Рубрики: КЛАССИКА

классическая литература

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

чувства к угнетению славян нет и не может быть.
— Может быть, для тебя нет. Но для других оно есть, — недовольно хму-
рясь, сказал Сергей Иванович. — В народе живы предания о православных
людях, страдающих под игом «нечестивых агарян». Народ услыхал о страда-
ниях своих братий и заговорил.
— Может быть, — уклончиво сказал Левин, — но я не вижу; я сам народ, я
и не чувствую этого.
— Вот и я, — сказал князь. — Я жил за границей, читал газеты и, приз-
наюсь, еще до болгарских ужасов никак не понимал, почему все русские так
вдруг полюбили братьев славян, а я никакой к ним любви не чувствую ? Я
очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действу-
ет. Но, приехав сюда, я успокоился — я вижу, что и кроме меня есть люди,
интересующиеся только Россией, а не братьями славянами. Вот и Констан-
тин.
— Личные мнения тут ничего не значат, — сказал Сергей Иваныч, — нет
дела до личных мнений, когда вся Россия — народ выразил свою волю.
— Да извините меня. Я этого не вижу. Народ и знать не знает, — сказал
князь.
— Нет, папа… как же нет? А в воскресенье в церкви? — сказала Долли,
прислушиваясь.к разговору. — Дай, пожалуйста, полотенце, — сказала она
старику, с улыбкой смотревшему на детей. — Уж не может быть, чтобы
все…
— Да что же в воскресенье в церкви? Священнику велели прочесть. Он
прочел. Они ничего не поняли, вздыхали, как при всякой проповеди, — про-
должал князь. — Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное
дело в церкви, ну они вынули по копейке и дали. А на что — они сами не
знают.
— Народ не может не знать; сознание своих судеб всегда есть в народе,
и в такие минуты, как нынешние, оно выясняется ему, — утвердительно ска-
зал Сергей Иванович, взглядывая на старика пчельника.
Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными во-
лосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высо-
ты своего роста глядя на господ, очевидно ничего не понимая и не желая
понимать.
— Это так точно, — значительно покачивая головой, сказал он на слова
Сергея Ивановича.
— Да вот спросите у него. Он ничего не знает и не думает, — сказал Ле-
вин. — Ты слышал, Михайлыч, об войне? — обратился он к нему. — Вот что в
церкви читали? Ты что же думаешь? Надо нам воевать за христиан?
— Что ж нам думать? Александр Николаевич, император, нас обдумал, он
нас и обдумает во всех делах.Ему видней… Хлебушка не принесть ли еще?
Парнишке еще дать? — обратился он к Дарье Александровне, указывая на
Гришу, который доедал корку.
— Мне не нужно спрашивать, — сказал Сергей Иванович, — мы видели и ви-
дим сотни и сотни людей, которые бросают все, чтобы послужить правому
делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают свою мысль
и цель. Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят зачем. Что
же это значит?
— Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в
восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а
десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных лю-
дей, которые всегда готовы — в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию…
— Я тебе говорю, что не сотни и не люди бесшабашные, а лучшие предста-
вители народа! — сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто он
защищал последнее свое достояние. — А пожертвования? Тут уж прямо весь
народ выражает свою волю.
— Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря во-
лостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем
идет дело. Остальные же восемьдесят миллионов, как Михайлыч, не только
не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо
бы выражать свою волю. Какое же мы имеем право говорить, что это воля
народа?

XVI

Опытный в диалектике Сергей Иванович, не возражая, тотчас же перенес
разговор в другую область.
— Да, если ты хочешь арифметическим путем узнать дух народа, то, разу-
меется, достигнуть этого очень трудно. И подача голосов не введена у нас
и не может быть введена, потому что не выражает воли народа; но для это-
го есть другие пути. Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем.
Не говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море
народа и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на
общество в тесном смысле. Все разнообразнейшие партии мира интеллиген-
ции, столь враждебные прежде, все слились в одно. Всякая рознь кончи-
лась, все общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную
силу, которая захватила их и несет в одном направлении.
— Да это газеты все одно говорят, — сказал князь. — Это правда. Да уж
так-то все одно, что точно лягушки перед грозой. Из-за них и не слыхать
ничего.
— Лягушки ли, не лягушки, — я газет не издаю и защищать их не хочу; но
я говорю о единомыслии в мире интеллигенции, — сказал Сергей Иванович,
обращаясь к брату.
Левин хотел отвечать, но старый князь перебил его.
— Ну, про это единомыслие еще другое можно сказать, — сказал князь. —
Вот у меня зятек, Степан Аркадьич, вы его знаете, Он теперь получает
место члена от комитета комиссии и еще что-то, я не помню. Только делать
там нечего — что ж, Долли, это не секрет! — а восемь тысяч жалованья.
Попробуйте, спросите у него, полезна ли его служба, — он вам докажет,
что самая нужная. И он правдивый человек, но нельзя же не верить в
пользу восьми тысяч.
— Да, он просил передать о получении места Дарье Александровне, — не-
довольно сказал Сергей Иванович, полагая, что князь говорит некстати.
— Так-то и единомыслие газет. Мне это растолковали: как только война,
то им вдвое дохода. Как же им не считать, что судьбы народа и славян…
и все это?
— Я не люблю газет многих, но это несправедливо, — сказал Сергей Ива-

нович.
— Я только бы одно условие поставил, — продолжал князь. — Alphonse
Karr прекрасно это писал перед войной с Пруссией. «Вы считаете, что вой-
на необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну — в особый, передовой
легион и на штурм, в атаку, впереди всех!»
— Хороши будут редакторы, — громко засмеявшись, сказал Катавасов,
представив себе знакомых ему редакторов в этом избранном легионе.
— Да что ж, они убегут, — сказала Долли, — только помешают.
— А коли побегут, так сзади картечью или казаков с плетьми поставить,
— сказал князь.
— Да это шутка, и нехорошая шутка, извините меня, князь, — сказал Сер-
гей Иванович.
— Я не вижу, чтобы это была шутка, это… — начал было Левин, но Сер-
гей Иваныч перебил его.
— Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, — сказал
он. — И люди мысли исполняют свое дело, выражая общественное мнение. И
единодушие и полное выражение общественного мнения есть заслуга прессы и
вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а
теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один че-
ловек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг
и задаток силы.
— Но ведь не жертвовать только, а убивать турок, — робко сказал Левин.
— Народ жертвует и готов жертвовать для своей души, а не для убийства, —
прибавил он, невольно связывая разговор с теми мыслями, которые так его
занимали.
— Как для души? Это, понимаете, для естественника затруднительное вы-
ражение. Что же это такое душа? — улыбаясь, сказал Катавасов.
— Ах, вы знаете!
— Вот, ей-богу, ни малейшего понятия не имею!- с громким смехом сказал
Катавасов.
— «Я не мир, а меч принес», говорит Христос, — с своей стороны возра-
зил Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь, приводя то са-
мое место из евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.
— Это так точно, — опять повторил старик, стоявший около них, отвечая
на случайно брошенный на него взгляд.
— Нет, батюшка, разбиты, разбиты, совсем разбиты! — весело прокричал
Катавасов.
Левин покраснел от досады, не на то, что он был разбит, а на то, что
он не удержался и стал спорить.
«Нет, мне нельзя спорить с ними, — подумал он, — на них непроницаемая
броня, а я голый».
Он видел, что брата и Катавасова убедить нельзя, и еще менее видел
возможности самому согласиться с ними. То, что они проповедывали, была
та самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не мог согла-
ситься с тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели пра-
во, на основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы
краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и
мысль народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и убийстве. Он
не мог согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в
народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он
не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русс-
кий народ), а главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог
знать того, в чем состоит общее благо, но твердо знал, что достижение
этого общего блага возможно только при строгом исполнении того закона
добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и
проповедывать для каких бы то ни было общих целей. Он говорил вместе с
Михайлычем и народом, выразившим свою мысль в предании о призвании варя-
гов: «Княжите и владейте нами. Мы радостно обещаем полную покорность.
Весь труд, все унижения,все жертвы мы берем на себя; но не мы судим и
решаем». А теперь народ, по словам Сергей Иванычей, отрекался от этого,
купленного такой дорогой ценой, права.
Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть непогреши-
мый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движе-
ние в пользу славян? Но все это были мысли, которые ничего не могли ре-
шить. Одно несомненно можно было видеть — это то, что в настоящую минуту
спор раздражал Сергея Ивановича, и потому спорить было дурно; и Левин
замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от
дождя лучше идти домой.

