Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

благодарю за ваше участие, но мне пора, — сказал он, вставая.
— Нет, постойте! Вы не должны погубить ее. Постойте, я вам скажу про
себя. Я вышла замуж, и муж обманывал меня; в злобе, ревности я хотела
все бросить, я хотела сама… Но я опомнилась; и кто же? Анна спасла ме-
ня. И вот я живу. Дети растут, муж возвращается в семью и чувствует свою
неправоту, делается чище, лучше, и я живу… Я простила, и вы должны
простить!
Алексей Александрович слушал, но слова ее уже не действовали на него.
В душе его опять поднялась вся злоба того дня, когда он решился на раз-
вод. Он отряхнулся и заговорил пронзительным, громким голосом:
— Простить я не могу, и не хочу, и считаю несправедливым. Я для этой
женщины сделал все, и она затоптала все в грязь, которая ей свойственна.
Я не злой чевовек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми
силами души и не могу даже простить ее, потому что слишком ненавижу за
все то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в
голосе.
— Любите ненавидящих вас… — стыдливо прошептала Дарья Александровна.
Алексей Александрович презрительно усмехнулся. Это он давно знал, но
это не могло быть приложимо к его случаю.
— Любите ненавидящих вас, а любить тех, кого ненавидишь, нельзя. Прос-
тите, что я вас расстроил. У каждого своего горя достаточно! — И, овла-
дев собой, Алексей Александрович спокойно простился и уехал.

XIII

Когда встали из-за стола, Левину хотелось идти за Кити в гостиную; но
он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности
его ухаживанья за ней. Он остался в кружке мужчин, принимая счастие в
общем разговоре, и, не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды
и то место, на котором она была в гостиной.
Он сейчас уже и без малейшего усилия исполнял то обещание, которое он
дал ей, — всегда думать хорошо про всех людей и всегда всех любить. Раз-
говор зашел об общине, в которой Песков видел какое-то особенное начало,
называемое им хоровым началом. Левин был не согласен ни с Песцовым, ни с
братом, который как-то по-своему и признавал и не признавал значение
русской общины. Но он говорил с ними, стараясь только помирить их и
смягчить их возражения. Он нисколько не интересовался тем, что он сам
говорил, еще менее тем, что они говорили, и только желал одного — чтоб
им и всем было хорошо и приятно. Он знал теперь то, что одно важно. И
это одно было сначала там, в гостиной, а потом стало подвигаться и оста-
новилось у двери. Он, не оборачиваясь, почувствовал устремленный на себя
взгляд и улыбку и не мог не обернуться. Она стояла в дверях с Щербацким
и смотрела на него.
— Я думал, вы к фортепьянам идете, — сказал он, подходя к ней. — Вот
чего мне недостает в деревне: музыки.
— Нет, мы шли только затем, чтобы вас вызвать, и благодарю, — сказала
она, как подарком, награждая его улыбкой, — что вы пришли. Что за охота
спорить? Ведь никогда один не убедит другого.
— Да, правда, — сказал Левин, — большею частью бывает, что споришь го-
рячо только оттого, что никак не можешь понять, что именно хочет дока-
зать противник.
Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после
огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов споря-
щие приходили, наконец, к сознанию того, что то, что они долго бились
доказать друг другу, давным-давно, с начала спора, было известно им, но
что они любят разное и потому не хотят назвать того, что они любят, что-
бы не быть оспоренными. Он часто испытывал, что иногда во время спора
поймешь то, что любит противник, и вдруг сам полюбишь это самое и тотчас
согласишься, и тогда все доводы отпадают, как ненужные; а иногда испыты-
вал наоборот: выскажешь, наконец, то, что любишь сам и из-за чего приду-
мываешь доводы, и если случится, что выскажешь это хорошо и искренно, то
вдруг противник соглашается и перестает спорить. Это-то самое он хотел
сказать.
Она сморщила лоб, стараясь понять. Но только что он начал объяснять,
она уже поняла.
— Я понимаю: надо узнать, за что он спорит, что он любит, тогда мож-
но…
Она вполне угадала и выразила его дурно выраженную мысль. Левин ра-
достно улыбнулся: так ему поразителен был этот переход от запутанного
многословного спора с Песцовым и братом к этому лаконическому и ясному,
без слов почти, сообщению самых сложных мыслей.
Щербацкий отошел от них, и Кити, подойдя к расставленному карточному
столу, села и, взяв в руки мелок, стала чертить им по новому зеленому
сукну расходящиеся круги.
Они возобновили разговор, шедший за обедом: о свободе и занятиях жен-
щин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не
вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это
тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой
бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.
— Нет, — сказала Кити покраснев, но тем смелее глядя на него своими
правдивыми глазами, — девушка может быть так поставлена, что не может
без унижения войти в семью, а сама…
Он понял ее с намека.
— О! да! — сказал он, — да, да, да, вы правы, вы правы!
И он понял все, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин,
только тем, что видел в сердце Кити страх девства и униженья, и, любя
ее, он почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих дово-
дов.
Наступило молчание. Она все чертила мелом по столу. Глаза ее блестели
тихим блеском. Подчиняясь ее настроению, он чувствовал во всем существе
своем все усиливающееся напряжение счастия. .
— Ах! я весь стол исчертила!- сказала она и, положив мелок, сделала
движенье, как будто хотела встать.
«Как же я останусь один без нее?» — с ужасом подумал он и взял мелок.
— Постойте, — сказал он, садясь к столу. — Я давно хотел спросить у вас
одну вещь.
Он глядел ей прямо в ласковые, хотя и испуганные глаза.

— Пожалуйста, спросите.
— Вот, — сказал он и написал начальные буквы: к, в, м, о, э, н, м, б,
з, л, э, н, и, т? Буквы эти значили: когда вы мне ответили: этого не мо-
жет быть, значило ли это, что никогда, или тогда?» Не было никакой веро-
ятности, чтоб она могла понять эту сложную фразу; но он посмотрел на нее
с таким видом, что жизнь его зависит от того, поймет ли она эти слова.
Она взглянула на него серьезно, потом оперла нахмуренный лоб на руку и
стала читать. Изредка она взглядывала на него, спрашивая у него взгля-
дом: «То ли это, что я думаю?»
— Я поняла, — сказала она, покраснев.
— Какое это слово? — сказал он, указывая на н, которым означалось сло-
во никогда.
— Это слово значит никогда, — сказала она, — но это неправда!
Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: т, я,
н, м, и, о.
Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем
Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в руках
и с улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх на Левина, и его краси-
вую красивую фыгуру, нагнувшуюся над столом, с горящими глазами устрем-
ленными то на стол, то на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило:
«тогда я не могла иначе ответить».
Он взглянул на нее вопросительно, робко.
— Только тогда?
— Да, — отвечала ее улыбка.
— А т… А теперь? — спросил он.
— Ну, так вот прочтите. Я скажу то, чего бы желала. Очень бы желала! —
Она записала начальные буквы: ч, в, м, з, и, п, ч, б. Это значило: «что-
бы вы могли забыть и простить, что было».
Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал
начальные буквы следующего: «мне нечего забывать и прощать, я не перес-
тавал любить вас».
Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.
— Я поняла, — шепотом сказала она.
Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и,не спрашивая его: так
ли? взяла мел и тотчас же ответила.
Он долго не мог понять того, что она записала, и часто взглядывал в ее
глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те
слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах ее он
понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще
не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и запи-
сала ответ: Да.
— В secretaire играете? — сказал старым князь, подходя. — Ну, поедем
однако, если ты хочешь поспеть в театр.
Левин встал и проводил Кити до дверей.
В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что
скажет отцу и матери, что завтра он приедет утpом.

XIV

Когда Кити уехала и Левин остался один, он почувствовал такое беспо-
койство без нее и такое нетерпеливое желание поскорее, поскорее дожить
до завтрашнего утра, когда он опять увидит ее и навсегда соединится с
ней, что он испугался, как смерти, этих четырнадцати часов, которые ему
предстояло провести без нее. Ему необходимо было быть и говорить с
кем-нибудь, чтобы не остаться одному, чтоб обмануть время. Степан Ар-
кадьич был бы для него самый приятный собеседник, но он ехал, как он го-
ворил, на вечер, в действительности же в балет. Левин только успел ска-
зать ему, что он счастлив и что он любит его и никогда, никогда не забу-
дет того, что он для него сделал. Взгляд и улыбка Степана Аpкадьича по-
казали Левину, что он понимал как должно это чувство.
— Что ж, не пора умирать? — сказал Степан Аркадьич, с умилением пожи-
мая руку Левина.
— Нннеет! — сказал Левин.
Дарья Александровна, прощаясь с ним, тоже как бы поздравила его, ска-
зав:
— Как я рада, что вы встретились опять с Кити, надо дорожить старыми
дружбами.
Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Алеандровны. Она не могла по-
нять, как все это было высоко и недоступно ей, и она не должна была
сметь упоминать об этом.
Левин простился с ними, но, чтобы не оставаться одному, пpицепился к
своему бpату.
— Ты куда едешь?
— Я в заседание.
— Ну, и я с тобой. Можно?
— Отчего же? поедем, — улыбаясь, сказал Сергей Иванович. — Что с тобой
нынче?
— Со мной? Со мной счастье! — сказал Левин, опуская окно каpеты, в ко-
тоpой они ехали. — Ничего тебе? а то душно. Со мной счастье! Отчего ты
не женился никогда?.
Сергей Иванович улыбнулся.
— Я очень рад, она, кажется, славная де… — начал было Сергей Ивано-
вич.
— Не говори, не говори, не говори! — закричал Левин, схватив его обеи-
ми руками за воротник его шубы и запахивая его. «Она славная девушка»
были такие простые, низменные слова, столь несоответственные его
чувству.
Сергей Иванович засмеялся веселым смехом, что с ним редко бывало.
— Ну, все-таки можно сказать, что я очень рад этому.
— Это можно завтра, завтра, и больше ничего! Ничего, ничего, молча-
ние!- сказал Левин и, запахнув его еще раз шубой, прибавил:- Я тебя
очень люблю! Что же, можно мне быть в заседании?
— Разумеется, можно.
— О чем у вас нынче речь? — спрашивал Левин, не переставая улыбаться.
Они приехали в заседание. Левин слушал, как секретарь, запинаясь, чи-
тал протокол, которого, очевидно, сам не понимал; но Левин видел по лицу
этого секретаря, какой он был милый, добрый и славный человек. Это видно
было по тому, как он мешался и конфузился, читая протокол. Потом нача-
лись речи. Они спорили об отчислении каких-то сумм и о проведении ка-
ких-то труб, и Сергей Иванович уязвил двух членов и что-то победоносно
долго говорил; и другой член, написав что-то на бумажке, заробел снача-
ла, но потом ответил ему очень ядовито и мило. И потом Свияжский (он был
тут же) тоже что-то сказал так красиво и благородно. Левин слушал их и

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

письмо от Марьи Николаевны. В первом письме Марья Николаевна писала, что
брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавля-
ла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что
только убивает ее мысль о том,что Николай Дмитриевич пропадет без нее по
слабости своего здоровья, и просила брата следить за ним. Теперь она пи-
сала другое. Она нашла Николая Дмитриевича, опять сошлась с ним в Москве
и с ним поехала в губернский город, где он получил место на службе. Но
что там он поссорился с начальником и поехал назад в Москву, но дорогой
так заболел, что едва ли встанет, — писала она.»Все о вас поминали, да и
денег больше нет».
— Прочти, о тебе Долли пишет, — начала было Кити улыбаясь, но вдруг
остановилась, заметив переменившееся выражение лица мужа.
— Что ты? Что такое?
— Она мне пишет, что Николай, брат, при смерти. Я поеду.
Лицо Кити вдруг переменилось. Мысли о Тане маркизой, о Долли, все это
исчезло.
— Когда же ты поедешь? — сказала она.
— Завтра.
— И я с тобой, можно? — сказала она.
— Кити! Ну, что это? — с упреком сказал он.
— Как что? — оскорбившись за то, что он как бы с неохотой и досадой
принимает ее предложение. — От чего же мне не ехать? Я тебе не буду ме-
шать.
— Я еду потому, что мой брат умирает, — сказал Левин. — Для чего ты…
— Для чего? Для того же, для чего и ты.
«И в такую для меня важную минуту она думает только о том, что ей бу-
дет скучно одной», — подумал Левин. И эта отговорка в деле таком важном
рассердила его.
— Это невозможно, — сказал он строго.
Агафья Михайловна, видя, что дело доходит до ссоры, тихо поставила
чашку и вышла. Кити даже не заметила ее. Тон, которым муж сказал послед-
ние слова, оскорбил ее в особенности тем, что он, видимо, не верил тому,
что она сказала.
— А я тебе говорю, что, если ты поедешь, и я поеду с тобой, непременно
поеду, — торопливо и гневно заговорила она. — Почему невозможно? Почему
ты говоришь, что невозможно?
— Потому, что ехать бог знает куда, по каким дорогам, гостиницам. Ты
стеснять меня будешь, — говорил Левин, стараясь быть хладнокровным.
— Нисколько. Мне ничего не нужно. Где ты можешь, там и я…
— Ну, уже по одному тому, что там женщина эта, с которою ты не можешь
сближаться.
— Я ничего не знаю и знать не хочу, кто там и что. Я знаю, что брат
моего мужа умирает и муж едет к нему, и я еду с мужем, чтобы…
— Кити! Не рассердись. Но ты подумай, дело это так важно, что мне
больно думать, что ты смешиваешь чувство слабости, нежелания остаться
одной. Ну, тебе скучно будет одной, ну, поезжай в Москву.
— Вот, ты всегда приписываешь мне дурные, подлые мысли, — заговорила
она со слезами оскорбления и гнева. — Я ничего, ни слабости, ничего… Я
чувствую,что мой долг быть с мужем, когда он в горе, но ты хочешь нароч-
но сделать мне больно, нарочно хочешь не понимать…
— Нет, это ужасно. Быть рабом каким-то! — вскрикнул Левин, вставая и
не в силах более удерживать своей досады. Но в ту же секунду почувство-
вал, что он бьет сам себя.
— Так зачем ты женился? Был бы свободен. Зачем, если ты раскаиваешься?
— заговорила она, вскочила и побежала в гостиную.
Когда он пришел за ней, она всхлипывала от слез. Он начал говорить,
желая найти те слова, которые могли бы не то что разубедить, но только
успокоить ее. Но она не слушала его и ни с чем не соглашалась. Он наг-
нулся к ней и взял ее сопротивляющуюся руку. Он поцеловал ее руку, поце-
ловал волосы, опять поцеловал руку, — она все молчала. Но когда он взял
ее обеими руками за лицо и сказал: «Кити!» — вдруг она опомнилась, поп-
лакала и примирилась.
Было решено ехать завтра вместе. Левин сказал жене, что он верит, что
она желала ехать, только чтобы быть полезною, согласился, что при-
сутствие Марьи Николаевны при брате не представляет ничего неприличного;
но в глубине души он ехал недовольный ею и собой. Он был недоволен ею за
то,что она не могла взять на себя отпустить его, когда это было нужно (и
как странно ему было думать, что он, так недавно еще не смевший верить
тому счастью, что она может полюбить его, теперь чувствовал себя нес-
частным оттого, что она слишком любит его!), и недоволен собой за то,
что не выдержал характера. Еще более он был во глубине души не согласен
с тем, что ей нет дела до той женщины, которая с братом, и он с ужасом
думал о всех могущих встретиться столкновениях. Уж одно, что его жена,
его Кити, будет в одной комнате с девкой, заставляло его вздрагивать от
отвращения и ужаса.

