Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

аркой, женщина средних лет и тут же сказала, что можно запи-
саться только на девятнадцатое, не раньше. Буфетчик сразу сме-
кнул, в чем спасение. Заглянув угасающим глазом за арку, где в
какой-то явной передней дожидались три человека, он шепнул:
— смертельно больной…
Женщина недоуменно поглядела на забинтованную голову буфет-
чика, поколебалась, сказала:
— ну что же…- И пропустила буфетчика за арку.
В то же мгновенье противоположная дверь открылась, в ней
блеснуло золотое пенсне, женщина в халате сказала:
— граждане, этот больной пойдет вне очереди.
И не успел буфетчик оглянуться, как он оказался в кабинете
профессора кузьмина. Ничего страшного, торжественного и меди-
цинского не было в этой продолговатой комнате.
— Что с вами?- Спросил приятным голосом профессор кузьмин и
несколько тревожно поглядел на забинтованную голову.
— Сейчас из достоверных рук узнал, — ответил буфетчик, оди-
чало глядя на какую-то фотографическую группу за стеклом, — что
в феврале будущего года умру от рака печени. Умоляю остановить.
Профессор кузьмин как сидел, так и откинулся на кожаную
готическую спинку кресла.
— Простите, не понимаю вас… Вы что, были у врача? Почему
у вас голова забинтована?
— Какого там врача?… Видели бы вы этого врача!..- Он
вдруг застучал зубами.- А на голову не обращайте внимания, не
имеет отношения, — ответил буфетчик, — на голову плюньте, она
здесь ни при чем. Рак печени, прошу остановить.
— Да позвольте, кто вам сказал?
— Верьте ему, — пламенно попросил буфетчик, — уж он знает.
— Ничего не понимаю, — пожимая плечами и от»Езжая с креслом
от стола, говорил профессор.- Как же он может знать, когда вы
помрете. Тем более, что он не врач!
— В четвертой палате, — ответил буфетчик.
Тут профессор посмотрел на своего пациента, на его голову,
на сырые брюки и подумал: «вот еще не хватало! Сумасшедший!»
Спросил:
— вы пьете водку?
— Никогда не прикасался, — ответил буфетчик.
Через минуту он был раздет, лежал на холодной клеенчатой
кушетке, и профессор мял его живот. Тут, надо сказать, буфетчик
значительно повеселел. Профессор категорически утверждал, что
сейчас, по крайней мере в данный момент, никаких признаков рака
у буфетчика нет. Но что раз так… Раз он боится и какой-то
шарлатан его напугал, то нужно сделать все анализы… Профессор
строчил на листах бумаги, об»ясняя, куда пойти, что отнести.
Кроме того, дал записку к профессору-невропатологу буре,
об»Ясняя буфетчику, что нервы у него в полном беспорядке.
— Сколько вам платить, профессор?- Нежным и дрожащим голо-
сом спросил буфетчик, вытаскивая толстый бумажник.
— Сколько хотите, — отрывисто и сухо ответил профессор.
Буфетчик вынул тридцать рублей и выложил их на стол, как
будто бы кошачьей лапкой оперируя, положил сверх червонцев звя-
кнувший столбик в газетной бумажке.
— А это что такое?- Спросил кузьмин и подкрутил ус.
— Не брезгуйте, гражданин профессор, — прошептал буфетчик,
— умоляю- остановите рак.
— Уберите сейчас же ваше золото, — сказал профессор, гор-
дясь собой, — вы бы лучше за нервами смотрели. Завтра же дайте
мочу на анализ, не пейте много чаю и ешьте без соли совершенно.
— Даже суп не солить?- Спросил буфетчик.
— Ничего не солить, — приказал кузьмин.
— Эхх!..- Тоскливо воскликнул буфетчик, умиленно глядя на
профессора, забирая десятки и задом пятясь к двери.
Больных в тот вечер у профессора было немного, и с прибле-
жением сумерек ушел последний. Снимая халат, профессор глянул
на то место, где буфетчик оставил червонцы, и увидел, что ни-
каких червонцев там нет, а лежат три этикетки с бутылок «абрау-
дюрсо».
— Черт знает что такое!- Пробормотал кузьмин, волоча полу
халата по полу и ощупывая бумажки, — он, оказывается, не только
шизофреник, но и жулик! Но я не могу понять, что ему понадоби-
лось от меня? Неужели записка на анализ мочи? О! Он украл паль-
то!- И он кинулся в переднюю, опять-таки в халате на один ру-
кав.- Ксения никитишна!- Пронзительно закричал он в дверях
передней, — посмотрите, пальто целы?
Выяснилось, что все пальто целы. Но зато, когда профессор
вернулся к столу, содрав, наконец с себя халат, он как бы врос
возле стола в паркет, приковавшись взглядом к своему столу. На
том месте, где лежали этикетки, сидел черный котенок-сирота с
несчастной мордочкой и мяукал над блюдечком с молоком.
— Это что же такое, позвольте?! Это уже…- Он почувст-
вовал, как у него похолодел затылок.
На тихий и жалобный крик профессора прибежала ксения ни-
китишна и совершенно его успокоила, сразу сказав, что это, ко-
нечно, кто-нибудь из пациентов подбросил котенка, что это не-
редко бывает у профессоров.
— Живут, наверно, бедно, — об»ясняла ксения никитишна, —
ну, а у вас, конечно…
Стали думать и гадать, кто бы мог подбросить. Подозрение
пало на старушку с язвой желудка.
— Она, конечно, — говорила ксения никитишна, — она думает
так: мне все равно помирать, а котеночка жалко.
— Но позвольте, — закричал кузьмин, — а что же молоко?! Она
тоже принесла? Блюдечко-то?!
— Она в пузыречке принесла, здесь налила в блюдечко, — по-
яснила ксения никитишна.
— Во всяком случае, уберите и котенка и блюдечко, — сказал

кузьмин и сам сопровождал ксению никитишну до двери. Когда он
вернулся, обстановка изменилась.
Вешая халат на гвоздик, профессор услыхал во дворе хохот,
выглянул, натурально, оторопел. Через двор пробегала в противо-
положный флигелек дама в одной рубашке. Профессор даже знал,
как ее зовут, — марья александровна. Хохотал мальчишка.
— Что такое?- Презрительно сказал кузьмин.
Тут за стенкой, в комнате дочери профессора, заиграл пате-
фон фокстрот «Аллилуйя», и в то же мгновенье послышалось во-
робьиное чириканье за спиной у профессора. Он обернулся и уви-
дел на столе у себя крупного прыгающего воробья.
«Гм… Спокойно…- Подумал профессор, — он влетел, когда я
отходил от окна. Все в порядке», — приказал себе профессор,
чувствуя, что все в полном беспорядке и, конечно, главным об-
разом из-за этого воробья. Присмотревшись к нему, профессор
сразу убедился, что этот воробей- не совсем простой воробей.
Паскудный воробушек припадал на левую лапку, явно кривлялся,
волоча ее, работал синкопами, одним словом, — приплясывал фок-
сторот под звуки патефона, как пьяный у стойки. Хамил, как
умел, поглядывая на профессора нагло. Рука кузьмина легла на
телефон, и он собрался позвонить своему однокурснику буре, что-
бы спросить, что означают такого рода воробушки в шестьдесят
лет, да еще когда вдруг кружится голова?
Воробушек же тем временем сел на подаренную чернильницу,
нагадил в нее (я не шучу), затем взлетел вверх, повис в воз-
духе, потом с размаху будто стальным клювом ткнул в стекло фо-
тографии, изображающей полный университетский выпуск 94-го го-
да, разбил стекло вдребезги и затем уже улетел в окно. Профес-
сор переменил номер на телефоне и вместо того, чтобы позвонить
буре, позвонил в бюро пиявок, сказал, что говорит профессор
кузьмин и что он просит сейчас прислать ему пиявок на дом.
Положив трубку на рычажок, опять-таки профессор повернулся
к столу и тут же испустил вопль. За столом этим сидела в косын-
ке сестры милосердия женщина с сумочкой с надписью на ней:
«Пиявки». Вопил профессор, вглядевшись в ее рот. Он был муж-
ской, кривой, до ушей, с одним клыком. Глаза у сестры были
мертвые.
— Денежки я приберу, — мужским басом сказала сестра, — не-
чего им тут валяться.- Сгребла птичьей лапой этикетки и стала
таять в воздухе.
Прошло два часа. Профессор кузьмин сидел в спальне на кро-
вати, причем пиявки висели у него на висках, за ушами и на шее.
В ногах кузьмина на шелковом стеганом одеяле сидел седоусый
профессор буре, соболезнующе глядя на кузьмина и утешал его,
что все это вздор. В окне уже была ночь.
Что дальше происходило диковинного в москве в эту ночь, мы
не знаем и доискиваться, конечно не станем, тем более, что на-
стает пора переходить нам ко второй части этого правдивого по-
вествования. За мной, читатель!

Часть вторая

глава 19

Маргарита

За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете на-
стоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный
язык!
За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе
такую любовь!
Нет! Мастер ошибался, когда с горечью говорил иванушке в
больнице в тот час, когда ночь перевалилась через полночь, что
она позабыла его. Этого быть не могло. Она его, конечно, не
забыла.
Прежде всего откроем тайну, которую мастер не пожелал от-
крыть иванушке. Возлюбленную его звали маргаритою николаевной.
Все, что мастер говорил о ней, было сущей правдой. Он описал
свою возлюбленную верно. Она была красива и умна. К этому надо
добавить еще одно — с уверенностью можно сказать, что многие
женщины все, что угодно, отдали бы за то, чтобы променять свою
жизнь на жизнь маргариты николаевны. Бездетная тридцатилетняя
маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сде-
лавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж ее
был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Маргарита
николаевна со своим мужем вдвоем занимали весь верх прекрасного
особняка в саду в одном из переулков близ арбата. Очарователь-
ное место! Всякий может в этом убедиться, если пожелает напра-
виться в этот сад. Пусть обратится ко мне, я скажу ему адрес,
укажу дорогу- особняк еще цел до сих пор.
Маргарита николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита ни-
колаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее
мужа попадались интересные люди. Маргарита николаевна никогда
не прикасалась к примусу. Маргарита николаевна не знала ужасов
житья в совместной квартире. Словом… Она была счастлива? Ни
одной минуты! С тех пор, как девятнадцатилетней она вышла замуж
и попала в особняк, она не знала счастья. Боги, боги мои! Что
же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в
глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что
нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме, украсившей
себя тогда весною мимозами? Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно,
она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готи-
ческий особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила
его, она говорила правду. Даже у меня, правдивого повест-
вователя, но постороннего человека, сжимается сердце при мысли
о том, что испытала маргарита, когда пришла на другой день в
домик мастера, по счастью, не успев переговорить с мужем, кото-
рый не вернулся в назначенный срок, и узнала, что мастера уже
нет.
Она сделала все, чтобы разузнать что-нибудь о нем, и, ко-
нечно, не разузнала ровно ничего. Тогда она вернулась в особняк
и зажила на прежнем месте.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