XVII

Князь и Сергей Иваныч сели в тележку и поехали; остальное общество,
ускорив шаг, пешком пошло домой.
Но туча, то белея, то чернея, так быстро надвигалась, что надо было
еще прибавить шага, чтобы до дождя поспеть домой. Передовые ее, низкие и
черные, как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали по
небу. До дома еще было шагов двести, а уже поднялся ветер, и всякую се-
кунду можно было ждать ливня.
Дети с испуганным и радостным визгом бежали впереди. Дарья Александ-
ровна, с трудом борясь с своими облепившими ее ноги юбками, уже не шла,
а бежала, не спуская с глаз детей. Мужчины, придерживая шляпы, шли
большими шагами. Они были уже у самого крыльца, как большая капля удари-
лась и разбилась о край железного желоба. Дети и за ними большие с весе-
лым говором вбежали под защиту крыши.
— Катерина Александровна? — спросил Левин у встретившей их в передней
Агафьи Михайловны с платками и пледами.
— Мы думали, с вами, — сказала она.
— А Митя?
— В Колке, должно быть, и няня с ними.
Левин схватил пледы и побежал в Колок.
В этот короткий промежуток времени туча уже настолько надвинулась сво-
ей серединой на солнце, что стало темно, как в затмение. Ветер упорно,
как бы настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и цвет
с лип и безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал все в од-
ну сторону: акации, цветы, лопухи, траву и макушки дерев. Работавшие в
саду девки с визгом пробежали под крышу людской. Белый занавес проливно-
го дождя уже захватывал весь дальний лес и половину ближнего поля и
быстро подвигался к Колку. Сырость дождя, разбивавшегося на мелкие кап-
ли, слышалась в воздухе.
Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него плат-
ки, Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом,
как вдруг все вспыхнуло, загорелась вся земля и как будто над головой
треснул свод небес. Открыв ослепленные глаза, Левин сквозь густую завесу

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

нятии народном очень твердо определены требования на известную, как они
называют, «господскую» деятельность. И они не допускают, чтобы господа
выходили из определившейся в их понятии рамки.
— Может быть; но ведь это такое удовольствие, какого я в жизнь свою не
испытывал. И дурного ведь ничего нет. Не правда ли? — отвечал Левин. —
Что же делать, если им не нравится. А впрочем, я думаю, что ничего. А?
— Вообще, — продолжал Сергей Иванович, — ты, как я вижу, доволен своим
днем.
— Очень доволен. Мы скосили весь луг. И с каким стариком я там подру-
жился! Это ты не можешь себе представить, что за прелесть!
— Ну, так доволен своим днем. И я тоже. Во-первых, я решил две шахмат-
ные задачи, и одна очень мила, — открывается пешкой. Я тебе покажу. А
потом думал о нашем вчерашнем разговоре.
— Что? о вчерашнем разговоре? — сказал Левин, блаженно щурясь и отду-
ваясь после оконченного обеда и решительно не в силах вспомнить, какой
это был вчерашний разговор.
— Я наложу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается в том,
что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес обще-
го блага должен быть у всякого человека, стоящего на известной степени
образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересо-
ванная материально деятельность. Вообще ты натура слишком
prime-sautiere, как говорят французы; ты хочешь страстной, энергической
деятельности или ничего.
Левин слушал брата и решительно ничего не понимал и не хотел понимать.
Он только боялся, как бы брат не спросил его такой вопрос, по которому
будет видно, что он ничего не слышал.
— Так-то, дружок, — сказал Сергей Иванович, трогая его по плечу.
— Да, разумеется. Да что же! Я не стою за свое, — отвечал Левин с
детскою, виноватою улыбкой. «О чем бишь я спорил? — думал он. — Разуме-
ется, и я прав и он прав, и все прекрасно. Надо только пойти в контору
распорядиться». Он встал, потягиваясь и улыбаясь.
Сергей Иванович тоже улыбнулся.
— Хочешь пройтись, пойдем вместе, — сказал он, не желая расставаться с
братом, от которого так и веяло свежестью и бодростью. — Пойдем, зайдем
и в контору, если тебе нужно.
— Ах, батюшки! — вскрикнул Левин так громко, что Сергей Иванович испу-
гался.
— Что, что ты?
— Что рука Агафьи Михайловны? — сказал Левин,. ударяя себя по голове.
— Я и забыл про нее.
— Лучше гораздо.
— Ну, все-таки я сбегаю к ней. Ты не успеешь шляпы надеть, я вернусь.
И он, как трещотка, загремел каблуками, сбегая с лестницы.

VII

В то время как Степан Аркадьич приехал в Петербург для исполнения са-
мой естественной, известной всем служащим, хотя и непонятной для неслу-
жащих, нужнейшей обязанности, без которой нет возможности служить, — на-
помнить о себе в министерстве, — и при исполнении этой обязанности, взяв
почти все деньги из дому, весело и приятно проводил время и на скачках и
на дачах, Долли с детьми переехала в деревню, чтоб уменьшить сколько
возможно расходы. Она переехала в свою приданую деревню Ергушово, ту са-
мую, где весной был продан лес и которая была в пятидесяти верстах от
Покровского Левина.
В Ергушове большой старый дом был давно сломан, и еще князем был отде-
лан и увеличен флигель. Флигель лет двадцать тому назад, когда Долли бы-
ла ребенком, был поместителен и удобен, хоть и стоял, как все флигеля,
боком к выездной аллее и к югу. Но теперь флигель этот был стар и гнил.
Когда еще Степан Аркадьич ездил весной продавать лес, Долли просила его
оомотреть дом и велеть поправить что нужно. Степан Аркадьич, как и все
виноватые мужья, очень заботившийся об удобствах жены, сам осмотрел дом
и сделал распоряжения обо всем, по его понятию, нужном. По его понятию,
надо была перебить кретоном всю мебель, повесить гардины, расчистить
сад, сделать мостик у пруда и посадить цветы; но он забыл много других
необходимых вещей, недостаток которых потом измучал Дарью Александровну.
Как ни старался Степан Аркадьич быть заботливым отцом и мужем, он ни-
как не мог помнить, что у него есть жена и дети. У него были холостые
вкусы, только с ними он соображался. Вернувшись в Москву, он с гордостью
объявил жене, что все приготовлено, что дом будет игрушечка и что он ей
очень советует ехать. Степану Аркадьичу отъезд жены в деревню был очень
приятен во всех отношениях: и детям здорово, и расходов меньше , и ему
свободнее. Дарья же Александровна считала переезд в деревню на лето не-
обходимым для детей, в особенности для девочки, которая не могла попра-
виться после скарлатины, и, наконец, чтоб избавиться от мелких унижений,
мелких долгов дровянику, рыбнику, башмачнику, которые измучали ее. Сверх
того, отъезд был ей приятен еще и потому, что она мечтала залучить к се-
бе в деревню сестру Кити, которая должна была возвратиться из-за границы
в середине лета, и ей предписано было купанье. Кити писала с вод, что
ничто ей так не улыбается, как провести лето с Долли в Ергушове, полном
детских воспоминаний для них обеих.
Первое время деревенской жизни было для Долли очень трудное. Она жива-
ла в деревне в детстве, и у ней осталось впечатление, что деревня есть
спасение от всех городских неприятностей, что жизнь там хотя и не краси-
ва (с этим Долли легко мирилась), зато дешева и удобна: все есть, все
дешево, все можно достать, и детям хорошо. Но теперь, хозяйкой приехав в
деревню, она увидела, что это все совсем не так, как она думала.
На другой день по их приезде пошел проливной дождь, и ночью потекло в
коридоре и в детской, так что кроватки перенесли в гостиную. Кухарки
людской не было; из девяти коров оказались, по словам скотницы, одни
тельные, другие первым теленком, третьи стары, четвертые тугосиси; ни
масла, ни молока даже детям недоставало. Яиц не было. Курицу нельзя было
достать; жарили и варили старых, лиловых, жилистых петухов. Нельзя было
достать баб, чтобы вымыть полы, — все были на картошках. Кататься нельзя
было, потому что одна лошадь заминалась и рвала в дышле. Купаться было
негде, — весь берег реки был истоптан скотиной и открыт с дороги; даже
гулять нельзя было ходить, потому что скотина входила в сад через сло-