XVII

Гостиница губернского города, в которой лежал Николай Левин, была одна
из тех губернских гостиниц, которые устраиваются по новым усовершенство-
ванным образцам, с самыми лучшими намерениями чистоты, комфорта и даже
элегантности, но которые по публике, посещающей их, с чрезвычайной быст-
ротой превращаются в грязные кабаки с претензией на современные усовер-
шенствования, и делаются этою самою претензией еще хуже старинных, прос-
то грязных гостиниц. Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат
в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изобра-
жать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и
развязный половой в грязном фраке, и общая зала с пыльным восковым буке-
том цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе
какая-то новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность
этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяже-
лое чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое
гостиницей, никак не мирилось с тем, что ожидало их.
Как всегда, оказалось, что после вопроса о том, в какую цену им угодно
нумер, ни одного хорошего нумера не было: один хороший нумер был занят
ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княги-
нею Астафьевой из деревни. Оставался один грязный нумер, рядом с которым

к вечеру обещали опростать другой. Досадуя на жену за то, что сбывалось
то, чего он ждал, именно то, что в минуту приезда, тогда как у него
сердце захватывало от волнения при мысли о том, что’ с братом, ему при-
ходилось заботиться о ней, вместо того чтобы бежать тотчас же к брату,
Левин ввел жену в отведенный им нумер.
— Иди, иди!- сказала она, робким, виноватым взглядом глядя на него.
Он молча вышел из двери и тут же столкнулся с Марьей Николаевной, уз-
навшей о его приезде и не смевшей войти к нему. Она была точно такая
же,какою он видел ее в Москве: то же шерстяное платье и голые руки и шея
и то же добродушно-тупое, несколько пополневшее, рябое лицо.
— Ну, что? Как он? что?
— Очень плохо. Не встают. Они все ждали вас. Они… Вы… с супругой.
Левин не понял в первую минуту того, что смущало ее, но она тотчас же
разъяснила ему.
— Я уйду, я на кухню пойду, — выговорила она. — Они рады будут. Они
слышали, и их знают и помнят за границей.
Левин понял, что она разумела его жену, и не знал, что ответить.
— Пойдемте, пойдемте! — сказал он.
Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выгля-
нула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою жену, поставившую
себя и его в это тяжелое положение; но Марья Николаевна покраснела еще
больше. Она вся сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими руками
концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и
что делать.
Первое мгновение Левин видел выражение жадного любопытства в том
взгляде, которым Кити смотрела на эту непонятную для нее ужасную женщи-
ну; но это продолжалось только одно мгновение.
— Ну что же? Что же он? — обратилась она к мужу и потом к ней.
— Да нельзя же в коридоре разговаривать! — сказал Левин, с досадой ог-
лядываясь на господина, который, подрагивая ногами, как будто по своему
делу шел в это время по коридору.
— Ну так войдите, — сказала Кити, обращаясь к оправившейся Марье Нико-
лаевне; но, заметив испуганное лицо мужа, — или идите, идите и пришлите
за мной, — сказала она и вернулась в нумер. Левин пошел к брату.
Он никак не ожидал того, что он увидал и почувствовал у брата. Он ожи-
дал найти то же состояние самообманыванья, которое, он слыхал, так часто
бывает у чахоточных и которое так сильно поразило его во время осеннего
приезда брата. Он ожидал найти физические признаки приближающейся смерти
более определенными, бо’льшую слабость, бо’льшую худобу, но все-таки
почти то же положение. Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости
к утрате любимого брата и ужаса пред смертию, которое он испытал тогда,
но только в большей степени. И он готовился на это; но нашел совсем дру-
гое.
В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным панно стен, за
тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым за-
пахом нечистот воздухе, на отодвинутой от стены кровати лежало покрытое
одеялом тело. Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как
грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от
начала до середины длинной цевке. Голова лежала боком на подушке. Левину
видны были потные редкие волосы на висках и обтянутый, точно прозрачный
лоб.
«Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай», — подумал
Левин. Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозмож-
но. Несмотря на страшное изменение лица, Левину стоило взглянуть в эти
живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под
слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело
было живой брат.
Блестящие глаза строго и укоризненно взглянули на входившего брата. И
тотчас этим взглядом установилось живое отношение между живыми. Левин
тотчас же почувствовал укоризну в устремленном на него взгляде и раская-
ние за свое счастье.
Когда Константин взял его за руку, Николай улыбнулся. Улыбка была сла-
бая, чуть заметная, и, несмотря на улыбку, строгое выражение глаз не из-
менилось.
— Ты не ожидал меня найти таким, — с трудом выговорил он.
— Да… нет, — говорил Левин, путаясь в словах. — Как же ты не дал
знать прежде, то есть во время еще моей свадьбы? Я наводил справки вез-
де.
Надо было говорить, чтобы не молчать, а он не знал, что говорить, тем
более что брат ничего не отвечал, а только смотрел, не спуская глаз, и,
очевидно, вникал в значение каждого слова. Левин сообщил брату, что жена
его приехала с ним. Николай выразил удовольствие, но сказал, что боится
испугать ее своим положением. Наступило молчание. Вдруг Николай зашеве-
лился и начал что-то говорить. Левин ждал чего-нибудь особенно значи-
тельного и важного по выражению его лица, но Николай заговорил о своем
здоровье. Он обвинял доктора, жалел, что нет московского знаменитого
доктора, и Левин понял, что он все еще надеялся.
Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на
минуту от мучительного чувства, и сказал, что пойдет приведет жену.
— Ну, хорошо, а я велю подчистить здесь. Здесь грязно и воняет, я ду-
маю. Маша! убери здесь, — с трудом сказал больной. — Да как уберешь, са-
ма уйди, — прибавил он, вопросительно глядя на брата.
Левин ничего не ответил. Выйдя в коридор, он остановился. Он сказал,
что приведет жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он
испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она
не ходила к больному. «За что ей мучаться, как я?» — подумал он.
— Ну, что? Как? — с испуганным лицом спросила Кити.
— Ах, это ужасно, ужасно! Зачем ты приехала? — сказал Левин.
Кити помолчала несколько секунд, робко и жалостно глядя на мужа; потом
подошла и обеими руками взялась за его локоть.
— Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем. Ты только сведи
меня, сведи меня, пожалуйста, и уйди, — заговорила она. — Ты пойми, что
мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо. Там я могу быть, может
быть, полезна тебе и ему. Пожалуйста, позволь! — умоляла она мужа, как
будто счастье жизни ее зависело от этого.
Левин должен был согласиться, и, оправившись и совершенно забыв уже
про Марью Николаевну, он опять с Кити пошел к брату.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе
и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо повер-
нувшись, бесшумно затворила дверь. Неслышными шагами она быстро подошла
к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать голо-
вы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки,
пожала ее и с той, только женщинам свойственною, не оскорбляющею и со-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

пеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру (двадцать верст) приедем и
возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.
— А дорогой разве ничего нет?
— Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да едва ли
есть что.
Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были от дома
близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие, — троим нег-
де стрелять. И потому он кривил душой, говоря, что едва ли есть что. По-
равнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный
охотничий глаз Степана Аркадьича тотчас же рассмотрел видную с дороги
мочежину.
— Не заедем ли? — сказал он, указывая на болотце.
— Левин, пожалуйста! как отлично! — стал просить Васенька Весловский,
и Левин не мог не согласиться.
Не успели они остановиться, как собаки, перегоняя одна другую, уже ле-
тели к болоту.
— Крак! Ласка!..
Собаки вернулись.
— Втроем тесно будет. Я побуду здесь, — сказал Левин, надеясь, что они
ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачи-
ваясь на лету, жалобно плакали над болотом.
— Нет. Пойдемте, Левин, пойдем вместе! — звал Весловский.
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?
Левин остался у линейки и с завистью смотрел на охотников. Охотники
прошли все болотце. Кроме курочки и чибисов, из которых одного убил Ва-
сенька, ничего не было в болоте.
— Ну вот видите, что я не жалел болота, — сказал Левин, — только время
терять.
— Нет, все-таки весело. Вы видели? — говорил Васенька Весловский, не-
ловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках. — Как я славно убил
этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?
Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то ружья,
и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так показа-
лось Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская курки,
жал одну гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, ни-
кому не сделав вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся уко-
ризненно Весловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых,
всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, ко-
торая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно
огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему
переполоху, что нельзя было самому не смеяться.
Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и
должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Вес-
ловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как
гостеприимный хозяин, остался у экипажей.
Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Васенька Весловский первый по-
бежал за собакой. И не успел Степан Аркадьич подойти, как уж вылетел ду-
пель. Весловский сделал промах, и дупель пересел в некошеный луг. Вес-
ловскому предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел его, стал, и
Весловский убил его и вернулся к экипажам.
— Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, — сказал он.
Левина начинала разбирать охотничья зависть. Он передал вожжи Весловс-
кому и пошел в болото.
Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на несправедливость,
понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику, в кото-
рый не заходил Крак.
— Что ж ты ее не остановишь? — крикнул Степан Аркадьич.
— Она не спугнет, — отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам,
становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка
только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками,
начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.
— Иди, иди, Стива! — крикнул Левин, чувствуя, как сердце у него начи-
нает сильнее биться и как вдруг, как будто какая-то задвижка отодвину-
лась в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру расстояния, беспо-
рядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана Аркадьича,
принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий звук оторвавшегося
с кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот звук за
полет дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в
котором он не мог дать себе отчета.
Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.
— Пиль!
Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в то
самое время как он целился, тот самый звук шлепанья по воде усилился,
приблизился, к к нему присоединился голос Весловского, что-то странно
громко кричавшего. Левин видел, что он берет ружьем сзади бекаса, но
все-таки выстрелил.
Убедившись в том, что сделан промах, Левин оглянулся и увидал, что ло-
шади с катками уже не на дороге, а в болоте.
Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.
— И черт его носит! — проговорил про себя Левин, возвращаясь к завяз-
шему экипажу. — Зачем вы поехали? — сухо сказал он ему и, кликнув куче-
ра, принялся выпрастывать лошадей.
Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что увязили
его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей, отп-
рячь их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так
как не имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в чем состоит зап-
ряжка. Ни слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем
сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей. Но потом,
разгоревшись работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил
катки за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то, что
он под влиянием вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и
постарался особенною любезностью загладить свою сухость. Когда все было
приведено в порядок и экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать
завтрак.
— Bonne appetit — bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond
de mes bottes, — говорил французскую прибауточку опять повеселевший Ва-

сенька, доедая второго цыпленка. — Ну, теперь бедствия наши кончились;
теперь пойдет все благополучно. Только я за свою вину обязан сидеть на
козлах. Не правда ли? А? Нет, нет, я Автомедон. Посмотрите, как я вас
довезу!- отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить ку-
чера. — Нет, я должен свою вину искупить, и мне прекрасно на козлах. — И
он поехал.
Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно левого, рыже-
го, которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его веселью,
слушал романсы, которые Весловский, сидя на козлах, распевал всю дорогу,
или рассказы и представления в лицах, как надо править по-английски four
in hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа дое-
хали до Гвоздевского болота.

