Плясали: драгунский, чердакчи, маленький дени-
скин с гигантской штурман жоржем, плясала красавица архитектор
семейкина-галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогож-
ковых брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и
приезжие, писатель иоганн из кронштадта, какой-то витя куфтик
из ростова, кажется, режиссер, с лиловым лишаем во всю щеку,
плясали виднейшие представители поэтического подраздела «мас-
солита», То есть павианов, богохульский, сладкий, шничкин и
адельфина буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в
стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то
очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого
лука, плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в
оранжевом шелковом измятом платьице.
Оплывая потом, официанты несли над головами запотевшие
кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: «виноват, граж-
данин!» Где-то в рупоре голос командовал: «карский раз! Зубрик
два! Фляки господарские!!» Тонкий голос уже не пел, а завывал:
«аллилуйя!». Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал
грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спуска-
ли в кухню. Словом ад.
И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду чер-
ноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке и царственным
взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что
было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широ-
ким кожаным поясом, из-за которого торчали рукояти пистолетов,
а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в
караибском море под его командой бриг под черным гробовым фла-
гом с адамовой головой.
Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких караибских
морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и
не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым.
Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чу-
гунная решетка и за ней бульвар… И плавится лед в вазочке, и
видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то бычьи глаза, и
страшно, страшно… О боги, боги мои, яду мне, яду!..
И вдруг за столиком вспорхнуло слово: «Берлиоз!!» Вдруг
джаз развалился и затих , как будто кто-то хлопнул по нему ку-
лаком. «Что, что, что, что?!!» — «Берлиоз!!!». И пошли вскаки-
вать, пошли вскакивать.
Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле
Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас
же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную
телеграмму и немедленно послать ее.
Но какую телеграмму, спросим мы, и куда? И зачем ее посы-
лать? В самом деле, куда? И на что нужна какая бы то ни было
телеграмма тому, чей расплющенный затылок сдавлен сейчас в ре-
зиновых руках прозектора, чью шею сейчас колет кривыми иглами
профессор? Погиб он и не нужна ему никакая телеграмма. Все кон-
чено, не будем больше загружать телеграф.
Да, погиб, погиб… Но мы то ведь живы!
Да, взметнулась волна горя, но подержалась, подержалась и
стала спадать, и кой-кто уже вернулся к своему столику и- спер-
ва украдкой, а потом и в открытую — выпил водочки и закусил. В
самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй? Чем мы
поможем Михаилу Александровичу? Тем, что голодными останемся?
Да ведь мы-то живы!
Натурально, рояль закрыли на ключ, джаз разошелся, несколь-
ко журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Стало
известно, что приехал из морга желдыбин. Он поместился в каби-
нете покойного наверху, и тут же прокатился слух, что он и бу-
дет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех
двенадцать членов правления, и на срочно начавшемся в кабинете
Берлиоза заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов
об убранстве колонного грибоедовского зала, о перевозе тела из
морга в этот зал, об открытии доступа в него и о прочем, свя-
занном с прискорбным событием.
А ресторан зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею до
закрытия, то есть до четырех часов утра, если бы не произошло
нечто, уже совершенно из ряду вон выходящее и поразившее ресто-
ранных гостей гораздо больнее, чем известие о гибели Берлиоза.
Первыми заволновались лихачи, дежурившие у ворот грибоедов-
ского дома. Слышно было, как один из них, приподнявшись на коз-
лах прокричал:
— тю! Вы только поглядите!
Вслед за тем, откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспых-
нул огонечек и стал приближаться к веранде. Сидящие за столика-
ми стали приподниматься и всматриваться и увидели, что вместе с
огонечком шествует к ресторану белое привидение. Когда оно при-
близилось к самому трельяжу, все как закостенели за столиками с
кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышед-

ший в этот момент из дверей ресторанной вешалки во двор, чтобы
покурить, затоптал папиросу и двинулся было к привидению с яв-
ной целью преградить ему доступ в ресторан, но почему-то не
сделал этого и остановился, глуповато улыбаясь.
И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно
вступило на веранду. Тут все увидели, что это — никакое не при-
видение, а Иван николаевич Бездомный — известнейший поэт.
Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на
груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со
стершимся изображением известного святого, и в полосатых белых
кальсонах. В руке Иван николаевич нес зажженную венчальную све-
чу. Правая щека Ивана николаевича была свежеизодрана. Трудно
даже измерить глубину молчания, воцарившегося на веранде. Видно
было, как у одного из официантов пиво течет из покосившейся
набок кружки на пол.
Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
— здорово, други!- После чего заглянул под ближайший столик
и воскликнул тоскливо:- нет, его здесь нет!
Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:
— готово дело. Белая горячка.
А второй, женский, испуганный, произнес слова:
— как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?
Это Иван николаевич услыхал и отозвался:
— дважды хотели задержать, в скатертном и здесь, на брон-
ной, да я махнул через забор и, видите, щеку изорвал!- Тут Иван
николаевич поднял свечу и вскричал:- братья во литературе!
(Осипший голос его окреп и стал горячей) слушайте меня все! Он
появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неопису-
емых бед!
— Что? Что? Что он сказал? Кто появился?- Понеслись голоса
со всех сторон.
— Консультант!- Ответил Иван, — и этот консультант сейчас
убил на патриарших мишу Берлиоза.
Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг
Иванова огня сдвинулась толпа.
— Виноват, виноват, скажите точнее, — послышался над ухом
Ивана тихий и вежливый голос, — скажите, как это убил? Кто
убил?
— Иностранный консультант, профессор и шпион!- Озираясь,
отозвался Иван.
— А как его фамилия? — Тихо спросили на ухо.
— То-то фамилия!- В тоске крикнул Иван, — кабы я знал фами-
лию! Не разглядел я фамилию на визитной карточке… Помню толь-
ко первую букву «ве», На «ве » Фамилия! Какая же это фамилия на
ве?- Схватившись рукою за лоб, сам у себя спросил Иван и вдруг
забормотал:- ве, ве, ве! Ва… Во… Вашнер? Вагнер? Вайнер?
Вегнер? Винтер?- Волосы на голове Ивана стали ездить от напря-
жения.
— Вульф?- Жалостно выкрикнула какая-то женщина.
Иван рассердился.
— Дура!- Прокричал он, ища глазами крикнувшую.- Причем
здесь вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во… Нет! Так не
вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в милицию, чтобы
выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. Да
не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то жирный, клет-
чатый… Пенсне треснуло… И кот черный, жирный. А я пока что
обыщу грибоедова… Я чую, что он здесь!
Иван впал в беспокойство, растолкал окружающих, начал раз-
махивать свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы.
Тут послышалось слово: «доктора!»- И чье-то ласковое мясистое
лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, появилось перед ива-
ном.
— Товарищ Бездомный, — заговорило это лицо юбилейным голо-
сом, — успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого
Михаила Александровича… Нет, просто миши Берлиоза. Мы все это
прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят
вас в постель, и вы забудетесь…
— Ты, — оскалившись, перебил Иван, — понимаешь ли, что надо
поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями!
Кретин!
— Товарищ Бездомный, помилуйте, — ответило лицо, краснея,
пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
— Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, — с тихой ненави-
стью сказал Иван николаевич.
Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из
правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое
лицо по уху.
Тут догадались броситься на Ивана- и бросились. Свеча по-
гасла, и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны.
Иван испустил страшный боевой вопль, слышный к общему соблазну,
даже на бульваре, и начал защищаться. Зазвенела падающая со
столов посуда, закричали женщины.
Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел
разговор между командиром брига и швейцаром.
— Ты видел, что он в подштанниках?- Холодно спрашивал пи-
рат.
— Да ведь, арчибальд арчибальдович, — труся, отвечал швей-
цар, — как же я могу их не допустить, если они- член массолита?
— Ты видел, что он в подштанниках?- Повторял пират.
— Помилуйте, арчибальд арчибальдович, — багровея, говорил
швейцар, — что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде
дамы сидят.
— Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно, — отвечал
пират, буквально сжигая швейцара глазами, — а это милиции не
все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы
только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и
только в одно место- в отделение милиции! А ты, если швейцар,
должен знать, что увидев такого человека, ты должен, не медля
ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь?
Ополоумевший швейцар услыхал с веранды уханье, бой посуды и
женские крики.
— Ну что с тобой сделать за это?- Спросил флибустьер.
Кожа на лице швейцара приняла тифозный оттенок, а глаза

