Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

— Это так, этюд давнишний, — сказал он.
— Как хорошо! — сказал Голенищев, тоже, очевидно, искренно подпавший
под прелесть картины.
Два мальчика в тени ракиты ловили удочками рыбу. Один, старший, только
что закинул удочку и старательно выводил поплавок из-за куста, весь пог-
лощенный этим делом; другой, помоложе, лежал на траве, облокотив спутан-
ную белокурую голову на руки, и смотрел задумчивыми голубыми глазами на
воду. О чем он думал?
Восхищение пред этою его картиной шевельнуло в Михайлове прежнее вол-
нение, но он боялся и не любил этого праздного чувства к прошедшему, и
потому, хотя ему и радостны были эти похвалы, он хотел отвлечь посетите-
лей к третьей картине.
Но Вронский спросил, не продается ли картина. Для Михайлова теперь,
взволнованного посетителями, речь о денежном деле была весьма неприятна.
— Она выставлена для продажи, — отвечал он, мрачно насупливаясь.
Когда посетители уехали, Михайлов сел против картины Пилата и Христа и
в уме своем повторял то, что было сказано, и хотя и не сказано, но под-
разумеваемо этими посетителями. И странно: то, что имело такой вес для
него, когда они были тут и когда он мысленно переносился на их точку
зрения, вдруг потеряло для него всякое значение. Он стал смотреть на
свою картину всем своим полным художественным взглядом и пришел в то
состояние уверенности в совершенстве и потому в значительности своей
картины, которое нужно было ему для того исключающего все другие интере-
сы напряжения, при котором одном он мог работать.
Нога Христа в ракурсе все-таки была не то. Он взял палитру и принялся
работать. Исправляя ногу, он беспрестанно всматривался в фигуру Иоанна
на заднем плане, которой посетители не заметили, но которая, он знал,
была верх совершенства. Окончив ногу, он хотел взяться за эту фигуру, но
почувствовал себя слишком взволнованным для этого. Он одинаково не мог
работать, когда был холоден, как и тогда, когда был слишком размягчен и
слишком видел все. Была только одна ступень на этом переходе от холод-
ности ко вдохновению, на которой возможна была работа. А нынче он слиш-
ком был взволнован. Он хотел закрыть картину, но остановился и, держа
рукой простыню, блаженно улыбаясь, долго смотрел на фигуру Иоанна. Нако-
нец, как бы с грустью отрываясь, опустил простыню и, усталый, но счаст-
ливый, пошел к себе.
Вронский, Анна и Голенищев, возвращаясь домой, были особенно оживлены
и веселы. Они говорили о Михайлове и его картинах. Слово талант, под ко-
торым они разумели прирожденную, почти физическую способность, независи-
мую от ума и сердца, и которым они хотели назвать все, что переживаемо
было художником, особенно часто встречалось в их разговоре, так как оно
им было необходимо, для того чтобы называть то, о чем они не имели ника-
кого понятия, но хотели говорить. Они говорили, что в таланте ему нельзя
отказать, но что талант его не мог развиться от недостатка образования —
общего несчастия наших русских художников. Но картина мальчиков запала в
их памяти, и нет-нет они возвращались к ней.
— Что за прелесть! Как это удалось ему и как просто! Он и не понимает,
как это хорошо. Да, надо не упустить и купить ее, — говорил Вронский.

XIII

Михайлов продал Вронскому свою картинку и согласился делать портрет
Анны. В назначенный день он пришел и начал работу.
Портрет с пятого сеанса поразил всех, в особенности Вронского, не
только сходством, но и особенною красотою. Странно было, как мог Михай-
лов найти ту ее особенную красоту. «Надо было знать и любить ее, как я
любил, чтобы найти это самое милое ее душевное выражение», — думал
Вронский, хотя он по этому портрету только узнал это самое милое ее ду-
шевное выражение. Но выражение это было так правдиво, что ему и другим
казалось, что они давно знали его.
— Я сколько времени бьюсь и ничего не сделал, — говорил он про свой
портрет, — а он посмотрел и написал. Вот что значит техника.
— Это придет, — утешал его Голенищев, в понятии которого Вронский имел
и талант и, главное, образование, дающее возвышенный взгляд на ис-
кусство. Убеждение Голенищева в таланте Вронского поддерживалось еще и
тем, что ему нужно было сочувствие и похвалы Вронского его статьям и
мыслям, и он чувствовал, что похвалы и поддержка должны быть взаимны.
В чужом доме и в особенности в палаццо у Вронского Михайлов был совсем
другим человеком, чем у себя в студии. Он был неприязненно почтителен,
как бы боясь сближения с людьми, которых он не уважал. Он называл Вронс-
кого — ваше сиятельство и никогда, несмотря на приглашения Анны и Вронс-
кого, не оставался обедать и не приходил иначе, как для сеансов. Анна
была более, чем к другим, ласкова к нему и благодарна за свой портрет.
Вронский был с ним более чем учтив и, очевидно, интересовался суждением
художника о своей картине. Голенищев не пропускал случая внушать Михай-
лову настоящие понятия об искусстве. Но Михайлов оставался одинаково хо-
лоден ко всем. Анна чувствовала по его взгляду, что он любил смотреть на
нее; но он избегал разговоров с нею. На разговоры Вронского о его живо-
писи он упорно молчал и так же упорно молчал, когда ему показали картину
Вронского, и, очевидно, тяготился разговорами Голенищева и не возражал
ему.
Вообще Михайлов своим сдержанным и неприятным, как бы враждебным, от-
ношением очень не понравился им, когда они узнали его ближе. И они рады
были, когда сеансы кончились, в руках их остался прекрасный портрет, а
он перестал ходить.
Голенищев первый высказал мысль, которую все имели, — именно, что Ми-
хайлов просто завидовал Вронскому.
— Положим, не завидует, потому что у него талант: но ему досадно, что
придворный и богатый человек, еще граф (ведь они вс° это ненавидят), без
особенного труда делает то же, если не лучше, чем он, посвятивший на это
всю жизнь. Главное, образование, которого у него нет.
Вронский защищал Михайлова, но в глубине души он верил этому, потому
что, по его понятию, человек другого, низшего мира должен был завидо-
вать.
Портрет Анны, — одно и то же и писанное с натуры им и Михайловым,
должно бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Ми-
хайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать

свой портрет Анны, решив, что это теперь было излишне. Картину же свою
из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особен-
ности Анна находили, что она была очень хороша, потому что была гораздо
более похожа на знаменитые картины, чем картина Михайлова.
Михайлов между тем, несмотря на то, что портрет Анны очень увлек его,
был еще более рад, чем они, когда сеансы кончились и ему не надо было
больше слушать толки Голенищева об искусстве и можно забыть про живопись
Вронского. Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью;
он знал, что он и все дилетанты имели полное право писать, что им угод-
но, но ему было неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе
большую куклу из воска и целовать ее. Но если б этот человек с куклой
пришел и сел пред влюбленным и принялся бы ласкать свою куклу, как влюб-
ленный ласкает ту, которую он любит, то влюбленному было бы неприятно.
Такое же неприятное чувство испытывал Михайлов при виде живописи Вронс-
кого; ему было и смешно, и досадно, и жалко, и оскорбительно.
Увлечение Вронского живописью и средними веками продолжалось недолго.
Он имел настолько вкуса к живописи, что не мог докончить своей картины.
Картина остановилась. Он смутно чувствовал, что недостатки ее, мало за-
метные при начале, будут поразительны, если он будет продолжать. С ним
случилось то же, что и с Голенищевым, чувствующим, что ему нечего ска-
зать, и постоянно обманывающим себя тем, что мысль не созрела, что он
вынашивает ее и готовит материалы. Но Голенищева это озлобило и измуча-
ло, Вронский же не мог обманывать и мучать себя и в особенности озлоб-
ляться. Он со свойственною ему решительностью характера, ничего не
объясняя и не оправдываясь, перестал заниматься живописью.
Но без этого занятия жизнь его и Анны, удивлявшейся его разочарованию,
показалась ему так скучна в итальянском городе, палаццо вдруг стал так
очевидно стар и грязен, так неприятно пригляделись пятна на гардинах,
трещины на полах, отбитая штукатурка на карнизах и так скучен стал все
один и тот же Голенищев, итальянский профессор и немец-путешественник,
что надо было переменить жизнь. Они решили ехать в Россию, в деревню. В
Петербурге Вронский намеревался сделать раздел с братом, а Анна повидать
сына. Лето же они намеревались прожить в большом родовом имении Вронско-
го.

XIV

Левин был женат третий месяц. Он был счастлив, но совсем не так, как
ожидал. На каждом шагу он находил разочарование в прежних мечтах и новое
неожиданное очарование. Левин был счастлив, но, вступив в семейную
жизнь, он на каждом шагу видел, что это было совсем не то, что он вооб-
ражал. На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любо-
вавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он
бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно,
не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда
плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам
больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень
радостно, но очень трудно.
Бывало, холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные забо-
ты, ссоры, ревность, он только презрительно улыбался в душе. В его буду-
щей супружеской жизни не только не могло быть, по его убеждению, ничего
подобного, но даже все внешние формы, казалось ему, должны были быть во
всем совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь
его с женою не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась
из тех самых ничтожных мелочей, которые он так презирал прежде, но кото-
рые теперь против его воли получали необыкновенную и неопровержимую зна-
чительность. И Левин видел, что устройство всех этих мелочей совсем не
так легко было, как ему казалось прежде. Несмотря на то, что Левин пола-
гал, что он имеет самые точные понятия о семейной жизни, он, как и все
мужчины, представлял себе невольно семейную жизнь только как наслаждение
любви, которой ничто не должно было препятствовать и от которой не долж-
ны были отвлекать мелкие заботы. Он должен был, по его понятию, работать
свою работу и отдыхать от нее в счастии любви. Она должна была быть лю-
бима, и только. Но он, как и все мужчины, забывал, что и ей надо рабо-
тать. И он удивлялся, как она, эта поэтическая, прелестная Кити, могла в
первые же не только недели, в первые дни семейной жизни думать, помнить
и хлопотать о скатертях, о мебели, о тюфяках для приезжих, о подносе, о
поваре, обеде и т. п. Еще бывши женихом, он был поражен тою определен-
ностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать в
деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и, кроме своей
любви, могла еще думать о постороннем. Это оскорбило его тогда, и теперь
несколько раз ее мелочные хлопоты и заботы оскорбляли его. Но он видел,
что это ей необходимо. И он, любя ее, хотя и не понимал зачем, хотя и
посмеивался над этими заботами, не мог не любоваться ими. Он посмеивался
над тем, как она расставляла мебель, привезенную из Москвы, как убирала
по-новому свою и его комнату, как вешала гардины, как распределяла буду-
щее помещение для гостей, для Долли, как устраивала помещение своей но-
вой девушке, как заказывала обед старику повару, как входила в препира-
ния с Агафьей Михайловной, отстраняя ее от провизии. Он видел, что ста-
рик повар улыбался, любуясь ею и слушая ее неумелые, невозможные прика-
зания; видел, что Агафья Михайловна задумчиво и ласково покачивала голо-
вой на новые распоряжения молодой барыни в кладовой; видел, что Кити бы-
ла необыкновенно мила, когда она, смеясь и плача, приходила к нему
объявить, что девушка Маша привыкла считать ее барышней и оттого ее ник-
то не слушает. Ему это казалось мило, но странно, и он думал, что лучше
бы было без этого.
Он не знал того чувства перемены, которое она испытывала после того,
как ей дома иногда хотелось капусты с квасом или конфет, и ни того, ни
другого нельзя было иметь, а теперь она могла заказать, что хотела, ку-
пить груды конфет, издержать сколько хотела денег и заказать какое хоте-
ла пирожное.
Она теперь с радостью мечтала о приезде Долли с детьми, в особенности
потому, что она для детей будет заказывать любимое каждым пирожное, а
Долли оценит все ее новое устройство. Она сама не знала, зачем и для че-
го, но домашнее хозяйство неудержимо влекло ее к себе. Она, инстинктивно
чувствуя приближение весны и зная, что будут и ненастные дни, вила, как
умела, свое гнездо и торопилась в одно время и вить его и учиться, как
это делать.
Эта мелочная озабоченность Кити, столь противоположная идеалу Левина
возвышенного счастия первого времени, было одно из разочарований; и эта
милая озабоченность, которой смысла он не понимал, но не мог не любить,
было одно из новых очарований.
Другое разочарование и очарование были ссоры. Левин никогда не мог се-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