X

Васенька так шибко гнал лошадей, что они приехали к болоту слишком ра-
но, так что было еще жарко.
Подъехав к серьезному болоту, главной цели поездки, Левин невольно по-
думывал о том, как бы ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи.
Степан Аркадьич, очевидно, желал того же, и на его лице Левин видел вы-
ражение озабоченности, которое всегда бывает у настоящего охотника пред
началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.
— Как же мы пойдем? Болото отличное, я вижу, и ястреба’, — сказал Сте-
пан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших птиц. — Где
ястреба’, там наверное и дичь есть.
— Ну вот видите ли, господа, — сказал Левин, с несколько мрачным выра-
жением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на ружье. — Видите эту
осоку? — Он указал на темневший черною зеленью островок в огромном, рас-
кинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром луге. —
Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите — где зеленее. От-
сюда оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и
кругом этой осоки вон до того ольшаника и до самой мельницы. Вон там,
видишь, где залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил.
Мы разойдемся с двумя собаками в разные стороны и там у мельницы сойдем-
ся.
— Ну, кто ж направо, кто налево? — спросил Степан Аркадьич. — Направо
шире, идите вы вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто сказал он.
— Прекрасно! мы его обстреляем! Ну, пойдем, пойдем!- подхватил Ва-
сенька.
Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.
Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули к
ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он
знал и место и ждал табунка бекасов.
— Весловский, рядом, рядом идите! — замирающим голосом проговорил он
плескавшемуся сзади по воде товарищу, направление ружья которого после
нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
— Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.
Но Левин невольно думал и вспоминал слова Кити, когда она отпускала
его: «Смотрите, не застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили соба-
ки, минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так
сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, предс-
тавлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья.
Бац! Бац! — раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил в стадо
уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время
на охотников. Не успел Левин оглянуться, как чмокнул один бекас, другой,
третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.
Степан Аркадьич срезал одного в тот самый момент, как он собирался на-
чать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский неторопли-
во повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком выст-
рела и этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной
осоки, биясь уцелевшим белым снизу крылом.
Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса слишком близко и
промахнулся; повел за ним, когда он уже стал подниматься, но в это время
вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.
Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас, и Весловский, успевший за-
рядить другой раз, пустил по воде еще два заряда мелкой дроби. Степан
Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на
левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая собаке, пошел в одну
сторону. Левин с Весловским пошли в другую.
С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были неудачны,
он горячился, досадовал и стрелял целый день дурно. Так было и нынче.
Бекасов оказалось очень много. Из-под собаки, из-под ног охотников бесп-
рестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем больше он
стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и
не в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин
торопился, не выдерживал, горячился все больше и больше и дошел до того
уже, что, стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка пони-
мала это. Она ленивее стала искать и точно с недоумением или укоризною
оглядывалась на охотников. Выстрелы следовали за выстрелами. Пороховой
дым стоял вокруг охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были
только три легонькие, маленькие бекаса. И то один из них был убит Вес-
ловским и один общий. Между тем по другой стороне болота слышались не
частые, но, как Левину казалось, значительные выстрелы Степана Ар-
кадьича, причем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак, апорт!»
Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воздухе
над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны
со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились
пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь десятки их с писком вились
над болотом.
Пройдя бо’льшую половину болота, Левин с Весловским добрались до того
места, по которому длинными полосками, упирающимися в осоку, был разде-
лен мужицкий покос, отмеченный где протоптанными полосками, где проко-
шенным рядком. Половина из этих полос была уже скошена.
Хотя по нескошенному было мало надежды найти столько же, сколько по
скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и пошел со сво-
им спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.
— Эй, охотники! — прокричал им один из мужиков, сидевших у отпряженной
телеги, — иди с нами полудновать! Вино пить!
Левин оглянулся.
— Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый мужик,
осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
— Qu’est ce qu’ils disent? — спросил Весловский.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

Она благодарна была отцу за то, что он ничего не сказал ей о встрече с
Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время
обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою.
Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в
глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только
казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встрети-
ла Вронского у княгини Марьи Борисовны. Ей очень трудно было сказать это
ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так
как он не спрашивал ее, а только, нахмурившись, смотрел на нее.
— Мне очень жаль, что тебя не было, — сказала она. — Не то, что тебя
не было в комнате… я бы не была так естественна при тебе… Я теперь
краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, — говорила она, краснея
до слез. — Но что ты не мог видеть в щелку.
Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он,
несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился и стал расспраши-
вать ее, чего только она и хотела. Когда он узнал все, даже до той под-
робности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что
потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин со-
вершенно повеселел и сказал, что он очень рад этому и теперь уже не пос-
тупит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с
Вронским быть как можно дружелюбнее.
— Так мучительно думать, что есть человек почти враг, с которым тяжело
встречаться, — сказал Левин. — Я очень, очень рад.

II

— Так заезжай, пожалуйста, к Болям, — сказала Кити мужу, когда он в
одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. — Я знаю,
что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?
— Я к Катавасову только, — отвечал Левин.
— Что же так рано?
— Он обещал меня познакомить с Метровым. Мне хотелось поговорить с ним
о моей работе, это известный ученый петербургский, — сказал Левин.
— Да, это его статью ты так хвалил? Ну, а потом? — сказала Кити.
— Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.
— А в концерт? — спросила она.
— Да что я поеду один!
— Нет, поезжай; там дают эти новые вещи… Это тебя так интересовало.
Я бы непременно поехала.
— Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, — сказал он, глядя
на часы.
— Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.
— Да разве это непременно нужно?
— Ах, непременно! Он был у нас. Ну что тебе стоит? Заедешь, сядешь,
поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
— Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно.
Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им поме-
шал, себя расстроил и ушел.
Кити засмеялась.
— Да ведь ты делал визиты холостым? — сказала она.
— Делал, но всегда бывало совестно, а теперь так отвык, что, ей-богу,
лучше два дня не обедать вместо этого визита. Так совестно! Мне все ка-
жется, что они обидятся, скажут: зачем это ты приходил без дела?
— Нет, не обидятся. Уж я за это тебе отвечаю, — сказала Кити, со сме-
хом глядя на его лицо. Она взяла его за руку. — Ну, прощай… Поезжай,
пожалуйста.
Он уже хотел уходить, поцеловав руку жены, когда она остановила его.
— Костя, ты знаешь, что у меня уж остается только пятьдесят рублей.
— Ну что ж, я заеду возьму из банка. Сколько? — сказал он с знакомым
ей выражением неудовольствия.
— Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это
беспокоит. Я, кажется, ничего лишнего не плачу, а деньги так и плывут.
Что-нибудь мы не так делаем.
— Нисколько, — сказал он, откашливаясь и глядя на нее исподлобья.
Это откашливанье она знала. Это был признак его сильного недовольства,
не на нее, а на самого себя. Он действительно был недоволен, но не тем,
что денег вышло много, а что ему напоминают то, о чем он, зная, что в
этом что-то неладно, желает забыть.
— Я велел Соколову продать пшеницу и за мельницу взять вперед. Деньги
будут во всяком случае.
— Нет, но я боюсь, что вообще много…
— Нисколько, нисколько, — повторял он. — Ну, прощай, душенька.
— Нет, право, я иногда жалею, что послушалась мама. Как бы хорошо было
в деревне! А то я вас всех измучала, и деньги мы тратим…
— Нисколько, нисколько. Ни разу еще не было с тех пор, как я женат,
чтоб я сказал, что лучше было бы иначе, чем как есть.
— Правда? — сказала она, глядя ему в глаза.
Он сказал это не думая, только чтоб утешить ее. Но когда он, взглянув
на нее, увидал, что эти правдивые милые глаза вопросительно устремлены
на него, он повторил то же уже от всей души. «Я решительно забываю ее»,
— подумал он. И он вспомнил то, что так скоро ожидало их.
— А скоро? Как ты чувствуешь? — прошептал он, взяв ее за обе руки.
— Я столько раз думала, что теперь ничего не думаю и не знаю.
— И не страшно?
Она презрительно усмехнулась.
— Ни капельки, — сказала она.
— Так если что, я буду у Катавасова.
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар.
Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положе-
ние Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у
нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сест-
ры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно не-
возможно. С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
— Ну что же мы можем? — сказал Левин.
— Все-таки ты будешь у Арсения, поговори с ним; он тебе скажет, что мы
решили.

— Ну, с Арсением я вперед на все согласен. Так я заеду к нему. Кстати,
если в концерт, то я с Натали и поеду. Ну, прощай.
На крыльце старый, еще холостой жизни, слуга Кузьма, заведывавший го-
родским хозяйством, остановил Левина.
— Красавчика (это была лошадь, левая дышловая, приведенная из деревни)
перековали, а все хромает, — сказал он. — Как прикажете?
Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные из деревни.
Ему хотелось устроить эту часть как можно лучше и дешевле; но оказалось,
что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика все-таки бра-
ли.
— Вели за коновалом послать, наминка, может быть.
— Ну, а для Катерины Александровны? — спросил Кузьма.
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве,
что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в
тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному ме-
сиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять руб-
лей. Теперь уже это казалось ему натурально.
— Вели извозчику привести пару в нашу карету, — сказал он.
— Слушаю-с.
И, так просто и легко разрешив благодаря городским условиям затрудне-
ние, которое в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания,
Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую.
Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомит-
ся с петербургским ученым, занимающимся социологией, и будет говорить с
ним о своей книге.
Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю,
непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него
со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним
случилось в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: пер-
вая рюмка — коло’м, вторая соколо’м, а после третьей — мелкими пташечка-
ми. Когда Левин разменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей
лакею и швейцару, он невольно сообразил, что эти никому не нужные лив-
реи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Ки-
ти при намеке, что без ливреи можно обойтись, — что эти ливреи будут
стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от
святой до заговень, и каждый день тяжкой работы с раннего утра до позд-
него вечера, — и эта сторублевая бумажка еще шла коло’м. Но следующая,
размененная на покупку провизии к обеду для родных, стоившей двадцать
восемь рублей, хотя и вызвала в Левине воспоминание о том, что двадцать
восемь рублей — это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, ко-
сили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, — эта следующая
пошла все-таки легче. А теперь размениваемые бумажки уже давно не вызы-
вали таких соображений и летели мелкими пташечками. Соответствует ли
труд, положенный на приобретение денег, тому удовольствию, которое дос-
тавляет покупаемое на них, — это соображение уж давно было потеряно.
Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой нельзя
продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так
долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешев-
ле, чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких
расходах невозможно будет прожить весь год без долга, — и этот расчет
уже не имел никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в
банке, не спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра
купить говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него
всегда были деньги в банке. Но теперь деньги в банке вышли, и он не знал
хорошенько, откуда взять их. И это-то на минуту, когда Кити напомнила о
деньгах, расстроило его;но ему некогда было думать об этом.Он ехал, раз-
мышляя о Катавасове и предстоящем знакомстве с Метровым.

III

Левин в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по
университету, профессором Катавасовым, с которым он не видался со време-
ни своей женитьбы. Катавасов был ему приятен ясностию и простотой своего
миросозерцания. Левин думал, что ясность миросозерцания Катавасова выте-
кала из бедности его натуры, Катавасов же думал, что непоследова-
тельность мысли Левина вытекала из недостатка дисциплины его ума; но яс-
ность Катавасова была приятна Левину, и обилие недисциплинованных мыслей
Левина было приятно Катавасову, и они любили встречаться и спорить.
Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они пон-
равились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов ска-
зал ему, что известный Метров, которого статья так понравилась Левину,
находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о
работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и
очень рад познакомиться с ним.
— Решительно исправляетесь, батюшка, приятно видеть, — сказал Катава-
сов, встречая Левина в маленькой гостиной. — Я слышу звонок и думаю: не
может быть, чтобы вовремя… Ну что, каковы черногорцы? По породе воины.
— А что? — спросил Левин.
Катавасов в коротких словах передал ему последнее известие и, войдя в
кабинет, познакомил Левина с невысоким, плотным, очень приятной наруж-
ности человеком. Это был Метров. Разговор остановился на короткое время
на политике и на том, как смотрят в высших сферах в Петербурге на пос-
ледние события. Метров передал известные ему из верного источника слова,
будто бы сказанные по этому случаю государем и одним из министров. Ката-
васов же слышал тоже за верное, что государь сказал совсем другое. Левин
постарался придумать такое положение, в котором и те и другие слова мог-
ли быть сказаны, и разговор на эту тему прекратился.
— Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего в отно-
шении к земле, — сказал Катавасов. — Я не специалист, но мне понрави-
лось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то
вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и
в этой зависимости отыскивает законы развития.
— Это очень интересно, — сказал Метров.
— Я, собственно, начал писать сельскохозяйственную книгу, но невольно,
занявшись главным орудием сельского хозяйства, рабочим, — сказал Левин,
краснея, — пришел к результатам совершенно неожиданным.
И Левин сжал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд.
Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-эконо-
мического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в
нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и
спокойному лицу ученого.
— Но в чем же вы видите особенные свойства русского рабочего? — сказал
Метров. — В зоологических, так сказать, его свойствах или в тех услови-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