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

юг к черному морю, истратив на эту поездку все оставшиеся от
ста тысяч деньги.
Она была очень настойчива, а я, чтобы не спорить (что-то
подсказывало мне, что не придется уехать к черному морю),
обещал ей это сделать на днях. Но она сказала, что она сама
возьмет мне билет. Тогда я вынул все свои деньги, то есть около
десяти тысяч рублей, и отдал ей.
— Зачем так много?- Удивилась она.
Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее по-
беречь деньги до моего от»езда. Она взяла их, уложила в сумоч-
ку, стала целовать меня и говорить, что ей легче было бы уме-
реть, чем покидать меня в таком состоянии одного, но что ее
ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она
умоляла меня не бояться ничего.
Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег
на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения,
что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Кар-
манные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а
проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма вы-
давит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в
чернилах. Я встал человеком, который уже не владеет собой. Я
вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к
моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У
меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Ког-
да они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало не-
много легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бу-
тылку белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка.
От этого страх притупился несколько- настолько, по крайней ме-
ре, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл
дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:
— догадайся, что случилась беда. Приди, приди, приди!
Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь.
Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые спи-
ски романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно
трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно.
Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между по-
леньями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал
меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопроти-
вляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной,
желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но
слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда,
когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их.
В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое
прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился
отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на двор.
Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил:
— кто там?
И голос, ее голос, ответил мне:
— это я.
Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она
шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щека-
ми и развившимися волосами, дрожащая. Я мог произнести только
слово:
— ты… Ты?- И голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она
освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую
комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки
на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась
снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь,
а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.
Когда она утихла, я сказал:
— я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страш-
но.
Она поднялась и заговорила:
— боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу,
я тебя спасу. Что же это такое?
Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как
холодные руки гладят мне лоб.
— Я тебя вылечу, вылечу, — бормотала она, впиваясь мне в
плечи, — ты восстановишь его. Зачем, зачем я не оставила у себя
один экземпляр!
Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятно.
Затем, сжав губы, она принялась собирать и расправлять обгорев-
шие листы. Это была какая-то глава из середины романа, не по-
мню, какая. Она аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула
их в бумагу, перевязала лентой. Все ее действия показывали, что
она полна решимости и что она овладела собой. Она потребовала
вина и, выпив, заговорила спокойнее.
— Вот как приходится платить за ложь, — говорила она, — и
больше я не хочу лгать. Я осталась бы у тебя и сейчас, но мне
не хочется это делать таким образом. Я не хочу, чтобы у него
навсегда осталось в памяти, что я убежала от него ночью. Он не
сделал мне никогда никакого зла. Его вызвали внезапно, у них на
заводе пожар. Но он вернется скоро. Я об»Яснюсь с ним завтра
утром, скажу, что люблю другого, и навсегда вернусь к тебе.
Ответь мне, ты, может быть, не хочешь этого?
— Бедная моя, бедная, — сказал я ей, — я не допущу, чтобы
ты это сделала. Со мною будет нехорошо, и я не хочу, чтобы ты
погибала вместе со мной.
— Только эта причина?- Спросила она и приблизила свои глаза
к моим.
— Только эта.
Она страшно оживилась, припала ко мне, обвивая мою шею, и
сказала:
— я погибаю вместе с тобою. Утром я буду у тебя.
И вот последнее, что я помню в моей жизни, это- полоску
света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся
прядь, ее берет и ее полные решимости глаза. Еще помню черный