Глава 25

Как прокуратор пытался спасти Иуду из Кириафа

Тьма, пришедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый
прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со
страшной антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила
крылатых богов над гипподромом, хасмонейский дворец с бой-
ницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал ер-
шалаим- великий город, как будто не существовал на свете. Все
пожрала тьма, напугавшая все живое в ершалаиме и его окрест-
ностях. Страшную тучу принесло с моря к концу дня, четырнад-
цатого дня весеннего месяца нисана.
Она уже навалилась своим брюхом на лысый череп, где палачи
поспешно кололи казнимых, она навалилась на храм в ершалаиме,
сползла дымными потоками с холма его и залила нижний город. Она
вливалась в окошки и гнала с кривых улиц людей в дома. Она не
спешила отдавать свою влагу и отдавала только свет. Лишь только
дымное черное варево распарывал огонь, из кромешной тьмы взле-
тала вверх великая глыба храма со сверкающим чешуйчатым покры-
тием. Но он угасал во мгновение, и храм погружался в темную
бездну. Несколько раз он выскакивал из нее и опять проваливал-
ся, и каждый раз этот провал сопровождался грохотом катастрофы.
Другие трепетные мерцания вызывали из бездны противостоящий
храму на западном холме дворец ирода великого, и страшные без-
глазые золотые статуи взлетали к черному небу, простирая к нему
руки. Но опять прятался небесный огонь, и тяжелые удары грома
загоняли золотых идолов во тьму.
Ливень хлынул неожиданно, и тогда гроза перешла в ураган. В
том самом месте, где около полудня, близ мраморной скамьи в
саду, беседовали прокуратор и первосвященик, с ударом, похожим
на пушечный, как трость переломило кипарис. Вместе с водяною
пылью и градом на балкон под колонны несло сорванные розы, ли-
стья магнолий, маленькие сучья и песок. Ураган терзал сад.
В это время под колоннами находился только один человек, и
этот человек был прокуратор.
Теперь он не сидел в кресле, а лежал на ложе у низкого не-
большого стола, уставленного яствами и вином в кувшинах. Другое
ложе, пустое, стояло с другой стороны стола. У ног прокуратора
простиралась неубранная красная, как бы кровавая, лужа и валя-
лись осколки разбитого кувшина. Слуга, перед грозою накрывший
для прокуратора стол, почему-то растерялся под его взглядом,
взволновался от того, что чем-то не угодил, и прокуратор, рас-
сердившись, на него, разбил кувшин о мозаичный пол, проговорив:
почему в лицо не смотришь, когда подаешь? Разве ты что-
нибудь украл?
Черное лицо африканца посерело, в глазах его появился смер-
тельный ужас, он задрожал и едва не разбил и второй кувшин, но
гнев прокуратора почему-то улетел так же быстро, как и приле-
тел. Африканец кинулся было подбирать осколки и затирать лужу,
но прокуратор махнул ему рукою, и раб убежал. А лужа осталась.
Теперь африканец во время урагана притаился возле ниши, где
помещалась статуя белой нагой женщины со склоненной головой,
боясь показаться не вовремя на глаза и в то же время опасаясь и
пропустить момент, когда его может позвать прокуратор.
Лежащий на ложе в грозовом полумраке прокуратор сам наливал
себе вино в чашу, пил долгими глотками, по временам притраги-
вался к хлебу, крошил его, глотал маленькими кусочками, время
от времени высасывал устрицы, жевал лимон и пил опять.
Если бы не рев воды, если бы не удары грома, которые, каза-
лось, грозили расплющить крышу дворца, если бы не стук града,
молотившего по ступеням балкона, можно было бы расслышать, что
прокуратор что-то бормочет, разговаривая сам с собой. И если бы
нестойкое трепетание небесного огня превратилось бы в постоян-
ный свет, наблюдатель мог бы видеть, что лицо прокуратора с
воспаленными последними бессонницами и вином глазами выражает
нетерпение, что прокуратор не только глядит на две белые розы,
утонувшие в красной луже, но постоянно поворачивает лицо к саду
навстречу водяной пыли и песку, что он кого-то ждет, нетер-
пеливо ждет.
Прошло некоторое время, и пелена воды перед глазами проку-
ратора стала редеть. Как ни был яростен ураган, он ослабевал.
Сучья больше не трещали и не падали. Удары грома и блистания
становились реже. Над ершалаимом плыло уже не фиолетовое с бе-
лой опушкой покрывало, а обыкновенная серая арьергардная туча.
Грозу сносило к мертвому морю.
Теперь уж можно было расслышать в отдельности и шум дождя,
и шум воды, низвергающейся по желобам и прямо по ступеням той
лестницы, по которой прокуратор шел днем для об»Явления приго-
вора на площади. А наконец зазвучал и заглушенный доселе фон-
тан. Светлело. В серой пелене, убегавшей на восток, появились
синие окна.
Тут издали, прорываясь сквозь стук уже совсем слабенького
дождика, донеслись до слуха прокуратора слабые звуки труб и
стрекотание нескольких сот копыт. Услышав это, прокуратор ше-
вельнулся, и лицо его оживилось. Ала возвращалась с лысой горы,
судя по звуку, она проходила через ту самую площадь, где был
об»явлен приговор.
Наконец услышал прокуратор и долгожданные шаги, и шлепанье
на лестнице, ведущей к верхней площадке сада перед самым бал-
коном. Прокуратор вытянул шею, и глаза его заблистали, выражая
радость.
Между двух мраморных львов показалась сперва голова в капю-
шоне, а затем и совершенно мокрый человек в облепившем тело
плаще. Это был тот самый человек, что перед приговором шептался
с прокуратором в затемненной комнате дворца и который во время

казни сидел на трехногом табурете, играя прутиком.
Не разбирая луж, человек в капюшоне пересек площадку сада,
вступил на мозаичный пол балкона и, подняв руку, сказал высоким
приятным голосом:
— прокуратору здравствовать и радоваться.- Пришедший гово-
рил по-латыни.
— Боги!- Воскликнул пилат, — да ведь на вас нет сухой ни-
тки! Каков ураган? А? Прошу вас немедленно пройти ко мне. Пере-
оденьтесь, сделайте мне одолжение.
Пришедший откинул капюшон, обнаружив совершенно мокрую, с
прилипшими ко лбу волосами, голову и, выразив на своем бритом
лице вежливую улыбку, стал отказываться переодеться, уверяя,
что дождик не может ему ничем повредить.
— Не хочу слушать, — ответил пилат, и хлопнул в ладоши.
Этим он вызвал прячущихся от него слуг и велел им позаботиться
о пришедшем, а затем немедленно подавать горячее блюдо. Для
того чтобы высушить волосы, переодеться, переобуться и вообще
привести себя в порядок, пришедшему к прокуратору понадобилось
очень мало времени, и вскоре он появился на балконе в сухих
сандалиях, в сухом багряном военном плаще и с приглаженными
волосами.
В это время солнце вернулось в ершалаим и, прежде чем уйти
и утонуть в средиземном море, посылало прощальные лучи ненави-
димому прокуратором городу и золотило ступени балкона. Фонтан
совсем ожил и распелся во всю мочь, голуби выбрались на песок,
гулькали, перепрыгивали через сломанные сучья, клевали что-то в
мокром песке. Красная лужа была затерта, убраны черепки, на
столе дымилось мясо.
— Я слушаю приказания прокуратора, — сказал пришедший, под-
ходя к столу.
— Но ничего не услышите, пока не сядете к столу и не вы-
пьете вина, — любезно ответил пилат и указал на другое ложе.
Пришедший прилег, слуга налил в его чашу густое красное
вино. Другой слуга, осторожно наклонясь над плечом пилата, на-
полнил чашу прокуратора. После этого тот жестом удалил обоих
слуг. Пока пришедший пил и ел, пилат, прихлебывая вино, погля-
дывал прищуренными глазами на своего гостя. Явившийся к пилату
человек был средних лет, с очень приятным круглым и опрятным
лицом, с мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределен-
ного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность при-
шельца было бы трудно установить. Основное, что определяло его
лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое наруша-
ли, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера пришедшего
глядеть на собеседника. Обычно маленькие глаза свои пришелец
держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припух-
шими, веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное
лукавство. Надо полагать, что гость прокуратора был склонен к
юмору. Но по временам, совершенно изгоняя поблескивающий этот
юмор из щелочек, теперешний гость широко открывал веки и взгля-
дывал на своего собеседника внезапно и в упор, как будто с це-
лью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на носу у
собеседника. Это продолжалось одно мгновение, после чего веки
опять опускались, суживались щелочки, и в них начинало светить-
ся добродушие и веселый ум.
Пришедший не отказался и от второй чаши вина, с видимым
наслаждением проглотил несколько устриц, отведал вареных ово-
щей, схел кусок мяса.
Насытившись, он похвалил вино:
— превосходная лоза, прокуратор, но это- не «фалерно»?
— «Цекуба», Тридцатилетнее, — любезно отозвался прокуратор.
Гость приложил руку к сердцу, отказался что-либо еще есть,
об»явил, что сыт. Тогда пилат наполнил свою чашу, гость посту-
пил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в
блюдо с мясом и прокуратор произнес негромко, поднимая чашу:
— за нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и
лучший из людей!
После этого допили вино, и африканцы убрали со стола яства,
оставив на нем фрукты и кувшины. Опять-таки жестом пилат удалил
слуг и остался со своим гостем один под колоннадой.
— Итак, — заговорил негромко пилат, — что можете вы сказать
мне о настроении в этом городе?
Он невольно обратил свой взор туда, где за террасами сада,
внизу, догорали и колоннады, и плоские кровли, позлащаемые по-
следними лучами.
— Я полагаю, прокуратор, — ответил гость, — что настроение
в ершалаиме теперь удовлетворительное.
— Так что можно ручаться, что беспорядки более не угрожают?
— Ручаться можно, — ласково поглядывая на прокуратора, от-
ветил гость, — лишь за одно в мире- за мощь великого кесаря.
— Да пошлют ему боги долгую жизнь, — тотчас же подхватил
пилат, — и всеобщий мир.- Он помолчал и продолжал:- так что вы
полагаете, что войска теперь можно увести?
— Я полагаю, что когорта молниеносного может уйти, — от-
ветил гость и прибавил:- хорошо бы было, если бы на прощание
она продефилировала по городу.
— Очень хорошая мысль, — одобрил прокуратор, — послезавтра
я ее отпущу и сам уеду, и- клянусь вам пиром двенадцати богов,
ларами клянусь- я отдал бы многое, чтобы сделать это сегодня.
— Прокуратор не любит ершалаима?- Добродушно спросил гость.
— Помилосердствуйте, — улыбаясь, воскликнул прокуратор, —
нет более безнадежного места на земле. Я не говорю уже о при-
роде! Я бываю болен всякий раз, как мне приходится сюда приез-
жать. Но это еще полгоря. Но эти праздники- маги, чародеи, во-
лшебники, эти стаи богомольцев… Фанатики, фанатики! Чего сто-
ил один этот мессия, которого они вдруг стали ожидать в этом
году! Каждую минуту только и ждешь, что придется быть свидете-
лем неприятнейшего кровопролития. Все время тасовать войска,
читать доносы и ябеды, из которых к тому же половина написана
на тебя самого! Согласитесь, что это скучно. О, если бы не им-
ператорская служба!..
— Да, праздники здесь трудные, — согласился гость.
— От всей души желаю, чтобы они скорее кончились, — энер-
гично добавил пилат.- Я получу возможность наконец вернуться в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

достаточно владеть первыми основами чревовещания, а вряд ли
кто-нибудь усомнится, что искусство коровьева шло значительно
дальше этих основ.
Да, дело тут вовсе не в колодах, фальшивых письмах в
портфеле никанора ивановича. Это все пустяки. Это он, коровьев,
погнал под трамвай бедного берлиоза на верную смерть. Это он
свел с ума бедного поэта ивана бездомного, он заставлял его
грезить и видеть в мучительных снах древний ершалаим и сожжен-
ную солнцем безводную лысую гору с тремя повешенными на стол-
бах. Это он и его шайка заставили исчезнуть из москвы маргариту
николаевну и ее домработницу наташу. Кстати: этим делом следст-
вие занималось особенно внимательно. Требовалось выяснить, были
ли похищены эти женщины шайкой убийц и поджигателей, или же
бежали вместе с преступной компанией добровольно? Основываясь
на нелепых и путанных показаниях николая ивановича, и приняв во
внимание странную и безумную записку маргариты николаевны,
оставленную мужу, записку, в которой она пишет, что уходит в
ведьмы, учтя то обстоятельство, что наташа исчезла, оставив все
свои носильные вещи на месте, — следствие пришло к заключению,
что и хозяйка и ее домработница были загипнотизированы, подобно
многим другим, и в таком виде похищены бандой. Возникла и, ве-
роятно, совершенно правильная мысль, что преступников привлекла
красота обеих женщин.
И вот что осталось совершенно неясным для следствия- это
побуждение, заставившее шайку похитить душевнобольного, имену-
ющего себя мастером, из психиатрической клиники. Этого устано-
вить не удалось, как не удалось добыть и фамилию похищенного
больного. Так и сгинул он навсегда под мертвой кличкой: «Номер
сто восемнадцатый из первого корпуса».
Итак, почти все об»Яснилось, и кончилось следствие, как
вообще все кончается.
Прошло несколько лет, и граждане стали забывать и воланда,
и коровьева, и прочих. Произошли многие изменения в жизни тех,
кто пострадал от воланда и его присных, и как бы ни были мелки
и незначительны эти изменения, все же следует их отметить.
Жорж, например, бенгальский, проведя в лечебнице четыре
месяца, поправился и вышел, но службу в варьете вынужден был
покинуть, и в самое горячее время, когда публика валом шла за
билетами- память о черной магии и ее разоблачениях оказалась
очень живуча. Бросил бенгальский варьете, ибо понимал, что
представать ежевечерне перед двумя тысячами человек, быть не-
избежно узнаваемым и бесконечно подвергаться глумливым вопросам
о том, как ему лучше: с головой или без головы?- Слишком мучи-
тельно.
Да, кроме того, утратил конферансье значительную дозу своей
веселости, которая столь необходима при его профессии. Осталась
у него неприятная, тягостная привычка каждую весну в полнолуние
впадать в тревожное состояние, внезапно хвататься за шею, ис-
пуганно оглядываться и плакать. Припадки эти проходили, но все
же при наличности их прежним делом нельзя было заниматься, и
конферансье ушел на покой и начал жить на свои сбережения, ко-
торых, по его скромному подсчету, должно было хватить ему на
пятнадцать лет.
Он ушел и никогда больше не встречался с варенухой,
приобревшим всеобщую популярность за свою невероятную, даже
среди театральных администраторов, отзывчивость и вежливость.
Контрамарочники, например, его иначе не называли, как отец-
благодетель. В какое бы время кто бы ни позвонил в варьете,
всегда слышался в трубке мягкий, но грустный голос: «я вас слу-
шаю», — А на просьбу позвать к телефону варенуху, тот же голос
поспешно отвечал: «я к вашим услугам». Но зато и страдал же
иван савельевич от своей вежливости!
Степе лиходееву больше не приходится разговаривать по теле-
фону в варьете. Немедленно после выхода из клиники, в которой
степа провел восемь дней, его перебросили в ростов, где он по-
лучил назначение на должность заведующего большим гастрономиче-
ским магазином. Ходят слухи, что он совершенно перестал пить
портвейн и пьет только водку, настоянную на смородиновых по-
чках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и
сторонится женщин.
Удаление степана богдановича из варьете не доставило рим-
скому той радости, о которой он так жадно мечтал в продолжение
нескольких лет. После клиники и кисловодска старенький-
престаренький, с трясущейся головой, финдиректор подал за-
явление об уходе из варьете. Интересно, что это заявление при-
везла в варьете супруга римского. Сам григорий данилович не
нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он
залитое луной треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробира-
ющуюся к нижней задвижке.
Уволившись из варьете, финдиректор поступил в театр детских
кукол в замоскворечье. В этом театре ему уже не пришлось стал-
киваться по делам акустики с почтеннейшим аркадием апол-
лоновичем семилеяровым. Того в два счета перебросили в брянск и
назначили заведующим грибнозаготовочным пунктом. Едят теперь
москвичи соленые рыжики и маринованные белые и не нахвалятся
ими и до чрезвычайности радуются этой переброске. Дело прошлое,
и можно сказать, что не клеились у аркадия аполлоновича дела с
акустикой, и сколько ни старался он улучшить ее, она какая бы-
ла, такая и осталась.
К числу лиц, порвавших с театром, помимо аркадия апол-
лоновича, надлежит отнести и никанора ивановича босого, хоть
тот и не был ничем связан с театрами, кроме любви к даровым
билетам. Никанор иванович не только не ходит ни в какой театр
ни за деньги, ни даром, но даже меняется в лице при всяком те-
атральном разговоре. В не меньшей, а большей степени возненави-
дел он, помимо театра, поэта пушкина и талантливого артиста
савву потаповича куролесова. Того до такой степени, что в про-