манный забор, и был один страшный бык, который ревел и потому, должно
быть, бодался. Шкафов для платья не было. Какие были, те не закрывались
и сами открывались, когда проходили мимо их. Чугунов и корчаг не было;
котла для прачечной и даже гладильной доски для девичьей не было.
Первое время, вместо спокойствия и отдыха попав на эти страшные, с ее
точки зрения, бедствия, Дарья Александровна была в отчаянии: хлопотала
изо всех сил, чувствовала безвыходность положения и каждую минуту удер-
живала слезы, навертывавшиеся ей на глаза. Управляющий, бывший вахмистр,
которого Степан Аркадьич полюбил и определил из швейцаров за его краси-
вую и почтительную наружность, не принимал никакого участия в бедствиях
Дарьи Александровны, говорил почтительно: «Никак невозможно, такой народ
скверный», и ни в чем не помогал.
Положение казалось безвыходным. Но в доме Облонских, как и во всех се-
мейных домах, было одно незаметное, но важнейшее и полезнейшее лицо —
Матрена Филимоновна. Она успокоивала барыню, уверяла ее, что все образу-
ется (это было ее слово, и от нее перенял его Матвей), и сама, не торо-
пясь и не волнуясь, действовала.
Она тотчас же сошлась с приказчицей и в первый же день пила с нею и с
приказчиком чай под акациями и обсуждала все дела. Скоро под акациями
учредился клуб Матрены Филимоновны, и тут, через этот клуб, состоявший
из приказчицы, старосты и конторщика, стали понемногу уравниваться труд-
ности жизни, и через неделю действительно все образовалось. Крышу почи-
нили, кухарку, куму старостину, достали, кур купили, молока стало доста-
вать и загородили жердями сад, каток сделал плотник, к шкафам приделали
крючки, и они стали отворяться не произвольно, и гладильная доска, обер-
нутая солдатским сукном, легла с ручки кресла на комод, и в девичьей за-
пахло утюгом.
— Ну вот! а вс° отчаивались, — сказала Матрена Филимоновна, указывая
на доску.
Даже построили из соломенных щитов купальню. Лили стала купаться, и
для Дарьи Александровны сбылись хотя отчасти ее ожидания, хотя не спо-
койной, но удобной деревенской жизни. Спокойною с шестью детьми Дарья
Александровна не могла быть. Один заболевал, другой мог заболеть,
третьему недоставало чего-нибудь, четвертый выказывал признаки дурного
характера, и т. д. и т. д. Редко, редко выдавались короткие спокойные
периоды. Но хлопоты и беспокойства эти были для Дарьи Александровны
единственно возможным счастьем. Если бы не было этого, она бы оставалась
одна со своими мыслями о муже, который не любил ее. Но кроме того, как
ни тяжелы были для матери страх болезней, самые болезни и горе в виду
признаков дурных наклонностей в детях, — сами дети выплачивали ей уж те-
перь мелкими радостями за ее горести. Радости эти были так мелки, что
они незаметны были, как золото в песке, и в дурные минуты она видела од-
ни горести, один песок; но были и хорошие минуты, когда она видела одни
радости, одно золото.
Теперь, в уединении деревни, она чаще и чаще стала сознавать эти ра-
дости.. Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убе-
дить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим
детям; все-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные де-
ти, все шестеро, все в разных родах, но такие, какие редко бывают, — и
была счастлива ими и гордилась ими.

VIII

В конце мая, когда уже все более или менее устроилось, она получила
ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, про-
ся прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой
возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья
Александровна жила одна в деревне.
Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне прича-
щать всех своих детей. Дарья Александровна в своих задушевных, философс-
ких разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их сво-
им вольнодумством относительно религии. У ней была своя странная религия
метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах
церкви. Но в семье она — и не для того только, чтобы показывать пример,
а от всей души — строго исполняла все церковные требования, и то, что
дети около года не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным
одобрением и сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это
теперь летом.
Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех
детей. Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки,
пришиты пуговки и приготовлены ленты. Одно платье на Таню, которое взя-
лась шить англичанка, испортило много крови Дарье Александровне. Англи-
чанка, перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и
совсем было испортила платье. Тане подхватило плечи так, что видеть было
больно. Но Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пе-
леринку. Дело поправилось, но с англичанкой произошла было почти ссора.
Наутро, однако, все устроилось, и к девяти часам — срок, до которого
просили батюшку подождать с обедней, — сияющие радостью, разодетые дети
стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.
В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены
Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная за-
ботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.
Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением.
Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом,
чем больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она
видела, как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием
и волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а
для того, чтоб она, как мать этих прелестей, не испортила общего впечат-
ления. И, посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась довольна
собой. Она была хороша. Не так хороша, как она, бывало, хотела быть хо-
роша на бале, но хороша для той цели, которую она теперь имела в виду.
В церкви никого, кроме мужиков и дворников и их баб, не было. Но Дарья
Александровна видела, или ей казалось, что видела, восхищение, возбужда-
емое ее детьми и ею. Дети не только были прекрасны собой в своих наряд-
ных платьицах, но они были милы тем, как хорошо они себя держали. Алеша,
правда, стоял не совсем хорошо: он все поворачивался и хотел видеть сза-
ди свою курточку; но все-таки он был необыкновенно мил. Таня стояла как
большая и смотрела за маленькими. Но меньшая, Лили, была прелестна своим
наивным удивлением пред всем, и трудно было не улыбнуться, когда, при-
частившись, она сказала: «Please, some more».
Возвращаясь домой, дети чувствовали, что что-то торжественное соверши-
лось, и были очень смирны.
Все шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

спросонков стонущем и безразлично по привычке призывавшем то бога, то
черта, была совсем не так далека, как ему прежде казалось. Она была и в
нем самом — он это чувствовал. Не нынче, так завтра, не завтра, так че-
рез тридцать лет, разве не все равно? А что такое была эта неизбежная
смерть, — он не только не знал, не только никогда и не думал об этом, но
не умел и не смел думать об этом.
«Я работаю, я хочу сделать что-то, а я и забыл, что все кончится, что
— смерть».
Он сидел на кровати в темноте, скорчившись и обняв свои колени, и,
сдерживая дыхание от напряжения мысли, думал. Но чем более он напрягал
мысль, тем только яснее ему становилось, что это несомненно так, что
действительно он забыл, просмотрел в жизни одно маленькое обстоятельство
— то, что придет смерть и все кончится, что ничего и не стоило начинать
и что помочь этому никак нельзя.Да, это ужасно, но это так.
«Да ведь я жив еще. Теперь-то что же делать, что делать?» — говорил он
с отчаянием. Он зажег свечу и осторожно встал и пошел к зеркалу и стал
смотреть свое лицо и волосы. Да, в висках были седые волосы. Он открыл
рот. Зубы задние начинали портиться. Он обнажил свои мускулистые руки.
Да, силы много. Но и у Николеньки, который там дышит остатками легких,
было тоже здоровое тело. И вдруг ему вспомнилось, как они детьми вместе
ложились спать и ждали только того, чтобы Федор Богданыч вышел за дверь,
чтобы кидать друг в друга подушками и хохотать, хохотать неудержимо, так
что даже страх пред Федором Богданычем не мог остановить это через край
бившее и пенящееся сознание счастья жизни. «А теперь эта скривившаяся
пустая грудь… и я, не знающий, зачем и что со мной будет…»
— Кха! Мха! А, черт! Что возишься, что ты не спишь? — окликнул его го-
лос брата.
— Так, я не знаю, бессонница.
— А я хорошо спал, у меня теперь уж нет пота. Посмотри, пощупай рубаш-
ку. Нет пота?
Левин пощупал, ушел за перегородку, потушил свечу, но долго еще не
спал. Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как предс-
тавился новый неразрешимый вопрос — смерть.
«Ну, он умирает, ну, он умрет к весне, ну, как помочь ему? Что я могу
сказать ему? Что я знаю про это? Я и забыл, что это есть».

XXXII

Левин уже давно сделал замечание, что когда с людьми бывает неловко от
их излишней уступчивости, покорности, то очень скоро сделается невыноси-
мо от их излишней требовательности и придирчивости. Он чувствовал, что
это случится и с братом. И действительно, кротости брата Николая хватило
ненадолго. Он с другого же утра стал раздражителен и старательно приди-
рался к брату, затрогивая его за самые больные места.
Левин чувствовал себя виноватым и не мог поправить этого. Он чувство-
вал, что если б они оба не притворялись, а говорили то, что называется
говорить по душе, то есть только то, что они точно думают и чувствуют,
то они только бы смотрели в глаза друг другу, и Константин только бы го-
ворил: «Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь!» — а Николай только бы отвечал:
«Знаю, что умру; но боюсь, боюсь, боюсь!» И больше бы ничего они не го-
ворили, если бы говорили только по душе. Но этак нельзя было жить, и по-
тому, Константин пытался делать то, что он всю жизнь пытался и не умел
делать, и то, что, по его наблюдению,. многие так хорошо умели делать и
без чего нельзя жить: он пытался говорить не то, что думал, и постоянно
чувствовал, что это выходило фальшиво, что брат его ловит на этом и
раздражается этим.
На третий день Николай вызвал брата высказать опять ему свой план и
стал не только осуждать его, но стал умышленно смешивать его с коммуниз-
мом.
— Ты только взял чужую мысль, но изуродовал ее и хочешь прилагать к
неприложимому.
— Да я тебе говорю, что это не имеет ничего общего. Они отвергают
справедливость собственности, капитала, наследственности, а я, не отри-
цая этого главного стимула (Левину было противно самому, что он употреб-
лял такие слова, но с тех пор, как он увлекся своей работой, он невольно
стал чаще и чаще употреблять нерусские слова), хочу только регулировать
труд.
— То-то и есть, ты взял чужую мысль, отрезал от нее все, что составля-
ет ее силу, и хочешь уверить, что это что-то новое, — сказал Николай,
сердито дергаясь в своем галстуке.
— Да моя мысль не имеет ничего общего…
— Там, — злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай
Левин, — там по крайней мере есть прелесть, как бы сказать, геометричес-
кая — ясности, несомненностм. Может быть, это утопия. Но допустим, что
можно сделать изо всего прошедшего tabula rasa: нет собственности, нет
семьи, то и труд устрояется, Но у тебя ничего нет…
— Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом.
— А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущ-
ность, как христианство в первые века.
— Я только полагаю, что рабочую силу надо рассматривать с естествоис-
пытательской точки зрения, то есть изучить ее, признать ее свойства и…
— Да это совершенно напрасно. Эта сила сама находит, по степени своего
развития, известный образ деятельности. Везде были рабы, потом metayers;
и у нас есть испольная работа, есть аренда, есть батрацкая работа, — че-
го ты ищешь?
Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он
боялся, что это было правда, — правда то, что он хотел балансировать
между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возмож-
но.
— Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я
хочу устроить… — отвечал он горячо.
— Ничего ты не хочешь устроить; просто, как ты всю жизнь жил, тебе хо-
чется оригинальничать, показать, что ты не просто эксплуатируешь мужи-
ков, а с идеею.
— Ну, ты так думаешь, — и оставь! — отвечал Левин, чувствуя, что мус-
кул левой щеки его неудержимо прыгает.
— Ты не имел и не имеешь убеждений, а тебе только бы утешать свое са-