силуэт на пороге наружной двери и белый сверток.
— Я проводил бы тебя, но я уже не в силах идти один обрат-
но, я боюсь.
— Не бойся. Потерпи несколько часов. Завтра утром я буду у
тебя.- Это и были ее последние слова в моей жизни.
— Тсс!- Вдруг сам себя прервал больной и поднял палец, —
беспокойная сегодня лунная ночь.
Он скрылся на балконе. Иван слышал, как проехали колесики
по коридору, кто-то всхлипнул или вскрикнул слабо.
Когда все затихло, гость вернулся и сообщил, что 120-я ко-
мната получила жильца. Привезли кого-то, который просит вернуть
ему голову. Оба собеседника помолчали в тревоге, но, успокоив-
шись, вернулись к прерванному рассказу. Гость раскрыл было рот,
но ночка точно была беспокойная. Голоса еще слышались в коридо-
ре, и гость начал говорить ивану на ухо так тихо, что то, что
он рассказал, стало известно одному поэту только, за исключени-
ем первой фразы:
— через четверть часа после того, как она покинула меня, ко
мне в окна постучали.
То, о чем рассказывал больной на ухо, по-видимому, очень
волновало его. Судороги то и дело проходили по его лицу. В гла-
зах его плавал и метался страх и ярость. Рассказчик указывал
рукою куда-то в сторону луны, которая давно уже ушла с балкона.
Лишь тогда, когда перестали доноситься всякие звуки извне,
гость отодвинулся от ивана и заговорил погромче.
— Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом
пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем
дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впе-
реди меня и внизу- слабенько освещенные, закрытые шторами мои
оконца, я припал к первому из них и прислушался- в комнатах
моих играл патефон. Это все, что я расслышал.Но разглядеть ни-
чего не мог. Постояв немного, я вышел за калитку в переулок. В
нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала
меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх,
ставший моим постоянным спутником, доводили меня до ис-
ступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было
бы броситься под трамвай на той улице, в которую выходил мой
переулок. Издали я видел эти наполненные светом, обледеневшие
ящики и слышал их омерзительный скрежет на морозе. Но, дорогой
мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой
клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся
трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас.
Но вы же могли дать знать ей, — сказал иван, сочувствуя
бедному больному, — кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь
она их, конечно, сохранила?
— Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, оче-
видно, не понимаете меня? Или, вернее, я утратил бывшую у меня
некогда способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не
очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, —
гость благоговейно посмотрел во тьму ночи, — легло бы письмо из
сумасшедшего дома. Разве можно посылать такие письма, имея та-
кой адрес? Душевнобольной? Вы шутите, мой друг! Нет, сделать ее
несчастной? На это я не способен.
Иван не сумел возразить на это, но молчаливый иван сочувст-
вовал гостю, сострадал ему. А тот кивал от муки своих вос-
поминаний головою в черной шапочке и говорил так:
— бедная женщина. Впрочем, у меня есть надежда, что она
забыла меня!
— Но вы можете выздороветь…- Робко сказал иван.
— Я неизлечим, — спокойно ответил гость, — когда стравин-
ский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гума-
нен и просто хочет утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне
здесь гораздо лучше. Да, так на чем бишь, я остановился? Мороз,
эти летящие трамваи. Я знал, что эта клиника уже открылась, и
через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За городом я,
наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то слома-
лось в грузовике, я подошел к шоферу, это было километрах в
четырех за заставой, и, к моему удивлению, он сжалился надо
мной. Машина шла сюда. И он повез меня. Я отделался тем, что
отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили. И вот четвер-
тый месяц я здесь. И, знаете ли, нахожу, что здесь очень и
очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой
сосед, право! Я вот, например, хотел об»ехать весь земной шар.
Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначи-
тельный кусок этого шара. Думаю, что это не самое худшее, что
есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к
нам, на балконе завьется плющ, как обещает прасковья федоровна.
Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она
ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора.
— Скажите мне, а что было дальше с иешуа и пилатом, — по-
просил иван, — умоляю, я хочу знать.
— Ах нет, нет, — болезненно дернувшись, ответил гость, — я
вспомнить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с патри-
арших прудов сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До
свидания.
И раньше, чем иван опомнился, закрылась решетка с тихим
звоном, и гость скрылся.

Глава 14

Слава петуху

Не выдержали нервы, как говорится, и римский не дождался
окончания составления протокола и бежал в свой кабинет. Он си-
дел за столом и воспаленными глазами глядел на лежащие перед
ним магические червонцы. Ум финдиректора заходил за разум. Сна-
ружи несся ровный гул. Публика потоками выливалась из здания
варьете на улицу. До чрезвычайно обострившегося слуха фининс-
пектора вдруг донеслась отчетливая милицейская трель. Сама по
себе она уж никогда не сулит ничего приятного. А когда она по-
вторилась и к ней на помощь вступила другая, более властная и
продолжительная, а затем присоединился и явственно слышный го-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

помертвели. Ему померещилось, что черные волосы, теперь приче-
санные на пробор, покрылись огненным шелком. Исчезли пластрон и
фрак, и за ременным поясом возникла ручка пистолета. Швейцар
представил себя повешенным на фор-марса-рее. Своими глазами
увидел он свой собственный высунутый язык и безжизненную голо-
ву, упавшую на плечо, и даже услыхал плеск волны за бортом.
Колени швейцара подогнулись. Но тут флибустьер сжалился над ним
и погасил свой острый взор.
— Смотри, николай! Это в последний раз. Нам таких швейцаров
в ресторане и даром не надо. Ты в церковь сторожем поступи.-
Проговорив это, командир скомандовал точно, ясно, быстро:- пан-
телея из буфетной. Милиционера. Протокол. Машину. В психи-
атрическую.- И добавил:- свисти!
Через четверть часа чрезвычайно пораженная публика не толь-
ко в ресторане, но и на самом бульваре и в окнах домов, выходя-
щих в сад ресторана, видела, как из ворот грибоедова пантелей,
швейцар, милиционер, официант и поэт рюхин выносили спеленато-
го, как куклу, молодого человека, который, заливаясь слезами,
плевался, норовя попасть именно в рюхина, давился слезами и
кричал:
— сволочь!
Шофер грузовой машины со злым лицом заводил мотор. Рядом
лихач горячил лошадь, бил ее покрупу сиреневыми возжами, кри-
чал:
— а вот на беговой! Я возил в психическую!
Кругом гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие, сло-
вом, был гадкий, гнусный, соблазнительный, свинский скандал,
который кончился лишь тогда, когда грузовик унес на себе от
ворот грибоедова несчастного Ивана николаевича, милиционера,
пантелея и рюхина.

Глава 6
Шизофрения, как и было сказано

Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники, не-
давно отстроенной под Москвой на берегу реки, вошел человек с
острой бородкой и облаченный в белый халат, была половина вто-
рого ночи. Трое санитаров не спускали глаз с Ивана николаевича,
сидящего на дИване. Тут же находился и крайне взволнованный
поэт рюхин. Полотенца, которыми был связан Иван николаевич,
лежали грудой на том же дИване. Руки и ноги Ивана николаевича
были свободны.
Увидев вошедшего, рюхин побледнел, кашлянул, и робко ска-
зал:
— здравствуйте, доктор.
Доктор поклонился рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него,
а на Ивана николаевича.
Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув
брови, и даже не шевельнулся при входе врача.
— Вот, доктор, — почему-то таинственным шепотом заговорил
рюхин, пугливо оглядываясь на Ивана николаевича, — известный
поэт Иван Бездомный… Вот, видите ли… Мы опасаемся, не белая
ли горячка…
— Сильно пил?- Сквозь зубы спросил доктор.
— Нет, выпивал, но не так, чтобы уж…
— Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?
— Нет, — вздрогнув, ответил рюхин, — я его вчера видел и
сегодня утром. Он был совершенно здоров…
— А почему в кальсонах? С постели взяли?
— Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде…
— Ага, ага, — очень удовлетворенно сказал доктор, — а по-
чему ссадины? Дрался с кем-нибудь?
— Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного… И
еще кое-кого…
— Так, так, так, — сказал доктор и, повернувшись к Ивану,
добавил:- здравствуйте!
— Здорово, вредитель!- Злобно и громко ответил Иван.
Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на
вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, лов-
ким жестом снял очки, приподняв полу халата, спрятал их в за-
дний карман брюк, а затем спросил у Ивана:
— сколько вам лет?
— Подите вы от меня к чертям, в самом деле!- Грубо закричал
Иван и отвернулся.
— Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь
неприятное?
— Мне двадцать три года, — возбужденно заговорил Иван, — и
я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида!-
Отнесся он отдельно к рюхину.
— А на что же вы хотите пожаловаться?
— На то, что меня, здорового человека, схватили и силой
приволокли в сумасшедший дом!- В гневе ответил Иван.
Здесь рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно ни-
какого безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были
в грибоедове, они превратились в прежние, ясные.
«Батюшки!- Испуганно подумал рюхин, — да он и впрямь нор-
мален? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его
притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана…»
— Вы находитесь, — спокойно заговорил врач, присаживаясь на
белый табурет на блестящей ноге, — не в сумасшедшем доме, а в
клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет
надобности.
Иван николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:
— слава те господи! Нашелся наконец хоть один нормальный
среди идиотов, из которых первый- балбес и бездарность сашка!
— Кто этот сашка-бездарность?- Осведомился врач.