вотным лицом, и подошел к ней, чтобы проводить ее до вагона. Шумные муж-
чины затихли, когда она проходила мимо их по платформе, и один что-то
шепнул об ней другому, разумеется что-нибудь гадкое. Она поднялась на
высокую ступеньку и села одна в купе на пружинный испачканный, когда-то
белый диван. Мешок, вздрогнув на пружинах, улегся. Петр с дурацкой улыб-
кой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кон-
дуктор захлопнул дверь и щеколду. Дама, уродливая, с турнюром (Анна мыс-
ленно раздела эту женщину и ужаснулась на ее безобразие), и девочка не-
натурально смеясь, пробежали внизу.
— У Катерины Андреевны, все у нее, ma tante! — прокричала девочка.
«Девочка — и та изуродована и кривляется», — подумала Анна. Чтобы не
видать никого, она быстро встала и села к противоположному окну в пустом
вагоне. Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали
спутанные волосы, прошел мимо этого окна, нагибаясь к колесам вагона.
«Что-то знакомое в этом безобразном мужике», — подумала Анна. И, вспом-
нив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери. Кон-
дуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.
— Вам выйти угодно?
Анна не отвечала. Кондуктор и входившие не заметили под вуалем ужаса
на ее лице. Она вернулась в свой угол и села. Чета села с противополож-
ной стороны, внимательно, но скрытно оглядывая ее платье. И муж, и жена
казались отвратительны Анне. Муж спросил: позволит ли она курить, оче-
видно не для того, чтобы курить, но чтобы заговорить с нею. Получив ее
согласие, он заговорил с женой по-французски о том, что ему еще менее,
чем курить, нужно было говорить. Они говорили, притворяясь, глупости,
только для того, чтобы она слыхала. Анна ясно видела, как они надоели
друг другу и как ненавидят друг друга. И нельзя было не ненавидеть таких
жалких уродов.
Послышался второй звонок и вслед за ним передвижение багажа, шум, крик
и смех. Анне было так ясно, что никому нечему было радоваться, что этот
смех раздражил ее до боли, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слыхать
его. Наконец прозвенел третий звонок, раздался свисток, визг паровика,
рванулась цепь, и муж перекрестился. «Интересно бы спросить у него, что
он подразумевает под этим», — с злобой взглянув на него, подумала Анна.
Она смотрела мимо дамы в окно на точно как будто катившихся назад людей,
провожавших поезд и стоявших на платформе. Равномерно вздрагивая на
стычках рельсов, вагон, в котором сидела Анна, прокатился мимо платфор-
мы, каменной стены, диска, мимо других вагонов; колеса плавнее и масля-
нее, с легким звоном зазвучали по рельсам, окно осветилось ярким вечер-
ним солнцем, и ветерок заиграл занавеской. Анна забыла о своих соседях в
вагоне и, на легкой качке езды вдыхая в себя свежий воздух, опять стала
думать.
«Да, на чем я остановилась? На том, что я не могу придумать положения,
в котором жизнь не была бы мученьем, что все мы созданы затем, чтобы му-
чаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обма-
нуть себя. А когда видишь правду, что же делать?»
— На то дан человеку разум, чтобы избавиться оттого, что его беспоко-
ит, — сказала по-французски дама, очевидно довольная своею фразой и гри-
масничая языком.
Эти слова как будто ответили на мысль Анны.
«Избавиться от того, что беспокоит», — повторяла Анна. И, взглянув на
краснощекого мужа и худую жену, она поняла, что болезненная жена считает
себя непонятою женщиной и муж обманывает ее и поддерживает в ней это
мнение о себе. Анна как будто видела их историю и все закоулки их души,
перенеся свет на них. Но интересного тут ничего не было, и она продолжа-
ла свою мысль.
«Да, очень беспокоит меня, и на то дан разум, чтоб избавиться; стало
быть, надо избавиться. Отчего же не потушить свечу, когда смотреть
больше не на что, когда гадко смотреть на все это? Но как? Зачем этот
кондуктор пробежал по жердочке, зачем они кричат, эти молодые люди в том
вагоне? Зачем они говорят, зачем они смеются? Все неправда, все ложь,
все обман, все зло!..»
Когда поезд подошел к станции, Анна вышла в толпе других пассажиров и,
как от прокаженных, сторонясь от них, остановилась на платформе, стара-
ясь вспомнить, зачем она сюда приехала и что намерена была делать. Все,
что ей казалось возможно прежде, теперь так трудно было сообразить, осо-
бенно в шумящей толпе всех этих безобразных людей, не оставлявших ее в
покое. То артельщики подбегали к ней, предлагая ей свои услуги; то моло-
дые люди, стуча каблуками по доскам платформы и громко разговаривая, ог-
лядывали ее, то встречные сторонились не в ту сторону. Вспомнив, что она
хотела ехать дальше, если нет ответа, она остановила одного артельщика и
спросила, нет ли тут кучера с запиской к графу Вронскому.
— Граф Вронский? От них сейчас тут были. Встречали княгиню Сорокину с
дочерью. А кучер какой из себя?
В то время как она говорила с артельщиком, кучер Михайла, румяный, ве-
селый, в синей щегольской поддевке и цепочке, очевидно гордый тем, что
он так хорошо исполнил поручение, подошел к ней и подал записку. Она
распечатала, и сердце ее сжалось еще прежде, чем она прочла.
«Очень жалею, что записка не застала меня. Я буду в десять часов», —
небрежным почерком писал Вронский.
«Так! Я этого ждала!» — сказала она себе с злою усмешкой.
— Хорошо, так поезжай домой, — тихо проговорила она, обращаясь к Ми-
хайле. Она говорила тихо, потому что быстрота биения сердца мешала ей
дышать. «Нет, я не дам тебе мучать себя», — подумала она, обращаясь с
угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял ее мучаться,
и пошла по платформе мимо станции.
Две горничные, ходившие по платформе, загнули назад головы, глядя на
нее, что-то соображая вслух о ее туалете: «Настоящие», — сказали они о
кружеве, которое было на ней. Молодые люди не оставляли ее в покое. Они
опять, заглядывая ей в лицо и со смехом крича что-то ненатуральным голо-
сом, прошли мимо. Начальник станции, проходя, спросил, едет ли она.
Мальчик, продавец квасу, не спускал с нее глаз. «Боже мой, куда мне?» —
все дальше и дальше уходя по платформе, думала она. У конца она остано-
вилась. Дамы и дети, встретившие господина в очках и громко смеявшиеся и
говорившие, замолкли, оглядывая ее, когда она поравнялась с ними. Она
ускорила шаг и отошла от них к краю платформы. Подходил товарный поезд.
Платформа затряслась, и ей показалось, что она едет опять.

И вдруг, вспомнив о раздавленном человеке в день ее первой встречи с
Вронским, она поняла, что ей надо делать. Быстрым, легким шагом спустив-
шись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась
подле вплоть мимо ее проходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на
винты и цепи и на высокие чугунные колеса медленно катившегося первого
вагона и глазомером старалась определить середину между передними и зад-
ними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против нее.
«Туда!- говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем
песок, которым были засыпаны шпалы, — туда, на самую середину, и я нака-
жу его и избавлюсь от всех и от себя».
Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но
красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было
уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона.
Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда, купаясь, готови-
лась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест
крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспо-
минаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался, и жизнь
предстала ей на мгновение со всеми ее светлыми прошедшими радостями. Но
она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту
минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула
красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким
движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колена. И в
то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю?
Зачем?» Она хотела подняться,откинуться; но что-то огромное, неумолимое
толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» —
проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая
что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную
тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-ни-
будь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала,
стала меркнуть и навсегда потухла.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

I

Прошло почти два месяца. Была уже половина жаркого лета, а Сергей Ива-
нович только теперь собрался выехать из Москвы.
В жизни Сергея Ивановича происходили за это время свои события. Уже с
год назад была кончена его книга, плод шестилетнего труда, озаглавлен-
ная: «Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и в России».
Некоторые отделы этой книги и введение были печатаемы в повременных из-
даниях, и другие части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего кру-
га, так что мысли этого сочинения не могли быть уже совершенной новостью
для публики; но все-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлени-
ем своим должна будет произвести серьезное впечатление на общество и ес-
ли не переворот в науке, то во всяком случае сильное волнение в ученом
мире.
Книга эта после тщательной отделки была издана в прошлом году и разос-
лана книгопродавцам.
Ни у кого не спрашивая о ней, неохотно и равнодушно отвечая на вопросы
своих друзей о том, как идет его книга, не спрашивая даже у книгопродав-
цев, как покупается она, Сергей Иванович зорко, с напряженным вниманием
следил за тем первым впечатлением, какое произведет его книга в обществе
и в литературе.
Но прошла неделя, другая, третья, и в обществе не было заметно никако-
го впечатления; друзья его, специалисты и ученые, иногда, очевидно из
учтивости, заговаривали о ней. Остальные же его знакомые, не интересуясь
книгой ученого содержания, вовсе не говорили с ним о ней. И в обществе,
в особенности теперь занятом другим, было совершенное равнодушие. В ли-
тературе тоже в продолжение месяца не было ни слова о книге.
Сергей Иванович рассчитывал до подробности время, нужное на написание
рецензии, но прошел месяц, другой, было то же молчание.
Только в «Северном жуке» в шуточном фельетоне о певце Драбанти, спав-
шем с голоса, было кстати сказано несколько презрительных слов о книге
Кознышева, показывавших, что книга эта уже давно осуждена всеми и преда-
на на всеобщее посмеяние.
Наконец на третий месяц в серьезном журнале появилась критическая
статья. Сергей Иванович знал и автора статьи. Он встретил его раз у Го-
лубцова.
Автор статьи был очень молодой и больной фельетонист, очень бойкий как
писатель, но чрезвычайно мало образованный и робкий в отношениях личных.
Несмотря на совершенное презрение свое к автору, Сергей Иванович с со-
вершенным уважением приступил к чтению статьи. Статья была ужасна.
Очевидно, нарочно фельетонист понял всю книгу так, как невозможно было
понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не чи-
тали книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно,
что вся книга была не что иное, как набор высокопарных слов, да еще
некстати употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что ав-
тор книги был человек совершенно невежественный. И все это было так ост-
роумно, что Сергей Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия;
но это-то и было ужасно.
Несмотря на совершенную добросовестность, с которою Сергей Иванович
проверял справедливость доводов рецензента, он ни на минуту не остано-
вился на недостатках и ошибках, которые были осмеиваемы, — было слишком
очевидно, что все это подобрано нарочно, — но тотчас же невольно он до
малейших подробностей стал вспоминать свою встречу и разговор с автором
статьи.
«Не обидел ли я его чем-нибудь?» — спрашивал себя Сергей Иванович.
И, вспомнив, как он при встрече поправил этого молодого человека в вы-
казывавшем его невежество слове, Сергей Иванович нашел объяснение смысла
статьи.
После этой статьи наступило мертвое, и печатное и изустное, молчание о
книге, и Сергей Иванович видел, что его шестилетнее произведение, выра-
ботанное с такою любовью и трудом, прошло бесследно.
Положение Сергея Ивановича было еще тяжелее оттого, что, окончив кни-
гу, он не имел более кабинетной работы, занимавшей прежде бо’льшую часть
его времени.
Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда
употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах, собра-
ниях, комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его вре-
мени; но он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему
в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал в Москве; ос-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

и увела.
— Вот, мама, — сказала Кити матери, — вы удивляетесь, что я восхищаюсь
ею.
С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити заметила,
что m-lle Варенька и с Левиным и его женщиной находится уже в тех отно-
шениях, как и с другими своими proteges. Она подходила к ним, разговари-
вала, служила переводчицей для женщины, не умевшей говорить ни на одном
иностранном языке.
Кити еще более стала умолять мать позволить ей познакомиться с Ва-
ренькой. И, как ни неприятно было княгине как будто делать первый шаг в
желании познакомиться с г-жою Шталь, позволявшею себе чем-то гордиться,
она навела справки о Вареньке и, узнав о ней подробности, дававшие зак-
лючить, что не было ничего худого, хотя и хорошего мало, в этом зна-
комстве, сама первая подошла к Вареньке и познакомилась с нею.
Выбрав время, когда дочь ее пошла к ключу, а Варенька остановилась
против булочника, княгиня подошла к ней.
— Позвольте мне познакомиться с вами, — сказала она с своею достойною
улыбкой. — Моя дочь влюблена в вас, — сказала она. — Вы, может быть, не
знаете меня. Я…
— Это больше, чем взаимно, княгиня, — поспешно отвечала Варенька.
— Какое вы доброе дело сделали вчера нашему жалкому соотечественнику!
— сказала княгиня.
Варенька покраснела.
— Я не помню, я, кажется, ничего не делала, — сказала она.
— Как же, вы спасли этого Левина от неприятности..
— Да, sa compagne позвала меня, и я постаралась успокоить его: он
очень болен и недоволен был доктором.. А я имею привычку ходить за этими
больными.
— Да, я слышала, что вы живете в Ментоне с вашею тетушкой, кажется,
m-me Шталь. Я знала ее belle-soeur.
— Нет, она мне не тетка. Я называю ее maman, но я ей не родня; я вос-
питана ею, — опять покраснев, отвечала Варенька.
Это было так просто сказано, так мило было правдивое и открытое выра-
жение ее лица, что княгиня поняла, почему ее Кити полюбила эту Вареньку.
— Ну, что же этот Левин? — спросила княгиня.
— Он уезжает, — отвечала Варенька.
В это время, сияя радостью о том, что мать ее познакомилась с ее неиз-
вестным другом, от ключа подходила Кити.
— Ну вот, Кити, твое сильное желание познакомиться с mademoiselle…
— Варенькой, — улыбаясь, подсказала Варенька, — так все меня зовут.
Кити покраснела от радости и долго молча жала руку своего нового дру-
га, которая не отвечала на ее пожатие, — но неподвижно лежала в ее руке.
Рука не отвечала на пожатие, но лицо m-lle Вареньки просияло тихою, ра-
достною, хотя и несколько грустною улыбкой, открывавшею большие, но
прекрасные зубы.
— Я сама давно хотела этого, — сказала она.
— Но вы так заняты…
— Ах, напротив, я ничем не занята, — отвечала Варенька, но в ту же ми-
нуту должна была оставить своих новых знакомых, потому что две маленькие
русские девочки, дочери больного, бежали к ней.
— Варенька, мама зовет! — кричали они..
И Варенька пошла за ними.