шлом году, увидев в газете окаймленное черным об»явление, что
савву потаповича в самый расцвет его карьеры хватил удар, ни-
канор иванович побагровел до того, что сам чуть не отправился
вслед за саввой потаповичем, и взревел: «Так ему и надо!» Более
того, в тот же вечер никанор иванович, на которого смерть по-
пулярного артиста навеяла массу тягостных воспоминаний, один, в
компании только с полной луной, освещающей садовую, напился до
ужаса. И с каждой рюмкой удлинялась перед ним проклятая цепь
ненавистных фигур, и были в этой цепи и дунчиль сергей герар-
дович, и красотка ида геркулановна, и тот рыжий владелец бой-
цовых гусей, и откровенный канавкин николай.
Ну, а с теми-то что же случилось? Помилуйте! Ровно ничего с
ними не случилось, да и случиться не может, ибо никогда в дей-
ствительности не было их, как не было и симпатичного артиста-
конферансье, и самого театра, и старой сквалыги пороховниковой
тетки, гноящей валюту в погребе, и уж, конечно, золотых труб не
было и наглых поваров. Все это только снилось никанору иванови-
чу под влиянием поганца коровьева. Единственный живой, влетев-
ший в этот сон, именно и был савва потапович- артист, и ввязал-
ся он в это только потому, что врезался в память никанору ива-
новичу благодаря своим частым выступлениям по радио. Он был, а
остальных не было.
Так, может не было и алоизия могарыча? О, нет! Этот не
только был, но и сейчас существует, и именно в той должности,
от которой отказался римский, то есть в должности финдиректора
варьете.
Опомнившись примерно через сутки после визита к воланду, в
поезде, где-то под вяткой, алоизий убедился в том, что, уехав в
помрачении ума зачем-то из москвы, он забыл надеть брюки, но
зато непонятно для чего украл совсем ненужную ему домовую книгу
застройщика. Уплатив колоссальные деньги проводнику, алоизий
приобрел у него старую и засаленную пару штанов и из вятки по-
вернул обратно. Но домика застройщика он, увы, уже не нашел.
Ветхое барахло начисто слизнуло огнем. Но алоизий был человеком
чрезвычайно предприимчивым, через две недели он уже жил в пре-
красной комнате в брюсовском переулке, а через несколько меся-
цев уже сидел в кабинете римского. И как раньше римский страдал
из-за степы, так теперь варенуха мучился из-за алоизия. Мечтает
теперь иван савельевич только об одном, чтобы этого алоизия
убрали из варьете куда-нибудь с глаз долой, потому что, как
шепчет иногда варенуха в интимной компании, «Такой сволочи, как
этот алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что
будто бы от этого алоизия он ждет всего, чего угодно».
Впрочем, может быть, администратор и пристрастен. Никаких
темных дел за алоизием не замечено, как и вообще никаких дел,
если не считать, конечно, назначения на место буфетчика сокова
какого-то другого. Андрей же фокич умер от рака печени в клини-
ке первого мгу месяцев через девять после появления воланда в
москве…
Да, прошло несколько лет, и затянулись правдиво описанные в
этой книге происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не
у всех.
Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное по-
лнолуние, под вечер появляется под липами на патриарших прудах
человек лет тридцати или тридцати с лишним. Рыжеватый, зелено-
глазый, скромно одетый человек. Это- сотрудник института ис-
тории и философии, профессор иван николаевич понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на
которой сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми берлиоз
в последний раз в своей жизни видел разваливающуюся на куски
луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золо-
тая, с темным коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, ива-
ном николаевичем, и в то же время стоит на одном месте в своей
высоте.
Ивану николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он
знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров,
лечился после этого и вылечился. Но знает он также, что кое с
чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весен-
ним полнолунием. Лишь оно начнет приближаться, лишь только на-
чинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое ког-
да-то висело выше двух пятисвечий, становится иван николаевич
беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит
ивана николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на патриар-
шие пруды.
Сидя на скамейке, иван иванович уже откровенно разговарива-
ет сам с собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памят-
ный ему турникет.
Час или два проводит так иван николаевич. Затем снимается с
места и всегда по одному и тому же маршруту, через спиридонов-
ку, с пустыми и незрячими глазами идет в арбатские переулки.
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит
покосившийся старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке,
за которой он видит пышный, но еще не одетый сад, а в нем-
окрашенный луною с того боку, где выступает фонарь с трехствор-
чатым окном, и темный с другого- готический особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в
этом особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние
не приходится. Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он
неизбежно увидит одно и то же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного чело-
века с бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами
лица. Иван николаевич всегда застает этого обитателя особняка в
одной и той же мечтательной позе, со взором, обращенным к луне.
Ивану николаевичу известно, что, полюбовавшись луной, сидящий
непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них, как
бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике
что-то необыкновенное.
Все дальнейшее иван николаевич знает наизусть. Тут надо
непременно поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас
сидящий начнет беспокойно вертеть головой, блуждающими глазами
ловить что-то в воздухе, непременно восторженно улыбаться, а

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

— Да, да, да, такая же самая ошибка!- Говорила маргарита
зимою, сидя у печки и глядя в огонь, — зачем я тогда ночью ушла
от него? Зачем? Ведь это же безумие! Я вернулась на другой
день, честно, как обещала, но было уже поздно. Да, я вернулась,
как несчастный левий матвей, слишком поздно!
Все эти слова были, конечно, нелепы, потому что, в самом
деле: что изменилось бы, если бы она в ту ночь осталась у ма-
стера? Разве она спасла бы его? Смешно!- Воскликнули бы мы, но
мы этого не сделаем перед доведенной до отчаянья женщиной.
В таких мучениях прожила маргарита николаевна всю зиму и
дожила до весны. В тот самый день, когда происходила всякая
нелепая кутерьма, вызванная появлением черного мага в москве, в
пятницу, когда был изгнан обратно в киев дядя берлиоза, когда
арестовали бухгалтера и произошло еще множество других глупей-
ших и непонятных вещей, маргарита проснулась около полудня в
спальне, выходящей фонарем в башню особняка.
Проснувшись, маргарита не заплакала, как это бывало часто,
потому что проснулась с предчувствием, что сегодня наконец что-
то произойдет. Ощутив это предчувствие, она стала его подогре-
вать и растить в своей душе, опасаясь, чтобы оно ее не покину-
ло.
— Я верую!- Шептала маргарита торжественно, — я верую! Что-
то произойдет! Не может не произойти, потому что за что же, в
самом деле, мне послана пожизненная мука? Сознаюсь в том, что я
лгала и обманывала и жила тайной жизнью, скрытой от людей, но
все же нельзя за это наказывать так жестоко. Что-то случится
непременно, потому что не бывает так, чтобы что-нибудь тянулось
вечно. А кроме того, сон мой был вещий, за это я ручаюсь.
Так шептала маргарита николаевна, глядя на пунцовые шторы,
наливающиеся солнцем, беспокойно одеваясь, расчесывая перед
тройным зеркалом короткие завитые волосы.
Сон, который приснился в эту ночь маргарите, был дейст-
вительно необычен. Дело в том, что во время своих зимних муче-
ний она никогда не видела во сне мастера. Ночью он оставлял ее,
и мучилась она только в дневные часы. А тут приснился.
Приснилась неизвестная маргарите местность- безнадежная,
унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клоч-
коватое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая гра-
чей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка,
безрадостные, нищенские, полуголые деревья, одинокая осина, а
далее, — меж деревьев бревенчатое зданьице, не то оно- отдель-
ная кухня, не то баня, не то черт знает что. Неживое все кругом
какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой
осине у мостика. Ни дуновения ветерка, ни шевеления облака и ни
живой души. Вот адское место для живого человека!
И вот, вообразите, распахивается дверь этого бревенчатого
здания, и появляется он. Довольно далеко, но он отчетливо ви-
ден. Оборван он, не разберешь, во что он одет. Волосы всклоко-
чены, небрит. Глаза больные, встревоженные. Манит ее рукой,
зовет. Захлебываясь в неживом воздухе, маргарита по кочкам по-
бежала к нему и в это время проснулась.
«Сон этот может обозначать только одно из двух, — рассуж-
дала сама с собой маргарита николаевна, — если он мертв и по-
манил меня, то это значит, что он приходил за мною, и я скоро
умру. Это очень хорошо, потому что мучениям тогда настанет ко-
нец. Или он жив, тогда сон может означать только одно, что он
напоминает мне о себе! Он хочет сказать, что мы еще увидимся.
Да, мы увидимся очень скоро.»
Находясь все в том же возбужденном состоянии, маргарита
оделась и стала внушать себе, что, в сущности, все складывается
очень удачно, а такие удачные моменты надо уметь ловить и по-
льзоваться ими. Муж уехал в командировку на целых три дня. В
течение трех суток она предоставлена самой себе, никто не по-
мешает ей думать о чем угодно, мечтать о том, что ей нравится.
Все пять комнат в верхнем этаже особняка, вся эта квартира,
которой в москве позавидовали бы десятки тысяч людей, в полном
ее распоряжении.
Однако, получив свободу на целых три дня, из всей этой рос-
кошной квартиры маргарита выбрала далеко не самое лучшее место.
Напившись чаю, она ушла в темную, без окон, комнату, где храни-
лись чемоданы и разное старье в двух больших шкафах. Присев на
корточки, она открыла нижний ящик первого из них и из-под груды
шелковых обрезков достала то единственно ценное, что имела в
жизни. В руках маргариты оказался старый альбом коричневой ко-
жи, в котором была фотографическая карточка мастера, книжка
сберегательной кассы со вкладом в десять тысяч на его имя, рас-
пластанные между листками папиросной бумаги лепестки засохшей
розы и часть тетради в целый лист, исписанной на машинке и с
обгоревшим нижним краем.
Вернувшись с этим богатством к себе в спальню, маргарита
николаевна установила на трехстворчатом зеркале фотографию и
просидела около часа, держа на коленях испорченную огнем те-
традь, перелистывая ее и перечитывая то, в чем после сожжения
не было ни начала, ни конца: «…Тьма, пришедшая со средиземно-
го моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли вися-
чие мосты, соединяющие храм со страшной антониевой башней, опу-
стилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом,
хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переул-
ки, пруды… Пропал ершалаим- великий город, как будто не суще-
ствовал на свете…»
Маргарите хотелось читать дальше, но дальше ничего не было,
кроме угольной бахромы.
Утирая слезы, маргарита николаевна оставила тетрадь, локти
положила на подзеркальный столик и, отражаясь в зеркале, долго
сидела, не спуская глаз с фотографии. Потом слезы высохли. Мар-
гарита аккуратно сложила свое имущество, и через несколько ми-
нут оно было опять погребено под шелковыми тряпками, и со зво-