— А вот он, рюхин!- Ответил Иван и ткнул грязным пальцем в
направлении рюхина.
Тот вспыхнул от негодования.
«Это он мне вместо спасибо!- Горько подумал он, — за то,
что я принял в нем участие! Вот уж, действительно, дрянь!»
— Типичный кулачок по своей психологии, — заговорил Иван
николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать рюхина, — и
притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария. Посмо-
трите на его постную физиономию и сличите с теми звучными сти-
хами, которые он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе… «Взвей-
тесь!» Да «развейтесь!»… А вы загляните к нему внутрь- что он
там думает… Вы ахнете! И Иван николаевич зловеще рассмеялся.
Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что
он отогрел у себя на груди змею, что он принял участие в том,
кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать
ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?!
— А почему вас, собственно, доставили к нам?- Спросил врач,
внимательно выслушав обличения Бездомного.
— Да черт их возьми, олухов! Схватили, связали какими-то
тряпками и поволокли в грузовике!
— Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в
одном белье?
— Ничего тут нету удивительного, — ответил Иван, — пошел я
купаться на Москва-реку, ну и попятили мою одежу, а эту дрянь
оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, по-
тому что спешил в ресторан к грибоедову.
Врач вопросительно посмотрел на рюхина, и тот хмуро пробор-
мотал:
— ресторан так называется.
— Ага, — сказал врач, — а почему так спешили? Какое-нибудь
деловое свидание?
— Консультанта я ловлю, — ответил Иван николаевич и тревож-
но оглянулся.
— Какого консультанта?
— Вы Берлиоза знаете?- Спросил Иван многозначительно.
— Это… Композитор?
Иван расстроился.
— Какой там композитор? Ах да, да нет! Композитор- это
однофамилец миши Берлиоза!
Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось об»яснить.
— Секретаря массолита Берлиоза сегодня вечером задавило
трамваем на патриарших.
— Не ври ты, чего не знаешь!- Рассердился на рюхина Иван, —
я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!
— Толкнул?
— Да при чем здесь «Толкнул»?- Сердясь на общую бестол-
ковость, воскликнул Иван, — такому и толкать не надо! Он такие
штуки может выделывать, что только держись! Он заранее знал,
что Берлиоз попадет под трамвай!
— А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?
— То-то и беда, что только я и Берлиоз.
— Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убий-
цу?- Тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом хала-
те, сидящей за столом в сторонке. Та вынула лист и стала за-
полнять пустые места в его графах.
— Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку…
— Вот эту?- Спросил врач, указывая на изломанную свечку,
лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной.
— Эту самую, и…
— А иконка зачем?
— Ну да, иконка…- Иван покраснел, — иконка-то больше все-
го и испугала, — он опять ткнул пальцем в сторону рюхина, — но
дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо… С
нечистой силой знается… И так его не поймаешь.
Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили
с Ивана.
— Да-с, — продолжал Иван, — знается! Тут факт бесповорот-
ный. Он лично с понтием пилатом разговаривал. Да нечего на меня
так смотреть! Верно говорю! Все видел- и балкон и пальмы. Был,
словом, у понтия пилата, за это я ручаюсь.
— Ну-те, ну-те…
— Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побе-
жал…
Вдруг часы ударили два раза.
— Эге-ге!- Воскликнул Иван и поднялся с дИвана, — два часа,
а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?
— Пропустите к телефону, — приказал врач санитарам.
Иван ухватился за трубку, а женщина в это время тихо спро-
сила у рюхина:
— женат он?
— Холост, — испуганно ответил рюхин.
— Член профсоюза?
— Да.
— Милиция?- Закричал Иван в трубку, — милиция? Товарищ де-
журный, распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоцикле-
тов с пулеметами для поимки иностранного консультанта. Что?
Заезжайте за мною, я сам с вами поеду… Говорит поэт Бездомный
из сумасшедшего дома… Как ваш адрес?- Шепотом спросил без-
домный у доктора, прикрывая трубку ладонью, — а потом опять
закричал в трубку:- вы слушаете? Алло!.. Безобразие!- Вдруг
завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к
врачу, протянул ему руку, сухо сказал «До свидания» и собрался
уходить.
Помилуйте, куда же вы хотите идти?- Заговорил врач, вгляды-
ваясь в глаза Ивана, — глубокой ночью, в белье… Вы плохо чув-
ствуете себя, останьтесь у нас!
— Пропустите-ка, — сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у
дверей.- Пустите вы или нет?- Страшным голосом крикнул поэт.
Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике, и на его
стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка и запаян-
ная ампула.
— Ах так?!- Дико и затравленно озираясь, произнес Иван, —
ну ладно же! Прощайте…- И головою вперед он бросился в штору