XXXII

Подробности, которые узнала княгиня о прошедшем Вареньки и об отноше-
ниях ее к мадам Шталь и о самой мадам Шталь, были следующие.
Мадам Шталь, про которую одни говорили, что она замучала своего мужа,
а другие говорили, что он замучал ее своим безнравственным поведением,
была всегда болезненная и восторженная женщина. Когда она родила, уже
разведясь с мужем, первого ребенка, ребенок этот тотчас же умер, и род-
ные г-жи Шталь, зная ее чувствительность и боясь, чтоб это известие не
убило ее, подменили ей ребенка, взяв родившуюся в ту же ночь и в том же
доме в Петербурге дочь придворного повара. Это была Варенька. Мадам
Шталь узнала впоследствии, что Варенька была не ее дочь, но продолжала
ее воспитывать, тем более что очень скоро после этого родных у Вареньки
никого не осталось.
Мадам Шталь уже более десяти лет безвыездно жила за границей на юге,
никогда не вставая с постели. И одни говорили, что мадам Шталь сделала
себе общественное положение добродетельной, высокорелигиозной женщины;
другие говорили, что она была в душе то самое высоконравственное сущест-
во, жившее только для добра ближнего, каким она представлялась. Никто не
знал, какой она религии — католической, протестантской или православной;
но одно было несомненно — она находилась в дружеских связях с самыми
высшими лицами всех церквей и исповеданий.
Варенька жила с нею постоянно за границей, и все, кто знал мадам
Шталь, знали и любили m-lle Вареньку, как все ее звали.
Узнав все эти подробности, княгиня не нашла ничего предосудительного в
сближении своей дочери с Варенькой, тем более что Варенька имела манеры
и воспитание самые хорошие: отлично говорила по-французски и по-английс-
ки, а главное — передала от г-жи Шталь сожаление, что она по болезни ли-
шена удовольствия познакомиться с княгиней.
Познакомившись с Варенькой, Кити все более и более прельщалась своим
другом и с каждым днем находила в ней новые достоинства.
Княгиня, услыхав о том, что Варенька хорошо поет, вопросила ее прийти
к ним петь вечером.
— Кити играет, и у нас есть фортепьяно, нехорошее, правда, но вы нам
доставите большое удовольствие, — сказала княгиня с своею притворною
улыбкой, которая особенно неприятна была теперь Кити, потому что она за-
метила, что Вареньке не хотелось петь. Но Варенька, однако, пришла вече-
ром и принесла с собой тетрадь нот. Княгиня пригласила Марью Евгеньевну
с дочерью и полковника.
Варенька казалась совершенно равнодушною к тому, что тут были незнако-
мые ей лица, и тотчас же подошла к фортепьяно. Она не умела себе акком-
панировать, но прекрасно читала ноты голосом. Кити, хорошо игравшая, ак-
компанировала ей.
— У вас необыкновенный талант, — сказала ей княгиня после того, как

Варенька прекрасно спела первую пиесу.
Марья Евгеньевна с дочерью благодарили и хвалили ее.
— Посмотрите, — сказал полковник, глядя в окно, — какая публика собра-
лась вас слушать. — Действительно, под окнами собралась довольно большая
толпа.
— Я очень рада, что это доставляет вам удовольствие, — просто отвечала
Варенька.
Кити с гордостью смотрела на своего друга. Она восхищалась и ее ис-
кусством, и ее голосом, и ее лицом, но более всего восхищалась ее мане-
рой, тем, что Варенька, очевидно, ничего не думала о своем пении и была
совершенно равнодушна к похвалам; она как будто спрашивала только: нужно
ли еще петь, или довольно?
«Если б это была я, — думала про себя Кити, — как бы я гордилась этим!
Как бы я радовалась, глядя на эту толпу под окнами! А ей совершенно все
равно. Ее побуждает только желание не отказать и сделать приятное maman.
Что же в ней есть? Что дает ей эту силу пренебрегать всем, быть незави-
симо спокойною? Как бы я желала это знать и научиться от нее этому», —
вглядываясь в это спокойное лицо, думала Кити. Княгиня попросила Ва-
реньку спеть еще, и Варенька спела другую пиесу так же ровно, отчетливо
и хорошо, прямо стоя у фортепьяно и отбивая по ним такт своею худою
смуглою рукой.
Следующая затем в тетради пиеса была италиянская песня. Кити сыграла
прелюдию и оглянулась на Вареньку.
— Пропустим эту, — сказала Варенька покраснев. Кити испуганно и вопро-
сительно остановила свои глаза на лице Вареньки.
— Ну, другое, — поспешно сказала она, перевертывая листы и тотчас же
поняв, что с этою пиесой было соединено что-то.
— Нет, — отвечала Варенька, положив свою руку на ноты и улыбаясь, —
нет, споемте это. — И она спела это так же спокойно, холодно и хорошо,
как и прежде.
Когда она кончила, все опять благодарили ее и пошли пить чай. Кити с
Варенькой вышли в садик, бывший подле дома.
— Правда, что у вас соединено какое-то воспоминание с этой песней? —
сказала Кити. — Вы не говорите, — поспешно прибавила она, — только ска-
жите — правда?
— Нет, отчего? Я скажу, — просто сказала Варенька и, не дожидаясь от-
вета, продолжала: — Да, это воспоминание, и было тяжелое когда-то. Я лю-
била одного человека. Эту вещь я пела ему.
Кити с открытыми большими глазами молча, умиленно смотрела на Ва-
реньку.
— Я любила его, и он любил меня; но его мать не хотела, и он женился
на другой. Он теперь живет недалеко от нас, и я иногда вижу его. Вы не
думали, что у меня тоже был роман? — сказала она, и в красивом лице ее
чуть брезжил тот огонек, который, Кити чувствовала, когда-то освещал ее
всю.
— Как не думала? Если б я была мужчина, я бы не могла любить никого,
после того как узнала вас. Я только не понимаю, как он мог в угоду мате-
ри забыть вас и сделать вас несчастною; у него не было сердца.
— О нет, он очень хороший человек, и я не несчастна; напротив, я очень
счастлива. Ну, так не будем больше петь нынче? — прибавила она, направ-
ляясь к дому.
— Как вы хороши, как вы хороши!- вскрикнула Кити и, остановив ее, по-
целовала. — Если б я хоть немножко могла быть похожа на вас!
— Зачем вам быть на кого-нибудь похожей? Вы хороши, как вы есть, —
улыбаясь своею кроткою и усталою улыбкой, сказала Варенька.
— Нет, я совсем не хороша. Ну, скажите мне… Постойте, посидимте, —
сказала Кити, усаживая ее опять на скамейку подле себя. — Скажите, неу-
жели не оскорбительно думать, что человек пренебрег вашею любовью, что
он не хотел?..
— Да он не пренебрег; я верю, что он любил меня, но он был покорный
сын…
— Да, но если б он не по воле матери, а просто, сам?.. — говорила Ки-
ти, чувствуя, что она выдала свою тайну и что лицо ее, горящее румянцем
стыда, уже изобличило ее.
— Тогда бы он дурно поступил, и я бы не жалела его, — отвечала Ва-
ренька, очевидно поняв, что дело идет уже не о ней, а о Кити.
— Но оскорбление? — сказала Кити. — Оскорбления нельзя забыть, нельзя
забыть, — говорила она, вспоминая свой взгляд на последнем бале, во вре-
мя остановки музыки.
— В чем же оскорбление? Ведь вы не поступили дурно?
— Хуже, чем дурно, — стыдно.
Варенька покачала головой и положила свою руку на руку Кити.
— Да в чем же стыдно? — сказала она. — Ведь вы не могли сказать чело-
веку, который равнодушен к вам, что вы его любите?
— Разумеется, нет; я никогда не сказала ни одного слова, но он знал.
Нет, нет, есть взгляды, есть манеры. Я буду сто лет жить, не забуду.
— Так что ж? Я не понимаю. Дело в том, любите ли вы его теперь, или
нет, — сказала Варенька, называя все по имени.
— Я ненавижу его; я не могу простить себе.
— Так что ж?
— Стыд, оскорбление.
— Ах, если бы все так были, как вы, чувствительны, — сказала Варенька.
— Нет девушки, которая бы не испытала этого. И все это так неважно.
— А что же важно? — спросила Кити, с любопытным удивлением вглядываясь
в ее лицо.
— Ах, многое важно, — улыбаясь, сказала Варенька.
— Да что же?
— Ах, многое важнее, — отвечала Варенька, не зная что сказать. Но в
это время из окна послышался голос княгини:
— Кити, свежо! Или шаль возьми, или иди в комнаты.
— Правда, пора! — сказала Варенька, вставая. Мне еще надо зайти к
madame Berthe; она меня просила.
Кити держала ее за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашива-
ла ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спо-
койствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже того, о
чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только том, что ей нынче нужно
еще зайти к m-me Вerthe и поспеть домой к чаю maman, к двенадцати часам.
Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась
уходить.
— Позвольте, я провожу вас, — сказал полковник.
— Да как же одной идти теперь ночью? — подтвердила княгиня. — Я пошлю
хоть Парашу.
Кити видела, что Варенька с трудом удерживала улыбку при словах, что

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

обтирая рот платком, подошел к Вронскому.
— Ну, как я рад! — сказал он, пожимая ему руку и отводя его в сторону.
— Займитесь им! — крикнул Яшвину полковой командир, указывая на Вронс-
кого, и сошел вниз к солдатам.
— Отчего ты вчера не был на скачках? Я думал увидать там тебя, — ска-
зал Вронский, оглядывая Серпуховского.
— Я приехал, но поздно. Виноват, — прибавил он и обратился к адъютан-
ту, — пожалуйста, от меня прикажите раздать, сколько выйдет на человека.
И он торопливо достал из бумажника три сторублевые бумажки и покрас-
нел.
— Вронский! Съесть что-нибудь или пить? — спросил Яшвин. — Эй, давай
сюда графу поесть! А вот это пей.
Кутеж у полкового командира продолжался долго.
Пили очень много. Качали и подкидывали Серпуховского. Потом качали
полкового командира. Потом пред песенниками плясал сам полковой командир
с Петрицким. Потом полковой командир, уже несколько ослабевши, сел на
дворе на лавку и начал доказывать Яшвину преимущество России пред Прус-
сией, особенно в кавалерийской атаке, и кутеж на минуту затих. Серпу-
ховской вошел в дом, в уборную, чтоб умыть руки, и нашел там Вронского;
Вронский обливался водой. Он, сняв китель, подставив обросшую волосами
красную шею под струю умывальника, растирал ее и голову руками. Окончив
смывание, Вронский подсел к Серпуховскому. Они оба тут же сели на диван-
чик, и между ними начался разговор, очень интересный для обоих.
— Я о тебе все знал через жену, — сказал Серпуховской. — Я рад, что ты
часто видал ее.
— Она дружна с Варей, и это единственные женщины петербургские, с ко-
торыми мне приятно видеться, — улыбаясь, ответил Вронский. Он улыбался
тому, что предвидел тему, на которую обратится разговор, и это было ему
приятно.
— Единственные? — улыбаясь, переспросил Серпуховской.
— Да и я о тебе знал, но не только чрез твою жену, — строгим выражени-
ем лица запрещая этот намек, сказал Вронский. — Я очень рад был твоему
успеху, и нисколько не удивлен. Я ждал еще больше..
Серпуховской улыбнулся. Ему, очевидно, было приятно это мнение о нем,
и он не находил нужным скрывать это.
— Я, напротив, признаюсь откровенно, ждал меньше. Но я рад, очень рад.
Я честолюбив, это моя слабость, и я признаюсь в ней.
— Может быть, ты бы не признавался, если бы не имел успеха, — сказал
Вронский.
— Не думаю, — опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы
не стоило жить без этого, но было бы скучно. Разумеется, я, может быть,
ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере
деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть, какая бы она
ни была, если будет, то будет лучше, чем в руках многих мне известных, —
с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к
этому, тем я больше доволен.
— Может быть, это так для тебя, но не для всех. Я то же думал, а вот
живу и нахожу, что не стоит жить только для этого, — сказал Вронский.
— Вот оно! Вот оно! — смеясь, сказал Серпуховской. — Я же начал с то-
го, что я слышал про тебя, про твой отказ… Разумеется, я тебя одобрил.
Но на все есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но ты его
сделал не так, как надо.
— Что сделано, то сделано, и ты знаешь, я никогда не отрекаюсь от то-
го, что сделал. И потом мне прекрасно.
— Прекрасно — на время. Но ты не удовлетворишься этим. Я твоему брату
не говорю. Это милое дитя, так же как этот наш хозяин. Вон он! — приба-
вил он, прислушиваясь к крику «ура», — и ему весело, а тебя не это удов-
летворяет.
— Я не говорю, чтобы удовлетворяло.
— Да не это одно. Такие люди, как ты, нужны.
— Кому?
— Кому? Обществу. России нужны люди, нужна партия, иначе все идет и
пойдет к собакам.
— То есть что же? Партия Бертенева против русских коммунистов?
— Нет, — сморщившись от досады за то, что его подозревают в такой глу-
пости, сказал Серпуховской. — Tout ca est une blague. Это всегда было и
будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать
вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия власти лю-
дей независимых, как ты и я.
— Но почему же? — Вронский назвал несколько имеющих власть людей. — Но
почему же они не независимые люди?
— Только потому, что у них нет или не было от рождения независимости
состояния, не было имени, не было той близости к солнцу, в которой мы
родились. Их можно купить или деньгами, или лаской. И чтоб им держаться,
им надо выдумывать направление. И они проводят какую-нибудь мысль, нап-
равление, в которое сами не верят, которое делает зло; и все это направ-
ление есть только средство иметь казенный дом и столько-то жалованья.
Cela n’est pas plus fin que ca, когда поглядишь в их карты. Может быть,
я хуже, глупее их, хотя я не вижу, почему я должен быть хуже их. Но у
меня есть уже наверное одно важное преимущество, то, что нас труднее ку-
пить. И такие люди более чем когда-нибудь нужны.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов зани-
мало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бо-
роться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как
для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже,
как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумы-
вать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в
той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было
завидно.
— Все-таки мне недостает для этого одной главной вещи, — ответил он, —
недостает желания власти. Это было, но прошло.
— Извини меня, это неправда, — улыбаясь, сказал Серпуховской.
— Нет, правда, правда!.. теперь, — чтоб быть искренним, прибавил
Вронский.
— Да, правда, теперь, это другое дело; но это теперь будет не всегда.
— Может быть, — отвечал Вронский.
— Ты говоришь, может быть, — продолжал Серпуховской, как будто угадав