ном в темной комнате закрылся замок.
Маргарита николаевна надевала в передней пальто, чтобы идти
гулять. Красавица наташа, ее домработница, осведомилась о том,
что сделать на второе, и, получив ответ, что это безразлично,
чтобы развлечь самое себя, вступила со своей хозяйкой в раз-
говор и стала рассказывать бог знает что, вроде того, что вчера
в театре фокусник такие фокусы показывал, что все ахнули, всем
раздавал по два флакона заграничных духов и чулки бесплатно, а
потом, как сеанс кончился, публика вышла на улицу, и- хвать-
все оказались голые! Маргарита николаевна повалилась на стул
под зеркалом в передней и захохотала.
— Наташа! Ну как вам не стыдно, — говорила маргарита ни-
колаевна, — вы грамотная умная девушка; в очередях врут черт
знает что, а вы повторяете!
Наташа залилась румянцем и с большим жаром возразила, что
ничего не врут и что она сегодня сама лично в гастрономе на
арбате видела одну гражданку, которая пришла в гастроном в ту-
флях, а как стала у кассы платить, туфли у нее с ног исчезли и
она осталась в одних чулках. Глаза вылупленные! На пятке дыра.
А туфли эти волшебные, с того самого сеанса
— так и пошла?
— Так и пошла!- Вскрикивала наташа, все более краснея от
того, что ей не верят, — да, вчера, маргарита николаевна, мили-
ция человек сто ночью забрала. Гражданки с этого сеанса в одних
панталонах бежали по тверской.
— Ну, конечно, это дарья рассказывала, — говорила маргарита
николаевна, — я давно уже за ней замечала, что она страшная
врунья.
Смешной разговор кончился приятным сюрпризом для наташи.
Маргарита николаевна пошла в спальню и вышла оттуда, держа в
руках пару чулок и флакон одеколона. Сказав наташе, что она
тоже хочет показать фокус, маргарита николаевна подарила ей
чулки и склянку и сказала, что просит ее только об одном- не
бегать в одних чулках по тверской и не слушать дарью. Рас-
целовавшись, хозяйка и домработница расстались.
Откинувшись на удобную, мягкую спинку кресла в троллейбусе,
маргарита николаевна ехала по арбату и то думала о своем, то
прислушивалась к тому, о чем шепчутся двое граждан, сидящие
впереди нее.
А те, изредка оборачиваясь с опаской, не слышит ли кто,
перешептывались о какой-то ерунде. Здоровенный, мясистый, с
бойкими свиными глазками, сидящий у окна тихо говорил малень-
кому своему соседу о том, что пришлось гроб закрыть черным по-
крывалом…
— Да не может быть, — поражаясь, шептал маленький, — это
что-то неслыханное… А что же желдыбин предпринял?
Среди ровного гудения троллейбуса слышались слова от око-
шка:
— уголовный розыск… Скандал… Ну, прямо мистика!
Из этих отрывочных кусочков маргарита николаевна кое-как
составила что-то связное. Граждане шептались о том, что у како-
го-то покойника, а какого- они не называли, сегодня утром из
гроба украли голову! Вот из-за этого этот желдыбин так и во-
лнуется теперь. Все эти, что шепчутся в троллейбусе, тоже имеют
какое-то отношение к обокраденному покойнику.
— Поспеем ли за цветами заехать?- Беспокоился маленький, —
кремация, ты говоришь, в два?
Наконец маргарите николаевне надоело слушать эту таинствен-
ную трепотню про украденную из гроба голову, и она обрадова-
лась, что ей пора выходить.
Через несколько минут маргарита николаевна уже сидела под
кремлевской стеной на одной из скамеек, поместившись так, что
ей был виден манеж.
Маргарита щурилась на яркое солнце, вспоминала свой сегод-
няшний сон, вспоминала, как ровно год, день в день и час в час,
на этой же самой скамье она сидела рядом с ним. И точно так же,
как и тогда, черная сумочка лежала рядом с нею на скамейке. Его
не было рядом в этот день, но разговаривала мысленно маргарита
николаевна все же с ним: «Если ты сослан, то почему же не даешь
знать о себе? Ведь дают же люди знать. Ты разлюбил меня? Нет, я
почему-то этому не верю. Значит, ты был сослан и умер… Тогда,
прошу тебя, отпусти меня, дай мне наконец свободу жить, дышать
воздухом». Маргарита николаевна отвечала за него: «Ты свобод-
на… Разве я держу тебя?» Потом возражала ему: «Нет, что это
за ответ! Нет, ты уйди из моей памяти, тогда я стану свободна».
Люди проходили мимо маргариты николаевны. Какой-то мужчина
покосился на хорошо одетую женщину, привлеченный ее красотою и
одиночеством. Он кашлянул и присел на кончик той же скамьи, на
которой сидела маргарита николаевна. Набравшись духу, он за-
говорил:
— определенно хорошая погода сегодня…
Но маргарита так мрачно поглядела на него, что он поднялся
и ушел.
«Вот и пример, — мысленно говорила маргарита тому, кто вла-
дел ею, — почему, собственно, я прогнала этого мужчину? Мне
скучно, а в этом ловеласе нет ничего дурного, разве только что
глупое слово «определенно»? Почему я сижу, как сова, под стеной
одна? Почему я выключена из жизни?»
Она совсем запечалилась и понурилась. Но тут вдруг та самая
утренняя волна ожидания и возбуждения толкнула ее в грудь. «Да,
случится!» Волна толкнула ее вторично, и тут она поняла, что
это волна звуковая. Сквозь шум города все отчетливее слышались
приближающиеся удары барабана и звуки немного фальшивящих труб.
Первым показался шагом следующий мимо решетки сада конный
милиционер, а за ним три пеших. Затем медленно едущий грузовик
с музыкантами. Далее- медленно двигающаяся похоронная новенькая
открытая машина, на ней гроб весь в венках, а по углам площад-
ки- четыре стоящих человека: трое мужчин, одна женщина. Даже на
расстоянии маргарита разглядела, что лица стоящих в похоронной
машине людей, сопровождающих покойника в последний путь, какие-
то странно растерянные. В особенности это было заметно в от-
ношении гражданки, стоявшей в левом крайнем углу автодрог. Тол-
стые щеки этой гражданки как будто изнутри распирало еще больше

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

кесарию. Верите ли, это бредовое сооружение ирода, — прокуратор
махнул рукою вдоль колоннады, так что стало ясно, что он гово-
рит о дворце, — положительно сводит меня с ума. Я не могу ноче-
вать в нем. Мир не знал более странной архитектуры. Да, но вер-
немся к делам. Прежде всего, этот проклятый вар-равван вас не
тревожит?
Тут гость и послал свой особенный взгляд в щеку прокурато-
ра. Но тот скучающими глазами глядел вдаль, брезгливо сморщив-
шись и созерцая часть города, лежащую у его ног и угасающую в
предвечерье. Угас и взгляд гостя, и веки его опустились.
— Надо думать, что вар-равван стал теперь безопасен, как
ягненок, — заговорил гость, и морщинки появились на круглом
лице.- Ему неудобно бунтовать теперь.
— Слишком знаменит?- Спросил пилат, усмехнувшись.
— Прокуратор, как всегда, тонко понимает вопрос!
— Но, во всяком случае, — озабоченно заметил прокуратор, и
тонкий, длинный палец с черным камнем перстня поднялся вверх, —
надо будет…
— О, прокуратор может быть уверен в том, что, пока я в иу-
дее, вар не сделает ни шагу без того, чтобы за ним не шли по
пятам.
— Теперь я спокоен, как, впрочем, и всегда спокоен, когда
вы здесь.
— Прокуратор слишком добр!
— А теперь прошу сообщить мне о казни, — сказал прокуратор.
— Что именно интересует прокуратора?
— Не было ли со стороны толпы попыток выражения возмущения?
Это главное, конечно.
— Никаких, — ответил гость.
— Очень хорошо. Вы сами установили, что смерть пришла?
— Прокуратор может быть уверен в этом.
— А скажите… Напиток им давали перед повешением на стол-
бы?
— Да. Но он, — тут гость закрыл глаза, — отказался его вы-
пить.
— Кто именно?- Спросил пилат.
— Простите, игемон!- Воскликнул гость, — я не назвал? Га-
ноцри.
— Безумец!- Сказал пилат, почему-то гримасничая. Под левым
глазом у него задергалась жилка, — умирать от ожогов солнца!
Зачем же отказываться от того, что полагается по закону? В ка-
ких выражениях он отказался?
— Он сказал, — опять закрывая глаза, ответил гость, — что
благодарит и не винит за то, что у него отняли жизнь.
— Кого?- Глухо спросил пилат.
— Этого он, игемон, не сказал.
— Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии
солдат?
— Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единст-
венное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков
одним из главных он считает трусость.
— К чему это было сказано?- Услышал гость внезапно треснув-
ший голос.
— Этого нельзя было понять. Он вообще вел себя странно,
как, впрочем, и всегда.
— В чем странность?
— Он все время пытался заглянуть в глаза то одному, то дру-
гому из окружающих и все время улыбался какой-то растерянной
улыбкой.
— Больше ничего?- Спросил хриплый голос.
— Больше ничего.
Прокуратор стукнул чашей, наливая себе вина. Осушив ее до
самого дна, он заговорил:
— дело заключается в следующем: хотя мы и не можем обнару-
жить — в данное время, по крайней мере, — каких-либо его по-
клонников или последователей, тем не менее ручаться, что их
совсем нет, нельзя.
Гость внимательно слушал, наклонив голову.
— И вот, во избежание каких-нибудь сюрпризов, — продолжал
прокуратор, — я прошу вас немедленно и без бсякого шума убрать
с лица земли тела всех трех казненых и похоронить их в тайне и
в тишине, так, чтобы о них больше не было ни слуху ни духу.
— Слушаю, игемон, — сказал гость и встал, говоря:- ввиду
сложности и ответственности дела разрешите мне ехать немедлен-
но.
— Нет, присядьте еще, — сказал пилат, жестом останавливая
своего гостя, — есть еще два вопроса. Второй — ваши громадные
заслуги на труднейшей работе в должности заведующего тайной
службой при прокуратре иудеи дают мне приятную возможность до-
ложить об этом в риме.
Тут лицо гостя порозовело, он встал и поклонился прокурато-
ру, говоря:
— я лишь исполняю свой долг на императорской службе!
— Но я хотел бы просить вас, — продолжал игемон, — если вам
предложат перевод отсюда с повышением, отказаться от него и
остаться здесь. Мне ни за что не хотелось бы расстаться с вами.
Пусть вас наградят каким-нибудь иным способом.
— Я счастлив служить под вашим начальством, игемон.
— Мне это очень приятно. Итак, третий вопрос . Касается
этого, как его… Иуды из кириафа.
Тут гость и послал прокуратору свой взгляд и тотчас, как
полагается, угасил его.
— Говорят, что он, — понижая голос, продолжал прокуратор, —
деньги будто бы получил за то, что так радушно принял у себя
этого безумного философа.
— Получит, — тихонько поправил пилата начальник тайной
службы.