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

гот, и даже какое-то улюлюкание, финдиректор сразу понял, что
на улице совершилось еще что-то скандальное и пакостное. И что
это, как бы ни хотелось отмахнуться от него, находится в тесне-
йшей связи с отвратительным сеансом, произведенным черным магом
и его помощниками. Чуткий финдиректор нисколько не ошибся.
Лишь только он глянул в окно, выходящее на садовую, лицо
его перекосилось, и он не прошептал, а прошипел:
— я так и знал!
В ярком свете сильнейших уличных фонарей он увидел на тро-
туаре внизу под собой даму в одной сорочке и панталонах фи-
олетового цвета. На голове у дамы, правда, была шляпка, а в
руках зонтик.
Вокруг этой дамы, находящейся в состоянии полного смятения,
то приседающей, то порывающейся бежать куда-то, волновалась
толпа, издавая тот самый хохот, от которого у финдиректора про-
ходил по спине мороз. Возле дамы метался какой-то гражданин,
сдирающий с себя летнее пальто и от волнения никак не справля-
ющийся с рукавом, в котором застряла рука.
Крики и ревущий хохот донеслись и из другого места — именно
от левого под»Езда, и, повернув туда голову, григорий данилович
увидал вторую даму, в розовом белье. Та прыгнула с мостовой на
тротуар, стремясь скрыться в под»езде, но вытекавшая публика
пеграждала ей путь, и бедная жертва своего легкомыслия и стра-
сти к нарядам, обманутая фирмой проклятого фагота, мечтала
только об одном — провалиться сквозь землю. Милиционер устрем-
лялся к несчастной, буравя воздух свистом, а за милиционером
поспешали какие-то развеселые молодые люди в кепках. Они-то и
испускали этот самый хохот и улюлюканье.
Усатый худой лихач подлетел к первой раздетой и с размаху
осадил костлявую разбитую лошадь. Лицо усача радостно ухмыля-
лось.
Римский стукнул себя кулаком по голове, плюнул и отскочил
от окна.
Он посидел некоторое время у стола, прислушиваясь к улице.
Свист в разных точках достиг высшей силы, а потом стал спадать.
Скандал, к удивлению римского, ликвидировался как-то неожиданно
быстро.
Наставала пора действовать, приходилось пить горькую чашу
ответственности. Аппараты были исправлены во время третьего
отделения, надо было звонить, сообщить о происшедшем, просить
помощи, отвираться, валить все на лиходеева, выгораживать само-
го себя и так далее. Тьфу ты дьявол! Два раза расстроенный ди-
ректор клал руку на трубку и дважды ее снимал. И вдруг в мерт-
вой тишине кабинета сам аппарат разразился звоном прямо в лицо
финдиректора, и тот вздрогнул и похолодел. «Однако у меня здо-
рово расстроились нервы», — подумал он и поднял трубку. Тотчас
же отшатнулся от нее и стал белее бумаги. Тихий, в то же время
вкрадчивый и развратный женский голос шепнул в трубку:
— не звони, римский, никуда, худо будет.
Трубка тут же опустела. Чувствуя мурашки в спине, финдирек-
тор положил трубку и оглянулся почему-то на окно за своей спи-
ной. Сквозь редкие и еще слабо покрытые зеленью ветви клена он
увидел луну, бегущую в прозрачном облачке. Почему-то приковав-
шись к ветвям, римский смотрел на них, и чем больше смотрел,
тем сильнее и сильнее его охватывал страх.
Сделав над собою усилие, финдиректор отвернулся наконец от
лунного окна и поднялся. Никакого разговора о том, чтобы зво-
нить, больше и быть не могло, и теперь финдиректор думал только
об одном- как бы ему поскорее уйти из театра.
Он прислушался: здание театра молчало. Римский понял, что
он давно один во всем втором этаже, и детский неодолимый страх
овладел им при этой мысли. Он без содрогания не мог подумать о
том, что ему придется сейчас идти одному по пустым коридорам и
спускаться по лестнице. Он лихорадочно схватил со стола гип-
нотизерские червонцы, спрятал их в портфель, и кашлянул, чтобы
хоть чуточку подбодрить себя. Кашель вышел хрипловатым, слабым.
И здесь ему показалось, что из-под двери кабинета потянуло
гниловатой сыростью. Дрожь прошла по спине финдиректора. А тут
еще ударили часы и стали бить полночь. И даже бой вызвал дрожь
в финдиректоре. Но окончательно его сердце упало, когда он
услышал, что в замке двери тихонько проворачивается английский
ключ. Вцепившись в портфель влажными, холодными руками, фин-
директор чувствовал, что, если еще немного продлится этот шорох
в скважине, он не выдержит и пронзительно закричит.
Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в
кабинет бесшумно вошел варенуха. Римский как стоял, так и сел в
кресло, потому что ноги подогнулись. Набрав воздуху в грудь, он
улыбнулся как бы заискивающей улыбкой и тихо молвил:
— боже, как ты меня испугал!
Да, это внезапное появление могло испугать кого угодно, и
тем не менее в то же время оно являлось большою радостью. Вы-
сунулся хоть один кончик в этом запутанном деле.
— Ну, говори скорей! Ну! Ну!- Прохрипел римский, цепляясь
за этот кончик, — что все это значит ?
— Прости, пожалуйста, — глухим голосом отозвался вошедший,
закрывая дверь, — я думал, что ты уже ушел.
И варенуха, не снимая кепки, прошел к креслу и сел по дру-
гую сторону стола.
Надо сказать, что в ответе варенухи обозначилась легонькая
странность, которая сразу кольнула финдиректора, в чувствитель-
ности своей могущего поспорить с сейсмографом любой из лучших
станций мира. Как же так ? Зачем же варенуха шел в кабинет фин-
директора, ежели полагал, что его там нету ? Ведь у него есть
свой кабинет. Это- раз. А второе: из какого бы входа варенуха
ни вошел в здание, он неизбежно должен был встретить одного из
ночных дежурных, а тем все было об»Явлено, что григорий данило-
вич на некоторое время задержится в своем кабинете.