молюбие.
— Ну, и прекрасно, и оставь меня!
— И оставлю! И давно пора, и убирайся ты к черту! И очень жалею, что
приехал!
Как ни старался потом Левин успокоить брата, Николай ничего не хотел
слышать, говорил, что гораздо лучше разъехаться, и Константин видел, что
просто брату невыносима стала жизнь.
Николай уже совсем собрался уезжать, когда Константин опять пришел к
нему и ненатурально просил извинить, если чем-нибудь оскорбил его.
— А, великодушие! — сказал Николай и улыбнулся. — Если тебе хочется
быть правым, то могу доставить тебе это удовольствие. Ты прав, но я
все-таки уеду!
Пред самым только отъездом Николай поцеловался с ним и сказал,вдруг
странно серьезно взглянув на брата:
— Все-таки не поминай меня лихом, Костя! — И голос его дрогнул.
Это были единственные слова, которые были сказаны искренно. Левин по-
нял,что под этими словами подразумевалось: «Ты видишь и знаешь, что я
плох, и, может быть, мы больше не увидимся». Левин понял это, и слезы
брызнули у него из глаз. Он еще раз поцеловал брата, но ничего не мог и
не умел сказать ему.
На третий день после отъезда брата и Левин уехал за границу. Встретив-
шись на железной дороге с Щербацким, двоюродным братом Кити, Левин очень
удивил его своею мрачностью.
— Что с тобой?- спросил его Щербацкий.
— Да ничего, так, веселого на свете мало.
— Как мало? вот поедем со мной в Париж вместо какого-то Мюлуза. Пос-
мо’трите, как весело!
— Нет, уж я кончил. Мне умирать пора.
— Вот так штука!- смеясь, сказал Щербацкий. — Я только приготовился
начинать.
— Да и я так думал недавно, но теперь я знаю, что скоро умру.
Левин говорил то, что он истинно думал в это последнее время. Он во
всем видел только смерть или приближение к ней. Но затеянное им дело тем
более занимало его. Надо же было как-нибудь доживать жизнь, пока не
пришла смерть. Темнота покрывала для него все; но именно вследствие этой
темноты он чувствовал, что единственною руководительною нитью в этой
темноте было его дело, и он из последних сил ухватился и держался за не-
го.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Каренины, муж и жена, продолжали жить в одном доме, встречались каждый
день, но были совершенно чужды друг другу. Алексей Александрович за пра-
вило поставил каждый день видеть жену, для того чтобы прислуга не имела
права делать предположения, но избегал обедов дома. Вронский никогда не
бывал в доме Алексея Александровича, но Анна видела его вне дома, и муж
знал это.
Положение было мучительно для всех троих, и ни один из них не в силах
был бы прожить и одного дня в этом положении, если бы не ожидал, что оно
изменится и что это только временное горестное затруднение, которое
пройдет. Алексей Александрович ждал, что страсть эта пройдет, как и все
проходит, что все про это забудут и имя его останется неопозоренным. Ан-
на, от которой зависело это положение и для которой оно было мучительнее
всех, переносила его потому, что она не только ждала, но твердо была
уверена,что все это очень скоро развяжется и уяснится. Она решительно не
знала, что’ развяжет это положение, но твердо была уверена, что это
что-то придет теперь очень скоро. Вронский, невольно подчиняясь ей, тоже
ожидал чего-то независимого от него, долженствовавшего разъяснить все
затруднения.
В средине зимы Вронский провел очень скучную неделю. Он был приставлен
к приехавшему в Петербург иностранному принцу и должен был показывать
ему достопримечательности Петербурга. Вронский сам был представителен,
кроме того, обладал искусством держать себя достойно-почтительно и имел
привычку в обращении с такими лицами; потому он и был приставлен к прин-
цу. Но обязанность его показалась ему очень тяжела. Принц желал ничего
не упустить такого, про что дома у него спросят, видел ли он это в Рос-
сии; да и сам желал воспользоваться, сколько возможно, русскими удо-
вольствиями. Вронский обязан был руководить его в том и в другом. По ут-
рам они ездили осматривать достопримечательности, по вечерам участвовали
в национальных удовольствиях. Принц пользовался необыкновенным даже меж-
ду принцами здоровьем; и гимнастикой и хорошим уходом за своим телом он
довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он преда-
вался в удовольствиях, он был свеж, как большой зеленый глянцевитый гол-
ландский огурец. Принц много путешествовал и находил, что одна из глав-
ных выгод теперешней легкости путей сообщений состоит в доступности на-
циональных удовольствий. Он был в Испании и там давал серенады и сбли-
зился с испанкой, игравшею на мандолине. В Швейцарии убил гемза. В Анг-
лии скакал в красном фраке через заборы и на пари убил двести фазанов. В
Турции был в гареме, в Индии ездил на слоне и теперь в России желал вку-
сить всех специально русских удовольствий.
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого
труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами
русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и трой-
ки, и цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною
легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на коле-
ни цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и сос-
тоит весь русский дух?
В сущности из всех русских удовольствий более всего нравились принцу
французские актрисы, балетная танцовщица и шампанское с белою печатью.
Вронский имел привычку к принцам, — но, оттого ли, что он сам в послед-
нее время переменился, или от слишком большой близости с этим принцем, —
эта неделя показалась ему страшно тяжела. Он всю эту неделю не переста-
вая испытывал чувство, подобное чувству человека, который был бы прис-
тавлен к опасному сумасшедшему, боялся бы сумасшедшего и вместе, по бли-
зости к нему, боялся бы и за свой ум. Вронский постоянно чувствовал не-
обходимость, ни на секунду не ослаблять тона строгой официальной почти-
тельности, чтобы не быть оскорбленным. Манера обращения принца с теми
самыми лицами, которые, к удивлению Вронского, из кожи вон лезли, чтобы
доставлять ему русские удовольствия, была презрительна. Его суждения о
русских женщинах, которых он желал изучать, не раз заставляли Вронского

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

сили бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую силу, и мы не
должны поддаваться ему. Молитесь богу, просите его, Молитесь богу, —
повторил он поспешно.
Священник помолчал несколько времени, как бы задумавшись.
— Вы, как я слышал, собираетесь вступить в брак с дочерью моего прихо-
жанина и сына духовного, князя Щербацкого? — прибавил он с улыбкой. —
Прекрасная девица.
— Да, — краснея за священника, отвечал Левин. «К чему ему нужно спра-
шивать об этом на исповеди?» — подумал он.
И, как бы отвечая на его мысль, священник сказал ему:
— Вы собираетесь вступить в брак, и бог, может быть, наградит вас по-
томством, не так ли? Что же, какое воспитание можете дать вы вашим ма-
люткам, если не победите в себе искушение дьявола, влекущего вас к неве-
рию? — сказал он с кроткою укоризной. — Если вы любите свое чадо, то вы,
как добрый отец, не одного богатства, роскоши, почести будете желать
своему детищу; вы будете желать его спасения, его духовного просвещения
светом истины. Не так ли? Что же вы ответите ему, когда невинный малютка
спросит у вас: «Папаша! кто сотворил все, что прельщает меня в этом ми-
ре, — землю, воды, солнце, цветы, травы?» Неужели вы скажете ему: «Я не
знаю»? Вы не можете не знать, когда господь бог по великой милости своей
открыл вам это. Или дитя ваше спросит вас: «Что ждет меня в загробной
жизни?» Что вы скажете ему, когда вы ничего не знаете? Как же вы будете
отвечать ему? Предоставите его прелести мира и дьявола? Это нехорошо! —
сказал он и остановился, склонив голову набок и глядя на Левина добрыми,
кроткими глазами.
Левин ничего не отвечал теперь — не потому, что он не хотел вступать в
спор со священником, но потому, что никто ему не задавал таких вопросов;
а когда малютки его будут задавать эти вопросы, еще будет время поду-
мать, что отвечать.
— Вы вступаете в пору жизни, — продолжал священник, — когда надо изб-
рать путь и держаться его. Молитесь богу, чтоб он по своей благости по-
мог вам и помиловал, — заключил он. — «Господь и бог наш Иисус Христос,
благодатию и щедротами своего человеколюбия, да простит ти чадо…» — И,
окончив разрешительную молитву, священник благословил и отпустил его.
Вернувшись в этот день домой, Левин испытывал радостное чувство того,
что неловкое положение кончилось, и кончилось так, что ему не пришлось
лгать. Кроме того, у него осталось неясное воспоминание о том, что то,
что говорил этот добрый и милый старичок, было совсем не так глупо, как
ему показалось сначала, и что тут что-то есть такое, что нужно уяснить.
«Разумеется, не теперь, — думал Левин, — но когда-нибудь после». Ле-
вин, больше чем прежде, чувствовал теперь, что в душе у него что-то не-
ясно и нечисто и что в отношении к религии он находится в том же самом
положении, которое он так ясно видел и не любил в других и за которое он
упрекал приятеля своего Свияжского.
Проводя этот вечер с невестой у Долли, Левин был особенно весел и,
объясняя Степану Аркадьичу то возбужденное состояние, в котором он нахо-
дился, сказал, что ему весело, как собаке, которую учили скакать через
обруч и которая, поняв, наконец, и совершив то, что от нее требуется,
взвизгивает и, махая хвостом, прыгает от восторга на столы и окна.