— А велика ли сумма?
— Этого никто не может знать, игемон.
— Даже вы?- Своим изумлением выражая комплимент, сказал
игемон.
— Увы, даже я, — спокойно ответил гость, — но что он по-
лучит эти деньги сегодня вечером, это я знаю. Его сегодня вы-
зывают во дворец каифы.
— Ах, жадный старик из кириафа, — улыбаясь, заметил проку-
ратор, — ведь он старик?
— Прокуратор никогда не ошибается, но на сей раз ошибся, —
любезно ответил гость, — человек из кириафа — молодой человек.
— Скажите! Характеристику его вы можете мне дать? Фанатик?
— О нет, прокуратор.
— Так. А еще что-нибудь?
— Очень красив.
— А еще? Имеет, может быть, какую-нибудь страсть?
— Трудно знать так уж точно всех в этом громадном городе,
прокуратор…
— О нет, нет, афраний! Не преуменьшайте своих заслуг!
— У него есть одна страсть, прокуратор.- Гость сделал кро-
хотную паузу.- Страсть к деньгам.
— А он чем занимается?
Афраний поднял глаза кверху, подумал и ответил:
— он работает в меняльной лавке у одного из своих родствен-
ников.
— Ах так, так, так, так.- Тут прокуратор умолк, оглянулся,
нет ли кого на балконе, и потом сказал тихо:- так вот в чем
дело- я получил сегодня сведения о том, что его зарежут сегодня
ночью.
Здесь гость не только метнул свой взгляд на прокуратора, но
даже немного задержал его, а после этого ответил:
— вы, прокуратор, слишком лестно отзывались обо мне. По-
моему, я не заслуживаю вашего доклада. У меня этих сведений
нет.
— Вы достойны наивысшей награды, — ответил прокуратор, — но
сведения такие имеются.
— Осмелюсь спросить , от кого же эти сведения?
— Позвольте мне пока этого не говорить, тем более что они
случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть все.
Такова моя должность, а пуще всего я обязан верить своему пред-
чувствию, ибо никогда оно еще меня не обманывало. Сведения же
заключаются в том, что кто-то из тайных друзей га-ноцри, воз-
мущеный чудовищным предательством этого менялы, сговаривается
со своими сообщниками убить его сегодня ночью, а деньги, по-
лученные за предательство, подбросить первосвященнику с запи-
ской: «Возвращаю проклятые деньги!»
Больше своих неожиданных взглядов начальник тайной службы
на игемона не бросал и продолжал слушать его, прищурившись, а
пилат продолжал:
— вообразите, приятно ли будет первосвященику в праздничную
ночь получить подобный подарок?
— Не только неприятно, — улыбнувшись, ответил гость, — но я
полагаю, прокуратор, что это вызовет очень большой скандал.
— И я сам того же мнения. Вот поэтому я прошу вас заняться
этим делом, то есть принять все меры к охране иуды из кириафа.
— Приказание игемона будет исполнено, — заговорил афраний,
— но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно
трудновыполним. Ведь подумать только, — гость, говоря, обернул-
ся и продолжал:- выследить человека, зарезать, да еще узнать,
сколько получил, да ухитриться вернуть деньги каифе, и все это
в одну ночь? Сегодня?
— И тем не менее его зарежут сегодня, — упрямо повторил
пилат, — у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая,
чтобы оно меня обмануло, — тут судорога прошла по лицу прокура-
тора, и он коротко потер руки.
— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и
вдруг спросил сурово:- так зарежут, игемон?
— Да, — ответил пилат, — и вся надежда только на вашу изу-
мляющую всех исполнительность.
Гость поправил тяжелый пояс под плащом и сказал:
— имею честь, желаю здравствовать и радоваться.
— Ах да, — негромко вскричал пилат, — я ведь совсем забыл!
Ведь я вам должен!..
Гость изумился.
— Право, прокуратор, вы мне ничего не должны.
— Ну как же нет! При в»Езде моем в ершалаим, помните, толпа
нищих… Я еще хотел швырнуть им деньги, а у меня не было, и я
взял у вас.
— О прокуратор, это какя-нибудь безделица!
— И о безделице надлежит помнить.
Тут пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на кресле сзади
него, вынул из под него кожаный мешок и протянул его гостю. Тот
поклонился, принимая его, и спрятал под плащ.
— Я жду, — заговорил пилат, — доклада о погребении, а также
по этому делу иуды из кириафа сегодня же ночью, слышите, афра-
ний, сегодня. Конвою будет дан приказ будить меня, лишь только
вы появитесь. Я жду вас!
— Имею честь, — сказал начальник тайной службы и, повернув-
шись, пошел с балкона. Слышно было, как он хрустел, проходя по
мокрому песку площадки, потом послышался стук его сапог по мра-
мору меж львов. Потом срезало его ноги, туловище и, наконец,
пропал и капюшон. Тут только прокуратор увидел, что солнца уже
нет и пришли сумерки.

Глава 26

Погребение

Может быть, эти сумерки и были причиною того, что внешность
прокуратора резко изменилась. Он как будто на глазах постарел,
сгорбился и, кроме того, стал тревожен. Один раз он оглянулся и
почему-то вздрогнул, бросив взгляд на пустое кресло, на спинке
которого лежал плащ. Приближалась праздничная ночь, вечерние

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

затем он вдруг всплеснет руками в какой-то сладостной тоске, а
затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
— венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
— Боги, боги!- Начнет шептать иван николаевич, прячась за
решеткой и не сводя разгорающихся глаз с таинственного не-
известного, — вот еще одна жертва луны… Да, это еще одна
жертва, вроде меня.
А сидевший будет продолжать свои речи:
— эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я ис-
пугался, старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, ста-
рый кретин!
Так будет продолжаться до тех пор, пока не стукнет в темной
части особняка окно, не появится в нем что-то беловатое и не
раздастся неприятный женский голос:
— николай иванович, где вы? Что это за фантазии? Малярию
хотите подцепить? Идите чай пить!
Тут, конечно, сидящий очнется и ответит голосом лживым:
— воздухом, воздухом хотел подышать, душенька моя! Воздух
уж очень хорош!
И тут он поднимется со скамейки, украдкой погрозит кулаком
закрывающемуся внизу окну и поплетется в дом.
— Лжет он, лжет! О, боги, как он лжет!- Бормочет, уходя от
решетки, иван николаевич, — вовсе не воздух влечет его в сад,
он что-то видит в это весеннее полнолуние на луне и в саду, в
высоте. Ах, дорого бы я дал, чтобы проникнуть в его тайну, что-
бы знать, какую такую венеру он утратил и теперь бесплодно ша-
рит руками в воздухе, ловит ее?
И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена
притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ло-
житься спать. Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой,
смотрит горькими глазами на спящего. Она знает, что на рассвете
иван николаевич проснется с мучительным криком, начнет плакать
и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под лампой
заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с темной жид-
костью густого чайного цвета.
Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна
и без опасений может заснуть. Иван николаевич теперь будет
спать до утра со счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но
какие-то возвышенные и счастливые сны.
Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь пол-
нолуния одно и то же. Он видит неестественного безносого пала-
ча, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьем в
сердце привязанного к столбу и потерявшего разум гестаса. Но не
столько страшен палач, сколько неестественное освещение во сне,
происходящее от какой-то тучи, которая кипит и накатывается на
землю, как это бывает только во время мировых катастроф.
После укола все меняется перед спящим. От постели к окну
протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимает-
ся человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к
луне. Рядом с ним идет какой-то молодой человек в разорванном
хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то разговаривают
с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.
— Боги, боги, — говорит, обращая надменное лицо к своему
спутнику, тот человек в плаще, — какая пошлая казнь! Но ты мне,
пожалуйста, скажи, — тут лицо из надменного превращается в умо-
ляющее, — ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?
— Ну, конечно, не было, — отвечает хриплым голосом спутник,
— тебе это померещилось.
— И ты можешь поклясться в этом?- Заискивающе просит чело-
век в плаще.
— Клянусь, — отвечает спутник, — и глаза его почему-то улы-
баются.
Больше мне ничего не нужно!- Сорванным голосом вскрикивает
человек в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего
спутника. За ними идет спокойный и величественный гигантский
остроухий пес.
Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лун-
ная река и разливается во все стороны. Луна властвует и играет,
луна танцует и шалит. Тогда в потоке складывается непомерной
красоты женщина и выводит к ивану за руку пугливо озирающегося
обросшего бородой человека. Иван николаевич сразу узнает его.
Это номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван николаевич
во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:
— так, стало быть, этим и кончилось?
— Этим и кончилось, мой ученик, — отвечает номер сто во-
семнадцатый, а женщина подходит к ивану и говорит:
— конечно, этим. Все кончилось и все кончается… И я вас
поцелую в лоб, и все у вас будет так, как надо.
Она наклоняется к ивану и целует его в лоб, и иван тянется
к ней и всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и
уходит вместе со своим спутником к луне.
Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки
света прямо на ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в
комнате начинается лунное наводнение, свет качается, поднимает-
ся выше, затопляет постель. Вот тогда и спит иван николаевич со
счастливым лицом.
Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и
здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего по-
лнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца
гестаса, ни жестокий пятый прокуратор иудеи всадник понтийский
пилат.

1929-1940

Текст печатается в последней прижизненной
редакции (рукопись хранится в рукописном от-
деле Государственной библиотеки СССР имени
В. И. Ленина), а также с исправлениями и до-
полнениями, сделанными поддиктовку писателя
его женой, Е. С. Булгаковой.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

какою-то пикантной тайной, в заплывших глазах играли двусмы-
сленные огоньки. Казалось, что вот-вот еще немного, и граждан-
ка, не вытерпев, подмигнет на покойника и скажет: «Видали вы
что-либо подобное? Прямо мистика!» Столь же растерянные лица
были и у шедших провожающих, которые, в количестве человек
трехсот примерно, медленно шли за похоронной машиной.
Маргарита провожала глазами шествие, прислушиваясь к тому,
как затихает вдали унылый турецкий барабан, выделывающий одно и
то же «Бумс, бумс, бумс», и думала: «Какие странные похороны…
И какая тоска от этого «бумса»! Ах, право, дьяволу бы заложила
душу, чтобы узнать, жив он или нет! Интересно знать, кого это
хоронят с такими удивительными лицами?»
— Берлиоза михаила александровича, — послышался рядом не-
сколько носовой мужской голос, — председателя массолита.
Удивленная маргарита николаевна повернулась и увидела на
своей скамейке гражданина, который, очевидно, бесшумно подсел в
то время, когда маргарита загляделась на процессию и, надо по-
лагать, в рассеянности вслух задала свой последний вопрос.
Процессия тем временем стала приостанавливаться, вероятно,
задерживаемая впереди светофорами.
— Да, — продолжал неизвестный гражданин, — удивительное у
них настроение. Везут покойника, а думают только о том, куда
девалась голова!
— Какая голова?- Спросила маргарита, вглядываясь в не-
ожиданного соседа. Сосед этот оказался маленького роста, пламе-
но-рыжий, с клыком, в крахмальном белье, в полосатом добротном
костюме, в лакированных туфлях и с котелком на голове. Галстук
был яркий. Удивительно было то, что из кармашка, где обычно
мужчины носят платочек или самопишущее перо, у этого гражданина
торчала обглоданная куриная кость.
— Да, изволите ли видеть, — сегодня утром в грибоедовском
зале голову у покойника стащили из гроба.
— Как же это может быть?- Невольно спросила маргарита, в то
же время вспомнив шепот в троллейбусе.
— Черт его знает как!- Развязно ответил рыжий, — я, впро-
чем, полагаю, что об этом бегемота не худо бы спросить. До ужа-
са ловко сперли. Такой скандалище ! И, главное, непонятно, кому
и на что она нужна, эта голова!
Как ни была занята своим маргарита николаевна, ее все же
поразили странные враки неизвестного гражданина.
— Позвольте!- Вдруг воскликнула она, — какого берлиоза?
Это, что в газетах сегодня…
— Как же, как же…
— Так это, стало быть, литераторы за гробом идут?- Спросила
маргарита и вдруг оскалилась.
— Ну, натурально, они!
— А вы их знаете в лицо?
— Всех до единого, — ответил рыжий.
— Скажите, — заговорила маргарита, и голос ее стал глух, —
среди них нету критика латунского?
— Как же его не может быть?- Ответил рыжий, — вон он с краю
в четвертом ряду.
— Это блондин-то?- Щурясь, спросила маргарита.
— Пепельного цвета… Видите, он глаза вознес к небу.
— На патера похож?
— Во-во!
Больше маргарита ничего не спросила, всматриваясь в латун-
ского.
— А вы, как я вижу, — улыбаясь, заговорил рыжий, — ненави-
дите этого латунского.
— Я еше кой-кого ненавижу, — сквозь зубы ответила мар-
гарита, — но об этом неинтересно говорить.
Процессия в это время двинулась дальше, за пешими потяну-
лись большею частью пустые автомобили.
— Да уж, конечно, чего тут интересного, маргарита николаев-
на!
Маргарита удивилась:
— вы меня знаете?
Вместо ответа рыжий снял котелок и взял его на отлет.
«Совершенно разбойничья рожа!»- Подумала маргарита, вгляды-
ваясь в своего уличного собеседника.
— Я вас не знаю, — сухо сказала маргарита.
— Откуда ж вам меня знать! А между тем я к вам послан по
делу.
Маргарита побледнела и отшатнулась.
— С этого прямо и нужно было начинать, — заговорила она, —
а не молоть черт знает что про отрезанную голову! Вы меня хоти-
те арестовать?
— Ничего подобного, — воскликнул рыжий, — что это такое:
раз уж заговорил, так уж непременно арестовать! Просто есть к
вам дело.
— Ничего не понимаю, какое дело?
Рыжий оглянулся и сказал таинственно:
— меня прислали, чтобы вас сегодня вечером пригласить в
гости.
— Что вы бредите, какие гости?
— К одному очень знатному иностранцу, — значительно сказал
рыжий, прищурив глаз.
Маргарита очень разгневалась.
— Новая порода появилась: уличный сводник, — поднимаясь,
чтобы уходить, сказала она.
— Вот спасибо за такие поручения!- Обидевшись, воскликнул
рыжий и проворчал в спину уходящей маргарите:- дура!
— Мерзавец!- Отозвалась та, оборачиваясь, и тут же услышала
за собой голос рыжего:
— тьма, пришедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый
прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со