его мысли, — а я тебе говорю наверное. И для этого я хотел тебя ви-
деть.Ты поступил так, как должно было. Это я понимаю, но персеверировать
ты не должен. Я только прошу у тебя carte blanche. Я не покровительствую
тебе… Хотя отчего же мне и не покровительствовать тебе? Ты столько раз
мне покровительствовал! Надеюсь, что наша дружба стоит выше этого. Да, —
сказал он нежно, как женщина, улыбаясь ему. — Дай мне carte blanche,вы-
ходи из полка, и я втяну тебя незаметно.
— Но ты пойми, мне ничего не нужно, — сказал Вронский, — как только
то, чтобы все было, как было.
Серпуховской встал и стал против него.
— Ты сказал, чтобы все было, как было. Я понимаю, что это значит. Но
послушай: мы ровесники; может быть, ты больше числом знал женщин, чем я.
— Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться,
что он нежно и осторожно дотронется до больного места. — Но я женат, и
поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь,
ты лучше узнаешь всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
— Сейчас придем!- крикнул Вронский офицеру,заглянувшему в комнату и
звавшему их к полковому командиру.
Вронскому хотелось теперь дослушать и узнать, что он скажет ему.
— И вот тебе мое мнение. Женщины — это главный камень преткновения в
деятельности человека. Трудно любить женщину и делать что-нибудь. Для
этого есть одно средство с удобством без помехи любить — это женитьба.
Как бы, как бы тебе сказать, что я думаю, — говорил Серпуховской, любив-
ший сравнения, — постой, постой! Да, как нести fardeau и делать что-ни-
будь руками можно только тогда, когда fardeau увязано на спину, — а это
женитьба. И это я почувствовал, женившись. У меня вдруг опростались ру-
ки. Но без женитьбы тащить за собой этот fardeau — руки будут так полны,
что ничего нельзя делать. Посмотри Мазанкова, Крупова. Они погубили свои
карьеры из-за женщин.
— Какие женщины! — сказал Вронский, вспоминая француженку и актрису, с
которыми были в связи названные два человека.
— Тем хуже, чем прочнее положение женщины в свете, тем хуже. Это все
равно, как уже не то что тащить fardeau руками, а вырывать его у друго-
го.
— Ты никогда не любил, — тихо сказал Вронский, глядя пред собой и ду-
мая об Анне.
— Может быть. Но ты вспомни, что я сказал тебе. И еще: женщины все ма-
териальнее мужчин. Мы делаем из любви что-то огромное, а они всегда
terrе-а-terre.
— Сейчас, сейчас!- обратился он к вошедшему лакею. Но лакей не прихо-
дил их звать опять, как он думал. Лакей принес Вронскому записку.
— Вам человек принес от княгини Тверской.
Вронский распечатал письмо и вспыхнул.
— У меня голова заболела, я пойду домой, — сказал он Серпуховскому.
— Ну, так прощай. Даешь carte blanche?
— После поговорим, я найду тебя в Петербурге.

XXII

Был уже шестой час, и потому, чтобы поспеть вовремя и вместе с тем не
ехать на своих лошадях, которых все знали, Вронский сел в извозчичью ка-
рету Яшвина и велел ехать как можно скорее. Ивозчичья старая четверо-
местная карета была просторна. Он сел в угол, вытянул ноги на переднее
место и задумался.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смут-
ное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным
человеком, и, главное, ожидание свидания — все соединялось в общее впе-
чатление радостного чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он
невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и,
взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении,
и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
«Хорошо, очень хорошо!» — сказал он себе сам. Он и прежде часто испы-
тывал радостное сознание своего тела, но никогда он так не любил себя,
своего тела, как теперь. Ему приятно было чувствовать эту легкую боль в
сильной ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при
дыхании. Тот самый ясный и холодный августовский день, который так без-
надежно действовал на Анну, казался ему возбудительно оживляющим и осве-
жал его разгоревшееся от обливания лицо и шею. Запах брильянтина от его
усов казался ему особенно приятным на этом свежем воздухе. Все, что он
видел в окно кареты, все в этом холодном чистом воздухе, на этом бледном
свете заката было так же свежо, весело и сильно, как и он сам: и крыши
домов, блестящие в лучах спускавшегося солнца, и резкие очертания забо-
ров и углов построек, и фигуры изредка встречающихся пешеходов и экипа-
жей, и неподвижная зелень дерев и трав, и поля с правильно прорезанными
бороздами картофеля, и косые тени, падавшие от домов и от дерев, и от
кустов, и от самых борозд картофеля. Все было красиво, как хорошенький
пейзаж, только что оконченный и покрытый лаком.
— Пошел, пошел!- сказал он кучеру, высунувшись в окно, и, достав из
кармана трехрублевую бумажку, сунул ее оглянувшемуся кучеру. Рука извоз-
чика ощупала что-то у фонаря, послышался свист кнута, и карета быстро
покатилась по ровному шоссе.
«Ничего, ничего мне не нужно, кроме этого счастия, — думал он, глядя
на костяную шишечку звонка в промежуток между окнами и воображая себе
Анну такою, какою он видел ее в последний раз. — И чем дальше, тем
больше я люблю ее. Вот и сад казенной дачи Вреде. Где же она тут? Где?
Как? Зачем она здесь назначила свидание и пишет в письме Бетси?» — поду-
мал он теперь только; но думать было уже некогда. Он остановил кучера,
не доезжая до аллеи, и, отворив дверцу, на ходу выскочил из кареты и по-
шел в аллею, ведшую к дому. В аллее никого не было; но, оглянувшись нап-
раво, он увидал ее. Лицо ее было закрыто вуалем, но он обхватил радост-
ным взглядом особенное, ей одной свойственное движение походки, склона
плеч и постанова головы, и тотчас же будто электрический ток пробежал по
его телу. Он с новой силой почувствовал самого себя, от упругих движений
ног до движения легких при дыхании, и что-то защекотало его губы.
Сойдясь с ним, она крепко пожала его руку.
— Ты не сердишься, что я вызвала тебя? Мне необходимо было тебя ви-
деть, — сказала она; и тот серьезный и строгий склад губ, который он ви-
дел из-под вуаля, сразу изменил его душевное настроение.
— Я, сердиться! Но как ты приехала, куда?
— Все равно, — сказала она, кладя свою руку на его, — пойдем, мне нуж-
но переговорить.
Он понял, что что-то случилось и что свидание это не будет радостное.
В присутствии ее он не имел своей воли: не зная причины ее тревоги, он

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

ясно видел, что ни этих отчисленных сумм, ни труб, ничего этого не было
и что они вовсе не сердились, а что они были все такие добрые, славные
люди, и так все это хорошо, мило шло между ними. Никому они не мешали, и
всем было приятно. Замечательно было для Левина то, что они все для него
нынче были видны насквозь, и по маленьким, прежде незаметным признакам
он узнавал душу каждого и ясно видел, что они все были добрые. В особен-
ности его, Левина, они все чрезвычайно любили нынче. Это видно было по
тому, как они говорили с ним, как ласково, любовно смотрели на него даже
все незнакомые.
— Ну что же, ты доволен? — спросил у него Сергей Иванович.
— Очень. Я никак не думал, что это так интересно! Славно, прекрасно!
Свияжский подошел к Левину и звал его к себе чай пить. Левин никак не
мог понять и вспомнить, чем он был недоволен в Свияжском, чего он искал
от него. Он был умный и удивительно добрый человек.
— Очень рад, — сказал он и спросил про жену и про свояченицу. И по
странной филиации мыслей, так как в его воображении мысль о свояченице
Свияжского связывалась с браком, ему представилось, что никому лучше
нельзя рассказать своего счастья, как жене и свояченице Свияжского, и он
очень был рад ехать к ним.
Свияжский расспрашивал его про его дело в деревне, как и всегда, не
предполагая никакой возможности найти что-нибудь не найденное в Европе,
и теперь это нисколько не неприятно было Левину. Он, напротив, чувство-
вал, что Свияжский прав, что все это дело ничтожно, и видел удивительную
мягкость и нежность, с которою Свияжский избегал высказыванья своей пра-
воты. Дамы Свияжского были особенно милы. Левину казалось, что они все
уже знают и сочувствуют ему, но не говорят только из деликатности. Он
просидел у них час, два, три, pазговаривая о разных предметах, но подра-
зумевал одно то, что наполняло его душу, и не замечал того, что он надо-
ел им ужасно и что им давно пора было спать. Свияжский проводил его до
передней, зевая и удивляясь тому странному состоянию, в котором был его
приятель. Был второй час. Левин вернулся в гостиницу и испугался мысли о
том, как он один теперь с своим нетерпением проведет остающиеся ему еще
десять часов. Не спавший чередовой лакей зажег ему свечи и хотел уйти,
но Левин остановил его. Лакей этот, Егор, которого прежде не замечал Ле-
вин, оказался очень умным и хорошим, а главное, добрым человеком.
— Что же, трудно, Егор, не спать?
— Что делать! Наша должность такая. У господ покойнее; зато pасчетов
здесь больше.
Оказалось, что у Егоpа была семья, тpи мальчика и дочь швея, котоpую
он хотел отдать замуж за пpиказчика в шоpной лавке.
Левин по этому случаю сообщил Егору свою мысль о том, что в бpаке
главное дело любовь и что с любовью всегда будешь счастлив, потому что
счастье бывает только в тебе самом.
Егор внимательно выслушал и, очевидно, вполне понял мысль Левина, но в
потвеpждение ее он пpивел неожиданное для Левина замечание о том, что
когда он жил у хороших господ, он всегда был своими господами доволен и
тепеpь вполне доволен своим хозяином, хоть он фpанцуз.
«Удивительно добрый человек», — думал Левин.
— Ну, а ты, Егор, когда женился, ты любил свою жену?
— Как же не любить, — отвечал Егор.
И Левин видел, что Егор находится тоже в восторженном состоянии и на-
меревается высказать все свои задушевные чувства.
— Моя жизнь тоже удивительная. Я сызмальства… — начал он, блестя
глазами, очевидно заразившись восторженностью Левина, так же как люди
заражаются зевотой.
Но в это время послышался звонок; Егор ушел, и Левин остался один. Он
почти ничего не ел за обедом, отказался от чая и ужина у Свияжских, но
не мог подумать об ужине. Он не спал прошлую ночь, но не мог и думать о
сне. В комнате было свежо, но его душила жара. Он отворил обе форточки и
сел на стол против форточек. Из-за покрытой снегом крыши видны были
узорчатый с цепями крест и выше его — поднимающийся треугольник созвез-
дия Возничего с желтовато-яркою Капеллой. Он смотрел то на крест, то на
звезду, вдыхал в себя свежий морозный воздух, равномерно вбегающий в
комнату, и, как во сне, следил за возникающими в воображении образами и
воспоминаниями. В четвертом часу он услыхал шаги по коридору и выглянул
в дверь. Это возвращался знакомый ему игрок Мяскин из клуба. Он шел
мрачно, насупившись и откашливаясь. «Бедный, несчастный!» — подумал Ле-
вин, и слезы выступили ему на глаза от любви и жалости к этому человеку.
Он хотел поговорить с ним, утешить его; но, вспомнив, что он в одной ру-
башке, раздумал и опять сел к форточке, чтобы купаться в холодном возду-
хе и глядеть на этот чудной формы, молчаливый, но полный для него значе-
ния крест и на возносящуюся желто-яркую звезду. В седьмом часу зашумели
полотеры, зазвонили к какой-то службе, и Левин почувствовал, что начина-
ет зябнуть. Он затворил форточку, умылся, оделся и вышел на улицу.

XV

На улицах еще было пусто. Левин пошел к дому Щербацких. Парадные двери
были заперты, и все спало. Он пошел назад, вошел опять в номер и потре-
бовал кофе. Денной лакей, уже не Егор, принес ему. Левин хотел вступить
с ним в разговор, но лакею позвонили, и он ушел. Левин попробовал отпить
кофе и положить калач в рот, но рот его решительно не знал, что делать с
калачом. Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить. Был
десятый час, когда он во второй раз пришел к крыльцу Щербацких. В доме
только что встали, и повар шел за провизией. Надо было прожить еще по
крайней мере два часа.
Всю эту ночь и утро Левин жил совершенно бессознательно и чувствовал
себя совершенно изъятым из условий материальной жизни. Он не ел целый
день, не спал две ночи, провел несколько часов раздетый на морозе и
чувствовал себя не только свежим и здоровым как никогда, но он чувство-
вал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и
чувствовал, что все может сделать. Он был уверен, что полетел бы вверх
или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось. Он проходил остальное
время по улицам, беспрестанно посматривая на часы и оглядываясь по сто-
ронам.
И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал. В особеннос-
ти дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и

сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его.
Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа. Все это случи-
лось в одно время: мальчик подбежал к голубю и, улыбаясь, взглянул на
Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между
дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного
хлеба и выставились сайки. Все это вместе было так необычайно хорошо,
что Левин засмеялся и заплакал от радости. Сделав большой круг по Газет-
ному переулку и Кисловке, он вернулся опять в гостиницу и, положив пред
собой часы, сел, ожидая двенадцати. В соседнем номере говорили что-то о
машинах и обмане и кашляли утренним кашлем. Они не понимали, что уже
стрелка подходит к двенадцати. Стрелка подошла. Левин вышел на крыльцо.
Извозчики, очевидно, все знали. Они с счастливыми лицами окружили Леви-
на, споря между собой и предлагая свои услуги. Стараясь не обидеть дру-
гих извозчиков и обещав с теми тоже поездить, Левин взял одного и велел
ехать к Щербацким. Извозчик был прелестен в белом, высунутом из-под каф-
тана и натянутом на налитой, красной, крепкой шее вороте рубахи. Сани у
этого извозчика были высокие, ловкие, такие, на каких Левин уже после
никогда не ездил, и лошадь была хороша и старалась бежать, но не двига-
лась с места. Извозчик знал дом Щербацких и, особенно почтительно к се-
доку округлив руки и сказав «прру», осадил у подъезда. Швейцар Щербац-
ких, наверное, все знал. Это видно было по улыбке его глаз и по тому,
как он сказал:
— Ну, давно не были, Константин Дмитриич!
Не только он все знал, но он, очевидно, ликовал и делал усилия, чтобы
скрыть свою радость. Взглянув в его старческие милые глаза, Левин понял
даже что-то еще новое в своем счастье.
— Встали?
— Пожалуйте! А то оставьте здесь, — сказал он улыбаясь, когда Левин
хотел вернуться взять шапку. Это что-нибудь значило.
— Кому доложить прикажете? — спросил лакей.
Лакей был хотя и молодой и из новых лакеев, франт, но очень добрый и
хороший человек и тоже все понимал..
— Княгине… Князю… Княжне… — сказал Левин.
Первое лицо, которое он увидал, была mademoiselle Linon. Она шла чрез
залу, и букольки и лицо ее сияли. Он только что заговорил с нею, как
вдруг за дверью послышался шорох платья, и mademoiselle Linon исчезла из
глаз Левина, и радостный ужас близости своего счастья сообщился ему.
Mademoiselle Linon заторопилась и, оставив его, пошла к другой двери.
Только что она вышла, быстрые-быстрые легкие шаги зазвучали по паркету,
и его счастье, его жизнь, он сам — лучшее его самого себя, то, чего он
искал и желал так долго, быстро-быстро близилось к нему. Она не шла, но
какой-то невидимою силой неслась к нему.
Он видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью
любви, которая наполняла и его сердце. Глаза эти светились ближе и бли-
же, ослепляя его своим светом любви. Она остановилась подле самого его,
касаясь его. Руки ее поднялись и опустились ему на плечи.
Она сделала все, что могла, — она подбежала к нему и отдалась вся, ро-
бея и радуясь. Он обнял ее и прижал губы к ее рту, искавшему его поце-
луя.
Она тоже не спала всю ночь и все утро ждала его. Мать и отец были
бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая
хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить
его и радовалась этой мысли, и робела, и стыдилась, и сама не знала, что
она сделает. Она слышала его шаги и голос и ждала за дверью, пока уйдет
mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она, не думая, не спрашивая
себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.
— Пойдемте к мама! — сказала она,взяв его за руку. Он долго не мог ни-
чего сказать, не столько потому, что он боялся словом испортить высоту
своего чувства, сколько потому, что каждый раз, как он хотел сказать
что-нибудь, вместо слов, он чувствовал, что у него вырвутся слезы
счастья. Он взял ее руку и поцеловал.
— Неужели это правда? — сказал он, наконец, глухим голосом. — Я не мо-
гу верить, что ты любишь меня!
Она улыбнулась этому «ты» и той робости, с которою он взглянул на нее.
— Да!- значительно, медленно проговорила она. — Я так счастлива!
Она, не выпуская руки его, вошла в гостиную. Княгиня, увидав их, зады-
шала часто и тотчас же заплакала и тотчас же засмеялась и таким энерги-
ческим шагом, какого не ждал Левин, подбежала к ним и, обняв голову Ле-
вину, поцеловала его и обмочила его щеки слезами.
— Так все кончено! Я рада. Люби ее. Я рада… Кити!
— Скоро устроились! — сказал старый князь, стараясь быть равнодушным;
но Левин заметил, что глаза его были влажны, когда он обратился к нему.
— Я давно, всегда этого желал! — сказал он, взяв за руку Левина и при-
тягивая его к себе. — Я еще тогда, когда эта ветреница вздумала…
— Папа! — вскрикнула Кити и закрыла ему рот руками.
— Ну, не буду!- сказал он. — Я очень, очень… ра… Ах! как я глуп…
Он обнял Кити, поцеловал ее лицо, руку, опять лицо и перекрестил ее.
И Левина охватило новое чувство любви к этому прежде чуждому ему чело-
веку, старому князю, когда он смотрел, как Кити долго и нежно целовала
его мясистую руку.

XVI

Княгиня сидела в кресле молча и улыбалась; князь сел подле нее. Кити
стояла у кресла отца, все не выпуская его руку. Все молчали.
Княгиня первая назвала все словами и перевела все мысли и чувства в
вопросы жизни. И всем одинаково странно и больно даже это показалось в
первую минуту.
— Когда же? Надо благословить и объявить. А когда же свадьба? Как ты
думаешь, Александр?
— Вот он, — сказал старый князь, указывая на Левина, — он тут главное
лицо.
— Когда? — сказал Левин, краснея. — Завтра. Если вы меня спрашиваете,
то, по-моему, нынче благословить и завтра свадьба.
— Ну, полно, mon cher, глупости!
— Ну, через неделю.
— Он точно сумасшедший.
— Нет, отчего же?
— Да помилуй!- радостно улыбаясь этой поспешности, сказала мать. — А
приданое?
«Неужели будет приданое и все это? — подумал Левин с ужасом. — А впро-
чем, разве может приданое, и благословение, и все это — разве это может
испортить мое счастье? Ничто не может испортить!» Он взглянул на Кити и

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

чувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
— Мы встречались, но не были знакомы, в Содене, — сказала она. — Вы не
думали, что я буду ваша сестра.
— Вы бы не узнали меня? — сказал он с просиявшею при ее входе улыбкой.
— Нет, я узнала бы. Как хорошо вы сделали, что дали нам знать! Не было
дня, чтобы Костя не вспоминал о вас и не беспокоился.
Но оживление больного продолжалось недолго.
Еще она не кончила говорить, как на лице его установилось опять стро-
гое укоризненное выражение зависти умирающего к живому.
— Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, — сказала она, отворачива-
ясь от его пристального взгляда и оглядывая комнату. — Надо будет спро-
сить у хозяина другую комнату, — сказала она мужу, — и потом чтобы нам
ближе быть.

XVIII

Левин не мог спокойно смотреть на брата, не мог быть сам естествен и
спокоен в его присутствии. Когда он входил к больному, глаза и внимание
его бессознательно застилались, и он не видел и не различал подробностей
положения брата. Он слышал ужасный запах, видел грязь, беспорядок и му-
чительное положение и стоны и чувствовал, что помочь этому нельзя. Ему и
в голову не приходило подумать, чтобы разобрать все подробности состоя-
ния больного, подумать о том, как лежало там, под одеялом, это тело,
как, сгибаясь, уложены были эти исхудалые голени, кострецы, спина и
нельзя ли как-нибудь лучше уложить их, сделать что-нибудь, чтобы было
хоть не лучше, но менее дурно. Его мороз пробирал по спине, когда он на-
чинал думать о всех этих подробностях. Он был убежден несомненно, что
ничего сделать нельзя ни для продления жизни, ни для облегчения страда-
ний. Но сознание того, что он признает всякую помощь невозможною,
чувствовалось больным и раздражало его. И потому Левину было еще тяже-
лее. Быть в комнате больного было для него мучительно, не быть еще хуже.
И он беспрестанно под разными предлогами выходил и опять входил, не в
силах будучи оставаться одним.
Но Кити думала, чувствовала и действовала совсем не так. При виде
больного ей стало жалко его. И жалость в ее женской душе произвела сов-
сем не то чувство ужаса и гадливости, которое она произвела в ее муже, а
потребность действовать, узнать все подробности его состояния и помочь
им. И так как в ней не было ни малейшего сомнения, что она должна помочь
ему, она не сомневалась и в том, что это можно, и тотчас же принялась за
дело. Те самые подробности, одна мысль о которых приводила ее мужа в
ужас, тотчас же обратили ее внимание. Она послала за доктором, послала в
аптеку, заставила приехавшую с ней девушку и Марью Николаевну месть,
стирать пыль, мыть, что-то сама обмывала, промывала, что-то подкладывала
под одеяло. Что-то по ее распоряжению вносили и уносили из комнаты
больного. Сама она несколько раз ходила в свой нумер, не обращая внима-
ния на проходивших ей навстречу господ, доставала и приносила простыни,
наволочки, полотенцы, рубашки.
Лакей, подававший в общей зале обед инженерам, несколько раз с серди-
тым лицом приходил на ее зов и не мог не исполнить ее приказания, так
как она с такою ласковою настоятельностью отдавала их, что никак нельзя
было уйти от нее. Левин не одобрял этого всего: он не верил, чтоб из
этого вышла какая-нибудь польза для больного. Более же всего он боялся,
чтобы больной не рассердился. Но больной, хотя и, казалось, был равноду-
шен к этому, не сердился, а только стыдился, вообще же как будто интере-
совался тем, что она над ним делала. Вернувшись от доктора, к которому
посылала его Кити, Левин, отворив дверь, застал больного в ту минуту,
как ему по распоряжению Кити переменяли белье. Длинный белый остов спины
с огромными выдающимися лопатками и торчащими ребрами и позвонками был
обнажен, и Марья Николаевна с лакеем запутались в рукаве рубашки и не
могли направить в него длинную висевшую руку. Кити, поспешно затворившая
дверь за Левиным, не смотрела в ту сторону; но больной застонал, и она
быстро направилась к нему.
— Скорее же, — сказала она.
— Да не ходите, — проговорил сердито больной, — я сам…
— Что говорите? — переспросила Марья Николаевна.
Но Кити расслышала и поняла, что ему совестно и неприятно было быть
обнаженным при ней.
— Я не смотрю, не смотрю! — сказала она, поправляя руку. — Марья Нико-
лаевна, а вы зайдите с той стороны, поправьте, — прибавила она.
— Поди, пожалуйста, у меня в маленьком мешочке сткляночку, — обрати-
лась она к мужу, — знаешь, в боковом карманчике, принеси, пожалуйста, а
покуда здесь уберут совсем.
Вернувшись со стклянкой, Левин нашел уже больного уложенным и все вок-
руг него совершенно измененным. Тяжелый запах заменился запахом уксуса с
духами, который, выставив губы и раздув румяные щеки, Кити прыскала в
трубочку. Пыли нигде не было видно, под кроватью был ковер. На столе
стояли аккуратно стклянки, графин и сложено было нужное белье и работа
broderie anglaise Кити. На другом столе, у кровати больного, было питье,
свеча и порошки. Сам больной, вымытый и причесанный, лежал на чистых
простынях, на высоко поднятых подушках, в чистой рубашке с белым ворот-
ником около неестественно тонкой шеи и с новым выражением надежды, не
спуская глаз, смотрел на Кити.
Привезенный Левиным и найденный в клубе доктор был не тот, который ле-
чил Николая Левина и которым тот был недоволен. Новый доктор достал тру-
бочку и прослушал больного, покачал головой, прописал лекарство и с осо-
бенною подробностью объяснил сначала, как принимать лекарство, потом —
какую соблюдать диету. Он советовал яйца сырые или чуть сваренные и
сельтерскую воду с парным молоком известной температуры. Когда доктор
уехал, больной что-то сказал брату; но Левин расслышал только последние
слова: «твоя Катя», по взгляду же, с которым он посмотрел на нее, Левин
понял, что он хвалил ее. Он подозвал и Катю, как он звал ее.
— Мне гораздо уж лучше, — сказал он. — Вот с вами я бы давно выздоро-
вел. Как хорошо! — Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как
бы боясь, что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погла-
дил ее. Кити взяла эту руку обеими руками и пожала ее.
— Теперь переложите меня на левую сторону и идите спать, — проговорил
он.

Никто не расслышал того, что он сказал, одна Кити поняла. Она понима-
ла, потому что не переставая следила мыслью за тем, что ему нужно было.
— На другую сторону, — сказала она мужу, — он спит всегда на той. Пе-
реложи его, неприятно звать слуг. Я не могу. А вы не можете? — обрати-
лась она к Марье Николаевне.
— Я боюсь, — отвечала Марья Николаевна.
Как ни страшно было Левину обнять руками это страшное тело, взяться за
те места под одеялом, про которые он хотел не знать, но, поддаваясь вли-
янию жены, Левин сделал свое решительное лицо, какое знала его жена, и,
запустив руки, взялся, но, несмотря на свою силу, был поражен странною
тяжестью этих изможденных членов. Пока он поворачивал его, чувствуя свою
шею обнятою огромной исхудалой рукой, Кити быстро, неслышно перевернула
подушку, подбила ее и поправила голову больного и редкие его волоса,
опять прилипшие на виске.
Больной удержал в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хо-
чет что-то сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался, за-
мирая. Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от
рыдания и, не в силах ничего выговорить, вышел из комнаты.