II

В день свадьбы Левин, по обычаю (на исполнении всех обычаев строго
настаивали княгиня и Дарья Александровна), не видал своей невесты и обе-
дал у себя в гостинице со случайно собравшимися к нему тремя холостяка-
ми: Сергей Иванович, Катавасов, товарищ по университету, теперь профес-
сор естественных наук, которого, встретив на улице, Левин затащил к се-
бе, и Чириков, шафер, московский мировой судья, товарищ Левина по мед-
вежьей охоте. Обед был очень веселый. Сергей Иванович был в самом хоро-
шем расположении духа и забавлялся оригинальностью Катавасова. Катава-
сов, чувствуя, что его оригинальность оценена и понимаема, щеголял ею.
Чириков весело и добродушно поддерживал всякий разговор.
— Ведь вот, — говорил Катавасов, по привычке, приобретенной на кафед-
ре, растягивая свои слова, — какой был способный малый наш приятель
Константин Дмитрич. Я говорю про отсутствующих, потому что его уж нет. И
науку любил тогда, по выходе из университета, и интересы имел человечес-
кие; теперь же одна половина его способностей направлена на то, чтоб об-
манывать себя, и другая — чтоб оправдывать этот обман.
— Более решительного врага женитьбы, как вы, я не видал, — сказал Сер-
гей Иванович.
— Нет, я не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые делать ничего
не могут, должны делать людей, а остальные — содействовать их просвеще-
нию и счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охот-
ников, я не из их числа.
— Как я буду счастлив, когда узнаю, что вы влюбитесь!- сказал Левин. —
Пожалуйста, позовите меня на свадьбу.
— Я влюблен уже.
— Да, в каракатицу. Ты знаешь, — обратился Левин к брату, — Михаил Се-
меныч пишет сочинение о питании и…
— Ну, уж не путайте! Это все равно, о чем. Дело в том, что я точно
люблю каракатицу.
— Но она не помешает вам любить жену.
— Она-то не помешает, да жена помешает.
— Отчего же?
— А вот увидите. Вы вот хозяйство любите, охоту, — ну посмотрите!
— А нынче Архип был, говорил, что лосей пропасть в Прудном и два мед-
ведя, — сказал Чириков.
— Ну, уж вы их без меня возьмете.
— Вот и правда, — сказал Сергей Иванович. — Да и вперед простись с
медвежьею охотой, — жена не пустит!
Левин улыбнулся. Представление, что жена его не пустит, было ему так
приятно, что он готов был навсегда отказаться от удовольствия видеть
медведей.
— А ведь все-таки жалко, что этих двух медведей без вас возьмут. А
помните в Хапилове последний раз? Чудная была бы охота, — сказал Чири-
ков.
Левин не хотел его разочаровывать в том, что где-нибудь может быть

что-нибудь хорошее без нее, и потому ничего не сказал.
— Недаром установился этот обычай прощаться с холостою жизнью, — ска-
зал Сергей Иванович. — Как ни будь счастлив, все-таки жаль свободы.
— А признайтесь, есть это чувство, как у гоголевского жениха, что в
окошко хочется выпрыгнуть?
— Наверно есть, но не признается! — сказал Катавасов и громко захохо-
тал.
— Что же, окошко открыто… Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на
берлогу можно идти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, —
сказал, улыбаясь, Чириков.
— Ну вот ей-богу, — улыбаясь, сказал Левин, — что не могу найти в сво-
ей душе этого чувства сожаления о своей свободе!
— Да у вас в душе такой хаос теперь, что ничего не найдете, — сказал
Катавасов. — Погодите, как разберетесь немножко, то найдете!
— Нет, я бы чувствовал хотя немного, что, кроме своего чувства (он не
хотел сказать при нем — любви)… и счастия, все-таки жаль потерять сво-
боду… Напротив, я этой-то потере свободы и рад.
— Плохо! Безнадежный субъект!- сказал Катавасов. — Ну, выпьем за его
исцеление или пожелаем ему только, чтоб хоть одна сотая его мечтаний
сбылась. И это уж будет такое счастье, какое не бывало на земле!
Вскоре после обеда гости уехали, чтоб успеть переодеться к свадьбе.
Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз
спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свобо-
де, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? За-
чем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее же-
ланиями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!»
— «Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?» — вдруг шепнул ему
какой-то голос. Улыбка исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на
него нашло странное чувство. На него нашел страх и сомнение, сомнение во
всем.
«Что как она не любит меня? Что как она выходит за меня только для то-
го, чтобы выйти замуж? Что если она сама не знает того, что делает? —
спрашивал он себя. — Она может опомниться и, только выйдя замуж, поймет,
что не любит и не могла любить меня». И странные, самые дурные мысли о
ней стали приходить ему. Он ревновал ее к Вронскому, как год тому назад,
как будто этот вечер, когда он видел ее с Вронским, был вчера. Он подоз-
ревал, что она не все сказала ему.
Он быстро вскочил. «Нет, это так нельзя! — сказал он себе с отчаянием.
— Пойду к ней, спрошу, скажу последний раз: мы свободны, и не лучше ли
остановиться? Все лучше, чем вечное несчастие, позор, неверность!!» С
отчаянием в сердце и со злобой на всех людей, на себя, на нее он вышел
из гостиницы и поехал к ней.
Никто не ждал его. Он застал ее в задних комнатах. Она сидела на сун-
дуке и о чем-то распоряжалась с девушкой, разбирая кучи разноцветных
платьев, разложенных на спинках стульев и на полу.
— Ах! — вскрикнула она, увидав его и вся просияв от радости. — Как ты,
как же вы (до этого последнего дня она говорила ему то «ты», то «вы»)?
Вот не ждала! А я разбираю мои девичьи платья, кому какое…
— А! это очень хорошо!- сказал он, мрачно глядя на девушку.
— Уйди, Дуняша, я позову тогда, — сказала Кити. — Что с тобой? — спро-
сила она, решительно говоря ему «ты», как только девушка вышла. Она за-
метила его странное лицо, взволнованное и мрачное, и на нее нашел страх.
— Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, — сказал он с отчаянием в
голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза. Он уже ви-
дел по ее любящему правдивому лицу, что ничего не может выйти из того,
что он намерен был сказать, но ему все-таки нужно было, чтоб она сама
разуверила его. — Я приехал сказать, что еще время не ушло. Это все мож-
но уничтожить и поправить.
— Что? Я ничего не понимаю. Что с тобой?
— То, что я тысячу раз говорил и не могу не думать… то, что я не
стою тебя. Ты не могла согласиться выйти за меня замуж. Ты подумай. Ты
ошиблась. Ты подумай хорошенько. Ты не можешь любить меня… Если…
лучше скажи, — говорил он, не глядя на нее. — Я буду несчастлив. Пускай
все говорят, что хотят; все лучше, чем несчастье… Все лучше теперь.
пока есть время…
— Я не понимаю, — испуганно отвечала она, — то есть что ты хочешь от-
казаться… что не надо?
— Да, если ты не любишь меня.
— Ты с ума сошел! — вскрикнула она, покраснев от досады.
Но лицо его было так жалко, что она удержала свою досаду и, сбросив
платья с кресла, пересела ближе к нему.
— Что ты думаешь? скажи все.
— Я думаю, что ты не можешь любить меня. За что ты можешь любишь меня?
— Боже мой! что же я могу?.. — сказала она и заплакала.
— Ах, что я сделал! — вскрикнул он и, став пред ней на колени, стал
целовать ее руки.
Когда княгиня через пять минут вошла в комнату, она нашла их уже со-
вершенно помирившимися. Кити не только уверила его, что она его любит,
но даже, отвечая на его вопрос, за что она любит его, объяснила ему, за
что. Она сказала ему, что она любит его за то, что она понимает его все-
го, за то, что она знает, что’ он должен любить, и что все, что он лю-
бит, все хорошо. И это показалось ему вполне ясно. Когда княгиня вошла к
ним, они рядом сидели на сундуке, разбирали платья и спорили о том, что
Кити хотела отдать Дуняше то коричневое платье, в котором она была, ког-
да Левин ей сделал предложение, а он настаивал, чтоб это платье никому
не отдавать, а дать Дуняше голубое.
— Как ты не понимаешь? Она брюнетка, и ей не будет идти… У меня это
все рассчитано.
Узнав, зачем он приезжал, княгиня полушуточно-полусерьезно рассерди-
лась и услала его домой одеваться и не мешать Кити причесываться, так
как Шарль сейчас приедет.
— Она и так ничего не ест все эти дни и подурнела, а ты еще ее
расстраиваешь своими глупостями, — сказала она ему. — Убирайся, убирай-
ся, любезный.
Левин, виноватый и пристыженный, но успокоенный, вернулся в свою гос-
тиницу. Его брат, Дарья Александровна и Степан Аркадьич, все в полном
туалете, уже ждали его, чтобы благословить образом. Медлить некогда бы-
ло. Дарья Александровна должна была еще заехать домой, с тем чтобы взять
своего напомаженного и завитого сына, который должен был везти образ с
невестой. Потом одну карету надо было послать за шафером, а другую, ко-
торая отвезет Сергея Ивановича, прислать назад… Вообще соображений,
весьма сложных, было очень много. Одно было несомненно, что надо было не
мешкать, потому что уже половина седьмого.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