удобства жизни и удовольствия… Но, несмотря на то, он любезно и гос-
теприимно расспрашивал Васеньку об его охотах, ружье, сапогах и согла-
сился ехать завтра.
На счастье Левина, старая княгиня прекратила его страдания тем, что
сама встала и посоветовала Кити идти спать. Но и тут не обошлось без но-
вого страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять хотел по-
целовать ее руку, но Кити, покраснев, с наивною грубостью, за которую ей
потом выговаривала мать, сказала, отстраняя руку:
— Это у нас не принято.
В глазах Левина она была виновата в том, что она допустила такие отно-
шения, и еще больше виновата в том, что так неловко показала, что они ей
не нравятся.
— Ну что за охота спать! — сказал Степан Аркадьич, после выпитых за
ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое и поэтичес-
кое настроение. — Смотри, смотри, Кити, — говорил он, указывая на подни-
мавшуюся из-за лип луну, — что за прелесть! Весловский, вот когда сере-
наду. Ты знаешь, у него славный голос, мы с ним спелись дорогой. Он при-
вез с собой прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы
спеть.
Когда все разошлись, Степан Аркадьич еще долго ходил с Весловским по
аллее, и слышались их спевавшиеся на новом романсе голоса.
Слушая эти голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне жены и
упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда, наконец, она са-
ма, робко улыбаясь, спросила: «Уж не что ли нибудь не понравилось тебе с
Весловским?» — его прорвало, и он высказал все; то, что он высказывал,
оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.
Он стоял пред ней с страшно блестевшими из-под насупленных бровей гла-
зами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все силы свои,
чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко,
если б оно вместе с тем не выражало страдания, которое трогало ее. Скулы
его тряслись, и голос обрывался.
— Ты пойми, что я не ревную: это мерзкое слово. Я не могу ревновать и
верить, чтоб… Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно… Я не
ревную, но я оскорблен, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет
смотреть на тебя такими глазами…
— Да какими глазами? — говорила Кити, стараясь как можно добросовест-
нее вспомнить все речи и жесты нынешнего вечера и все их оттенки.
Во глубине души она находила, что было что-то именно в ту минуту, как
он перешел за ней на другой конец стола, но не смела признаться в этом
даже самой себе, тем более не решалась сказать это ему и усилить этим
его страдание.
— И что же может быть привлекательного во мне, какая я?..
— Ах!- вскрикнул он, хватаясь за голову. — Ты бы не говорила!.. Зна-
чит, если бы ты была привлекательна…
— Да нет, Костя, да постой, да послушай! — говорила она, с стра-
дальчески-соболезнующим выражением глядя на него. — Ну, что же ты можешь
думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!.. Ну хочешь ты, чтоб я ни-
кого не видала?
В первую минуту ей была оскорбительна его ревность; ей было досадно,
что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь
она охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем для его спо-
койствия, чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.
— Ты пойми ужас и комизм моего положения, — продолжал он отчаянным ше-
потом, — что он у меня в доме, что он ничего неприличного, собственно,
ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это
самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
— Но, Костя, ты преувеличиваешь, — говорила Кити, в глубине души раду-
ясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.
— Ужаснее всего то, что ты — какая ты всегда, и теперь, когда ты такая
святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг та-
кая дрянь… Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за
что мое, твое счастье?..
— Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, — начала Кити.
— Отчего? отчего?
— Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.
— Ну да, ну да!- испуганно сказал Левин.
Она рассказала ему, о чем они говорили. И, рассказывая это,она задыха-
лась от волнения. Левин помолчал, потом пригляделся к ее бледному, испу-
ганному лицу и вдруг схватился за голову.
— Катя, я измучал тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие! Катя,
я кругом виноват. И можно ли было из такой глупости так мучаться?
— Нет, мне тебя жалко.
— Меня? Меня? Что я? Сумасшедший… А тебя за что? Это ужасно думать,
что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.
— Разумеется, это-то и оскорбительно…
— Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно у нас все лето и буду рас-
сыпаться с ним в любезностях, — говорил Левин, целуя ее руки. — Вот уви-
дишь. Завтра… Да, правда, завтра мы едем.

VIII

На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и
тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на
охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле куче-
ра, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из ко-
торой все еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в
больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой
блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпач-
ке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи.
Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него
по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась
на свой пост ожидания и опять замерла, повернув набок голову и насторо-
жив одно ухо. Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и
повертываясь на воздухе, Крак, половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и
вышел сам Степан Аркадьич с ружьем в руках и с сигарой во рту. «Тубо,
тубо, Крак!» — покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему
лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ. Степан Аркадьич был одет

в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто. На голо-
ве была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка,
и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.
Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего охотничьего ще-
гольства — быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего ка-
чества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках
сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и ре-
шил, что он к следующей охоте непременно так устроится.
— Ну, а хозяин наш что? — спросил он.
— Молодая жена, — улыбаясь, сказал Степан Аркадьич.
— Да, и такая прелестная.
— Он уже был одет. Верно, опять побежал к ней.
Степан Аркадьич угадал. Левин забежал опять к жене спросить у нее еще
раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы поп-
росить ее, чтобы она, ради Христа, была осторожнее. Главное, от детей
была бы дальше, — они всегда могут толкнуть. Потом надо было еще раз по-
лучить от нее подтверждение, что она не сердится на него за то, что он
уезжает на два дня, и еще просить ее непременно прислать ему записку
завтра утром с верховым, написать хоть только два слова, только чтоб он
мог знать, что она благополучна.
Кити, как всегда, больно было на два дня расставаться с мужем, но,
увидав его оживленную фигуру, казавшуюся особенно большою и сильною в
охотничьих сапогах и белой блузе, и какое-то непонятное ей сияние охот-
ничьего возбуждения, она из-за его радости забыла свое огорчение и весе-
ло простилась с ним.
— Виноват, господа! — сказал он, выбегая на крыльцо. — Завтрак положи-
ли? Зачем рыжего направо? Ну, все равно. Ласка, брось, пошла сидеть!
— Пусти в холостое стадо, — обратился он к скотнику, дожидавшемуся его
у крыльца с вопросом о валушках. — Виноват, вот еще злодей идет.
Левин соскочил с катков, на которые он уже сел было, к рядчику-плотни-
ку, с саженью шедшему к крыльцу.
— Вот вчера не пришел в контору, теперь меня задерживаешь. Ну, что?
— Прикажите еще поворот сделать. Всего-три ступеньки прибавить. И при-
гоним в самый раз. Много покойнее будет.
— Ты бы слушал меня, — с досадой отвечал Левин. — Я говорил, установи
тетивы и потом ступени врубай. Теперь не поправишь. Делай, как я велел,
— руби новую.
Дело было в том, что в строящемся флигеле рядчик испортил лестницу,
срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все вышли пока-
тые, когда ее поставили на место. Теперь рядчик хотел, оставив ту же
лестницу, прибавить три ступени.
— Много лучше будет.
— Да куда же она у тебя выйдет с тремя ступенями?
— Помилуйте-с, — с презрительною улыбкой сказал плотник. — В самую
тахту выйдет. Как, значит, возьмется снизу, — с убедительным жестом ска-
зал он, — пойдеть, пойдеть и придеть.
— Ведь три ступеньки и в длину прибавят… Куда ж она придет?
— Так она, значит, снизу как пойдеть, так и придеть, — упорно и убеди-
тельно говорил рядчик.
— Под потолок и в стену она придет.
— Помилуйте. Ведь снизу пойдеть. Пойдеть, пойдеть и придеть.
Левин достал шомпол и стал по пыли рисовать ему лестницу.
— Ну, видишь?
— Как прикажете, — сказал плотник, вдруг просветлев глазами и, очевид-
но, поняв, наконец, дело. — Видно, приходится новую рубить.
— Ну, так так и делай, как велено!- крикнул Левин, садясь на катки. —
Пошел! Собак держи, Филипп!
Левин испытывал теперь, оставив позади себя все заботы семейные и хо-
зяйственные, такое сильное чувство радости жизни и ожиданья, что ему не
хотелось говорить. Кроме того, он испытывал то чувство сосредоточенного
волнения, которое испытывает всякий охотник, приближаясь к месту
действия. Если его что и занимало теперь, то лишь вопросы о том, найдут
ли они что в Колпенском болоте, о том, какова окажется Ласка в сравнении
с Краком и как-то самому ему удастся стрелять нынче. Как бы не осра-
миться ему пред новым человеком? Как бы Облонский не обстрелял его? —
тоже приходило ему в голову.
Облонский испытывал подобное же чувство и был тоже неразговорчив. Один
Васенька Весловский не переставая весело разговаривал. Теперь, слушая
его, Левину совестно было вспомнить, как он был неправ к нему вчера. Ва-
сенька был действительно славный малый, простой, добродушный и очень ве-
селый. Если бы Левин сошелся с ним холостым, он бы сблизился с ним. Было
немножко неприятно Левину его праздничное отношение к жизни и какая-то
развязность элегантности. Как будто он признавал за собой высокое несом-
ненное значение за то, что у него были длинные ногти, и шапочка и ос-
тальное соответствующее; но это можно было извинить за его добродушие и
порядочность. Он нравился Левину своим хорошим воспитанием, отличным вы-
говором на французском и английском языках и тем, что он был человек его
мира.
Васеньке чрезвычайно понравилась степная донская лошадь на левой прис-
тяжке. Он все восхищался ею.
— Как хорошо верхом на степной лошади скакать по степи. А? Не правда
ли? — говорил он.
Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэ-
тическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особеннос-
ти в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений, была
очень привлекательна. Оттого ли, что натура его была симпатична Левину,
или потому, что Левин старался в искупление вчерашнего греха найти в нем
все хорошее, Левину было приятно с ним.
Отъехав три версты, Весловский вдруг хватился сигар и бумажника и не
знал, потерял ли их, или оставил на столе. В бумажнике было триста
семьдесят рублей, и потому нельзя было так оставить этого.
— Знаете что, Левин, я на этой донской пристяжной проскачу домой. Это
будет отлично. А? — говорил он, уже готовясь влезать.
— Нет, зачем же? — отвечал Левин, рассчитавший, что в Васеньке должно
быть не менее шести пудов веса. — Я кучера пошлю.
Кучер поехал на пристяжной, а Левин стал сам править парой.

IX

— Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка хорошенько, — сказал Степан
Аркадьич.
— План следующий: теперь мы едем до Гвоздева. В Гвоздеве болото дупе-
линое по сю сторону, а за Гвоздевым идут чудные бекасиные болота, и ду-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

де, оскорбил ее, и еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разруше-
но.
В одиночестве потом передумывая этот взгляд, который выражал право на
свободу, она пришла, как и всегда, к одному — к сознанию своего униже-
ния. «Он имеет право уехать когда и куда он хочет. Не только уехать, но
оставить меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он
не должен был этого делать. Однако что же он сделал?.. Он посмотрел на
меня с холодным, строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, нео-
сязаемо, но этого не было прежде, и этот взгляд многое значит, — думала
она. — Этот взгляд показывает, что начинается охлаждение».
И хотя она убедилась, что начинается охлаждение, ей все-таки нечего
было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно
так же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать
его. И так же как прежде, занятиями днем и морфином по ночам она могла
заглушать страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда,
было еще одно средство: не удерживать его, — для этого она не хотела ни-
чего другого, кроме его любви, — но сблизиться с ним, быть в таком поло-
жении, чтоб он не покидал ее. Это средство было развод и брак. И она
стала желать этого и решилась согласиться в первый же раз, как он или
Стива заговорят ей об этом.
В таких мыслях она провела без него пять дней, те самые, которые он
должен был находиться в отсутствии.
Прогулки, беседы с княжной Варварой, посещения больницы, а главное,
чтение, чтение одной книги за другой занимали ее время. Но на шестой
день, когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже не в си-
лах ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое
время дочь ее заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлек-
ло ее, тем более что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она
не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла. К ве-
черу этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него,
что решилась было ехать в город, но, раздумав хорошенько, написала то
противоречивое письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его, пос-
лала с нарочным. На другое утро она получила его письмо и раскаялась в
своем. Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он
бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была
опасно больна. Но все-таки она была рада, что написала ему. Теперь Анна
уже признавалась себе, что он тяготится ею, что он с сожалением бросает
свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то, она рада была,
что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб она видела
его, знала каждое его движение.
Она сидела в гостиной, под лампой, с новою книгой Тэна и читала, прис-
лушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда экипа-
жа. Несколько раз ей казалось, что она слышала звуки колес, но она оши-
балась; наконец послышались не только звуки колес, но и покрик кучера и
глухой звук в крытом подъезде. Даже княжна Варвара, делавшая пасьянс,
подтвердила это, и Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб идти
вниз, как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало
стыдно за свой обман, но более всего страшно за то, как он примет ее.
Чувство оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудо-
вольствия. Она вспомнила, что дочь уже второй день была совсем здорова.
Ей даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то вре-
мя, как было послано письмо. Потом она вспомнила его, что он тут, весь,
со своими руками, глазами. Она услыхала его голос. И, забыв все, радост-
но побежала ему навстречу.
— Ну, что Ани? — робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Ан-
ну.
Он сидел на стуле, и лакей стаскивал с него теплый сапог.
— Ничего, ей лучше.
— А ты? — сказал он, отряхиваясь.
Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее к своей талии, не
спуская с него глаз.
— Ну, я очень рад, — сказал он, холодно оглядывая ее, ее прическу, ее
платье, которое он знал, что она надела для него.
Все это нравилось ему, но уже столько раз нравилось! И то строго-ка-
менное выражение, которого она так боялась, остановилось на его лице.
— Ну, я очень рад. А ты здорова? — сказал он, отерев платком мокрую
бороду и целуя ее руку.
«Все равно, — думала она, — только бы он был тут, а когда он тут, он
не может, не смеет не любить меня».
Вечер прошел счастливо и весело при княжне Варваре, которая жаловалась
ему, что Анна без него принимала морфин.
— Что ж делать? Я не могла спать… Мысли мешали. При нем я никогда не
принимаю. Почти никогда.
Он рассказал про выборы, и Анна умела вопросами вызвать его на то са-
мое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему все, что инте-
ресовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.
Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что она опять
вполне овладела им, захотела стереть то тяжелое впечатление взгляда за
письмо. Она сказала:
— А признайся, тебе досадно было получить письмо, и ты не поверил мне?
Только что она сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был те-
перь расположен к ней, он этого не простил ей.
— Да, — сказал он. — Письмо было такое странное. То Ани больна, то ты
сама хотела приехать.
— Это все было правда.
— Да я и не сомневаюсь.
— Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.
— Ни одной минуты. Я только недоволен, это правда, тем, что ты как
будто не хочешь допустить, что есть обязанности…
— Обязанности ехать в концерт…
— Но не будем говорить, — сказал он.
— Почему же не говорить? — сказала она.
— Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Вот
теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома… Ах, Анна, почему
ты так раздражительна? Разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?
— А если так, — сказала Анна вдруг изменившимся голосом, — то ты тяго-
тишься этою жизнью… Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают…

— Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать…
Но она не слушала его.
— Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь. Или мы
должны разойтись, или жить вместе.
— Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого…
— Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу так жить… Но я
поеду с тобой в Москву.
— Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться
с тобою, — улыбаясь, сказал Вронский.
Но не только холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточен-
ного блеснул в его глазах, когда он говорил эти нежные слова.
Она видела этот взгляд и верно угадала его значение. «Если так, то это
несчастие!» — говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но
она никогда уже не забыла его.
Анна написала письмо мужу, прося его о разводе, и в конце ноября,
расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург,
вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея
Александровича и вслед за тем развода, они поселились теперь супружески
вместе.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

I

Левины жили уже третий месяц в Москве. Уже давно прошел тот срок, ког-
да, по самым верным расчетам людей, знающих эти дела, Кити должна была
родить; а она все еще носила, и ни по чему не было заметно, чтобы время
было ближе теперь, чем два месяца назад. И доктор, и акушерка, и Долли,
и мать, и в особенности Левин, без ужаса не могший подумать о приближав-
шемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; одна Кити чувство-
вала себя совершенно спокойною и счастливою.
Она теперь ясно сознавала зарождение в себе нового чувства любви к бу-
дущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислу-
шивалась к этому чувству. Он теперь уже не был вполне частью ее, а иног-
да жил и своею независимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от это-
го, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости.
Все, кого она любила, были с нею, и все были так добры к ней, так уха-
живали за нею, так одно приятное во всем предоставлялось ей, что если б
она не знала и не чувствовала, что это должно скоро кончиться, она бы и
не желала лучшей и приятнейшей жизни. Одно, что портило ей прелесть этой
жизни, было то, что муж ее был не тот, каким она любила его и каким он
бывал в деревне.
Она любила его спокойный, ласковый и гостеприимный тон в деревне. В
городе же он постоянно казался беспокоен и настороже, как будто боясь,
чтобы кто-нибудь не обидел его и, главное, ее. Там, в деревне, он, оче-
видно зная себя на своем месте, никуда не спешил и никогда не бывал не
занят. Здесь, в городе, он постоянно торопился, как бы не пропустить че-
го-то, и делать ему было нечего. И ей было жалко его. Для других, она
знала, он не представлялся жалким; напротив, когда Кити в обществе смот-
рела на него, как иногда смотрят на любимого человека, стараясь видеть
его как будто чужого, чтоб определить себе то впечатление, которое он
производит на других, она видела, со страхом даже для своей ревности,
что он не только не жалок, но очень привлекателен своею порядочностью,
несколько старомодною, застенчивою вежливостью с женщинами, своею
сильною фигурой и особенным, как ей казалось, выразительным лицом. Но
она видела его не извне, а изнутри; она видела, что он здесь не настоя-
щий; иначе она не могла определить себе его состояние. Иногда она в душе
упрекала его за то, что он не умеет жить в городе: иногда же сознава-
лась, что ему действительно трудно было устроить здесь свою жизнь так,
чтобы быть ею довольным.
В самом деле, что ему было делать? В карты он не любил играть. В клуб
не ездил. С веселыми мужчинами вроде Облонского водиться, она уже знала
теперь, что’ значило… это значило пить и ехать после питья куда-то.
Она без ужаса не могла подумать, куда в таких случаях ездили мужчины.
Ездить в свет? Но она знала, что для этого надо находить удовольствие в
сближении с женщинами молодыми, и она не могла желать этого. Сидеть дома
с нею, с матерью и сестрами? Но, как ни были ей приятны и веселы одни и
те же разговоры, — «Алины-Надины», как называл эти разговоры между сест-
рами старый князь, — она знала, что ему должно быть это скучно. Что же
ему оставалось делать? Продолжать писать свою книгу? Он и попытался это
делать и ходил сначала в библиотеку заниматься выписками и справками для
своей книги; но, как он говорил ей, чем больше он ничего не делал, тем
меньше у него оставалось времени. И, кроме того, он жаловался ей, что
слишком много разговаривал здесь о своей книге и что потому все мысли о
ней спутались у него и потеряли интерес.
Одна выгода этой городской жизни была та, что ссор здесь, в городе,
между ними никогда не было. Оттого ли, что условия городские другие, или
оттого, что они оба стали осторожнее и благоразумнее в этом отношении, в
Москве у них не было ссор из-за ревности, которых они так боялись, пере-
езжая в город.
В этом отношении случилось даже одно очень важное для них обоих собы-
тие, именно встреча Кити с Вронским.
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная мать Кити, всегда очень ее
любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положе-
нию не ездившая, поехала с отцом к почтенной старухе и встретила у ней
Вронского.
Кити при этой встрече могла упрекнуть себя только в том, что на мгно-
вение, когда она узнала в штатском платье столь знакомые ей когда-то
черты, у ней прервалось дыхание, кровь прилила к сердцу, и яркая краска,
она чувствовала это, выступила на лицо. Но это продолжалось лишь нес-
колько секунд. Еще отец, нарочно громко заговоривший с Вронским, не кон-
чил своего разговора, как она была уже вполне готова смотреть на Вронс-
кого, говорить с ним, если нужно, точно так же, как она говорила с кня-
гиней Марьей Борисовной, и главное, так, чтобы все до последней интона-
ции и улыбки было одобрено мужем, которого невидимое присутствие она как
будто чувствовала над собой в эту минуту.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шут-
ку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться,
чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к
княгине Марье Борисовне и ни разу не взглянула на него, пока он не
встал, прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только пото-
му, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

Кити чувствовала, что Анна враждебно смотрит на нее. Она объясняла эту
враждебность неловким положением, в котором теперь чувствовала себя пред
ней прежде покровительствовавшая ей Анна, и ей стало жалко ее.
Они поговорили про болезнь, про ребенка, про Стиву, но, очевидно, нич-
то не интересовало Анну.
— Я заехала проститься с тобой, — сказала она, вставая.
— Когда же вы едете?
Но Анна опять, не отвечая, обратилась к Кити.
— Да, я очень рада, что увидала вас, — сказала она с улыбкой. — Я слы-
шала о вас столько со всех сторон, даже от вашего мужа. Он был у меня, и
он мне очень понравился, — очевидно, с дурным намерением прибавила она.
— Где он?
— Он в деревню поехал, — краснея, сказала Кити.
— Кланяйтесь ему от меня, непременно кланяйтесь.
— Непременно!- наивно повторила Кити, соболезнующе глядя ей в глаза.
— Так прощай, Долли!- И, поцеловав Долли и пожав руку Кити, Анна пос-
пешно вышла.
— Все такая же и так же привлекательна. Очень хороша!- сказала Кити,
оставшись одна с сестрой. — Но что-то жалкое есть в ней! Ужасно жалкое!
— Нет, нынче в ней что-то особенное, — сказала Долли. — Когда я ее
провожала в передней, мне показалось, что она хочет плакать.

XXIX

Анна села в коляску в еще худшем состоянии, чем то, в каком она была,
уезжая из дома. К прежним мучениям присоединилось теперь чувство оскорб-
ления и отверженности, которое она ясно почувствовала при встрече с Ки-
ти.
— Куда прикажете? Домой? — спросил Петр.
— Да, домой, — сказала она, теперь и не думая о том, куда она едет.
«Как они, как на что-то страшное, непонятное и любопытное, смотрели на
меня. О чем он может с таким жаром рассказывать другому? — думала она,
глядя на двух пешеходов. — Разве можно другому рассказывать то, что
чувствуешь? Я хотела рассказывать Долли, и хорошо, что не рассказала.
Как бы она рада была моему несчастью! Она бы скрыла это; но главное
чувство было бы радость о том, что я наказана за те удовольствия, в ко-
торых она завидовала мне. Кити, та еще бы более была рада. Как я ее всю
вижу насквозь! Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к
ее мужу. И она ревнует и ненавидит меня. И презирает еще. В ее глазах я
безнравственная женщина. Если б я была безнравственная женщина, я бы
могла влюбить в себя ее мужа… если бы хотела. Да я и хотела. Вот этот
доволен собой, — подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем
навстречу, принявшем ее за знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над
лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. — Он думал,
что он меня знает. А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на
свете знает меня. Я сама не знаю. Я знаю свои аппетиты, как говорят
французы. Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают навер-
ное, — думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника,
который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. —
Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого.
И Кити так же: не Вронский, то Левин. И она завидует мне. И ненавидит
меня. И все мы ненавидим друг друга. Я Кити, Кити меня. Вот это правда.
Тютькин, coiffeur. Je me fais coiffer par Тютькин… Я это скажу ему,
когда он приедет, — подумала она и улыбнулась. Но в ту же минуту она
вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. — Да и ничего
смешного, веселого нет. Все гадко. Звонят к вечерне, и купец этот как
аккуратно крестится! — точно боится выронить что-то. Зачем эти церкви,
этот звон и эта ложь? Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненави-
дим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся. Яшвин
говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его. Вот это правда!»
На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать
о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома. Увидав
вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала за-
писку и телеграмму.
— Ответ есть? — спросила она.
— Сейчас посмотрю, — отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и
подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы. «Я не могу приехать
раньше десяти часов. Вронский», прочла она.
— А посланный не возвращался?
— Никак нет, — отвечал швейцар.
«А, если так, то я знаю, что мне делать, — сказала она, и, чувствуя
поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбе-
жала наверх. — Я сама поеду к нему. Прежде чем навсегда уехать, я скажу
ему все. Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!» — думала
она. Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения. Она не
соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он
не получал еще ее записки. Она представляла его себе теперь спокойно
разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям. «Да,
надобно ехать скорее», — сказала она себе, еще не зная, куда ехать. Ей
хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом
ужасном доме. Прислуга, стены, вещи в этом доме — все вызывало в ней
отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
«Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать ту-
да и уличить его». Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером
отходит в восемь часов две минуты. «Да, я поспею». Она велела заложить
других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на нес-
колько дней вещей. Она знала, что не вернется более сюда. Она смутно ре-
шила себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что
после того, что произойдет там на станции или в именье графини, она пое-
дет по Нижегородской дороге до первого города и останется там.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись,
что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла.
Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце
вечер. И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляс-
ку, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали
ее своими словами и движениями.
— Мне тебя не нужно, Петр.

— А как же билет?
— Ну, как хочешь, мне все равно, — с досадой сказала она.
Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.

XXX

«Вот она опять! Опять я понимаю все», — сказала себе Анна, как только
коляска тронулась и, покачиваясь, загремела по мелкой мостовой, и опять
одно за другим стали сменяться впечатления.
«Да, о чем я последнем так хорошо думала? — старалась вспомнить она. —
Тютькин, coiffer? Нет, не то. Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за
существование и ненависть — одно, что связывает людей. Нет, вы напрасно
едете, — мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, кото-
рая, очевидно, ехала веселиться за город. — И собака, которую вы везете
с собой, не поможет вам. От себя не уйдете». Кинув взгляд в ту сторону,
куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с кача-
ющеюся головой, которого вез куда-то городовой. «Вот этот — скорее, —
подумала она. — Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия,
хотя и много ожидали от него». И Анна обратила теперь в первый раз тот
яркий свет, при котором она видела все, на свои отношения с ним, о кото-
рых прежде она избегала думать. «Чего он искал во мне? Любви не столько,
сколько удовлетворения тщеславия». Она вспоминала его слова, выражение
лица его, напоминающее покорную легавую собаку, в первое время их связи.
И все теперь подтверждало это. «Да, в нем было торжество тщеславного ус-
пеха. Разумеется, была и любовь, но большая доля была гордость успеха.
Он хвастался мной. Теперь это прошло. Гордиться нечем. Не гордиться, а
стыдиться. Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему. Он тя-
готится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным. Он прого-
ворился вчера — он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли.
Он любит меня — но как? The zest is gone. Этот хочет всех удивить и
очень доволен собой, — подумала она, глядя на румяного приказчика, ехав-
шего на манежной лошади. — Да, того вкуса уж нет для него во мне. Если я
уеду от него, он в глубине души будет рад».
Это было не предположение, — она ясно видела это в том пронзительном
свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.
«Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и
гаснет, и вот отчего мы расходимся, — продолжала она думать. — И помочь
этому нельзя. У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и
больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня. Мы
именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные
стороны. И изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно
ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неп-
равда. Я не ревнива, а я недовольна. Но… — Она открыла рот и перемес-
тилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг
мыслью. — Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно лю-
бящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим
желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может
быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он
не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит
мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из
долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, — да это
хуже в тысячу раз даже, чем злоба! Это — ад! А это-то и есть. Он уж дав-
но не любит меня. А где кончается любовь, там начинается ненависть. Этих
улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и все дома, дома… И в домах все
люди, люди… Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга. Ну,
пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой. Ну? Я по-
лучаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж
за Вронского». Вспомнив об Алексее Александровиче, она тотчас с необык-
новенною живостью представила себе его, как живого, пред собой, с его
кроткими, безжизненными, потухшими глазами, синими жилами на белых ру-
ках, интонациями и треском пальцев, и, вспомнив то чувство, которое было
между ними и которое тоже называлось любовью, вздрогнула от отвращения.
«Ну, я получу развод и буду женой Вронского. Что же, Кити перестанет так
смотреть на меня, как она смотрела нынче? Нет. Сережа перестанет спраши-
вать или думать о моих двух мужьях? А между мною и Вронским какое же я
придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а
только не мученье? Нет и нет!- ответила она себе теперь без малейшего
колебания. — Невозможно! Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье,
он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя. Все попытки были сделаны,
винт свинтился. Да, нищая с ребенком. Она думает, что жалко ее. Разве
все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и
потому мучать себя и других? Гимназисты идут, смеются. Сережа? — вспом-
нила она. — Я тоже думала, что любила его, и умилялась над своею неж-
ностью. А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жа-
ловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью». И она с отв-
ращением вспомнила про то, что называла той любовью. И ясность, с кото-
рою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее. «Так и я, и
Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по
Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда», — думала она,
когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней
навстречу выбежали артельщики.
— Прикажете до Обираловки? — сказал Петр.
Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием
могла понять вопрос.
— Да, — сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв в руку
маленький красный мешочек, вышла из коляски.
Направляясь между толпой в залу первого класса, она понемногу припоми-
нала все подробности своего положения и те решения, между которыми она
колебалась. И опять то надежда, то отчаяние по старым наболевшим местам
стали растравлять раны ее измученного, страшно трепетавшего сердца. Сидя
на звездообразном диване в ожидании поезда, она, с отвращением глядя на
входивших и выходивших (все они были противны ей), думала то о том, как
она приедет на станцию, напишет ему записку и что’ она напишет ему, то о
том, как он теперь жалуется матери (не понимая ее страданий) на свое по-
ложение, и как она войдет в комнату, и что’ она скажет ему. То она дума-
ла о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она
любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце.