страшной антониевой башней… Пропал ершалаим, великий город,
как будто не существовал на свете… Так пропадите же вы про-
падом с вашей обгоревшей тетрадкой и сушеной розой! Сидите
здесь на скамейке одна и умоляйте его, чтобы он отпустил вас на
свободу, дал дышать воздухом, ушел бы из памяти!
Побелев лицом, маргарита вернулась к скамейке. Рыжий глядел
на нее, прищурившись.
— Я ничего не понимаю, — тихо заговорила маргарита никола-
евна, — про листки еще можно узнать… Проникнуть, под-
смотреть… Наташа подкуплена? Да? Но как вы могли узнать мои
мысли?- Она страдальчески сморщилась и добавила:- скажите мне,
кто вы такой? Из какого вы учреждения?
— Вот скука-то, — проворчал рыжий и заговорил громче:- про-
стите, ведь я сказал вам, что не из какого я не из учреждения!
Сядьте, пожалуйста.
Маргарита беспрекословно повиновалась, но все-таки, садясь,
спросила еще раз:
— кто вы такой?
— Ну хорошо, зовут меня азазелло, но ведь все равно вам это
ничего не говорит.
— А вы мне не скажете, откуда вы узнали про листки и про
мои мысли?
— Не скажу, — сухо ответил азазелло.
— Но вы что-нибудь знаете о нем?- Моляще шепнула маргарита.
— Ну, скажем, знаю.
— Молю: скажите только одно, он жив? Не мучьте.
— Ну, жив, жив, — неохотно отозвался азазелло.
— Боже!
— Пожалуйста, без волнений и вскрикиваний, — нахмурясь,
сказал азазелло.
— Простите, простите, — бормотала покорная теперь мар-
гарита, — я, конечно, рассердилась на вас. Но, согласитесь,
когда на улице приглашают женщину куда-то в гости… У меня нет
предрассудков, я вас уверяю, — маргарита невесело усмех-
нулась, — но я никогда не вижу никаких иностранцев, общаться с
ними у меня нет никакой охоты… И кроме того, мой муж… Моя
драма в том, что я живу с тем, кого я не люблю, но портить ему
жизнь считаю делом недостойным. Я от него ничего не видела,
кроме добра…
Азазелло с видимой скукой выслушал эту бессвязную речь и
сказал сурово:
— прошу вас минутку помолчать.
Маргарита покорно замолчала.
— Я приглашаю вас к иностранцу совершенно безопасному. И ни
одна душа не будет знать об этом посещении. Вот уж за это я вам
ручаюсь.
— А зачем я ему понадобилась?- Вкрадчиво спросила мар-
гарита.
— Вы об зтом узнаете позже.
— Понимаю… Я должна ему отдаться, — сказала маргарита
задумчиво.
На это азазелло как-то надменно хмыкнул и ответил так:
— любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об
этом, — рожу азазелло перекосило смешком, — но я разочарую вас,
этого не будет.
— Что за иностранец такой?!- В смятении воскликнула мар-
гарита так громко, что на нее обернулись проходившие мимо ска-
мейки, — и какой же мне интерес идти к нему?
Азазелло наклонился к ней и шепнул многозначительно:
— ну, интерес-то очень большой… Вы воспользуетесь случа-
ем…
— Что?- Воскликнула маргарита, и глаза ее округлились, —
если я вас правильно понимаю, вы намекаете на то, что я там
могу узнать о нем?
Азазелло молча кивнул головой.
— Еду!- С силой воскликнула маргарита и ухватила азазелло
за руку, — еду, куда угодно!
Азазелло облегченно отдуваясь, откинулся на спинку скамей-
ки, закрыв спиной крупно вырезанное слово «Нюра», и заговорил
иронически:
— трудный народ эти женщины!- Он засунул руки в карманы и
далеко вперед вытянул ноги, — зачем, например, меня послали по
этому делу? Пусть бы ездил бегемот, он обаятельный…
Маргарита заговорила, криво и жалко улыбаясь:
— перестаньте вы меня мистифицировать и мучить вашими за-
гадками… Я ведь человек несчастный, и вы пользуетесь этим.
Лезу в какую-то странную историю, но, клянусь, только из-за
того, что вы поманили меня словами о нем! У меня кружится голо-
ва от всех этих непонятностей…
— Без драм, без драм, — гримасничая, отозвался азазелло, —
в мое положение тоже нужно входить. Надавать администратору по
морде, или выставить дядю из дому, или подстрелить кого-нибудь,
или какой-нибудь пустяк в этом роде, это моя прямая специаль-
ность, но разговаривать с влюбленными женщинами- слуга покор-
ный. Ведь я вас полчаса уже уламываю. Так едете?
— Еду, — просто ответила маргарита николаевна.
— Тогда потрудитесь получить, — сказал азазелло и, вынув из
кармана круглую золотую коробочку, протянул ее маргарите со
словами:- да прячьте же, а то прохожие смотрят. Она вам приго-
дится, маргарита николаевна. Вы порядочно постарели от горя за
последние полгода. (Маргарита вспыхнула, но ничего не ответила,
а азазелло продолжал.) Сегодня вечером, ровно в половину деся-
того, потрудитесь, раздевшись донага, натереть этою мазью лицо
и все тело. Дальше делайте, что хотите, но не отходите от теле-
фона. В десять я вам позвоню и все, что нужно, скажу. Вам ни о
чем не придется заботиться, вас доставят куда нужно, и вам не
причинят никакого беспокойства. Понятно?
Маргарита помолчала, потом ответила:
— понятно. Эта вещь из чистого золота, видно по тяжести. Ну
что же, я прекрасно понимаю, что меня подкупают и тянут в ка-
кую-то темную историю, за которую я очень поплачусь.
— Это что же такое, — почти зашипел азазелло, — вы опять?
— Нет погодите!

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

тени играли свою игру, и, вероятно, усталому прокуратору по-
мерещилось, что кто-то сидит в пустом кресле. Допустив малоду-
шие- пошевелив плащ, прокуратор оставил его и забегал по бал-
кону, то потирая руки, то подбегая к столу и хватаясь за чашу,
то останавливаясь и начиная бессмысленно глядеть на мозаику
пола, как будто пытаясь прочесть в ней какие-то письмена.
За сегодняшний день уже второй раз на него пала тоска. По-
тирая висок, в котором от адской утренней боли осталось только
тупое, немного ноющее воспоминание, прокуратор все силился по-
нять, в чем причина его душевных мучений. И быстро он понял
это, но постарался обмануть себя. Ему ясно было, что сегодня
днем он что-то безвозвратно упустил, и теперь он упущенное хо-
чет исправить какими-то мелкими и ничтожными, а главное, за-
поздавшими действиями. Обман же самого себя заключался в том,
что прокуратор старался внушить себе, что действия эти, тепе-
решние, вечерние, не менее важны, чем утренний приговор. Но это
очень плохо удавалось прокуратору.
На одном из поворотов он круто остановился и свистнул. В
ответ на этот свист в сумерках загремел низкий лай, и из сада
выскочил на балкон гигантский остроухий пес серой шерсти, в
ошейнике с золочеными бляшками.
— Банга, банга, — слабо крикнул прокуратор.
Пес поднялся на задние лапы, а передние опустил на плечи
своему хозяину, так что едва не повалил на пол, и лизнул его в
щеку. Прокуратор сел в кресло, банга, высунув язык и часто ды-
ша, улегся у ног хозяина, причем радость в глазах пса означала,
что кончилась гроза, единственное в мире, чего боялся бесстраш-
ный пес, а также то, что он опять тут, рядом с тем человеком,
которого любил, уважал и считал самым могучим в мире, повелите-
лем всех людей, благодаря которому и самого себя пес считал
существом привилегированным, высшим и особенным. Но, улегшись у
ног и даже не глядя на своего хозяина, а глядя в вечерний сад,
пес сразу понял, что хозяина его постигла беда. Поэтому он
переменил позу, поднялся, зашел сбоку и передние лапы и голову
положил на колени прокуратору, вымазав полы плаща мокрым пе-
ском. Вероятно, действия банги должны были означать, что он
утешает своего хозяина и несчастье готов встретить вместе с
ним. Это он пытался выразить и в глазах, скашиваемых к хозяину,
и в насторожившихся навостренных ушах. Так оба они, и пес и
человек, любящие друг друга, встретили праздничную ночь на бал-
коне.
В это время гость прокуратора находился в больших хлопотах.
Покинув верхнюю площадку сада перед балконом, он по лестнице
спустился на следующую террасу сада, повернул направо и вышел к
казармам, расположенным на территории дворца. В этих казармах и
были расквартированы те две кентурии, которые пришли вместе с
прокуратором на праздники в ершалаим, а также тайная стража
прокуратора, командовал которой этот самый гость. Гость провел
в казармах немного времени, не более десяти минут, но по про-
шествии этих десяти минут со двора выехали три повозки, нагру-
женные шанцевым инструментом и бочкой с водою. Повозки сопро-
вождали пятнадцать человек в серых плащах, верховые. В сопро-
вождении их повозки выехали с территории дворца через задние
ворота, взяли на запад, вышли из ворот в городской стене и по-
шли по тропинке сперва на вифлеемскую дорогу, а потом по ней на
север, дошли до перекрестка у хевронских ворот и тогда двину-
лись по яффской дороге, по которой днем проходила процессия с
осужденными на казнь. В это время было уже темно и на горизонте
показалась луна.
Вскорости после того как уехали повозки с сопровождающей их
командой, отбыл с территории дворца верхом и гость прокуратора,
переодевшийся в темный поношенный хитон. Гость направился не за
город, а в город. Через некоторое время его можно было видеть
под»езжающим к крепости антония, расположенной на севере и в
непосредственной близости от великого храма. В крепости гость
пробыл тоже очень недолго, а затем след его обнаружился в ни-
жнем городе, в кривых его и путаных улицах. Сюда гость приехал
уже верхом на муле.
Хорошо знавший город гость легко разыскал ту улицу, которая
ему была нужна. Она носила название греческой, так как на ней
помещалось несколько греческих лавок, в том числе одна, в кото-
рой торговали коврами. Именно у этой лавки гость остановил сво-
его мула, слез и привязал его к кольцу у ворот. Лавка была уже
заперта. Гость вошел в калитку, находившуюся рядом со входом в
лавку, и попал в квадратный небольшой дворик, покоем обставлен-
ный сараями. Повернув во дворе за угол, гость оказался у камен-
ной террасы жилого дома, увитой плющом, и осмотрелся. И в до-
мике и в сараях было темно, еще не зажигали огня. Гость негром-
ко позвал:
— низа!
На зов этот заскрипела дверь, и в вечернем полумраке на
терраске появилась молодая женщина без покрывала. Она склони-
лась над перилами терраски, тревожно всматриваясь, желая
узнать, кто пришел. Узнав пришельца, она приветливо заулыбалась
ему, закивала головой, махнула рукой.
— Ты одна?- Негромко по-гречески спросил афраний.
— Одна, — шепнула женщина на терраске.- Муж утром уехал в
кесарию, — тут женщина оглянулась на дверь и шепотом добавила:-
но служанка дома.- Тут она сделала жест, означающий- «Входите».
Афраний оглянулся и вступил на каменные ступени. После этого и
женщина и он скрылись внутри домика.
У этой женщины афраний пробыл совсем уже недолго, — никак
не более минут пяти. После этого он покинул дом и террасу, по-
ниже опустил капюшон на глаза и вышел на улицу. В домах в это
время уже зажигали светильники, предпраздничная толчея была все
еще очень велика, и афраний на своем муле потерялся в потоке
прохожих и всадников. Дальнейший путь его никому неизвестен.