других и перестала обвинять себя.
«Эта холодность — притворство чувства, — говорила она себе. — Им нужно
только оскорбить меня и измучать ребенка, а я стану покоряться им! Ни за
что! Она хуже меня. Я не лгу по крайней мере». И тут же она решила, что
завтра же, в самый день рожденья Сережи, она поедет прямо в дом мужа,
подкупит людей, будет обманывать, но во что бы ни стало увидит сына и
разрушит этот безобразный обман, которым они окружили несчастного ребен-
ка.
Она поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек и обдумала план
действий. Она приедет рано утром, в восемь часов, когда Алексей Алек-
сандрович еще, верно, не вставал. Она будет иметь в руках деньги, кото-
рые даст швейцару и лакею, с тем чтоб они пустили ее, и, не поднимая ву-
аля, скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить и что
ей поручено поставить игрушки у кровати сына. Она не приготовила только
тех слов, которые она скажет сыну. Сколько она ни думала об этом, она
ничего не могла придумать.
На другой день, в восемь часов утра, Анна вышла одна из извозчичьей
кареты и позвонила у большого подъезда своего бывшего дома.
— Поди посмотри, чего надо. Какая-то барыня, — сказал Капитоныч, еще
не одетый, в пальто и калошах, выглянув в окно на даму, покрытую вуалем,
стоявшую у самой двери.
Помощник швейцара, незнакомый Анне молодой малый, только что отворил
ей дверь, как она уже вошла в нее и, вынув из муфты трехрублевую бумаж-
ку, поспешно сунула ему в руку.
— Сережа… Сергей Алексеич, — проговорила она и пошла было вперед.
Осмотрев бумажку, помощник швейцара остановил ее у другой стеклянной
двери.
— Вам кого надо? — спросил он.
Она не слышала его слов и ничего не отвечала.
Заметив замешательство неизвестной, сам Капитоныч вышел к ней, пропус-
тил в двери и спросил, что ей угодно.
— От князя Скородумова к Сергею Алексеичу, — проговорила она.
— Они не встали еще, — внимательно приглядываясь, сказал швейцар.
Анна никак не ожидала, чтобы та, совершенно не изменившаяся, обстанов-
ка передней того дома, где она жила девять лет, так сильно подействовала
на нее. Одно за другим, воспоминания, радостные и мучительные, поднялись
в ее душе, и она на мгновенье забыла, зачем она здесь.
— Подождать изволите? — сказал Капитоныч, снимая с нее шубку.
Сняв шубку, Капитоныч заглянул ей в лицо, узнал ее и молча низко пок-
лонился ей.
— Пожалуйте, ваше превосходительство, — сказал он ей.
Она хотела что-то сказать, но голос отказался произнести какие-нибудь
звуки; с виноватою мольбой взглянув на старика, она быстрыми легкими ша-
гами пошла на лестницу. Перегнувшись весь вперед и цепляясь калошами о
ступени, Капитоныч бежал за ней, стараясь перегнать ее.
— Учитель там, может, раздет. Я доложу.
Анна продолжала идти по знакомой лестнице, не понимая того, что гово-
рил старик.
— Сюда, налево пожалуйте. Извините, что нечисто. Они теперь в прежней
диванной, — отпыхиваясь, говорил швейцар. — Позвольте, повремените, ваше
превосходительство, я загляну, — говорил он и, обогнав ее, приотворил
высокую дверь и скрылся за нею. Анна остановилась, ожидая. — Только
проснулись, — сказал швейцар, опять выходя из двери.
И в ту минуту, как швейцар говорил это, Анна услыхала звук детского
зеванья. По одному голосу этого зеванья она узнала сына и как живого
увидала его пред собою.
— Пусти, пусти, поди! — заговорила она и вошла в высокую дверь. Напра-
во от двери стояла кровать, и на кровати сидел, поднявшись, мальчик в
одной расстегнуой рубашечке и, перегнувшись тельцем, потягиваясь, докан-
чивал зевок. В ту минуту, как губы его сходились вместе, они сложились в
блаженно-сонную улыбку, и с этою улыбкой он опять медленно и сладко по-
валился назад.
— Сережа! — прошептала она, неслышно подходя к нему.
Во время разлуки с ним и при том приливе любви, который она испытывала
все это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, ка-
ким она больше всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она
оставила его; он еще дальше стал от четырехлетнего, еще вырос и похудел.
Что это! Как худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как
изменился он с тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его фор-
мой головы, его губами, его мягкою шейкой и широкими плечиками.
— Сережа!- повторила она над самым ухом ребенка.
Он поднялся опять на локоть, поводил спутанною головой на обе стороны,
как бы отыскивая что-то, и открыл глаза. Тихо и вопросительно он погля-
дел несколько секунд на неподвижно стоявшую пред ним мать, потом вдруг
блаженно улыбнулся и, опять закрыв слипающиеся глаза, повалился, но не
назад, а к ней, к ее рукам.
— Сережа! Мальчик мой милый!- проговорила она, задыхаясь и обнимая ру-
ками его пухлое тело.
— Мама! — проговорил он, двигаясь под ее руками, чтобы разными местами
тела касаться ее рук.
Сонно улыбаясь, все с закрытыми глазами, он перехватился пухлыми ру-
чонками от спинки кровати за ее плечи, привалился к ней, обдавая ее тем
милым сонным запахом и теплотой, которые бывают только у детей, и стал
тереться лицом об ее шею и плечи.
— Я знал, — открывая глаза, сказал он. — Нынче мое рожденье. Я знал,
что ты придешь. Я встану сейчас.
И, говоря это, он засыпал.
Анна жадно оглядывала его; она видела, как он вырос и переменился в ее
отсутствие. Она узнавала и не узнавала его голые, такие большие теперь,
ноги, выпроставшиеся из одеяла, узнавала эти похуделые щеки, эти обре-
занные короткие завитки волос на затылке, в который она так часто цело-
вала его. Она ощупывала все это и не могла ничего говорить; слезы душили
ее.
— О чем же ты плачешь, мама? — сказал он, совершенно проснувшись. —
Мама, о чем ты плачешь? — прокричал он плаксивым голосом.
— Я? не буду плакать… Я плачу от радости. Я так давно не видела те-
бя. Я не буду, не буду, — сказала она, глотая слезы и отворачиваясь. —

Ну, тебе одеваться теперь пора, — оправившись, прибавила она, помолчав,
и, не выпуская его руки, села у его кровати на стул, на котором было
приготовлено платье.
— Как ты одеваешься без меня? Как… — хотела она начать говорить
просто и весело, но не могла и опять отвернулась.
— Я не моюсь холодною водой, папа не велел. А Василия Лукича ты не ви-
дала? Он придет. А ты села на мое платье! — и Сережа расхохотался.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
— Мама, душечка, голубушка! — закричал он, бросаясь опять к ней и об-
нимая ее. Как будто он теперь только, увидав ее улыбку, ясно понял, что
случилось. — Это не надо, — говорил он, снимая с нее шляпу. И, как будто
вновь увидав ее без шляпы, он опять бросился целовать ее.
— Но что же ты думал обо мне? Ты не думал, что я умерла?
— Никогда не верил.
— Не верил, друг мой?
— Я знал, я знал! — повторял он свою любимую фразу и, схватив ее руку,
которая ласкала его волосы, стал прижимать ее ладонью к своему рту и це-
ловать ее.