XXXI

Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и
торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они произ-
водили; прошел и Петр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым жи-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

гиня Тверская, — прибавил он, взглянув в окно на подъезжавший английс-
кий, в шорах, экипаж с чрезвычайно высоко поставленным крошечным кузовом
коляски. — Какое щегольство! Прелесть! Ну,так поедемте и мы.
Княгиня Тверская не выходила из экипажа, а только ее в штиблетах, пе-
леринке и черной шляпке лакей соскочил у подъезда.
— Я иду, прощайте! — сказала Анна и, поцеловав сына, подошла к Алексею
Александровичу и протянула ему руку. — Ты очень мил, что приехал.
Алексей Александрович поцеловал ее руку.
— Ну, так до свиданья. Ты заедешь чай пить, и прекрасно! — сказала она
и вышла, сияющая и веселая. Но, как только она перестала видеть его, она
почувствовала то место на руке, к которому прикоснулись его губы, и с
отвращением вздрогнула.

XXVIII

Когда Алексей Александрович появился на скачках, Анна уже сидела в бе-
седке рядом с Бетси, в той беседке, где собиралось все высшее общество.
Она увидала мужа еще издалека. Два человека, муж и любовник, были для
нее двумя центрами жизни, и без помощи внешних чувств она чувствовала их
близость. Она еще издалека почувствовала приближение мужа и невольно
следила за ним в тех волнах толпы, между которыми он двигался. Она виде-
ла, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие
поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно
выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую большую шляпу, нажи-
мавшую кончики его ушей. Она знала все эти приемы, и все они ей были
отвратительны. «Одно честолюбие, одно желание успеть — вот все, что есть
в его душе, — думала она, — а высокие соображения, любовь к просвещению,
религия, все это — только орудия для того, чтобы успеть».
По его взглядам на дамскую беседку (он смотрел прямо на нее, но не уз-
навал жены в море кисеи, лент, перьев, зонтиков и цветов) она поняла,
что он искал ее; но она нарочно не замечала его.
— Алексей Александрович! — закричала ему княгиня Бетси, — вы, верно,
не видите жену; вот она!
Он улыбнулся своею холодною улыбкой.
— Здесь столько блеска, что глаза разбежались, — сказал он и пошел в
беседку. Он улыбнулся жене, как должен улыбнуться муж, встречая жену, с
которою он только что виделся, и поздоровался с княгиней и другими зна-
комыми, воздав каждому должное, то есть пошутив с дамами и перекинувшись
приветствиями с мужчинами. Внизу подле беседки стоял уважаемый Алексей
Александровичем, известный своим умом и образованием генерал-адъютант.
Алексей Александрович заговорил с ним.
Был промежуток между скачками, и потому ничто не мешало разговору. Ге-
нерал-адъютант осуждал скачки. Алексей Александрович возражал, защищая
их. Анна слушала его тонкий, ровный голос, не пропуская ни одного слова,
и каждое слово его казалось ей фальшиво и болью резало ее ухо.
Когда началась четырехверстная скачка с препятствиями, она нагнулась
вперед и, не спуская глаз, смотрела на подходившего к лошади и садивше-
гося Вронского и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий
голос мужа. Она мучалась страхом за Вронского, но еще более мучалась не-
умолкавшим, ей казалось, звуком тонкого голоса мужа с знакомыми интона-
циями.
«Я дурная женщина, я погибшая женщина, — думала она, — но я не люблю
лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища — это ложь. Он все знает,
все видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убей
он меня, убей он Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только
ложь и приличие», — говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она
хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того,
что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так
раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспо-
койства. Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои муску-
лы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо
умственное движение чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее при-
сутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени
требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему
было естественно хорошо и умно говорить. Он говорил:
— Опасность в скачках военных, кавалерийских, есть необходимое условие
скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие
кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически разви-
вала в себе эту силу животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет
большое значение, и, как всегда мы видим только самое поверхностное.
— Не поверхностное, — сказала княгиня Тверская. Один офицер, говорят,
сломал два ребра.
Алексей Александрович улыбнулся своею улыбкой, только открывавшею зу-
бы, но ничего более не говорившею.
— Положим, княгиня, что это не поверхностное, сказал он, — но внутрен-
нее. Но не в том дело, — и он опять обратился к генералу, с которым го-
ворил серьезно, — не забудьте, что скачут военные, которые избрали эту
деятельность, и согласитесь, что всякое призвание имеет свою оборотную
сторону медали. Это прямо входит в обязанности военного. Безобразный
спорт кулачного боя или испанских тореадоров есть признак варварства. Но
специализированный спорт есть признак развития.
— Нет, я не поеду в другой раз; это меня слишко волнует, — сказала
княгиня Бетси. — Не правда ли, Анна?
— Волнует, но нельзя оторваться, — сказала другая дама. — Если б я бы-
ла римлянка, я бы не пропустила ни одного цирка.
Анна ничего не говорила и, не спуская бинокля, смотрела в одно место.
В это время через беседку проходил высокий генерал. Прервав речь,
Алексей Александрович поспешно, но достойно встал и низко поклонился
проходившему военному.
— Вы не скачете? — пошутил ему военный.
— Моя скачка труднее, — почтительно отвечал Алексей Александрович.
И хотя ответ ничего не значил, военный сделал вид, что получил умное
слово от умного человека и вполне понимает la pointe de la sauce.
— Есть две стороны, — продолжал снова Алексей Александрович, — испол-
нителей и зрителей; и любовь к этим зрелищам есть вернейший признак низ-
кого развития для зрителей, я согласен, но…
— Княгиня, пари! — послышался снизу голос Степана Аркадьича, обращав-

шегося к Бетси. — За кого вы держите?
— Мы с Анной за князя Кузовлева, — отвечала Бетси.
— Я за Вронского. Пара перчаток.
— Идет!
— А как красиво, не правда ли?
Алексей Александрович помолчал, пока говорили около него, но тотчас
опять начал.
— Я согласен, но мужественные игры… — продолжал было он.
Но в это время пускали ездоков, и все разговоры прекратились. Алексей
Александрович тоже замолк, и все поднялись и обратились к реке. Алексей
Александрович не интересовался скачками и потому не глядел на скакавших,
а рассеянно стал обводить зрителей усталыми глазами. Взгляд его остано-
вился на Анне.
Лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не виде-
ла, кроме одного. Рука ее судорожно сжимала веер, и она не дышала. Он
посмотрел на нее и поспешно отвернулся, оглядывая другие лица.
«Да вот и эта дама и другие тоже очень взволнованы; это очень нату-
рально», — сказал себе Алексей Александрович. Он хотел не смотреть на
нее, но взгляд его невольно притягивался к ней. Он опять вглядывался в
это лицо, стараясь не читать того, что так ясно было на нем написано, и
против воли своей с ужасом читал на нем то, чего он не хотел знать.
Первое падение Кузовлева на реке взволновало всех, но Алексей Алек-
сандрович видел ясно на бледном, торжествующем лице Анны, что тот, на
кого она смотрела, не упал. Когда, после того как Махотин и Вронский пе-
рескочили большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и раз-
бился замертво и шорох ужаса пронесся по всей публике, Алексей Александ-
рович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем
заговорили вокруг. Но он все чаще и чаще и с бо’льшим упорством вгляды-
вался в нее. Анна, вся поглощенная зрелищем скакавшего Вронского, по-
чувствовала сбоку устремленный на себя взгляд холодных глаз своего мужа.
Она оглянулась на мгновение, вопросительно посмотрела на него и, слег-
ка нахмурившись, опять отвернулась.
«Ах, мне все равно», — как будто сказала она ему и уже более ни разу
не взглядывала на него.
Скачки были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось
больше половины. К концу скачек все были в волнении, которое еще более
увеличилось тем, что государь был недоволен.

XXIX

Все громко выражали свое неодобрение, все повторяли сказанную кем-то
фразу: «Недостает только цирка с львами», и ужас чувствовался всеми, так
что, когда Вронский упал и Анна громко ахнула, в этом не было ничего не-
обыкновенного. Но вслед за тем в лице Анны произошла перемена, которая
была уже положительно неприлична. Она совершенно потерялась. Она стала
биться как пойманная птица: то хотела встать и идти куда-то, то обраща-
лась к Бетси.
— Поедем, поедем, — говорила она.
Но Бетси не слыхала ее. Она говорила, перегнувшись вниз, с подошедшим
к ней генералом.
Алексей Александрович подошел к Анне и учтиво дал ей руку.
— Пойдемте, если вам угодно, — сказал он по-французски; но Анна прис-
лушивалась к тому, что говорил генерал, и не заметила мужа.
— Тоже сломал ногу, говорят, — говорил генерал. — Это ни на что не по-
хоже.
Анна, не отвечая мужу, подняла бинокль и смотрела на то место, где
упал Вронский; но было так далеко и там столпилось столько народа, что
ничего нельзя было разобрать. Она опустила бинокль и хотела идти; но в
это время подскакал офицер и что-то докладывал государю. Анна высунулась
вперед, слушая.
— Стива! Стива! — прокричала она брату.
Но брат не слыхал ее. Она опять хотела выходить.
— Я еще раз предлагаю вам свою руку, если вы хотите идти, — сказал
Алексей Александрович, дотрогиваясь до ее руки.
Она с отвращением отстранилась от него и, не взглянув ему в лицо, от-
вечала:
— Нет, нет, оставьте меня, я останусь.
Она видела теперь, что от места падения Вронского через круг бежал
офицер к беседке. Бетси махала ему платком.
Офицер принес известие, что ездок не убился, но лошадь сломала себе
спину.
Услыхав это, Анна быстро села и закрыла лицо веером. Алексей Александ-
рович видел, что она плакала и не могла удержать не только слез, но и
рыданий, которые поднимали ее грудь. Алексей Александрович загородил ее
собою, давая ей время оправиться.
— В третий раз предлагаю вам свою руку, — сказал он чрез несколько
времени, обращаясь к ней. Анна смотрела на него и не знала, что сказать.
Княгиня Бетси пришла ей на помощь.
— Нет, Алексей Александрович, я увезла Анну, и я обещалась отвезти ее,
— вмешалась Бетси.
— Извините меня, княгиня, — сказал он, учтиво улыбаясь, но твердо гля-
дя ей в глаза, — но я вижу, что Анна не совсем здорова, и желаю, чтоб
она ехала со мною.
Анна испуганно оглянулась, покорно встала и положила руку на руку му-
жа.
— Я пошлю к нему, узнаю и пришлю сказать, — прошептала ей Бетcи.
На выходе из беседки Алексей Александрович, так же как всегда, говорил
со встречавшимися, и Анна должна была, как и всегда, отвечать и гово-
рить; но она была сама не своя и как во сне шла под руку с мужем.
«Убился или нет? Правда ли? Придет или нет? Увижу ли я его нынче?» —
думала она.
Она молча села в карету Алексея Александровича и молча выехала из тол-
пы экипажей. Несмотря на все, что он видел, Алексей Александрович
все-таки не позволил себе думать о настоящем положении своей жены. Он
только видел внешние признаки. Он видел, что она ведет себя неприлично,
и считал своим долгом сказать ей это. Но ему очень трудно было не ска-
зать более, а сказать только это. Он открыл рот, чтобы сказать ей, как
она неприлично вела себя, но невольно сказал совершенно другое.
— Как, однако, мы все склонны к этим жестоким зрелищам, — сказал он. —
Я замечаю…
— Что? я не понимаю, — презрительно сказала Анна.
Он оскорбился и тотчас же начал говорить то, что хотел.
— Я должен сказать вам, — проговорил он.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

она делала не праздный вопрос, но что то, что она спрашивала, было для
нее важнее, чем бы следовало. — Скажите, пожалуйста, что такое ее отно-
шение к князю Калужскому, так называемому Мишке? Я мало встречала их.
Что это такое?
Бетси улыбнулась глазами и внимательно поглядела на Анну.
— Новая манера, — сказала она. — Они все избрали эту манеру. Они заб-
росили чепцы за мельницы. Но есть манера и манера, как их забросить.
— Да, но какие же ее отношения к Калужскому?
Бетси неожиданно весело и неудержимо засмеялась, что редко случалось с
ней.
— Это вы захватываете область княгини Мягкой. Это вопрос ужасного ре-
бенка, — и Бетти, видимо, хотела, но не могла удержаться и разразилась
тем заразительным смехом, каким смеются редко смеющиеся люди. — Надо у
них спросить, — проговорила она сквозь слезы смеха.
— Нет, вы смеетесь, — сказала Анна, тоже невольно заразившаяся смехом,
— но я никогда не могла понять. Я не понимаю тут роли мужа.
— Муж? Муж Лизы Меркаловой носит за ней пледы и всегда готов к услу-
гам. А что там дальше в самом деле, никто не хочет знать. Знаете, в хо-
рошем обществе не говорят и не думают даже о некоторых подробностях туа-
лета. Так и это.
— Вы будете на празднике Роландаки? — спросила Анна, чтоб переменить
разговор.
— Не думаю, — отвечала Бетси и, не глядя на свою приятельницу, осто-
рожно стала наливать маленькие прозрачные чашки душистым чаем. Подвинув
чашку к Анне, она достала пахитоску и, вложив в серебряную ручку, заку-
рила ее.
— Вот видите ли, я в счастливом положении, — уже без смеха начала она,
взяв в руку чашку. — Я понимаю вас и понимаю Лизу. Лиза — это одна из
тех наивных натур, которые, как дети, не понимают, что хорошо и что дур-
но. По крайней мере она не понимала, когда была очень молода. И теперь
она знает, что это непонимание идет к ней. Теперь она, может быть, на-
рочно не понимает, — говорила Бетси с тонкою улыбкой. — Но все-таки это
ей идет. Видите ли, на одну и ту же вещь можно смотреть трагически и
сделать из нее мученье, и смотреть просто и даже весело. Может быть, вы
склонны смотреть на вещи слишком трагически.
— Как бы я желала знать других так, как я себя знаю, — сказала Анна
серьезно и задумчиво. — Хуже я других, или лучше? Я думаю, хуже.
— Ужасный ребенок, ужасный ребенок, — повторила Бетси. — Но вот и они.