Женщина же, которую афраний назвал низа, оставшись одна,
начала переодеваться, причем очень спешила. Но как ни трудно ей
было разыскивать нужные ей вещи в темной комнате, светильника
она не зажигала и служанку не вызывала. Лишь после того как она
была уже готова и на голове у нее было темное покрывало, в до-
мике послышался ее голос:
— если меня кто-нибудь спросит, скажи, что я ушла в гости к
энанте.
Послышалось ворчание старой служанки в темноте:
— к энанте? Ох уж эта энанта! Ведь запретил же муж ходить к
ней! Сводница она, твоя энанта! Вот скажу мужу…
— Ну, ну, ну, замолчи, — отозвалась низа и, как тень, вы-
скользнула из домика. Сандалии низы простучали по каменным пли-
там дворика. Служанка с ворчанием закрыла дверь на террасу.
Низа покинула свой дом.
В это самое время из другого переулка в нижнем городе,
переулка изломанного, уступами сбегавшего к одному из городских
прудов, из калитки неприглядного дома, слепой своей стороной
выходящего в переулок, а окнами во двор, вышел молодой, с ак-
куратно подстриженной бородой человек в белом чистом кефи, нис-
падавшем на плечи, в новом праздничном голубом таллифе с ки-
сточками внизу и в новеньких скрипящих сандалиях. Горбоносый
красавец, принарядившийся для великого праздника, шел бодро,
обгоняя прохожих, спешащих домой к праздничной трапезе, смо-
трел, как загоралось одно окно за другим. Молодой человек на-
правлялся по дороге, ведущей мимо базара ко дворцу пер-
восвященика каифы, расположенного у подножия храмового холма.
Через некоторое время его можно было видеть входящим в во-
рота дворца каифы. А через некоторое время еще — покидающим
этот двор.
После посещения дворца, в котором уже пылали светильники и
факелы, в котором шла праздничная суета, молодой человек пошел
еще бодрее, еще радостнее и заспешил обратно в нижний город. На
том самом углу, где улица вливалась в базарную площадь, в кипе-
нии и толчее его обогнала как бы танцующей походкой идущая лег-
кая женщина в черном покрывале, накинутом на самые глаза. Об-
гоняя молодого красавца, эта женщина на мгновение откинула по-
крывало повыше, метнула в сторону молодого человека взгляд, но
не только не замедлила шага, а ускорила его, как будто бы пыта-
ясь скрыться от того, кого она обогнала.
Молодой человек не только заметил эту женщину, нет, он
узнал ее, а узнав вздрогнул, остановился, в недоумении глядя ей
в спину, и тотчас же пустился ее догонять. Едва не сбив с ног
какого-то прохожего с кувшином в руках, молодой человек догнал
женщину и, тяжело дыша от волнения, окликнул ее:
— низа!
Женщина повернулась, прищурилась, причем на лице ее вырази-
лась холодная досада, и сухо ответила по-гречески:
— ах, это ты, иуда? А я тебя не узнала сразу. Впрочем, это
хорошо. У нас есть примета, что тот, кого не узнают, станет
богатым…
Волнуясь до того, что сердце стало прыгать, как птица под
черным покрывалом, иуда спросил прерывающимся шепотом, опаса-
ясь, чтобы не услышали прохожие:
— куда же ты идешь, низа?
— А зачем тебе это знать?- Ответила низа, замедляя шаг и
надменно глядя на иуду.
Тогда в голосе иуды послышались какие-то десткие интонации,
он зашептал растерянно:
— но как же?.. Ведь мы же условились. Я хотел зайти к тебе.
Ты сказала, что весь вечер будешь дома…
— Ах нет, нет, — ответила низа и капризно выставила вперед
нижнюю губу, отчего иуде показалось, что ее лицо, самое краси-
вое лицо, какое он когда-либо видел в жизни, стало еще краси-
вее, — мне стало скучно. У вас праздник, а что же прикажешь
делать мне? Сидеть и слушать, как ты вздыхаешь на террасе? И
бояться к тому же, что служанка расскажет об этом мужу? Нет,
нет, и я решила уйти за город слушать соловьев.
— Как за город?- Спросил растерявшийся иуда, — одна?
— Конечно, одна, — ответила низа.
— Позволь мне сопровождать тебя, — задыхаясь, попросил иу-
да. Мысли его помутились, он забыл про все на свете и смотрел
молящими глазами в голубые, а теперь казавшиеся черными глаза
низы.
Низа ничего не ответила и прибавила шагу.
— Что же ты молчишь, низа?- Жалобно спросил иуда, ровняя по
ней свой шаг.
— А мне не будет скучно с тобой?- Вдруг спросила низа и
остановилась. Тут мысли иуды совсем смешались.
— Ну, хорошо, — смягчилась наконец низа, — пойдем.
— А куда, куда?
— Погоди… Зайдем в этот дворик и условимся, а то я боюсь,
что кто-нибудь из знакомых увидит меня и потом скажут, что я
была с любовником на улице.
И тут на базаре не стало низы и иуды. Они шептались в под-
воротне какого-то двора.
— Иди в масличное имение, — шептала низа, — но ты не иди по
моим пятам, а отделись от меня. Я уйду вперед… Когда перей-
дешь поток… Ты знаешь, где грот?
— Знаю, знаю…
— Пойдешь мимо масличного жома вверх и поворачивай к гроту.
Я буду там. Но только не смей идти сейчас же за мной, имей тер-
пение, подожди здесь.- И с этими словами низа вышла из под-
воротни, как будто и не говорила с иудой.
Иуда простоял некоторое время один, стараясь собрать раз-
бегающиеся мысли. В числе их была мысль о том, как он об»Яснит
отсутствие на праздничной трапезе у родных. Иуда стоял и при-
думывал какую-то ложь, но в волнении ничего как следует не об-
думал и не приготовил, и его ноги сами без его воли вынесли его
из подворотни вон.
Теперь он изменил свой путь, он не стремился уже в нижний
город, а повернулся обратно к дворцу каифы. Теперь иуда плохо
видел окружающее. Праздник уже вошел в город. Теперь вокруг

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

— Отдайте обратно помаду.
Маргарита крепче зажала в руке коробку и продолжала:
— нет, погодите… Я знаю, на что иду. Но иду на все из-за
него, потому что ни на что в мире больше надежды у меня нет. Но
я хочу вам сказать, что если вы меня погубите, вам будет стыд-
но! Да, стыдно! Я погибаю из-за любви!- И, стукнув себя в
грудь, маргарита глянула на солнце.
— Отдайте обратно, — в злобе зашипел азазелло, — отдайте
обратно, и к черту все это. Пусть посылают бегемота.
— О нет!- Воскликнула маргарита, поражая проходяших, — со-
гласна на все, согласна проделать эту комедию с натиранием ма-
зью, согласна идти к черту на куличики. Не отдам!
— Ба!- Вдруг заорал азазелло и, вылупив глаза на решетку
сада, стал указывать куда-то пальцем.
Маргарита повернулась туда, куда указывал азазелло, но ни-
чего особенного не обнаружила. Тогда она обернулась к азазелло,
желая получить об»Яснение этому нелепому «ба!», Но давать это
об»яснение было некому: таинственный собеседник маргариты ни-
колаевны исчез. Маргарита быстро сунула руку в сумочку, куда
перед этим криком спрятала коробочку, и убедилась, что она там.
Тогда, ни о чем не размышляя, маргарита торопливо побежала из
александровского сада вон.

Глава 20

Крем Азазелло

Луна в вечернем чистом небе висела полная, видная сквозь
ветви клена. Липы и акации разрисовали землю в саду сложным
узором пятен. Трехстворчатое окно в фонаре, открытое, но за-
дернутое шторой, светилось бешеным электрическим светом. В
спальне маргариты николаевны горели все огни и освещали полный
беспорядок в комнате. На кровати на одеяле лежали сорочки, чул-
ки и белье, скомканное же белье валялось просто на полу рядом с
раздавленной в волнении коробкой папирос. Туфли стояли на ноч-
ном столике рядом с недопитой чашкой кофе и пепельницей, в ко-
торой дымил окурок, на спинке стула висело черное вечернее пла-
тье. В комнате пахло духами, кроме того, в нее доносился от-
куда-то запах раскаленного утюга.
Маргарита николаевна сидела перед трюмо в одном купальном
халате, наброшенном на голое тело, и в замшевых черных туфлях.
Золотой браслет с часиками лежал перед маргаритой николаевной
рядом с коробочкой, полученной от азазелло, и маргарита не сво-
дила глаз с циферблата. Временами ей начинало казаться, что
часы сломались и стрелки не движутся. Но они двигались, хотя и
очень медленно, как будто прилипая, и наконец . Сердце маргариты
страшно стукнуло, так что она не смогла даже сразу взяться за
коробочку. Справившись с собою, маргарита открыла ее и увидела
в коробочке жирный желтоватый крем. Ей показалось, что он пах-
нет болотной тиной. Кончиком пальца маргарита выложила неболь-
шой мазочек крема на ладонь, причем сильнее запахло болотными
травами и лесом, и затем ладонью начала втирать крем в лоб и
щеки. Крем легко мазался, и, как показалось маргарите, тут же
испарялся. Сделав несколько втираний, маргарита глянула в зер-
кало и уронила коробочку прямо на стекло часов, от чего оно
покрылось трещинами. Маргарита закрыла глаза, потом глянула еще
раз и бурно расхохоталась.
Ощипанные по краям в ниточку пинцетом брови сгустились и
черными ровными дугами легли над зазеленевшими глазами. Тонкая
вертикальная морщинка, перерезавшая переносицу, появившаяся
тогда, в октябре, когда пропал мастер, бесследно пропала. Ис-
чезли и желтенькие тени у висков, и две чуть заметные сеточки у
наружных углов глаз. Кожа щек налилась ровным розовым цветом,
лоб стал бел и чист, а парикмахерская завивка волос развилась.
На тридцатилетнюю маргариту из зеркала глядела от природы
кудрявая черноволосая женщина лет двадцати, безудержно хохочу-
щая, скалящая зубы.
Нахохотавшись, маргарита выскочила из халата одним прыжком
и широко зачеркнула легкий жирный крем и сильными мазками на-
чала втирать его в кожу тела. Оно сейчас же порозовело и за-
горелось. Затем мгновенно, как будто из мозга выхватили иголку,
утих висок, нывший весь вечер после свидания в александровском
саду, мускулы рук и ног окрепли, а затем тело маргариты потеря-
ло вес.
Она подпрыгнула и повисла в воздухе невысоко над ковром,
потом ее медленно потянуло вниз, и она опустилась.
— Ай да крем! Ай да крем!- Закричала маргарита, бросаясь в
кресло.
Втирания изменили ее не только внешне. Теперь в ней во
всей, в каждой частице тела, вскипала радость, которую она ощу-
тила, как пузырьки, колющие все ее тело. Маргарита ощутила себя
свободной, свободной от всего. Кроме того, она поняла со всей
ясностью, что именно случилось то, о чем утром говорило пред-
чувствие, и что она покидает особняк и прежнюю свою жизнь на-
всегда. Но от этой прежней жизни все же откололась одна мысль о
том, что нужно исполнить только один последний долг перед на-
чалом чего-то нового, необыкновенного, тянущего ее наверх, в
воздух. И она, как была нагая, из спальни, то и дело взлетая на
воздух, перебежала в кабинет мужа и, осветив его, кинулась к
письменному столу. На вырванном из блокнота листе она без по-
марок быстро и крупно карандашом написала записку:

«Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю на-
век. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и
бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай. Маргарита».

С совершенно облегченной душой маргарита прилетела в спаль-
ню, и следом за нею туда же вбежала наташа, нагруженная вещами.
И тотчас все эти вещи, деревянные плечики с платьем, кружевные
платки, синие шелковые туфли на распялках и поясок- все это
посыпалось на пол, и наташа всплеснула освободившимися руками.
— Что, хороша?- Громко крикнула охрипшим голосом маргарита
николаевна.
— Как же это?- Шептала наташа, пятясь, — как вы это дела-
ете, маргарита николаевна?
— Это крем! Крем, крем, — ответила маргарита, указывая на
сверкающую золотую коробку и поворачиваясь перед зеркалом.
Наташа, забыв про валяющееся на полу мятое платье, под-
бежала к трюмо и жадными, загоревшимися глазами уставилась на
остаток мази. Губы ее что-то шептали. Она опять повернулась к
маргарите и проговорила с каким-то благоговением:
— кожа-то! Кожа, а? Маргарита николаевна, ведь ваша кожа
светится.- Но тут она опомнилась, подбежала к платью, подняла и
стала отряхивать его.
— Бросьте! Бросьте!- Кричала ей маргарита, — к черту его,
все бросьте! Впрочем, нет, берите его себе на память. Говорю,
берите на память. Все забирайте, что есть в комнате.
Как будто ополоумев, неподвижная наташа некотрое время смо-
трела на маргариту, потом повисла у нее на шее, целуя и крича:
— атласная! Светится! Атласная! А брови-то, брови!
— Берите все тряпки, берите духи и волоките к себе в сун-
дук, прячьте, — кричала маргарита, — но драгоценностей не бери-
те, а то вас в краже обвинят.
Наташа сгребла в узел, что ей попало под руку, платья, ту-
фли, чулки и белье, и побежала вон из спальни.
В это время откуда-то с другой стороны переулка, из откры-
того окна вырвался и полетел громовой виртуозный вальс и по-
слышалось пыхтение под»Ехавшей к воротам машины.
— Сейчас позвонит азазелло!- Воскликнула маргарита, слушая
сыплющийся в переулке вальс, — он позвонит! А иностранец бе-
зопасен. Да, теперь я понимаю, что он безопасен!
Машина зашумела, удаляясь от ворот. Стукнула калитка и на
плитках дорожки послышались шаги.
«Это николай иванович, по шагам узнаю, — подумала мар-
гарита, — надо будет сделать на прощание что-то очень смешное и
интересное».
Маргарита рванула штору в сторону и села на подоконник бо-
ком, охватив колено руками. Лунный свет лизнул ее с правого
бока. Маргарита подняла голову к луне и сделала задумчивое и
поэтическое лицо. Шаги стукнули еще раза два и затем внезапно
стихли. Еще полюбовавшись на луну, вздохнув для приличия, мар-
гарита повернула голову в сад и действительно увидела николая
ивановича, проживающего в нижнем этаже этого самого особняка.
Луна ярко заливала николая ивановича. Он сидел на скамейке, и
по всему было видно, что он опустился на нее внезапно. Пенсне
на его лице как-то перекосилось, а свой портфель он сжимал в
руках.
— А, здравствуйте, николай иванович! Все-таки я дама, в
конце концов! Ведь это хамство не отвечать, когда с вами раз-
говаривают!
Николай иванович, видный в луне до последней пуговки на
серой жилетке, до последнего волоска в светлой бородке клины-
шком, вдруг усмехнулся дикой усмешкой, поднялся со скамейки и,
очевидно, не помня себя от смущения, вместо того, чтобы снять
шляпу, махнул портфелем в сторону и ноги согнул, как будто со-
бирался пуститься в присядку.
— Ах, какой вы скучный тип, николай иванович- продолжала
маргарита, — вообще вы все мне так надоели, что я выразить вам
этого не могу, и так я счастлива, что с вами расстаюсь! Ну вас
к чертовой матери!
В это время за спиною маргариты в спальне грянул телефон.
Маргарита совалась с подоконника и, забыв про николая иванови-
ча, схватила трубку.
— Говорит азазелло, — сказали в трубке.
— Милый, милый азазелло!- Вскричала маргарита.
— Пора! Вылетайте, — заговорил азазелло в трубке, и по тону
его было слышно, что ему приятен искренний, радостный порыв
маргариты, — когда будете пролетать над воротами, крикните:
«невидима!» Потом полетайте над городом, чтобы попривыкнуть, а
затем на юг, вон из города, и прямо на реку. Вас ждут!
Маргарита повесила трубку, и тут в соседней комнате что-то
деревянно заковыляло и стало биться в дверь. Маргарита распах-
нула ее, и половая щетка, щетиной вверх, танцуя, влетела в
спальню. Концом своим она выбивала дробь на полу, лягалась и
рвалась в окно. Маргарита взвизгнула от восторга и вскочила на
щетку верхом. Тут только у наездницы мелькнула мысль о том, что
она в этой суматохе забыла одеться. Она галопом подскочила к
кровати и схватила первое попавшееся, какую-то голубую сорочку.
Взмахнув ею, как штандартом, она вылетела в окно. И вальс над
садом ударил сильнее.
С окошка маргарита скользнула вниз и увидела николая ивано-
вича на скамейке. Тот как бы застыл на ней и в полном ошелом-
лении прислушивался к крикам и грохоту, доносящимся из освещен-
ной спальни верхних жильцов.
— Прощайте, николай иванович!- Закричала маргарита, припля-
сывая перед николаем ивановичем.
Тот охнул и пополз по скамейке, перебирая по ней руками и
сбив наземь свой портфель.
— Прощайте навсегда! Я улетаю, — кричала маргарита, заглу-
шая вальс. Тут она сообразила, что рубашка ей ни к чему не нуж-
на, и, зловеще захохотав, накрыла ею голову николая ивановича.
Ослепленный николай иванович грохнулся со скамейки на кирпичи
дорожки.
Маргарита обернулась, чтобы последний раз глянуть на особ-
няк, где так долго она мучилась, и увидела в пылающем огне ис-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72