XXX

Василий Лукич между тем, не понимавший сначала, кто была эта дама, и
узнав из разговора, что это была та самая мать, которая бросила мужа и
которую он не знал, так как поступил в дом уже после нее, был в сомне-
нии, войти ли ему, или нет, или сообщить Алексею Александровичу. Сообра-
зив, наконец, то, что его обязанность состоит в том, чтобы поднимать Се-
режу в определенный час и что поэтому ему нечего разбирать, кто там си-
дит, мать или другой кто, а нужно исполнять свою обязанность, он оделся,
подошел к двери и отворил ее.
Но ласки матери и сына, звуки их голосов и то, что они говорили, — все
это заставило его изменить намерение. Он покачал головой и, вздохнув,
затворил дверь. «Подожду еще десять минут», — сказал он себе, откашлива-
ясь и утирая слезы.
Между прислугой дома в это же время происходило сильное волнение. Все
узнали, что приехала барыня, и что Капитоныч пустил ее, и что она теперь
в детской, а между тем барин всегда в девятом часу сам заходит в детс-
кую, и все понимали, что встреча супругов невозможна и что надо помешать
ей. Корней, камердинер, войдя в швейцарскую, спрашивал, кто и как про-
пустил ее, и, узнав, что Капитоныч принял и проводил ее, выговаривал
старику. Швейцар упорно молчал, но когда Корней сказал ему, что за это
его согнать следует, Капитоныч подскочил к нему и, замахав руками пред
лицом Корнея, заговорил:
— Да, вот ты бы не впустил! Десять лет служил, кроме милости ничего не
видал, да ты бы пошел теперь да и сказал: пожалуйте, мол, вон! Ты поли-
тику-то тонко понимаешь! Так-то! Ты бы про себя помнил, как барина оби-
рать да енотовые шубы таскать!
— Солдат! — презрительно сказал Корней и повернулся ко входившей няне.
— Вот судите, Марья Ефимовна: впустил, никому не сказал, — обратился к
ней Корней. — Алексей Александрович сейчас выйдут, пойдут в детскую.
— Дела, дела!- говорила няня. — Вы бы, Корней Васильевич, как-нибудь
задержали его, барина-то, а я побегу, как-нибудь ее уведу. Дела, дела!
Когда няня вошла в детскую, Сережа рассказывал матери о том, как они
упали вместе с Наденькой, покатившись с горы, и три раза перекувырну-
лись. Она слушала звуки его голоса, видела его лицо и игру выражения,
ощущала его руку, но не понимала того, что он говорил. Надо было ухо-
дить, надо было оставить его, — только одно это и думала и чувствовала
она. Она слышала и шаги Василия Лукича, подходившего к двери и кашлявше-
го, слышала и шаги подходившей няни; но сидела, как окаменелая, не в си-
лах ни начать говорить, ни встать.
— Барыня, голубушка!- заговорила няня, подходя к Анне и целуя ее руки
и плечи. — Вот бог привел радость нашему новорожденному. Ничего-то вы не
переменились.
— Ах, няня, милая, я не знала, что вы в доме, — на минуту очнувшись,
сказала Анна.
— Я не живу, я с дочерью живу, я поздравить пришла, Анна Аркадьевна,
голубушка!
Няня вдруг заплакала и опять стала целовать ее руку.
Сережа, сияя глазами и улыбкой и держась одною рукой за мать, другою
за няню, топотал по ковру жирными голыми ножками. Нежность любимой няни
к матери приводила его в восхищенье.
— Мама! Она часто ходит ко мне,и когда придет… — начал было он, но
остановился, заметив, что няня шепотом что-то сказала матери и что на
лице матери выразились испуг и что-то похожее на стыд, что так не шло к
матери.
Она подошла к нему.
— Милый мой! — сказала она.
Она не могла сказать прощай, но выражение ее лица сказало это, и он
понял. — Милый, милый Кутик!- проговорила она имя, которым звала его ма-
леньким, — ты не забудешь меня? Ты… — но больше она не могла говорить.
Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему! А
теперь она ничего не умела и не могла сказать. Но Сережа понял все, что
она хотела сказать ему. Он понял, что она была несчастлива и любила его.
Он понял даже то, что шепотом говорила няня. Он слышал слова: «Всегда в
девятом часу», и он понял, что это говорилось про отца и что матери с
отцом нельзя встречаться. Это он понимал, но одного он не мог понять:
почему на ее лице показались испуг и стыд?.. Она не виновата, а боится
его и стыдится чего-то. Он хотел сделать вопрос, который разъяснил бы
ему это сомнение, но не смел этого сделать: он видел, что она страдает,
и ему было жаль ее. Он молча прижался к ней и шепотом сказал:
— Еще не уходи. Он не скоро придет.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что гово-
рит, и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только го-
ворил об отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об отце думать.
— Сережа, друг мой, — сказала она, — люби его, он лучше и добрее меня,
и я пред ним виновата. Когда ты вырастешь, ты рассудишь.
— Лучше тебя нет!.. — с отчаянием закричал он сквозь слезы и, схватив
ее за плечи, изо всех сил стал прижимать ее к себе дрожащими от напряже-
ния руками.
— Душечка, маленький мой! — проговорила Анна и заплакала так же слабо,
по-детски, как плакал он.
В это время дверь отворилась, вошел Василий Лукич. У другой двери пос-
лышались шаги, и няня испуганным шепотом сказала:
— Идет, — и подала шляпу Анне.

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

мися глазами глядя на нее. — Я не ошибаюсь, что вы друг Анны. — Он снял
шляпу и, достав платок, отер им свою плешивевшую голову.
Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела на
него. Когда она осталась с ним наедине, ей вдруг сделалось страшно: сме-
ющиеся глаза и строгое выражение лица пугали ее.
Самые разнообразные предположения того, о чем он сбирается говорить с
нею, промелькнули у нее в голове: «Он станет просить меня переехать к
ним гостить с детьми, и я должна буду отказать ему; или о том, чтобы я в
Москве составила круг для Анны… Или не о Васеньке ли Весловском и его
отношениях к Анне? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя
виноватым?» Она предвидела все только неприятное, но не угадала того, о
чем он хотел говорить с ней.
— Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, — сказал он, —
помогите мне.
Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела на его энергическое
лицо, которое то все, то местами выходило на просвет солнца в тени лип,
то опять омрачалось тенью, и ожидала того, что он скажет дальше, но он,
цепляя тростью за щебень, молча шел подле нее.
— Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина из прежних друзей
Анны, — я не считаю княжну Варвару, — то я понимаю, что вы сделали это
не потому, что вы считаете наше положение нормальным, но потому, что вы,
понимая всю тяжесть этого положения, все так же любите ее и хотите по-
мочь ей. Так ли я вас понял? — спросил он, оглянувшись на нее.
— О да, — складывая зонтик, ответила Дарья Александровна, — но…
— Нет, — перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в нелов-
кое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была
остановиться. — Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести
положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне честь считать меня за
человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому я
чувствую его.
— Я понимаю, — сказала Дарья Александровна, невольно любуясь им, как
он искренно и твердо сказал это. — Но именно потому, что вы себя
чувствуете причиной, вы преувеличиваете, я боюсь, — сказала она. — Поло-
жение ее тяжело в свете, я понимаю.
— В свете это ад!- мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. — Нельзя
представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Пе-
тербурге в две недели… и я прошу вас верить этому.
— Да, но здесь, до тех пор, пока ни Анна… ни вы не чувствуете нужды
в свете…
— Свет! — с презрением сказал он. — Какую я могу иметь нужду в свете?
— До тех пор — а это может быть всегда — вы счастливы и спокойны. Я
вижу по Анне, что она счастлива, совершенно счастлива, она успела уже
сообщить мне, — сказала Дарья Александровна улыбаясь; и невольно, говоря
это, она теперь усумнилась в том, действительно ли Анна счастлива.
Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.
— Да, да, — сказал он. — Я знаю, что она ожила после всех ее страда-
ний; она счастлива. Она счастлива настоящим. Но я?.. я боюсь того, что
ожидает нас… Виноват, вы хотите идти?
— Нет, все равно.
— Ну, так сядемте здесь.
Дарья Александровна села на садовую скамейку в углу аллеи. Он остано-
вился пред ней.
— Я вижу, что она счастлива, — повторил он, и сомнение в том, счастли-
ва ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. — Но может ли это
так продолжаться? Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос;
но жребий брошен, — сказал он, переходя с русского на французский язык,
— и мы связаны на всю жизнь. Мы соединены самыми святыми для нас узами
любви. У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети. Но закон и все ус-
ловия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых
она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и
не хочет видеть. И это понятно. Но я не могу не видеть. Моя дочь по за-
кону — не моя дочь, а Каренина. Я не хочу этого обмана!- сказал он с
энергическим жестом отрицания и мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью
Александровну.
Она ничего не отвечала и только смотрела на него. Он продолжал:
— И завтра родится сын, мой сын, и он по закону — Каренин, он не нас-
ледник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни были
в семье и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими нет связи.
Они Каренины. Вы поймите тягость и ужас этого положения! Я пробовал го-
ворить про это Анне. Это раздражает ее. Она не понимает, и я не могу ей
высказать все. Теперь посмотрите с другой стороны. Я счастлив ее лю-
бовью, но я должен иметь занятия. Я нашел это занятие, и горжусь этим
занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших това-
рищей при дворе и по службе. И уже, без сомнения, не променяю этого дела
на их дело. Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам
ничего более не нужно для счастья. Я люблю эту деятельность. Cela n’est
pas un pis-aller, напротив…
Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он
путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что,
раз начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он не мог
говорить с Анной, он теперь высказывал все и что вопрос о его дея-
тельности в деревне находился в том же отделе задушевных мыслей, как и
вопрос о его отношениях к Анне.
— Итак, я продолжаю, — сказал он, очнувшись. — Главное же то, что, ра-
ботая, необходимо иметь убеждение, что дело мое не умрет со мною, что у
меня будут наследники, — а этого у меня нет. Представьте себе положение
человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не бу-
дут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет. Ведь
это ужасно!
Он замолчал, очевидно, в сильном волнении.
— Да, разумеется, я это понимаю. Но что же может Анна? — спросила
Дарья Александровна.
— Да, это приводит меня к цели моего разговора, — сказал он, с усилием
успокоиваясь. — Анна может, это зависит от нее… Даже для того, чтобы
просить государя об усыновлении, необходим развод. А это зависит от Ан-
ны. Муж ее согласен был на развод — тогда ваш муж совсем было устроил
это. И теперь, я знаю, он не отказал бы. Стоило бы только написать ему.