Но долго по поводу этой странности финдиректор не стал раз-
мышлять. Не до того было.
— Почему ты не позвонил? Что означает вся эта петрушка с
ялтой?
— Ну, то, что я и говорил, — причмокнув, как будто его бес-
покоил больной зуб, ответил администратор, — нашли его в трак-
тире в пушкине.
— Как в пушкине?! Это под москвой? А телеграмма из ялты?
— Какая там, к черту, ялта! Напоил пушкинского телеграфи-
ста, и начали оба безобразничать, в том числе посылать теле-
граммы с пометкой «ялта».
— Ага… Ага… Ну ладно, ладно…- Не проговорил, а как бы
пропел римский. Глаза его засветились желтеньким светом. В го-
лове сложилась праздничная картина снятия степы с работы. Осво-
бождение! Долгожданное освобождение финдиректора от этого бед-
ствия в лице лиходеева! А может, степан богданович добьется
чего-нибудь и похуже снятия…- Подробности!- Сказал римский,
стукнув пресс-папье по столу.
И варенуха начал рассказывать подробности. Лишь только он
явился туда, куда был отправлен финдиректором, его немедленно
приняли и выслушали внимательнейшим образом. Никто, конечно, и
мысли не допустил о том, что степа может быть в ялте. Все сей-
час же согласились с предложением варенухи, что лиходеев, ко-
нечно, в пушкинской «ялте».
— Где же он сейчас?- Перебил администратора взволнованный
финдиректор.
— Ну, где ж ему быть, — ответил, криво ухмыльнувшись, ад-
министратор, — натурально, в вытрезвителе.
— Ну, ну! Ай, спасибо!
А варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он
повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длин-
нейшая цепь лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последу-
ющее звено в этой цепи было хуже предыдущего. Чего стоила хотя
бы пьяная пляска в обнимку с телеграфистом на лужайке перед
пушкинским телеграфом под звуки какой-то праздношатающейся гар-
моники! Гонка за какими-то гражданками, визжащими от ужаса!
Попытка подраться с буфетчиком в самой «ялте»! Разбрасывание
зеленого лука по полу той же «ялты». Разбитие восьми бутылок
белого сухого «ай-даниля». Поломка счетчика у шофера такси, не
пожелавшего подать степе машину. Угроза арестовать граждан,
пытавшихся прекратить степины паскудства. Словом, темный ужас.
Степа был широко известен в театральных кругах москвы, и
все знали, что человек этот- не подарочек. Но все-таки то, что
рассказывал администратор про него, даже и для степы было че-
ресчур…
Колючие глаза римского через стол врезались в лицо ад-
министратора, и чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились
эти глаза. Чем жизненнее и красочнее становились те гнусные
подробности, которыми уснащал свою повесть администратор… Тем
менее верил рассказчику финдиректор. Когда же варенуха сообщил,
что степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивле-
ние тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в москву, фин-
директор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернув-
шийся в полночь администратор, все- ложь! Ложь от первого до
последнего слова.
Варенуха не ездил в пушкино, и самого степы в пушкине тоже
не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла
в трактире, степу не вязали веревками…- Ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что ад-
министратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног,
и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по
полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз
с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все
время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной
лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего
ему света лампочки газетой, — финдиректор думал только об
одном, что значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном
и молчащем здании слишком поздно вернувшийся администратор? И
сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало
томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток
администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рас-
сматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел варену-
ха. Было кое-что, что представлялось еще более необ»яснимым,
чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о по-
хождениях в пушкине, и это что-то было изменением во внешности
и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы
бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, — фин-
директору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны
лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно ад-
министратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а
на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое
полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у ад-
министратора за время его отсутствия отвратительную манеру при-
сасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глу-
хим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, — можно было
смело сказать, что иван варенуха стал неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он
не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни
всматривался в варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-
то невиданное, неестественное в этом соединении администратора
с хорошо знакомым креслом.
— Ну, одолели наконец, погрузили в машину, — гудел варену-
ха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в
то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку элек-
трического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но
сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в
доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от варенухи, который
спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно
злобный огонь:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

окна. Раздался удар, но небьющиеся стекла за шторою выдержали
его, и через мгновение Иван забился в руках у санитаров. Он
хрипел, пытался кусаться, кричал:
— так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти,
говорю!
Шприц блеснул в руках у врача, женщина одним взмахом рас-
порола ветхий рукав толстовки и вцепилась в руку с неженской
силой. Запахло эфиром. Иван ослабел в руках четырех человек, и
ловкий врач воспользовался этим моментом и вколол иглу в руку
Ивану. Ивана подержали еще несколько секунд, и потом опустили
на дИван.
— Бандиты!- Прокричал Иван и вскочил с дИвана, но был во-
дворен на него опять. Лишь только его отпустили, он опять было
вскочил, но обратно уже сел сам. Он помолчал, диковато озира-
ясь, потом неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой.
— Заточили все-таки, — сказал он, зевнул еще раз, неожидан-
но прилег, голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку,
забормотал уже сонным голосом, без злобы:- ну и очень хорошо…
Сами же за все и поплатитесь. Я предупредил, а там как хотите!
Меня же сейчас более всего интересует понтий пилат… Пилат…-
Тут он закрыл глаза.
— Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему, — рас-
порядился врач, надевая очки. Тут рюхин опять вздрогнул: бес-
шумно открылись белые двери, за ними стал виден коридор, осве-
щенный синими ночными лампами. Из коридора выехала на резиновых
колесиках кушетка, на нее переложили затихшего Ивана, и он уе-
хал в коридор, и двери за ним замкнулись.
— Доктор, — шепотом спросил потрясенный рюхин, — он, зна-
чит, действительно болен?
— О да, — ответил врач.
— А что же это такое с ним?- Робко спросил рюхин.
Усталый врач поглядел на рюхина и вяло ответил:
— двигательное и речевое возбуждение… Бредовые интер-
претации… Случай, по-видимому, сложный… Шизофрения, надо
полагать. А тут еще алкоголизм…
Рюхин ничего не понял из слов доктора, кроме того, что дела
Ивана николаевича, видно, плоховаты, вздохнул и спросил:
— а что это он все про какого-то консультанта говорит?
— Видел, наверно, кого-то, кто поразил его расстроенное
воображение. А может быть, галлюцинировал…
Через несколько минут грузовик уносил рюхина в Москву. Све-
тало, и свет еще не погашенных на шоссе фонарей был уже не ну-
жен и неприятен. Шофер злился на то, что пропала ночь, гнал
машину что есть сил, и ее заносило на поворотах.
Вот и лес отвалился, остался где-то сзади, и река ушла ку-
да-то в сторону, навстречу грузовику сыпалась разная разность:
какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высочен-
ные столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки,
груды щебня, земля, исполосованная каналами, — словом, чувст-
вовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и
сейчас навалится и охватит.
Рюхина трясло и швыряло, какой-то обрубок, на котором он
поместился, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Ресто-
ранные полотенца, подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе
милиционером и пантелеем, ездили по всей платформе. Рюхин пы-
тался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой: «Да ну
их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?..»- Отшвыр-
нул их ногой и перестал на них глядеть.
Настроение духа у едущего было ужасно. Становилось ясным,
что посещение дома скорби оставило в нем тяжелейший след. Рюхин
старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами,
прилипший к памяти?Мысль о том, что худшего несчастья, чем ли-
шение разума, нет на свете? Да, да, конечно, и это. Но это- так
ведь, общая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида,
вот что. Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в
лицо. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них за-
ключается правда.
Поэт не глядел уже по сторонам, а, уставившись в грязный
трясущийся пол, стал что-то бормотать, ныть, глодая самого се-
бя.
Да, стихи… Ему- тридцать два года! В самом деле, что же
дальше?- И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений
в год.- До старости?- Да, до старости.- Что же принесут ему эти
стихотворения? Славу? «Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам
себя. Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные сти-
хи. Отчего они дурные? Правду, правду сказал!- Безжалостно об-
ращался к самому себе рюхин, — не верю я ни во что из того, что
пишу!..»
Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся, пол под
ним перестал трястись. Рюхин поднял голову и увидел, что они
уже в москве и, более того, что над москвой рассвет, что облако
подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне
других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него
стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голо-
ву, и безразлично смотрит на бульвар.
Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту.
«Вот пример настоящей удачливости…- Тут рюхин встал во весь
рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на
никого не трогающего чугунного человека, — какой бы шаг он ни
сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на по-
льзу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не по-
нимаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «буря
мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло!- Вдруг ядовито за-
ключил рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся,
— стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и
обеспечил бессмертие…»
Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший

поэт не более чем через две минуты входил на веранду грибо-
едова. Она уже опустела. В углу допивала какая-то компания, и в
центре ее суетился знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом
«Абрау» в руке.
Рюхин, обремененный полотенцами, был встречен арчибальдом
арчибальдовичем очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых
тряпок. Не будь рюхин так истерзан в клинике и на грузовике,
он, наверно, получил бы удовольствие, рассказывая о том, как
все было в лечебнице, и украшая этот рассказ выдуманными под-
робностями. Но сейчас ему было не до того, а кроме того, как ни
мало был наблюдателен рюхин, — теперь, после пытки в грузовике,
он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял, что тот хоть
и задает вопросы о бездомном, и даже восклицает «Ай-яй-яй!»,
Но, по сути дела, совершенно равнодушен к судьбе бездомного и
ничуть его не жалеет. «И молодец! И правильно!»- С цинической,
самоуничтожающей злобой подумал рюхин и, оборвав рассказ о ши-
зофрении, попросил:
— арчибальд арчибальдович, водочки бы мне…
Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:
— понимаю… Сию минуту…- И махнул официанту.
Через четверть часа рюхин, в полном одиночестве, сидел,
скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и призна-
вая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно толь-
ко забыть.
Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали, и теперь
понимал, что вернуть ее нельзя. Стоило только поднять голову от
лампы вверх к небу, чтобы понять, что ночь пропала безвозврат-
но. Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов. У котов,
шнырявших возле веранды, был утренний вид. На поэта неудержимо
наваливался день.

Глава 7

Нехорошая квартирка

Если бы в следующее утро степе лиходееву сказали бы так:
«Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!»-
Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте,
делайте со мною, что хотите, но я не встану».
Не то что встать, — ему казалось, что он не может открыть
глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и
голову его тут же разнесет на куски. В этой голове гудел тяже-
лый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплы-
вали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение
всего тошнило, причем казалось, что тошнота эта связана со зву-
ками какого-то назойливого патефона.
Степа старался что-то припомнить, припоминалось только
одно- что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой
в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал ей,
что на другой день, и ровно в полдень, придет к ней в гости.
Дама от этого отказывалась, говоря: «Нет, нет, меня не будет
дома!»- А степа упорно настаивал на своем: «А я вот возьму да и
приду!»
Ни какая это была дама, ни который сейчас час, ни какое
число, ни какого месяца- степа решительно не знал и, что хуже
всего, не мог понять, где он находится. Он постарался выяснить
хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся веки левого
глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Степа наконец
узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати,
то есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так
ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.
Об»Яснимся: степа лиходеев, директор театра варьете, очнул-
ся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал по-
полам с покойным берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем
расположенном на садовой улице.
Надо сказать, что квартира эта- N 50- давно уже поль-
зовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репута-
цией. Еще два года тому назад владелицей ее была вдова ювелира
де фужере. Анна францевна де фужере, пятидесятилетняя почтенная
и очень деловая дама, три комнаты из пяти сдавала жильцам:
одному, фамилия которого была, кажется, беломут, и другому- с
утраченной фамилией.
И вот два года тому назад начались в квартире необ»яснимые
происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.
Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вы-
звал в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и
сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в
чем-то расписаться. Жилец приказал анфисе, преданной и давней
домашней работнице анны францевны, сказать, в случае если ему
будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел вме-
сте с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся
он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся.
Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и ми-
лиционер.
Набожная, а откровеннее сказать- суеверная анфиса так на-
прямик и заявила очень расстроенной анне францевне, что это
колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца и
милиционера, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству,
как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не
остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в
среду как сквозь землю провалился беломут, но, правда, при дру-
гих обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина,
чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не при-
везла и сама больше не вернулась.
Горе и ужас мадам беломут не поддаются описанию. Но, увы, и
то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с
анфисой с дачи, на которую анна францевна почему-то спешно по-
ехала, она не застала уже гражданки беломут в квартире. Но это-
го мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги беломут,
оказались запечатанными.
Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все
это время бессонницей анна францевна опять-таки спешно уехала
на дачу… Нужно ли говорить, что она не вернулась!

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

Оставшаяся одна анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во
втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рас-
сказывали жильцы других квартир, что будто бы в N 50-м всю ночь
слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел элек-
трический свет. Утром выяснилось, что и анфисы нет!
Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рас-
сказывали всякие легенды, вроде того, например, что эта сухая и
набожная анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в за-
мшевом мешочке двадцать пять крупных бриллиантов, принадлежащих
анне францевне. Что будто бы в дровяном сарае на той самой да-
че, куда спешно ездила анна францевна, обнаружились сами собой
какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также
золотых денег царской чеканки…И прочее в этом же роде. Ну,
чего не знаем, за то не ручаемся.
Как бы то ни было, квартира простояла пустой и запечатанной
только неделю, а затем в нее вселились- покойный берлиоз с су-
пругой и этот самый степа тоже с супругой. Совершенно естест-
венно, что, как только они попали в окаянную квартиру, и у них
началось черт знает что. Именно, в течение одного месяца про-
пали обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу берлиоза
рассказывали, что ее видели в харькове с каким-то балетмей-
стером, а супруга степы якобы обнаружилась на божедомке, где,
как болтали, директор варьете, используя свои бесчисленные зна-
комства, ухитрился добыть ей комнату, но с одним условием, что-
бы духу ее не было на садовой улице…
Итак, степа застонал. Он хотел позвать домработницу груню и
потребовать у нее пирамидону, но все-таки сумел сообразить, что
это глупости… Что никакого пирамидону у груни, конечно, нету.
Пытался позвать на помощь берлиоза, дважды простонал: «Миша…
Миша…», Но, как сами понимаете, ответа не получил. В квартире
стояла полнейшая тишина.
Пошевелив пальцами ног, степа догадался, что лежит в но-
сках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в
брюках он или нет, и не определил.
Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему по-
мочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни
стоило.
Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в
трюмо в виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с
опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими гла-
зами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и
в носках.
Таким он увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом увидел
неизвестного человека, одетого в черное и в черном берете.
Степа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью
глаза на неизвестного.
Молчание нарушил этот неизвестный, произнеся низким, тяже-
лым голосом и с иностранным акцентом следующие слова:
— добрый день, симпатичнейший степан богданович!
Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшней-
шее усилие, степа выговорил:
— что вам угодно?- И сам поразился, не узнав своего голоса.
Слово «Что» он произнес дискантом, «Вам» — басом, а «Угодно» у
него совсем не вышло.
Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые
часы с алмазным треугольником на крышке, прозвонил одиннадцать
раз и сказал:
— одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуж-
дения, ибо вы назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!
Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:
— извините…- Надел их и хрипло спросил:- скажите, пожалу-
йста, вашу фамилию?
Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал
ему иголку в мозг, причиняя адскую боль.
— Как? Вы и фамилию мою забыли?- Тут неизвестный улыбнулся.
— Простите…- Прохрипел степа, чувствуя, что похмелье да-
рит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати
ушел куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чер-
товой матери в преисподнюю.
— Дорогой степан богданович, — заговорил посетитель, про-
ницательно улыбаясь, — никакой пирамидон вам не поможет. Следу-
йте старому мудрому правилу, — лечить подобное подобным. Един-
ственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой
и горячей закуской.
Степа был хитрым человеком и, как ни был болен, сообразил,
что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во
всем.
— Откровенно сказать…- Начал он, еле ворочая языком, —
вчера я немножко…
— Ни слова больше!- Ответил визитер и от»Ехал с креслом в
сторону.
Степа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике сер-
вирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная
икра в вазочке, белые маринованные грибы на тарелочке, что-то в
кастрюльке и, наконец, водка в об»емистом ювелиршином графин-
чике. Особенно поразило степу то, что графин запотел от холода.
Впрочем, это было понятно-он помещался в полоскательнице, на-
битой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело.
Незнакомец не дал степиному изумлению развиться до степени
болезненной и ловко налил ему полстопки водки.
— А вы? — Пискнул степа.
— С удовольствием !
Прыгающей рукой поднес степа стопку к устам, а незнакомец
одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок
икры, степа выдавил из себя слова:
— а вы что же… Закусить?
— Благодарствуйте, я не закусываю никогда, — ответил не-