Мастер и Маргарита

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: М. Булгаков: Мастер и Маргарита

иуды в окнах не только сверкали огни, но уже слышались славо-
словия. Последние опоздавшие гнали осликов, подхлестывали их,
кричали на них. Ноги сами несли иуду, и он не заметил, как мимо
него пролетели мшистые страшные башни антонищ, он не слышал
трубного рева в крепости, никакого внимания не обратил на кон-
ный римский патруль с факелом, залившим тревожным светом его
путь. Пройдя башню, иуда, повернувшись, увидел, что в страшной
высоте над храмом зажглись два гигантских пятисвечия. Но и их
иуда разглядел смутно, ему показалось, что над ершалаимом за-
светились десять невиданных по размерам лампад, спорящих со
светом единственной лампады, которая все выше поднималать над
ершалаимом, — лампады луны. Теперь иуде ни до чего не было де-
ла, он стремился к гефсиманским воротам, он хотел поскорее по-
кинуть город. По временам ему казалось, что впереди него, среди
спин и лиц прохожих, мелькает танцующая фигурка, ведет его за
собой. Но это был обман — иуда понимал, что низа значительно
обогнала его. Иуда пробежал мимо меняльных лавок, попал наконец
к гефсиманским воротам. В них, горя от нетерпения, он все-таки
вынужден был задержаться. В город входили верблюды, вслед за
ними в»ехал военный сирийский патруль, который иуда мысленно
проклял…
Но все кончается. Нетерпеливый иуда был уже за городской
стеной. На левой руке у себя иуда увидел маленькое кладбище,
возле него несколько полосатых шатров богомольцев. Пересекши
пыльную дорогу, заливаемую луной, иуда устремился к кедронскому
потоку, с тем чтобы его пересечь . Вода тихо журчала у иуды под
ногами. Перепрыгивая с камня на камень, он наконец выбрался на
противоположный гефсиманский берег и с великой радостью увидел,
что дорога над садами здесь пуста. Невдалеке уже виднелись по-
луразрушенные ворота масличного имения.
После душного города иуду поразил одуряющий запах весенней
ночи. Из сада через ограду выливалась волна запахов миртов и
акаций с гефсиманских полян.
Ворота никто не охранял, никого в них не было, и через не-
сколько минут иуда уже бежал под таинственной тенью развесистых
громадных маслин. Дорога вела в гору, иуда подымался, тяжело
дыша, по временам попадая из тьмы в узорчатые лунные ковры,
напоминавшие ему те ковры, что он видел в лавке у ревнивого
мужа низы. Через некоторое время мелькнул на левой руке у иуды,
на поляне, масличный жом с тяжелым каменным колесом и груда
каких-то бочек. В саду никого не было. Работы закончились на
закате. В саду не было ни души, и теперь над иудой гремели и
заливались хоры соловьев.
Цель иуды была близка. Он знал, что направо в темноте сей-
час начнет слышать тихий шепот падающей в гроте воды. Так и
случилось, он услыхал его. Становилось прохладнее.
Тогда он замедлил шаг и негромко крикнул:
— низа!
Но вместо низы, отлепившись от толстого ствола маслины, на
дорогу выпрыгнула мужская коренастая фигура, и что-то блеснуло
у нее в руке и тотчас потухло.
Иуда шарахнулся назад и слабо вскрикнул:
— ах!
Второй человек преградил ему путь.
Первый, что был впереди, спросил иуду:
— сколько получил сейчас? Говори, если хочешь сохранить
жизнь!
Надежда вспыхнула в сердце иуды. Он отчаянно вскричал:
— тридцать тетрадрахм! Тридцать тетрадрахм! Все, что по-
лучил, с собою. Вот деньги! Берите, но отдайте жизнь!
Человек спереди мгновенно выхватил из рук иуды кошель. И в
тот же миг за спиной у иуды взлетел нож, как молния, и ударил
влюбленного под лопатку. Иуду швырнуло вперед, и руки со скрю-
ченными пальцами он выбросил в воздух. Передний человек поймал
иуду на свой нож и по рукоять всадил его в сердце иуды.
— Ни… За…- Не своим, высоким и чистым молодым голосом,
а голосом низким и укоризненным проговорил иуда и больше не
издал ни одного звука. Тело его так сильно ударилось об землю,
что она загудела.
Тогда третья фигура появилась на дороге. Этот третий был в
плаще с капюшоном.
— Не медлите, — приказал третий. Убийцы быстро упаковали
кошель вместе с запиской, поданной третьим, в кожу и перекре-
стили ее веревкой. Второй засунул сверток за пазуху, и затем
оба убийцы бросились с дороги в стороны, и тьма их с»Ела между
маслинами. Третий же присел на корточки возле убитого и загля-
нул ему в лицо. В тени оно представилось смотрящему белым, как
мел, и каким-то одухотворенно красивым. Через несколько секунд
никого из живых на дороге не было. Бездыханное тело лежало с
раскинутыми руками.. Левая ступня попала в лунное пятно, так
что отчетливо был виден каждый ремешок сандалии.
Весь гефсиманский сад в это время гремел соловьиным пением.
Куда направились двое зарезавших иуду, не знает никто, но путь
третьего человека в капюшоне известен. Покинув дорожку, он
устремился в чащу масличных деревьев, пробираясь к югу. Он
перелез через ограду сада вдалеке от главных ворот, в южном
углу его, там, где вывалились верхние камни кладки. Вскоре он
был на берегу кедрона. Тогда он вошел в воду и пробирался не-
которое время по воде, пока не увидел вдали силуэты двух лоша-
дей и человека возле них. Лошади также стояли в потоке. Вода
струилась, омывая их копыта. Коновод сел на одну из лошадей,
человек в капюшоне вскочилна другую, и медленно они оба пошли в
потоке, и слышно было, как хрустели камни под копытами лошадей.
Потом всадники выехали из воды, выбрались на ершалаимский берег
и пошли шагом под стеною города. Тут коновод отделился, ускакал
вперед и скрылся из глаз, а человек в капюшоне остановил ло-
шадь, слез с нее на пустынной дороге, снял свой плащ, вывернул

его наизнанку, вынул из-под плаща плоский шлем без оперения,
надел его. Теперь на лошадь вскочил человек в военной хламиде и
с коротким мечом на бедре. Он тронул поводья, и горячая кавале-
рийская лошадь пошла рысью, потряхивая всадника. Теперь путь
был недалек. Всадник под»езжал к южным воротам ершалаима.
Под аркою ворот танцевало и прыгало беспокойное пламя факе-
лов. Караульные солдаты из второй кентурии молниеносного леги-
она сидели на каменных скамьях, играя в кости. Увидев в»Езжа-
ющего военного, солдаты вскочили с мест, военный махнул им ру-
кой и в»ехал в город.
Город был залит праздничными огнями. Во всех окнах играло
пламя светильников, и отовсюду, сливаясь в нестройный хор, зву-
чали славословия. Изредка заглядывая в окна, выходящие на ули-
цу, всадник мог видеть людей за праздничным столом, на котором
лежало мясо козленка, стояли чаши с вином меж блюд с горькими
травами. Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник неспешной
рысью пробирался по улицам нижнего города, направляясь к ан-
тониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире
пятисвечия, пылающие над храмом, или на луну, которая висела
еще выше пятисвечий.
Дворец ирода великого не принимал никакого участия в тор-
жестве пасхальной ночи. В подсобных покоях дворца, обращенных
на юг, где разместились офицеры римской когорты и легат леги-
она, светились огни, там чувствовалось какое-то движение и
жизнь, передняя же часть, парадная, где был единственный и не-
вольный жилец дворца — прокуратор, — вся она, со своими колон-
надами и золотыми статуями, как будто ослепла под ярчайшей лу-
ной. Тут, внутри дворца, господствовали мрак и тишина. И внутрь
прокуратор, как и говорил афранию, уйти не пожелал. Он велел
постель приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел
допрос. Прокуратор лег на приготовленное ложе, но сон не по-
желал прийти к нему. Оголенная луна висела высоко в чистом не-
бе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течении нескольких ча-
сов.
Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. Судо-
рожно зевнув, прокуратор растегнул и сбросил плащ, снял опо-
ясывающий рубаху ремень с широким стальным ножом в ножнах, по-
ложил его в кресло у ложа, снял сандалии и вытянулся. Банга
тотчас поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к голове,
и прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза.
Только тогда заснул и пес.
Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от
ступеней крыльца тянулась к постели лунная лента. И лишь только
прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в дейст-
вительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и по-
шел по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от
счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на про-
зрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении банга, а рядом с
ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и
важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в
чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно
интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя
казнь оказалась чистейшим недоразумением- ведь вот же философ,
выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все
люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно,
совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого че-
ловека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем пре-
лесть этого путешествия вверх по лестнице луны.
Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза
будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых
страшных пороков. Так говорил иешуа га-ноцри. Нет, философ, я
тебе возражаю: это самый страшный порок.
Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор иудеи, а
бывший трибун в легионе, тогда, в долине дев, когда яростные
германцы чуть не загрызли крысобоя-великана. Но, помилуйте ме-
ня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что
из-за человека, совершившего преступление против кесаря, по-
губит свою карьеру прокуратор иудеи?
— Да, да, — стонал и всхлипывал во сне пилат.
Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь,
ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы
спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного
мечтателя и врача!
— Мы теперь будем всегда вместе, — говорил ему во сне обо-
рванный философ-бродяга, неизвестно каким образом вставший на
дороге всадника с золотым копьем.- Раз один- то, значит, тут же
и другой! Помянут меня, — сейчас же помянут и тебя! Меня — под-
кидыша, сына неизвестных родителей, и тебя- сына короля-звез-
дочета и дочери мельника, красавицы пилы.
— Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, — про-
сил во сне пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с
ним нищего из эн-сарида, жестокий прокуратор иудеи от радости
плакал и смеялся во сне.
Все это хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона.
Банга зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом,
голубая дорога перед прокуратором провалилась. Он открыл глаза,
и первое, что вспомнил, это что казнь была. Первое, что сделал
прокуратор, это привычным жестом вцепился в ошейник банги, по-
том больными глазами стал искать луну и увидел, что она немного
отошла в сторону и посеребрилась. Ее свет перебивал неприятный,
беспокойный свет, играющий на балконе перед самыми глазами. В
руках у кентуриона крысобоя пылал и коптил факел. Держащий его
со страхом и злобой косился на сташного зверя, приготовившегося
к прыжку.
— Не трогать, банга, — сказал прокуратор больным голосом и
кашлянул. Заслонясь от пламени рукою, он продолжал:- и ночью, и
при луне мне нет покоя. О, боги! У вас тоже плохая должность,
марк. Солдат вы калечите…
В величайшем изумлении марк глядел на прокуратора, и тот
опомнился. Чтобы загладить напрасные слова, произнесенные со
сна, прокуратор сказал:
— не обижайтесь, кентурион, мое положение, повторяю, еще
хуже. Что вам надо?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72