XIX

«Скрыл от премудрых и открыл детям и неразумным». — Так думал Левин
про свою жену, разговаривая с ней в этот вечер.
Левин думал о евангельском изречении не потому, чтоб он считал себя
премудрым. Он не считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был
умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он
думал о смерти, он думал всеми силами души. Он знал тоже, что многие
мужские большие умы, мысли которых об этом он читал, думали об этом и не
знали одной сотой того, что знала об этом его жена и Агафья Михайловна.
Как ни различны были эти две женщины, Агафья Михайловна и Катя, как ее
называл брат Николай и как теперь Левину было особенно приятно называть
ее, они в этом были совершенно похожи. Обе несомненно знали, что такое
была жизнь и что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не
поняли бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину, обе не сом-
невались в значении этого явления и совершенно одинаково, не только меж-
ду собой, но разделяя этот взгляд с миллионами людей, смотрели на это.
Доказательство того, что они знали твердо, что такое была смерть, состо-
яло в том, что они, ни секунды не сомневаясь, знали, как надо действо-
вать с умирающими, и не боялись их. Левин же и другие, хотя и многое
могли сказать о смерти, очевидно не знали, потому что боялись смерти и
решительно не знали, что надо делать, когда люди умирают. Если бы Левин
был теперь один с братом Николаем, он бы с ужасом смотрел на него и еще
с бо’льшим ужасом ждал, и больше ничего бы не умел сделать.
Мало того, он не знал, что говорить, как смотреть, как ходить. Гово-
рить о постороннем ему казалось оскорбительным, нельзя; говорить о смер-
ти, о мрачном — тоже нельзя. Молчать — тоже нельзя. «Смотреть — он поду-
мает, что я изучаю его, боюсь; не смотреть — он подумает, что я о другом
думаю. Ходить на цыпочках — он будет недоволен; на всю ногу — совестно».
Кити же, очевидно, не думала и не имела времени думать о себе; она дума-
ла о нем, потому что знала что-то, и все выходило хорошо. Она и про себя
рассказывала и про свою свадьбу, и улыбалась, и жалела, и ласкала его, и
говорила о случаях выздоровления, и все выходило хорошо; стало быть, она
знала. Доказательством того, что деятельность ее и Агафьи Михайловны бы-
ла не инстинктивная, животная, неразумная, было то, что, кроме физичес-
кого ухода, облегчения страданий, и Агафья Михайловна и Кити требовали
для умирающего еще чего-то такого, более важного, чем физический уход, и
чего-то такого, что не имело ничего общего с условиями физическими.
Агафья Михайловна, говоря об умершем старике, сказала: «Что ж, слава бо-
гу, причастили, соборовали, дай бог каждому так умереть». Катя точно так
же, кроме всех забот о белье, пролежнях, питье, в первый же день успела
уговорить больного в необходимости причаститься и собороваться.
Вернувшись от больного на ночь в свои два нумера, Левин сидел, опустив
голову, не зная, что делать. Не говоря уже о том, чтоб ужинать, устраи-
ваться на ночлег, обдумывать, что они будут делать, он даже и говорить с
женою не мог: ему совестно было. Кити же, напротив, была деятельнее
обыкновенного. Она даже была оживленнее обыкновенного. Она велела при-
нести ужинать, сама разобрала вещи, сама помогла стлать постели и не за-
была обсыпать их персидским порошком. В ней было возбуждение и быстрота
соображения, которые появляются у мужчин пред сражением, борьбой, в
опасные и решительные минуты жизни, те минуты, когда раз навсегда мужчи-
на показывает свою цену и то, что все прошедшее его было не даром, а
приготовлением к этим минутам.
Все дело спорилось у нее, и еще не было двенадцати, как все вещи были
разобраны чисто, аккуратно, как-то так особенно, что нумер стал похож на
дом, на ее комнаты: постели постланы, щетки, гребни, зеркальца выложены,
салфеточки постланы.
Левин находил, что непростительно есть, спать, говорить даже теперь, и
чувствовал, что каждое движение его было неприлично. Она же разбирала
щеточки, но делала все это так, что ничего в этом оскорбительного не бы-
ло.
Есть, однако, они ничего не могли, и долго не могли заснуть, и даже
долго не ложились спать.
— Я очень рада, что уговорила его завтра собороваться, — говорила она,
сидя в кофточке пред своим складным зеркалом и расчесывая частым гребнем
мягкие душистые волосы. — Я никогда не видала этого, но знаю, мама мне
говорила, что тут молитвы об исцелении.
— Неужели ты думаешь, что он может выздороветь? — сказал Левин, глядя
на постоянно закрывавшийся, как только она вперед проводила гребень, уз-
кий ряд назади ее круглой головки.
— Я спрашивала доктора: он сказал, что он не может жить больше трех
дней. Но разве они могут знать? Я все-таки очень рада, что уговорила
его, — сказала она, косясь на мужа из-за волос. — Все может быть, — при-
бавила она с тем особенным, несколько хитрым выражением, которое на ее
лице всегда бывало, когда она говорила о религии.
После их разговора о религии, когда они были еще женихом и невестой,
ни он, ни она никогда не затевали разговора об этом, но она исполняла
свои обряды посещения церкви, молитвы всегда с одинаковым спокойным соз-
нанием, что это так нужно. Несмотря на его уверения в противном, она бы-
ла твердо уверена, что он такой же и еще лучше христианин, чем она, и
что все то, что он говорит об этом, есть одна из его смешных мужских вы-
ходок, как то, что он говорил про broderie anglaise: будто добрые люди
штопают дыры, а она их нарочно вырезывает, и т. п.
— Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего это-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Зовут водку пить. Они, верно, луга делили. Я бы выпил, — не без хит-
рости сказал Левин, надеясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет к
ним.
— Зачем же они угощают?
— Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам интересно.
— Allons, c’est curieux.
— Идите, идите, вы найдете дорогу на мельницу! — крикнул Левин и, ог-
лянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыка-
ясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота
к мужикам.
— Иди и ты!- кричал мужик на Левина. — Нябось! Закусишь пирожка! Во!
Левину сильно хотелось выпить водки и съесть кусок хлеба. Он ослабел и
чувствовал, что насилу выдирает заплетающиеся ноги из трясины, и он на
минуту был в сомненье. Но собака стала. И тотчас вся усталость исчезла,
и он легко пошел по трясине к собаке. Из-под ног его вылетел бекас; он
ударил и убил, — собака продолжала стоять. «Пиль!» Из-под собаки поднял-
ся другой. Левин выстрелил. Но день был несчастный; он промахнулся, и
когда пошел искать убитого, то не нашел и его. Он излазил всю осоку, но
Ласка не верила, что он убил, и, когда он посылал ее искать, притворя-
лась, что ищет, но не искала.
И без Васеньки, которого Левин упрекал в своей неудаче, дело не попра-
вилось. Бекасов было много и тут, но Левин делал промах за промахом.
Косые лучи солнца были еще жарки; платье, насквозь промокшее от пота,
липло к телу; левый сапог, полный воды, был тяжел и чмокал; по испачкан-
ному пороховым осадком лицу каплями скатывался пот; во рту была горечь,
в носу запах пороха и ржавчины, в ушах неперестающее чмоканье бекасов;
до стволов нельзя было дотронуться, так они разгорелись; сердце стучало
быстро и коротко; руки тряслись от волнения, и усталые ноги спотыкались
и переплетались по кочкам и трясине; но он все ходил и стрелял. Наконец,
сделав постыдный промах, он бросил наземь ружье и шляпу.
«Нет, надо опомниться!» — сказал он себе. Он поднял ружье и шляпу, по-
дозвал к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на кочку,
разулся, вылил воду из сапога, потом подошел к болоту, напился со ржавым
вкусом воды, намочил разгоревшиеся стволы и обмыл себе лицо и руки. Ос-
вежившись, он двинулся опять к тому месту, куда пересел бекас, с твердым
намерением не горячиться.
Он хотел быть спокойным, но было то же. Палец его прижимал гашетку
прежде, чем он брал на цель птицу. Все шло хуже и хуже.
У него было только пять штук в ягдташе, когда он вышел из болота к
ольшанику, где должен был сойтись со Степаном Аркадьичем.
Прежде чем увидать Степана Аркадьича, он увидал его собаку. Из-под вы-
вороченного корня ольхи выскочил Крак, весь черный от вонючей болотной
тины, и с видом победителя обнюхался с Лаской. За Краком показалась в
тени ольх и статная фигура Степана Аркадьича. Он шел навстречу красный,
распотевший, с расстегнутым воротом, все так же прихрамывая.
— Ну, что? Вы палили много! — сказал он, весело улыбаясь.
— А ты? — спросил Левин. Но спрашивать было не нужно, потому что он
уже видел полный ягдташ.
— Да ничего.
У него было четырнадцать штук.
— Славное болото. Тебе, верно, Весловский мешал. Двум с одною собакой
неловко, — сказал Степан Аркадьич, смягчая свое торжество.

XI

Когда Левин со Степаном Аркадьичем пришли в избу мужика, у которого
всегда останавливался Левин, Весловский уже был там. Он сидел в средине
избы и, держась обеими руками за лавку, с которой его стаскивал солдат,
брат хозяйки, за облитые тиной сапоги, смеялся своим заразительно весе-
лым смехом.
— Я только что пришел. Ils ont ete charmants. Представьте себе, напои-
ли меня, накормили. Какой хлеб, это чудо! Delicieux! И водка — я никогда
вкуснее не пил! И ни за что не хотели взять деньги. И все говорили: «не
обсудись», как-то.
— Зачем же деньги брать? Они вас, значит, поштовали. Разве у них про-
дажная водка? — сказал солдат, стащив, наконец, с почерневшим чулком на-
мокший сапог.
Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными,
облизывавшимися собаками, на болотный и пороховой запах, которым она на-
полнилась, и на отсутствие ножей и вилок, охотники напились чаю и поужи-
нали с таким вкусом, как едят только на охоте. Умытые и чистые, они пош-
ли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
Хотя уж смерклось, никому из охотников не хотелось спать.
Поколебавшись между воспоминаниями и рассказами о стрельбе, о собаках,
о прежних охотах, разговор напал на заинтересовавшую всех тему. По слу-
чаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о пре-
лести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она
казалась сломанною, потому что была снята с передков), о добродушии му-
жиков, напоивших его водкой, о собаках, лежавших каждая у ног своего хо-
зяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он
был прошлым летом. Мальтус был известный железнодорожный богач. Степан
Аркадьич рассказывал, какие у этого Мальтуса были в Тверской губернии
откуплены болота, и как сбережены, и о том, какие экипажи, догкарты,
подвезли охотников, и какая палатка с завтраком была раскинута у болота.
— Не понимаю тебя, — сказал Левин, поднимаясь на своем сене, — как те-
бе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с лафитом очень приятен,
но неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как прежде
наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презре-
ние людей, пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым отку-
паются от прежнего презрения.
— Совершенно справедливо! — отозвался Васенька Весловский. — Совершен-
но. Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие говорят: «Об-
лонский ездит…»
— Нисколько, — Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря это, — я
просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то ни было из богатых
купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.
— Да, но каким трудом? Разве это труд, чтобы добыть концессию и переп-

родать?
— Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если бы не было его или
других ему подобных, то и дорог бы не было.
— Но труд не такой, как труд мужика или ученого.
— Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат —
дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.
— Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое
приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.
— Да кто ж определит соответствие?
— Приобретение нечестным путем, хитростью, — сказал Левин, чувствуя,
что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, — так,
как приобретение банкирских контор, — продолжал он. — Это зло, приобре-
тение громадных состояний без труда, как это было при откупах, только
переменило форму. Le roi est mort, vive le roi! Только что успели унич-
тожить откупа, как явились железные дороги, банки: тоже нажива без тру-
да.
— Да, это все, может быть, верно и остроумно… Лежать, Крак! — крик-
нул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую все сено собаку, очевидно
уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо. —
Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я
получаю жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня
знает дело, — это бесчестно?
— Я не знаю.
— Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве
лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился,
не получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что
я получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного
мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное
отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть…
— Нет, это несправедливо, — сказал Весловский, — зависти не может
быть, а что-то есть нечистое в этом деле.
— Нет, позволь, — продолжал Левин. — Ты говоришь, что несправедливо,
что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несп-
раведливо, и я чувствую это, но…
— Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем,
а он вечно, вечно в труде? — сказал Васенька Весловский, очевидно в пер-
вый раз в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.
— Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья, — сказал Сте-
пан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.
В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное
враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сест-
рах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою
жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный
оттенок разговоре.
— Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я
хотел, то мне нельзя отдать, — отвечал Левин, — и некому.
— Отдай этому мужику; он не откажется.
— Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?
— Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права…
— Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать,
что у меня есть обязанности и к земле и к семье.
— Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедли-
во, то почему же ты не действуешь так.
— Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду ста-
раться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и
им.
— Нет, уж извини меня; это парадокс.
— Да, это что-то софистическое объяснение, — подтвердил Весловский. —
А! хозяин, — сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай.
— Что, не спишь еще?
— Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят. Мне
крюк взять тута. Не укусит она? — прибавил он, осторожно ступая босыми
ногами.
— А ты где же спать будешь?
— Мы в ночное.
— Ах, какая ночь! — сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом
свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряжен-
ных катков. — Да слушайте, это женские голоса поют и, право,недурно. Это
кто поет, хозяин?
— А это дворовые девки, тут рядом.
— Пойдемте погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!
— Как бы это и лежать и пойти, — потягиваясь, отвечал Облонский. — Ле-
жать отлично.
— Ну, я один пойду, — живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. — До
свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я
вас не забуду.
— Не правда ли, славный малый? — сказал Облонский, когда Весловский
ушел и мужик за ним затворил ворота.
— Да, славный, — ответил Левин, продолжая думать о предмете только что
бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал
свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в
один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.
— Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоя-
щее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или
признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и
делаю, и пользоваться ими с удовольствием.
— Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими
благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо
чувствовать, что я не виноват.
— А что, в самом деле, не пойти ли? — сказал Степан Аркадьич, очевидно
устав от напряжения мысли. — Ведь не заснем. Право, пойдем!
Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он
действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его. «Неу-
жели только отрицательно можно быть справедливым?» — спрашивал он себя.
— Однако как сильно пахнет свежее сено! — сказал Степан Аркадьич, при-
поднимаясь. — Не засну ни за что. Васенька что-то затеял там. Слышишь
хохот и его голос? Не пойти ли? Пойдем!
— Нет, я не пойду, — отвечал Левин.
— Неужели ты это тоже из принципа? — улыбаясь, сказал Степан Аркадьич,
отыскивая в темноте свою фуражку.
— Не из принципа, а зачем я пойду?
— А знаешь, ты себе наделаешь бед, — сказал Степан Аркадьич, найдя фу-
ражку и вставая.