XVIII

Послышались шаги и мужской голос, потом женский голос и смех, и вслед
за тем вошли ожидаемые гости: Сафо Штольц и сияющий преизбытком здоровья
молодой человек, так называемый Васька. Видно было, что ему впрок пошло
питание кровяною говядиной, трюфлями и бургонским. Васька поклонился да-
мам и взглянул на них, но только на одну секунду. Он вошел за Сафо в
гостиную и по гостиной прошел за ней, как будто был к ней привязан, и не
спускал с нее блестящих глаз, как будто хотел съесть ее. Сафо Штольц бы-
ла блондинка с черными глазами. Она вошла маленькими, бойкими, на крутых
каблучках туфель, шажками и крепко, по-мужски пожала дамам руки.
Анна ни разу не встречала еще этой новой знаменитости и была поражена
и ее красотою, и крайностью, до которой был доведен ее туалет, и сме-
лостью ее манер. На голове ее из своих и чужих нежно-золотистого света
волос был сделан такой эшафодаж прически, что голова ее равнялась по ве-
личине стройно-выпуклому и очень открытому спереди бюсту. Стреми-
тельность же вперед была такова, что при каждом движении обозначались
из-под платья формы колен и верхней части ноги, и невольно представлялся
вопрос о том, где сзади, в этой подстроенной колеблющейся горе, действи-
тельно кончается ее настоящее, маленькое и стройное, столь обнаженное
сверху и столь спрятанное сзади и внизу тело.
Бетси поспешила познакомить ее с Анной.
— Можете себе представить, мы чуть было не раздавили двух солдат, —
тотчас же начала она рассказывать, подмигивая, улыбаясь и назад отдерги-
вая свой хвост, который она сразу слишком перекинула в одну сторону. — Я
ехала с Васькой… Ах да, вы незнакомы. — И она, назвав его фамилию,
представила молодого человека и, покраснев, звучно засмеялась своей
ошибке, то есть тому, что она незнакомой назвала его Васькой.
Васька еще раз поклонился Анне, но ничего не сказал ей. Он обратился к
Сафо:
— Пари проиграно. Мы прежде приехали. Расплачивайтесь, — говорил он
улыбаясь.
Сафо еще веселее засмеялась.
— Не теперь же, — сказала она.
— Все равно, я получу после.
— Хорошо, хорошо. Ах да! — вдруг обратилась она к хозяйке, — хороша
я… Я и забыла…. Я вам привезла гостя.. Вот и он..
Неожиданный молодой гость, которого привезла Сафо и которого она забы-
ла, был, однако, такой важный гость, что, несмотря на его молодость, обе
дамы встали, встречая его.
Это был новый поклонник Сафо. Он теперь, как и Васька, по пятам ходил
за ней.
Вскоре приехал князь Калужский и Лиза Меркалова со Стремовым. Лиза
Меркалова была худая брюнетка с восточным ленивым типом лица и прелест-
ными, неизъяснимыми, как все говорили, глазами. Характер ее темного туа-
лета (Анна тотчас же заметила и оценила это) был совершенно соответству-
ющий ее красоте. Насколько Сафо была крута и подбориста, настолько Лиза
была мягка и распущенна.
Но Лиза, на вкус Анны, была гораздо привлекательнее. Бетси говорила
про нее Анне, что она взяла на себя тон неведаюшего ребенка, но когда
Анна увидала ее, она почувствовала, что это была неправда. Она точно бы-
ла неведающая, испорченная, но милая и безответная женщина. Правда, что
тон ее был такой же, как и тон Сафо, так же, как и за Сафо, за ней ходи-
ли, как пришитые, пожирали ее глазами два поклонника, один молодой дру-
гой старик; но в ней было что-то такое, что было выше того, что ее окру-
жало, — в ней был блеск настоящей воды бриллианта среди стекол. Этот
блеск светился из ее прелестных, действительно неизъяснимых глаз. Уста-
лый и вместе страстный взгляд этих окруженных тесным кругом глаз поражал

своею совершенною искренностью. Взглянув в эти глаза, каждому казалось,
что узнал ее всю и, узнав, не мог не полюбить. При виде Анны все ее лицо
вдруг осветилось радостною улыбкой.
— Ах, как я рада вас видеть!- сказала она, подходя к ней. — Я вчера на
скачках только что хотела дойти до вас, а вы уехали. Мне так хотелось
видеть вас именно вчера. Не правда ли, это было ужасно? — сказала она,
глядя на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю душу.
— Да, я никак не ожидала, что это так волнует, — сказала Анна, крас-
нея.
Общество поднялось в это время, чтоб идти в сад.
— Я не пойду, — сказала Лиза, улыбаясь и подсаживаясь к Анне. — Вы то-
же не пойдете? что за охота играть в крокет!
— Нет, я люблю, — сказала Анна.
— Вот, вот как вы делаете, что вам не скучно? На вас взглянешь — весе-
ло. Вы живете, а я скучаю.
— Как скучаете? Да вы самое веселое общество Петербурга, — сказала Ан-
на.
— Может быть, тем, которые не нашего общества, еще скучнее; но нам,
мне наверно, не весело, а ужасно, ужасно скучно.
Сафо, закурив папиросу, ушла в сад с двумя молодыми людьми. Бетси и
Стремов остались за чаем.
— Как, скучно? — сказала Бетси. — Сафо говорит, что они вчера очень
веселились у вас.
— Ах, такая тоска была! — сказала Лиза Меркалова. — Мы поехали все ко
мне после скачек. И все те же, и все те же! Все одно и то же. Весь вечер
провалялись по диванам. Что же тут веселого? Нет, как вы делаете, чтобы
вам не было скучно? — опять обратилась она к Анне. — Стоит взглянуть на
вас, и видишь — вот женщина, которая может быть счастлива, несчастна, но
не скучает. Научите, как вы это делаете?
— Никак не делаю, — отвечала Анна, краснея от этих привязчивых вопро-
сов.
— Вот это лучшая манера, — вмешался в разговор Стремов.
Стремов был человек лет пятидесяти, полуседой, еще свежий, очень нек-
расивый, но с характерным и умным лицом. Лиза Меркалова была племянница
его жены, и он проводил все свои свободные часы с нею. Встретив Анну Ка-
ренину, он, по службе враг Алексея Александровича, как светский и умный
человек, постарался быть с нею, женой своего врага, особенно любезным.
— «Никак», — подхватил он, тонко улыбаясь, — это лучшее средство. Я
давно вам говорю, — обратился он к Лизе Меркаловой, — что для того, что-
бы не было скучно, надо не думать, что будет скучно. Это все равно, как
не надо бояться, что не заснешь, если боишься бессонницы. Это самое и
сказала вам Анна Аркадьевна.
— Я бы очень рада была, если бы сказала это, потому что это не только
умно, это правда, — улыбаясь, сказала Анна.
— Нет, вы скажите, отчего нельзя заснуть и нельзя не скучать?
— Чтобы заснуть, надо поработать, и чтобы веселиться, надо тоже пора-
ботать.
— Зачем же я буду работать, когда моя работа никому не нужна? А нароч-
но притворяться я не умею и не хочу.
— Вы неисправимы, — сказал Стремов, не глядя на нее, и опять обратился
к Анне.
Редко встречая Анну, он не мог ничего ей сказать, кроме пошлостей, но
он говорил эти пошлости, о том, когда она переезжает в Петербург, о том,
как ее любит графиня Лидия Ивановна, — с таким выражением, которое пока-
зывало, что он от всей души желает быть ей приятным и показать свое ува-
жение и даже более.
Вошел Тушкевич, объявив, что все общество ждет игроков в крокет.
— Нет, не уезжайте, пожалуйста, — просила Лиза Меркалова, узнав, что
Анна уезжает. Стремов присоединился к ней.
— Слишком большой контраст, — сказал он, — ехать после этого общества
к старухе Вреде. И потом для нее вы будете случаем позлословить, а здесь
вы только возбудите другие, самые хорошие и противоположные злословию
чувства, — сказал он ей.
Анна на минуту задумалась в нерешительности. Лестные речи этого умного
человека, наивная, детская симпатия, которую выражала к ней Лиза Мерка-
лова, и вся эта привычная-светская обстановка — все это было так легко,
а ожидало ее такое трудное, что она с минуту была в нерешимости, не ос-
таться ли, не отдалить ли еще тяжелую минуту объяснения. Но, вспомнив,
что ожидает ее одну дома, если она не примет никакого решения, вспомнив
этот страшный для нее и в воспоминании жест, когда она взялась обеими
руками за волосы, она простилась и уехала.

XIX

Вронский, несмотря на свою легкомысленную с виду светскую жизнь, был
человек, ненавидевший беспорядок. Еще смолоду, бывши в корпусе, он испы-
тал унижение отказа, когда он, запутавшись, попросил взаймы денег и с
тех пор он ни разу не ставил себя в такое положение.
Для того чтобы всегда вести свои дела в порядке, он, смотря по обстоя-
тельствам, чаще или реже, раз пять в год, уединялся и приводил в ясность
все свои дела. Он называл это посчитаться, или faire la lessive.
Проснувшись поздно на другой день после скачек, Вронский, не бреясь и
не купаясь, оделся в китель и, разложив на столе деньги, счеты, письма,
принялся за работу. Петрицкий, зная, что в таком положении он бывал сер-
дит, проснувшись и увидав товарища за письменным столом, тихо оделся и
вышел, не мешая ему.
Всякий человек, зная до малейших подробностей всю сложность условий,
его окружающих, невольно предполагает, что сложность этих условий и
трудность их уяснения есть только его личная, случайная особенность, и
никак не думает, что другие окружены такою же сложностью своих личных
условий, как и он сам. Так и казалось Вронскому. И он не без внутренней
гордости и не без основания думал, что всякий другой давно бы запутался
и принужден был бы поступать нехорошо, если бы находился в таких же
трудных условиях. Но Вронский чувствовал, что именно теперь ему необхо-
димо учесться и уяснить свое положение, для того чтобы не запутаться.
Первое, за что, как за самое легкое, взялся Вронский, были денежные
дела. Выписав своим мелким почерком на почтовом листке все, что он дол-
жен, он подвел итог и нашел, что он должен семнадцать тысяч с сотнями,
которые он откинул для ясности. Сосчитав деньги и банковую книжку, он
нашел, что у него остается тысяча восемьсот рублей, а получения до Ново-
го года не предвидится. Перечтя список долгам, Вронский переписал его,
подразделив на три разряда. К первому разряду относились долги, которые
надо было сейчас же заплатить или, во-всяком случае, для уплаты которых

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

он сказал это. Даже Алексей Александрович улыбнулся.
— Да, но мужчина не может кормить, — сказал Песцов, — а женщина…
— Нет, англичанин выкормил на корабле своего ребенка, — сказал старый
князь, позволяя себе эту вольность разговора при своих дочерях.
— Сколько таких англичан, столько же и женщин будет чиновников, — ска-
зал уже Сергей Иванович.
— Да, но что же делать девушке, у которой нет семьи? — вступился Сте-
пан Аркадьич, вспоминая о Чибисовой, которую он все время имел в виду,
сочувствуя Песцову и поддерживая его.
— Если хорошенько разобрать историю этой девушки, то вы найдете, что
эта девушка бросила семью, или свою, или сестрину, где бы она могла
иметь женское дело, — неожиданно вступая в разговор, сказала с раздражи-
тельностью Дарья Александровна, вероятно догадываясь, какую девушку имел
в виду Степан Аркадьич.
— Но мы стоим за принцип, за идеал! — звучным басом возражал Песцов. —
Женщина хочет иметь право быть независимою, образованною. Она стеснена,
подавлена сознанием невозможности этого.
— А я стеснен и подавлен тем, что меня не примут в кормилицы в воспи-
тательный дом, — опять сказал старый князь, к великой радости Туровцына,
со смеху уронившего спаржу толстым концом в соус.