знакомец и налил по второй. Открыли кастрюлю- в ней оказались
сосиски в томате.
И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали вы-
говариваться слова, и, главное, степа кое-что припомнил. Имен-
но, что дело вчера было на сходне, на даче у автора скетчей
хустова, куда этот хустов и возил степу в таксомоторе. Припо-
мнилось даже, как нанимали этот таксомотор у «Метрополя», был
еще при этом какой-то актер не актер… С патефоном в чемодан-
чике. Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится, выли собаки
от этого патефона. Вот только дама, которую степа хотел поцело-
вать, осталась нераз»Ясненной… Черт ее знает, кто она… Ка-
жется, в радио служит, а может быть, и нет.
Вчерашний день, таким образом, помаленьку высветлялся, но
степу сейчас гораздо более интересовал день сегодняшний и, в
частности, появление в спальне неизвестного, да еще с закуской
и водкой. Вот что недурно было бы раз»яснить!
— Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?
Но степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.
— Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн!
Помилуйте, да разве это можно делать!
— Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, —
заискивающе сказал степа.
— О, конечно, конечно! Но за хустова я, само собой разуме-
ется, не ручаюсь.
— А вы разве знаете хустова?
— Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума мельком,
но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять,
что он- сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.
«Совершенно верно!»- Подумал степа, пораженный таким вер-
ным, точным и кратким определением хустова.
Да, вчерашний день лепился из кусочков, но все-таки тревога
не покидала директора варьете. Дело в том, что в этом вчерашнем
дне зияла преогромная черная дыра. Вот этого самого незнакомца
в берете, воля ваша, степа в своем кабинете вчера никак не ви-
дал.
— Профессор черной магии воланд, — веско сказал визитер,
видя степины затруднения, и рассказал все по порядку.
Вчера днем он приехал из-за границы в москву, немедленно
явился к степе и предложил свои гастроли в варьете. Степа по-
звонил в московскую областную зрелищную комиссию и вопрос этот
согласовал (степа побледнел и заморгал глазами), подписал с
профессором воландом контракт на семь выступлений (степа открыл
рот), условился, что воланд придет к нему для уточнения деталей
в десять часов утра сегодня… Вот воланд и пришел!
Придя, был встречен домработницей груней, которая
об»Яснила, что сама она только что пришла, что она приходящая,
что берлиоза дома нет, а что если визитер желает видеть степана
богдановича, то пусть идет к нему в спальню сам. Степан бог-
данович так крепко спит, что разбудить она не берется. Увидев,
в каком состоянии степан богданович, артист послал груню в бли-
жайший гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и…
— Позвольте с вами рассчитаться, — проскулил убитый степа и
стал искать бумажник.
— О, какой вздор!- Воскликнул гастролер и слушать ничего
больше не захотел.
Итак, водка и закуска стали понятны, и все же на степу было
жалко взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и,
хоть убейте, не видел вчера этого воланда. Да, хустов был, а
воланда не было.
— Разрешите взглянуть на контракт, — тихо попросил степа.
— Пожалуйста, пожалуйста…
Степа взглянул на бумагу и закоченел. Во-первых, собствен-
норучная степина залихватская подпись! Косая надпись сбоку ру-
кою финдиректора римского с разрешением выдать артисту воланду
в счет следуемых ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч
рублей десять тысяч рублей. Более того: тут же расписка воланда
в том, что он эти десять тысяч уже получил!
«Что же это такое?!»- Подумал несчастный степа, и голова у
него закружилась. Начинаются зловещие провалы в памяти?! Но,
само сабою, после того, как контракт был пред»явлен, дальнейшие
выражения удивления были бы просто неприличны. Степа попросил у
гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был в носках, по-
бежал в переднюю к телефону. По дороге он крикнул в направлении
кухни:
— груня!
Но никто не отозвался. Тут он взглянул на дверь в кабинет
берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остол-
бенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать
на веревке. «Здравствуйте!- Рявкнул кто-то в голове у степы.-
Этого еще недоставало!»- И тут степины мысли побежали уже по
двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время като-
строфы, в одну сторону и вообще черт знает куда. Головную сте-
пину кашу трудно даже передать. Тут и чертовщина с черным бере-
том, холодной водкой и невероятным контрактом, — а тут еще ко
всему этому, не угодно ли, и печать на двери! То есть кому хо-
тите сказать, что берлиоз что-то натворил, — не поверит, ей-ей,
не поверит! Однако печать, вот она! Да-с…
И тут закопошились в мозгу у степы какие-то неприятнейшие
мыслишки о статье, которую, как назло, недавно он всучил миха-
илу александровичу для напечатания в журнале. И статья, между
нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то маленькие…
Немедленно вслед за воспоминанием о статье прилетело вос-
поминание о каком-то сомнительном разговоре, происходившем, как
помнится, двадцать четвертого апреля вечером тут же, в столо-
вой, когда степа ужинал с михаилом александровичем. То есть,
конечно, в полном смысле слова разговор этот сомнительным на-
звать нельзя (не пошел бы степа на такой разговор), но это был
разговор на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно
было бы, граждане, его и не затевать. До печати, нет сомнений,
разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком, но вот
после печати…
«Ах, берлиоз, берлиоз!-Вскипало в голове у степы.- Ведь это
в голову не лезет!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72