XI

Все принимали участие в общем разговоре, кроме Кити и Левина. Сначала,
когда говорилось о влиянии, которое имеет один народ на другой, Левину
невольно приходило в голову то, что он имел сказать по этому предмету;
но мысли эти, прежде для него очень важные, как бы во сне мелькали в его
голове и не имели для него теперь ни малейшего интереса. Ему даже стран-
но казалось, зачем они так стараются говорить о том, что никому не нуж-
но. Для Кити точно так же, казалось, должно бы быть интересно то, что
они говорили о правах и образовании женщин. Сколько раз она думала об
этом; вспоминая о своей заграничной приятельнице Вареньке, о ее тяжелой
зависимости, сколько раз думала про себя, что с ней самой будет, если
она не выйдет замуж, и сколько раз спорила об этом с сестрою! Но теперь
это нисколько не интересовало ее. У них шел свой разговор с Левиным, и
не разговор, а какое-то таинственное общение, которое с каждою минутой
все ближе связывало их и производило в обоих чувство радостного страха
пред тем неизвестным, в которое они вступали.
Сначала Левин, на вопрос Кити о том, как он мог видеть ее прошлого го-
да в карете, рассказал ей, как он шел с покоса по большой дороге и
встретил ее.
— Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша
спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду и думаю: кто это четверней
в карете? Славная четверка с бубенчиками, и на мгновенье вы мелькнули, и
вижу я в окно — вы сидите вот так и обеими руками держите завязки чепчи-
ка и о чем-то ужасно задумались, — говорил он, улыбаясь. — Как бы я же-
лал знать, о чем вы тогда думали. О важном?
«Не была ли растрепана?» — подумала она; но, увидав восторженную улыб-
ку, которую вызывали в его воспоминании эти подробности, она почувство-
вала,что, напротив, впечатление, произведенное ею, было очень хорошее.
Она покраснела и радостно засмеялась.
— Право, не помню.
— Как хорошо смеется Туровцын!- сказал Левин, любуясь на его влажные
глаза и трясущееся тело.
— Вы давно его знаете? — спросила Кити.
— Кто его не знает!
— И я вижу, что вы думаете, что он дурной человек?
— Не дурной, а ничтожный.
— И неправда! И поскорей не думайте больше так! — сказала Кити. — Я
тоже была о нем очень низкого мнения, но это, это — премилый и удиви-
тельно добрый человек. Сердце у него золотое.
— Как это вы могли узнать его сердце?
— Мы с ним большие друзья. Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму,
вскоре после того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и
вместе доверчивою улыбкой, — у Долли дети все были в скарлатине, и он
зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шепотом, —
ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей ходить за
детьми. Да, и три недели прожил у них в доме и как нянька ходил за
детьми.
— Я рассказываю Константину Дмитричу про Туровцына в скарлатине, —
сказала она, перегнувшись к сестре.
— Да, удивительно, прелесть!- сказала Долли, взглядывая на Туровцына,
чувствовавшего, что говорили о нем, и кротко улыбаясь ему. Левин еще раз
взглянул на Туровцына и удивился, как он прежде не понимал всей прелести
этого человека.
— Виноват, виноват, и никогда не буду больше дурно думать о людях!ве-
село сказал он, искренно высказывая то, что он теперь чувствовал.

XII

В затеянном разговоре о правах женщин были щекотливые при дамах вопро-
сы о неравенстве прав в браке. Песцов во время обеда несколько раз нале-
тал на эти вопросы, но Сергей Иванович и Степан Аркадьич осторожно отк-
лоняли его.
Когда же встали из-за стола и дамы вышли, Песцов, не следуя за ними,
обратился к Алексею Александровичу и принялся высказывать главную причи-
ну неравенства. Неравенство супругов, по его мнению, состояло в том, что
неверность жены и неверность мужа казнятся неравно и законом и общест-
венным мнением.
Степан Аркадьич поспешно подошел к Алексею Александровичу, предлагая
ему курить.
— Нет, я не курю, — спокойно отвечал Алексей Александрович и, как бы
умышленно желая показать, что он не боится этого разговора, обратился с
холодною улыбкой к Песцову.
— Я полагаю, что основания такого взгляда лежат в самой сущности ве-
щей, — сказал он и хотел пройти в гостиную; но тут вдруг неожиданно за-
говорил Туровцын, обращаясь к Алексею Александровичу.

— А вы изволили слышать о Прячникове? — сказал Туровцын, оживленный
выпитым шампанским и давно ждавший случая прервать тяготившее его молча-
ние. — Вася Прячников, — сказал он с своею доброю улыбкой влажных и ру-
мяных губ, обращаясь преимущественно к главному гостю, Алексею Александ-
ровичу, — мне нынче рассказывали, он дрался на дуэли в Твери с Квытским
и убил его.
Как всегда кажется, что зашибаешь, как нарочно, именно больное место,
так и теперь Степан Аркадьич чувствовал, что на беду нынче каждую минуту
разговор нападал на больное место Алексея Александровича. Он хотел опять
отвести зятя, но сам Алексей Александрович с любопытством спросил:
— За что дрался Прячников?
— За жену. Молодцом поступил! Вызвал и убил!
— А!- равнодушно сказал Алексей Александрович и, подняв брови, прошел
в гостиную.
— Как я рада, что вы пришли, — сказала ему Долли с испуганною улыбкой,
встречая его в проходной гостиной, — мне нужно поговорить с вами. Сядем-
те здесь.
Алексей Александрович с тем же выражением равнодушия, которое придава-
ли ему приподнятые брови, сел подле Дарьи Александровны и притворно
улыбнулся.
— Тем более, — сказал он, — что я и хотел просить вашего извинения и
тотчас откланяться. Мне завтра надо ехать.
Дарья Александровна была твердо уверена в невинности Анны и чувствова-
ла, что она бледнеет и губы ее дрожат от гнева на этого холодного, бес-
чувственного человека, так покойно намеревающегося погубить ее невинного
друга.
— Алексей Александрович, — сказала она, с отчаянною решительностью
глядя ему в глаза. — Я спрашивала у вас про Анну, вы мне не ответили.
Что она?
— Она, кажется, здорова, Дарья Александровна, — не глядя на нее, отве-
чал Алексей Александрович.
— Алексей Александрович, простите меня, я не имею права… но я, как
сестру, люблю и уважаю Анну; я прошу, умоляю вас сказать мне, что такое
между вами? в чем вы обвиняете ее?
Алексей Александрович поморщился и, почти закрыв глаза, опустил голо-
ву.
— Я полагаю, что муж передал вам те причины, почему я считаю нужным
изменить прежние свои отношения к Анне Аркадьевне, — сказал он, не глядя
ей в глаза, а недовольно оглядывая проходившего через гостиную Щербацко-
го.
— Я не верю, не верю, не могу верить этому!- сжимая пред собой свои
костлявые руки, с энергичным жестом проговорила Долли. Она быстро встала
и положила свою руку на рукав Алексея Александровича. — Нам помешают
здесь. Пойдемте сюда, пожалуйста.
Волнение Долли действовало на Алексея Александровича. Он встал и по-
корно пошел за нею в классную комнату. Они сели за стол, обтянутый изре-
занною перочинными ножами клеенкой.
— Я не верю, не верю этому!- проговорила Долли, стараясь уловить его
избегающий ее взгляд.
— Нельзя не верить фактам, Дарья Александровна, — сказал он, ударяя на
слово фактам.
— Но что же она сделала? — проговорила Дарья Александровна. — Что
именно она сделала?
— Она презрела свои обязанности и изменила своему мужу. Вот что она
сделала, — сказал он.
— Нет, нет, не может быть! Нет, ради бога, вы ошиблись !- говорила
Долли, дотрагиваясь руками до висков и закрывая глаза.
Алексей Александрович холодно улыбнулся одними губами, желая показать
ей и самому себе твердость своего убеждения; но эта горячая защита, хотя
и не колебала его, растравляла его рану. Он заговорил с большим оживле-
нием.
— Весьма трудно ошибаться, когда жена сама объявляет о том мужу.
Объявляет, что восемь лет жизни и сын — что все это ошибка и что она хо-
чет жить сначала, — сказал он сердито, сопя носом.
— Анна и порок — я не могу соединить, не могу верить этому.
— Дарья Александровна!- сказал он, теперь прямо взглянув в доброе
взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывает-
ся. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомне-
вался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то бы-
ла надежда; но теперь нет надежды, и я все-таки сомневаюсь во всем. Я
так сомневаюсь во всем, что я ненавижу сына и иногда не верю, что это
мой сын. Я очень несчастлив.
Ему не нужно было говорить этого. Дарья Александровна поняла это, как
только он взглянул ей в лицо; и ей стало жалко его, и вера в невинность
ее друга поколебалась в ней.
— Ах! это ужасно, ужасно! Но неужели это правда, что вы решились на
развод?
— Я решился на последнюю меру. Мне больше нечего делать.
— Нечего делать, нечего делать… — проговорила она со слезами на гла-
зах. — Нет, не нечего делать! — сказала она.
— То-то и ужасно в этом роде горя, что нельзя, как во всяком другом —
в потере, в смерти, нести крест, а тут нужно действовать, — сказал он,
как будто угадывая ее мысль. — Нужно выйти из того унизительного положе-
ния, в которое вы поставлены: нельзя жить втроем.
— Я понимаю, я очень понимаю это, — сказала Долли и опустила голову.
Она помолчала, думая о себе, о своем семейном горе, и вдруг энергическим
жестом подняла голову и умоляющим жестом сложила руки. — Но постойте! Вы
христианин. Подумайте о ней! Что с ней будет, если вы бросите ее?
— Я думал, Дарья Александровна, и много думал, — говорил Алексей Алек-
сандрович. Лицо его покраснело пятнами, и мутные глаза глядели прямо на
нее. Дарья Александровна теперь всею душой уже жалела его. — Я это самое
сделал после того, как мне объявлен был ею же самой мой позор; я оставил
все по-старому. Я дал возможность исправления, я старался спасти ее. И
что же? Она не исполнила самого легкого требования — соблюдения прили-
чий, — говорил он, разгорячаясь. — Спасать можно человека, который не
хочет погибать; но если натура вся так испорчена, развращена, что самая
погибель кажется ей спасением, то что же делать?
— Все, только не развод! — отвечала Дарья Александровна.
— Но что же все?
— Нет, это ужасно. Она будет ничьей женой, она погибнет!
— Что же я могу сделать? — подняв плечи и брови, сказал Алексей Алек-
сандрович. Воспоминание о последнем проступке жены так раздражило его,
что он опять стал холоден, как и при начале разговора. — Я очень вас

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

бе представить, чтобы между им и женою могли быть другие отношения, кро-
ме нежных, уважительных, любовных, и вдруг с первых же дней они поссори-
лись, так что она сказала ему, что он не любит ее, любит себя одного,
заплакала и замахала руками.
Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин поехал на новый хутор
и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заб-
лудился. Он ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастье,
и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он
вбежал в комнату с тем же чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он
приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его встретило мрачное,
никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она от-
толкнула его.
— Что ты?
— Тебе весело… — начала она, желая быть спокойно-ядовитою.
Но только что она открыла рот, как слова упреков бессмысленной ревнос-
ти, всего, что мучало ее в эти полчаса, которые она неподвижно провела,
сидя на окне, вырвались у ней. Тут только в первый раз он ясно понял то,
чего он не понимал, когда после венца повел ее из церкви. Он понял, что
она не только близка ему, но что он теперь не знает, где кончается она и
начинается он. Он понял это по тому мучительному чувству раздвоения, ко-
торое он испытывал в эту минуту. Он оскорбился в первую минуту, но в ту
же секунду он почувствовал, что он не может быть оскорблен ею, что она
была он сам. Он испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое
испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и
желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что
это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо пере-
нести и утишить боль.
Никогда он с такою силой после уже не чувствовал этого, но в этот пер-
вый раз он долго не мог опомниться. Естественное чувство требовало от
него оправдаться, доказать ей вину ее; но доказать ей вину значило еще
более раздражать ее и сделать больше тот разрыв, который был причиною
всего горя. Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя
и на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому,
чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему разры-
ву, загладить его. Оставаться с таким несправедливым обвинением было му-
чительно, но, оправдавшись, сделать ей больно было еще хуже. Как чело-
век, в полусне томящийся болью, он хотел оторвать, отбросить от себя
больное место и, опомнившись, чувствовал, что больное место — он сам.
Надо было стараться только помочь больному месту перетерпеть, и он пос-
тарался это сделать.
Они помирились. Она, сознав свою вину, но не высказав ее, стала нежнее
к нему, и они испытали новое, удвоенное счастье любви. Но это не помеша-
ло тому, чтобы столкновения эти не повторялись и даже особенно часто, по
самым неожиданным и ничтожным поводам. Столкновения эти происходили час-
то и оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно, и оттого,
что все это первое время они оба часто бывали в дурном расположении ду-
ха. Когда один был в хорошем, а другой в дурном, то мир не нарушался, но
когда оба случались в дурном расположении, то столкновения происходили
из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли
вспомнить, о чем они ссорились. Правда, когда они оба были в хорошем
расположении духа, радость жизни их удвоялась. Но все-таки это первое
время было тяжелое для них время.
Во все это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как
бы подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связа-
ны. Вообще тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого,
по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но ос-
тался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их
жизни. Они оба одинаково старались в последующей жизни вычеркнуть из
своей памяти все уродливые, постыдные обстоятельства этого нездорового
времени, когда оба они редко бывали в нормальном настроении духа, редко
бывали сами собою.
Только на третий месяц супружества, после возвращения их из Москвы,
куда они ездили на месяц, жизнь их стала ровнее.

XV

Они только что приехали из Москвы и рады были своему уединению. Он си-
дел в кабинете у письменного стола и писал. Она, в том темно-лиловом
платье, которое она носила первые дни замужества и нынче опять надела и
которое было особенно памятно и дорого ему, сидела на диване, на том са-
мом кожаном старинном диване, который стоял всегда в кабинете у деда и
отца Левина, и шила broderie anglaise. Он думал и писал, не переставая
радостно чувствовать ее присутствие. Занятия его и хозяйством и книгой,
в которой должны были быть изложены основания нового хозяйства, не были
оставлены им; но как прежде эти занятия и мысли показались ему малы и
ничтожны в сравнении с мраком, покрывшим всю жизнь, так точно неважны и
малы они казались теперь в сравнении с тою облитою ярким светом счастья
предстоящею жизнью. Он продолжал свои занятия, но чувствовал теперь, что
центр тяжести его внимания перешел на другое и что вследствие этого он
совсем иначе и яснее смотрит на дело. Прежде дело это было для него спа-
сением от жизни. Прежде он чувствовал, что без этого дела жизнь его бу-
дет слишком мрачна. Теперь же занятия эти ему были необходимы, чтобы
жизнь не была слишком однообразно светла. Взявшись опять за свои бумаги,
перечтя то, что было написано, он с удовольствием нашел, что дело стоило
того, чтобы им заниматься. Дело было новое и полезное. Многие из прежних
мыслей показались ему излишними и крайними, но многие пробелы стали ему
ясны, когда он освежил в своей памяти все дело. Он писал теперь новую
главу о причинах невыгодного положения земледелия в России. Он доказы-
вал, что бедность России происходит не только от неправильного распреде-
ления поземельной собственности и ложного направления, но что этому со-
действовали в последнее время ненормально привитая России внешняя циви-
лизация, в особенности пути сообщения, железные дороги, повлекшие за со-
бою централизацию в городах, развитие роскоши и вследствие того, в ущерб
земледелию, развитие фабричной промышленности, кредита и его спутника —
биржевой игры. Ему казалось, что при нормальном развитии богатства в го-
сударстве все эти явления наступают, только когда на земледелие положен
уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере в

определенные условия; что богатство страны должно расти равномерно и в
особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия;
что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть соответству-
ющие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном пользовании зем-
лей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необхо-
димостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого
ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и
кредита, остановили его, и что потому, так же как одностороннее и преж-
девременное развитие органа в животном помешало бы его общему развитию,
так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, уси-
ление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они
своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной
вопрос устройсгва земледелия.
Между тем как он писал свое, она думала о том, как ненатурально внима-
телен был ее муж с молодым князем Чарским, который очень бестактно лю-
безничал с нею накануне отъезда. «Ведь он ревнует, — думала она. — Боже
мой! как он мил и глуп. Он ревнует меня! Если б он знал, что они все для
меня как Петр-повар, — думала она, глядя с странным для себя чувством
собственности на его затылок и красную шею. — Хоть и жалко отрывать его
от занятий (но он успеет!), надо посмотреть его лицо; почувствует ли он,
что я смотрю на него? Хочу, чтоб он оборотился… Хочу, ну!» — И она ши-
ре открыла глаза, желая этим усилить действие взгляда.
— Да, они отвлекают к себе все соки и дают ложный блеск, — пробормотал
он, остановившись писать, и, чувствуя, что она глядит на него и улыбает-
ся, оглянулся.
— Что? — спросил он, улыбаясь и вставая.
«Оглянулся», — подумала она.
— Ничего, я хотела, чтобы ты оглянулся, — сказала она, глядя на него и
желая догадаться, досадно ли ему, или нет то, что она оторвала его.
— Ну, ведь как хорошо нам вдвоем! Мне то есть, — сказал он, подходя к
ней и сияя улыбкой счастья.
— Мне так хорошо! Никуда не поеду, особенно в Москву.
— А о чем ты думала?
— Я? Я думала… Нет, нет, иди пиши, не развлекайся, — сказала она,
морща губы, — и мне надо теперь вырезать вот эти дырочки, видишь?
Она взяла ножницы и стала прорезывать.
— Нет, скажи же, что? — сказал он, подсаживаясь к ней и следя за кру-
гообразным движением маленьких ножниц.
— Ах, я что думала? Я думала о Москве, о твоем затылке.
— За что именно мне такое счастье? Ненатурально. Слишком хорошо, —
сказал он, целуя ее руку.
— Мне, напротив, чем лучше, тем натуральнее.
— А у тебя косичка, — сказал он, осторожно поворачивая ее голову. —
Косичка. Видишь, вот тут. Нет, нет, мы делом занимаемся.
Занятие уже не продолжалось, и они, как виноватые, отскочили друг от
друга, когда Кузьма вошел доложить, что чай подан.
— А из города приехали? — спросил Левин у Кузьмы.
— Только что приехали, разбираются.
— Приходи же скорее, — сказала она ему, уходя из кабинета, — а то без
тебя прочту письма. И давай в четыре руки играть.
Оставшись один и убрав свои тетради в новый, купленный ею портфель, он
стал умывать руки в новом умывальнике с новыми, все с нею же появившими-
ся элегантными принадлежностями. Левин улыбался своим мыслям и неодобри-
тельно покачивал головой на эти мысли; чувство, подобное раскаянию, му-
чало его.Что-то стыдное, изнеженное, капуйское, как он себе называл это,
было в его теперешней жизни. «Жить так не хорошо, — думал он. — Вот ско-
ро три месяца, а я ничего почти не делаю. Нынче почти в первый раз я
взялся серьезно за работу, и что же? Только начал и бросил. Даже обычные
свои занятия — и те я почти оставил. По хозяйству — и то я почти не хожу
и не езжу. То мне жалко ее оставить, то я вижу, что ей скучно. А я-то
думал, что до женитьбы жизнь так себе, кое-как, не считается, а что пос-
ле женитьбы начнется настоящая. А вот три месяца скоро, и я никогда так
праздно и бесполезно не проводил время. Нет, это нельзя, надо начать.
Разумеется, она не виновата. Ее не в чем было упрекнуть. Я сам должен
был быть тверже, выгородить свою мужскую независимость. А то этак можно
самому привыкнуть и ее приучить… Разумеется, она не виновата», — гово-
рил он себе.
Но трудно человеку недовольному не упрекать кого-нибудь другого, и то-
го самого, кто ближе всего ему в том, в чем он недоволен. И Левину смут-
но приходил в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни
в чем не могла быть), но виновато ее воспитание слишком поверхностное и
привольное («этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела оста-
новить его»). «Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего
туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов. Ни ин-
тереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она
довольно сильна, ни к чтению. Она ничего не делает и совершенно удовлет-
ворена». Левин в душе осуждал это и не понимал еще, что она готовилась к
тому периоду деятельности, который должен был наступить для нее, когда
она будет в одно и то же время женой мужа, хозяйкой дома, будет носить,
кормить и воспитывать детей. Он не подумал, что она чутьем знала это и,
готовясь к этому страшному труду, не упрекала себя в минутах беззабот-
ности и счастия любви, которыми она пользовалась теперь, весело свивая
свое будущее гнездо.

XVI

Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самова-
ра за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую
Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с кото-
рою они были в постоянной и частой переписке.
— Вишь, посадила меня ваша барыня, велела с ней сидеть, — сказала
Агафья Михайловна, дружелюбно улыбаясь на Кити.
В этих словах Агафьи Михайловны Левин прочел развязку драмы, которая в
последнее время происходила методу Агафьей Михайловной и Кити. Он видел,
что, несмотря на все огорчение, причиненное Агафье Михайловне новою хо-
зяйкой, отнявшею у нее бразды правления, Кити все-таки победила ее и
заставила себя любить.
— Вот я и прочла твое письмо, — сказала Кити, подавая ему безграмотное
письмо. — Это от той женщины, кажется, твоего брата… — сказала она. —
Я не прочла. А это от моих и от Долли. Представь! Долли возила к Сар-
матским на детский бал Гришу и Таню; Таня была маркизой.
Но Левин не слушал ее; он, покраснев, взял письмо от Марьи Николаевны,
бывшей любовницы брата Николая, и стал читать его. Это было уже второе

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

пеля бывают. Теперь жарко, и мы к вечеру (двадцать верст) приедем и
возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.
— А дорогой разве ничего нет?
— Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да едва ли
есть что.
Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были от дома
близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие, — троим нег-
де стрелять. И потому он кривил душой, говоря, что едва ли есть что. По-
равнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел проехать мимо, но опытный
охотничий глаз Степана Аркадьича тотчас же рассмотрел видную с дороги
мочежину.
— Не заедем ли? — сказал он, указывая на болотце.
— Левин, пожалуйста! как отлично! — стал просить Васенька Весловский,
и Левин не мог не согласиться.
Не успели они остановиться, как собаки, перегоняя одна другую, уже ле-
тели к болоту.
— Крак! Ласка!..
Собаки вернулись.
— Втроем тесно будет. Я побуду здесь, — сказал Левин, надеясь, что они
ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачи-
ваясь на лету, жалобно плакали над болотом.
— Нет. Пойдемте, Левин, пойдем вместе! — звал Весловский.
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?
Левин остался у линейки и с завистью смотрел на охотников. Охотники
прошли все болотце. Кроме курочки и чибисов, из которых одного убил Ва-
сенька, ничего не было в болоте.
— Ну вот видите, что я не жалел болота, — сказал Левин, — только время
терять.
— Нет, все-таки весело. Вы видели? — говорил Васенька Весловский, не-
ловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках. — Как я славно убил
этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?
Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то ружья,
и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так показа-
лось Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская курки,
жал одну гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, ни-
кому не сделав вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся уко-
ризненно Весловскому. Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых,
всякий упрек показался бы вызванным миновавшею опасностью и шишкой, ко-
торая вскочила на лбу у Левина; а во-вторых, Весловский был так наивно
огорчен сначала и потом так смеялся добродушно и увлекательно их общему
переполоху, что нельзя было самому не смеяться.
Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно велико и
должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Вес-
ловский опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как
гостеприимный хозяин, остался у экипажей.
Прямо с прихода Крак потянул к кочкам. Васенька Весловский первый по-
бежал за собакой. И не успел Степан Аркадьич подойти, как уж вылетел ду-
пель. Весловский сделал промах, и дупель пересел в некошеный луг. Вес-
ловскому предоставлен был этот дупель. Крак опять нашел его, стал, и
Весловский убил его и вернулся к экипажам.
— Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, — сказал он.
Левина начинала разбирать охотничья зависть. Он передал вожжи Весловс-
кому и пошел в болото.
Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на несправедливость,
понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику, в кото-
рый не заходил Крак.
— Что ж ты ее не остановишь? — крикнул Степан Аркадьич.
— Она не спугнет, — отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам,
становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка
только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками,
начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.
— Иди, иди, Стива! — крикнул Левин, чувствуя, как сердце у него начи-
нает сильнее биться и как вдруг, как будто какая-то задвижка отодвину-
лась в его напряженном слухе, все звуки, потеряв меру расстояния, беспо-
рядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана Аркадьича,
принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий звук оторвавшегося
с кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот звук за
полет дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в
котором он не мог дать себе отчета.
Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.
— Пиль!
Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в то
самое время как он целился, тот самый звук шлепанья по воде усилился,
приблизился, к к нему присоединился голос Весловского, что-то странно
громко кричавшего. Левин видел, что он берет ружьем сзади бекаса, но
все-таки выстрелил.
Убедившись в том, что сделан промах, Левин оглянулся и увидал, что ло-
шади с катками уже не на дороге, а в болоте.
Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.
— И черт его носит! — проговорил про себя Левин, возвращаясь к завяз-
шему экипажу. — Зачем вы поехали? — сухо сказал он ему и, кликнув куче-
ра, принялся выпрастывать лошадей.
Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что увязили
его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей, отп-
рячь их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так
как не имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в чем состоит зап-
ряжка. Ни слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем
сухо, Левин молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей. Но потом,
разгоревшись работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил
катки за крыло, так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то, что
он под влиянием вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и
постарался особенною любезностью загладить свою сухость. Когда все было
приведено в порядок и экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать
завтрак.
— Bonne appetit — bonne conscience! Ce poulet va tomber jusqu’au fond
de mes bottes, — говорил французскую прибауточку опять повеселевший Ва-

сенька, доедая второго цыпленка. — Ну, теперь бедствия наши кончились;
теперь пойдет все благополучно. Только я за свою вину обязан сидеть на
козлах. Не правда ли? А? Нет, нет, я Автомедон. Посмотрите, как я вас
довезу!- отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить ку-
чера. — Нет, я должен свою вину искупить, и мне прекрасно на козлах. — И
он поехал.
Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно левого, рыже-
го, которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его веселью,
слушал романсы, которые Весловский, сидя на козлах, распевал всю дорогу,
или рассказы и представления в лицах, как надо править по-английски four
in hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа дое-
хали до Гвоздевского болота.

X

Васенька так шибко гнал лошадей, что они приехали к болоту слишком ра-
но, так что было еще жарко.
Подъехав к серьезному болоту, главной цели поездки, Левин невольно по-
думывал о том, как бы ему избавиться от Васеньки и ходить без помехи.
Степан Аркадьич, очевидно, желал того же, и на его лице Левин видел вы-
ражение озабоченности, которое всегда бывает у настоящего охотника пред
началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.
— Как же мы пойдем? Болото отличное, я вижу, и ястреба’, — сказал Сте-
пан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших птиц. — Где
ястреба’, там наверное и дичь есть.
— Ну вот видите ли, господа, — сказал Левин, с несколько мрачным выра-
жением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на ружье. — Видите эту
осоку? — Он указал на темневший черною зеленью островок в огромном, рас-
кинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром луге. —
Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите — где зеленее. От-
сюда оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и
кругом этой осоки вон до того ольшаника и до самой мельницы. Вон там,
видишь, где залив. Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил.
Мы разойдемся с двумя собаками в разные стороны и там у мельницы сойдем-
ся.
— Ну, кто ж направо, кто налево? — спросил Степан Аркадьич. — Направо
шире, идите вы вдвоем, а я налево, — беззаботно как будто сказал он.
— Прекрасно! мы его обстреляем! Ну, пойдем, пойдем!- подхватил Ва-
сенька.
Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.
Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули к
ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он
знал и место и ждал табунка бекасов.
— Весловский, рядом, рядом идите! — замирающим голосом проговорил он
плескавшемуся сзади по воде товарищу, направление ружья которого после
нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
— Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.
Но Левин невольно думал и вспоминал слова Кити, когда она отпускала
его: «Смотрите, не застрелите друг друга». Ближе и ближе подходили соба-
ки, минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так
сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, предс-
тавлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья.
Бац! Бац! — раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил в стадо
уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время
на охотников. Не успел Левин оглянуться, как чмокнул один бекас, другой,
третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.
Степан Аркадьич срезал одного в тот самый момент, как он собирался на-
чать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский неторопли-
во повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком выст-
рела и этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной
осоки, биясь уцелевшим белым снизу крылом.
Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса слишком близко и
промахнулся; повел за ним, когда он уже стал подниматься, но в это время
вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.
Покуда заряжали ружья, поднялся еще бекас, и Весловский, успевший за-
рядить другой раз, пустил по воде еще два заряда мелкой дроби. Степан
Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на
левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая собаке, пошел в одну
сторону. Левин с Весловским пошли в другую.
С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были неудачны,
он горячился, досадовал и стрелял целый день дурно. Так было и нынче.
Бекасов оказалось очень много. Из-под собаки, из-под ног охотников бесп-
рестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем больше он
стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и
не в меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин
торопился, не выдерживал, горячился все больше и больше и дошел до того
уже, что, стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка пони-
мала это. Она ленивее стала искать и точно с недоумением или укоризною
оглядывалась на охотников. Выстрелы следовали за выстрелами. Пороховой
дым стоял вокруг охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были
только три легонькие, маленькие бекаса. И то один из них был убит Вес-
ловским и один общий. Между тем по другой стороне болота слышались не
частые, но, как Левину казалось, значительные выстрелы Степана Ар-
кадьича, причем почти за каждым слышалось: «Крак, Крак, апорт!»
Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воздухе
над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны
со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились
пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь десятки их с писком вились
над болотом.
Пройдя бо’льшую половину болота, Левин с Весловским добрались до того
места, по которому длинными полосками, упирающимися в осоку, был разде-
лен мужицкий покос, отмеченный где протоптанными полосками, где проко-
шенным рядком. Половина из этих полос была уже скошена.
Хотя по нескошенному было мало надежды найти столько же, сколько по
скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и пошел со сво-
им спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.
— Эй, охотники! — прокричал им один из мужиков, сидевших у отпряженной
телеги, — иди с нами полудновать! Вино пить!
Левин оглянулся.
— Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый мужик,
осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
— Qu’est ce qu’ils disent? — спросил Весловский.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

Она благодарна была отцу за то, что он ничего не сказал ей о встрече с
Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время
обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою.
Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в
глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только
казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встрети-
ла Вронского у княгини Марьи Борисовны. Ей очень трудно было сказать это
ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так
как он не спрашивал ее, а только, нахмурившись, смотрел на нее.
— Мне очень жаль, что тебя не было, — сказала она. — Не то, что тебя
не было в комнате… я бы не была так естественна при тебе… Я теперь
краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, — говорила она, краснея
до слез. — Но что ты не мог видеть в щелку.
Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он,
несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился и стал расспраши-
вать ее, чего только она и хотела. Когда он узнал все, даже до той под-
робности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что
потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин со-
вершенно повеселел и сказал, что он очень рад этому и теперь уже не пос-
тупит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с
Вронским быть как можно дружелюбнее.
— Так мучительно думать, что есть человек почти враг, с которым тяжело
встречаться, — сказал Левин. — Я очень, очень рад.

II

— Так заезжай, пожалуйста, к Болям, — сказала Кити мужу, когда он в
одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. — Я знаю,
что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал. А утро что ты делаешь?
— Я к Катавасову только, — отвечал Левин.
— Что же так рано?
— Он обещал меня познакомить с Метровым. Мне хотелось поговорить с ним
о моей работе, это известный ученый петербургский, — сказал Левин.
— Да, это его статью ты так хвалил? Ну, а потом? — сказала Кити.
— Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.
— А в концерт? — спросила она.
— Да что я поеду один!
— Нет, поезжай; там дают эти новые вещи… Это тебя так интересовало.
Я бы непременно поехала.
— Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, — сказал он, глядя
на часы.
— Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.
— Да разве это непременно нужно?
— Ах, непременно! Он был у нас. Ну что тебе стоит? Заедешь, сядешь,
поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
— Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно.
Как это? Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им поме-
шал, себя расстроил и ушел.
Кити засмеялась.
— Да ведь ты делал визиты холостым? — сказала она.
— Делал, но всегда бывало совестно, а теперь так отвык, что, ей-богу,
лучше два дня не обедать вместо этого визита. Так совестно! Мне все ка-
жется, что они обидятся, скажут: зачем это ты приходил без дела?
— Нет, не обидятся. Уж я за это тебе отвечаю, — сказала Кити, со сме-
хом глядя на его лицо. Она взяла его за руку. — Ну, прощай… Поезжай,
пожалуйста.
Он уже хотел уходить, поцеловав руку жены, когда она остановила его.
— Костя, ты знаешь, что у меня уж остается только пятьдесят рублей.
— Ну что ж, я заеду возьму из банка. Сколько? — сказал он с знакомым
ей выражением неудовольствия.
— Нет, ты постой. — Она удержала его за руку. — Поговорим, меня это
беспокоит. Я, кажется, ничего лишнего не плачу, а деньги так и плывут.
Что-нибудь мы не так делаем.
— Нисколько, — сказал он, откашливаясь и глядя на нее исподлобья.
Это откашливанье она знала. Это был признак его сильного недовольства,
не на нее, а на самого себя. Он действительно был недоволен, но не тем,
что денег вышло много, а что ему напоминают то, о чем он, зная, что в
этом что-то неладно, желает забыть.
— Я велел Соколову продать пшеницу и за мельницу взять вперед. Деньги
будут во всяком случае.
— Нет, но я боюсь, что вообще много…
— Нисколько, нисколько, — повторял он. — Ну, прощай, душенька.
— Нет, право, я иногда жалею, что послушалась мама. Как бы хорошо было
в деревне! А то я вас всех измучала, и деньги мы тратим…
— Нисколько, нисколько. Ни разу еще не было с тех пор, как я женат,
чтоб я сказал, что лучше было бы иначе, чем как есть.
— Правда? — сказала она, глядя ему в глаза.
Он сказал это не думая, только чтоб утешить ее. Но когда он, взглянув
на нее, увидал, что эти правдивые милые глаза вопросительно устремлены
на него, он повторил то же уже от всей души. «Я решительно забываю ее»,
— подумал он. И он вспомнил то, что так скоро ожидало их.
— А скоро? Как ты чувствуешь? — прошептал он, взяв ее за обе руки.
— Я столько раз думала, что теперь ничего не думаю и не знаю.
— И не страшно?
Она презрительно усмехнулась.
— Ни капельки, — сказала она.
— Так если что, я буду у Катавасова.
— Нет, ничего не будет, и не думай. Я поеду с папа гулять на бульвар.
Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положе-
ние Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у
нее нет. Мы вчера говорили с мама и с Арсением (так она звала мужа сест-
ры Львовой) и решили тебя с ним напустить на Стиву. Это решительно не-
возможно. С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
— Ну что же мы можем? — сказал Левин.
— Все-таки ты будешь у Арсения, поговори с ним; он тебе скажет, что мы
решили.

— Ну, с Арсением я вперед на все согласен. Так я заеду к нему. Кстати,
если в концерт, то я с Натали и поеду. Ну, прощай.
На крыльце старый, еще холостой жизни, слуга Кузьма, заведывавший го-
родским хозяйством, остановил Левина.
— Красавчика (это была лошадь, левая дышловая, приведенная из деревни)
перековали, а все хромает, — сказал он. — Как прикажете?
Первое время в Москве Левина занимали лошади, приведенные из деревни.
Ему хотелось устроить эту часть как можно лучше и дешевле; но оказалось,
что свои лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика все-таки бра-
ли.
— Вели за коновалом послать, наминка, может быть.
— Ну, а для Катерины Александровны? — спросил Кузьма.
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве,
что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в
тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному ме-
сиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять руб-
лей. Теперь уже это казалось ему натурально.
— Вели извозчику привести пару в нашу карету, — сказал он.
— Слушаю-с.
И, так просто и легко разрешив благодаря городским условиям затрудне-
ние, которое в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания,
Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую.
Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомит-
ся с петербургским ученым, занимающимся социологией, и будет говорить с
ним о своей книге.
Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю,
непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него
со всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним
случилось в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: пер-
вая рюмка — коло’м, вторая соколо’м, а после третьей — мелкими пташечка-
ми. Когда Левин разменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей
лакею и швейцару, он невольно сообразил, что эти никому не нужные лив-
реи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Ки-
ти при намеке, что без ливреи можно обойтись, — что эти ливреи будут
стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от
святой до заговень, и каждый день тяжкой работы с раннего утра до позд-
него вечера, — и эта сторублевая бумажка еще шла коло’м. Но следующая,
размененная на покупку провизии к обеду для родных, стоившей двадцать
восемь рублей, хотя и вызвала в Левине воспоминание о том, что двадцать
восемь рублей — это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, ко-
сили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, — эта следующая
пошла все-таки легче. А теперь размениваемые бумажки уже давно не вызы-
вали таких соображений и летели мелкими пташечками. Соответствует ли
труд, положенный на приобретение денег, тому удовольствию, которое дос-
тавляет покупаемое на них, — это соображение уж давно было потеряно.
Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой нельзя
продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так
долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешев-
ле, чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких
расходах невозможно будет прожить весь год без долга, — и этот расчет
уже не имел никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в
банке, не спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра
купить говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него
всегда были деньги в банке. Но теперь деньги в банке вышли, и он не знал
хорошенько, откуда взять их. И это-то на минуту, когда Кити напомнила о
деньгах, расстроило его;но ему некогда было думать об этом.Он ехал, раз-
мышляя о Катавасове и предстоящем знакомстве с Метровым.

III

Левин в этот свой приезд сошелся опять близко с бывшим товарищем по
университету, профессором Катавасовым, с которым он не видался со време-
ни своей женитьбы. Катавасов был ему приятен ясностию и простотой своего
миросозерцания. Левин думал, что ясность миросозерцания Катавасова выте-
кала из бедности его натуры, Катавасов же думал, что непоследова-
тельность мысли Левина вытекала из недостатка дисциплины его ума; но яс-
ность Катавасова была приятна Левину, и обилие недисциплинованных мыслей
Левина было приятно Катавасову, и они любили встречаться и спорить.
Левин читал Катавасову некоторые места из своего сочинения, и они пон-
равились ему. Вчера, встретив Левина на публичной лекции, Катавасов ска-
зал ему, что известный Метров, которого статья так понравилась Левину,
находится в Москве и очень заинтересован тем, что ему сказал Катавасов о
работе Левина, и что Метров будет у него завтра в одиннадцать часов и
очень рад познакомиться с ним.
— Решительно исправляетесь, батюшка, приятно видеть, — сказал Катава-
сов, встречая Левина в маленькой гостиной. — Я слышу звонок и думаю: не
может быть, чтобы вовремя… Ну что, каковы черногорцы? По породе воины.
— А что? — спросил Левин.
Катавасов в коротких словах передал ему последнее известие и, войдя в
кабинет, познакомил Левина с невысоким, плотным, очень приятной наруж-
ности человеком. Это был Метров. Разговор остановился на короткое время
на политике и на том, как смотрят в высших сферах в Петербурге на пос-
ледние события. Метров передал известные ему из верного источника слова,
будто бы сказанные по этому случаю государем и одним из министров. Ката-
васов же слышал тоже за верное, что государь сказал совсем другое. Левин
постарался придумать такое положение, в котором и те и другие слова мог-
ли быть сказаны, и разговор на эту тему прекратился.
— Да вот написал почти книгу об естественных условиях рабочего в отно-
шении к земле, — сказал Катавасов. — Я не специалист, но мне понрави-
лось, как естественнику, то, что он не берет человечества как чего-то
вне зоологических законов, а, напротив, видит зависимость его от среды и
в этой зависимости отыскивает законы развития.
— Это очень интересно, — сказал Метров.
— Я, собственно, начал писать сельскохозяйственную книгу, но невольно,
занявшись главным орудием сельского хозяйства, рабочим, — сказал Левин,
краснея, — пришел к результатам совершенно неожиданным.
И Левин сжал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд.
Он знал, что Метров написал статью против общепринятого политико-эконо-
мического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в
нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и
спокойному лицу ученого.
— Но в чем же вы видите особенные свойства русского рабочего? — сказал
Метров. — В зоологических, так сказать, его свойствах или в тех услови-