Он прямо отвечал тогда, что если она выразит желание, он не откажет. Ра-
зумеется, — сказал он мрачно, — это одна из этих фарисейских жестокос-
тей, на которые способны только эти люди без сердца. Он знает, какого
мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее
письма. Я понимаю, что ей мучительно. Но причины так важны, что надо
passer pardessus toutes ces finesses de sentiment. Il y va du bonheur et
de l’existence d’Anne et de ses enfants. Я о себе не говорю, хотя мне
тяжело, очень тяжело, — сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что
ему было тяжело. — Так вот, княгиня, я за вас бессовестно хватаюсь, как
за якорь спасения. Помогите мне уговорить ее писать ему и требовать раз-
вода!
— Да, разумеется, — задумчиво сказала Дарья Александровна, вспомнив
живо свое последнее свидание с Алексеем Александровичем. — Да, разумеет-
ся, — повторила она решительно, вспомнив Анну.
— Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб она написала. Я не
хочу и почти не могу говорить с нею про это.
— Хорошо, я поговорю. Но как же она сама не думает? — сказала Дарья
Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая странную новую привыч-
ку Анны щуриться. И ей вспомнилось, что Анна щурилась, именно когда дело
касалось задушевных сторон жизни. «Точно она на свою жизнь щурится, что-
бы не все видеть», — подумала Долли. — Непременно, я для себя и для нее
буду говорить с ней, — отвечала Дарья Александровна на его выражение
благодарности.
Они встали и пошли к дому.

XXII

Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза,
как бы спрашивая о том разговоре, который она имела с Вронским, но не
спросила словами.
— Кажется, уж пора к обеду, — сказала она. — Совсем мы не видались
еще. Я рассчитываю на вечер. Теперь надо идти одеваться. Я думаю, и ты
тоже. Мы все испачкались на постройке.
Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что
было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознамено-
вать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную об-
чистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на го-
лову.
— Вот все, что я могла сделать, — улыбаясь, сказала она Анне, которая
в третьем, опять в чрезвычайно простом, платье вышла к ней.
— Да, мы здесь очень чопорны, — сказала она, как бы извиняясь за свою
нарядность. — Алексей доволен твоим приездом, как он редко бывает
чем-нибудь. Он решительно влюблен в тебя, — прибавила она. — А ты не ус-
тала?
До обеда не было времени говорить о чем-нибудь. Войдя в гостиную, они
застали там уже княжну Варвару и мужчин в черных сюртуках. Архитектор
был во фраке. Вронский представил гостье доктора и управляющего. Архи-
тектора он познакомил с нею еще в больнице.
Толстый дворецкий, блестя круглым бритым лицом и крахмаленным бантом
белого галстука, доложил, что кушанье готово, и дамы поднялись. Вронский
попросил Свияжского подать руку Анне Аркадьевне, а сам подошел к Долли.
Весловский прежде Тушкевича подал руку княжне Варваре, так что Тушкевич
с управляющим и доктором пошли одни.
Обед, столовая, посуда, прислуга, вино и кушанье не только соот-
ветствовали общему тону новой роскоши дома, но, казалось, были еще рос-
кошнее и новее всего. Дарья Александровна наблюдала эту новую для себя
роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, — хотя и не надеясь ничего из всего
виденного применить к своему дому, так это все по роскоши было далеко
выше ее образа жизни, — невольно вникала во все подробности и задавала
себе вопрос, кто и как это все сделал. Васенька Весловский, ее муж и да-
же Свияжский и много людей, которых она знала, никогда не думали об этом
и верили на слово тому, что всякий порядочный хозяин желает дать по-
чувствовать своим гостям, именно, что все, что так хорошо у него устрое-
но, не стоило ему, хозяину, никакого труда, а сделалось само собой.
Дарья же Александровна знала, что само собой не бывает даже кашки к
завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве
должно было быть положено чье-нибудь усиленное внимание. И по взгляду
Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дво-
рецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и су-
пом, она поняла, что все делается и поддерживается заботами самого хозя-
ина. От Анны, очевидно, зависело все это не более, как от Весловского.
Она, Свияжский, княжна и Весловский были одинаково гости, весело пользу-
ющиеся тем, что для них было приготовлено.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор,
весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как уп-
равляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся не
робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия
в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным так-
том, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александ-
ровна.
Разговор зашел о том, как Тушкевич с Весловским одни ездили в лодке, и
Тушкевич стал рассказывать про последние гонки в Петербурге в Яхт-клубе.
Но Анна, выждав перерыв, тотчас же обратилась к архитектору, чтобы вы-
вести его из молчания.
— Николай Иваныч был поражен, — сказала она про Свияжского, — как вы-
росло новое строение с тех пор, как он был здесь последний раз; но я са-
ма каждый день бываю и каждый день удивляюсь, как скоро идет.
— С его сиятельством работать хорошо, — сказал с улыбкой архитектор
(он был с сознанием своего достоинства, почтительный и спокойный чело-
век). — Не то что иметь дело с губернскими властями. Где бы стопу бумаги
исписали, я графу доложу, потолкуем, и в трех словах.
— Американские приемы, — сказал Свияжский, улыбаясь.
— Да-с, там воздвигаются здания рационально…
Разговор перешел на злоупотребления властей в Соединенных Штатах, но
Анна тотчас же перевела его на другую тему, чтобы вызвать управляющего
из молчания.
— Ты видела когда-нибудь жатвенные машины? — обратилась она к Дарье
Александровне. — Мы ездили смотреть, когда тебя встретили. Я сама в пер-
вый раз видела.
— Как же они действуют? — спросила Долли.
— Совершенно как ножницы. Доска и много маленьких ножниц. Вот этак.
Анна взяла своими красивыми, белыми, покрытыми кольцами руками ножик и
вилку и стала показывать. Она, очевидно, видела, что из ее объяснения

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

на контракте в получении денег за последнюю треть леса. Все жалованье
уходило на домашние расходы и на уплату мелких непереводившихся долгов.
Денег совсем не было.
Это было неприятно, неловко и не должно было так продолжаться, по мне-
нию Степана Аркадьича. Причина этого, по его понятию, состояла в том,
что он получал слишком мало жалованья. Место, которое он занимал, было,
очевидно, очень хорошо пять лет тому назад, но теперь уж было не то.
Петров, директором банка, получал двенадцать тысяч; Свентицкий — членом
общества — получал семнадцать тысяч; Митин, основав банк, получал
пятьдесят тысяч. «Очевидно, я заснул, и меня забыли», — думал про себя
Степан Аркадьич. И он стал прислушиваться, приглядываться и к концу зимы
высмотрел место очень хорошее и повел на него атаку, сначала из Москвы,
через теток, дядей, приятелей, а потом, когда дело созрело, весной сам
поехал в Петербург. Это было одно из тех мест, которых теперь, всех раз-
меров, от тысячи до пятидесяти тысяч в год жалованья, стало больше, чем
прежде было теплых взяточных мест; это было место члена от комиссии сое-
диненного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог и
банковых учреждений. Место это, как и все такие места, требовало таких
огромных знаний и деятельности, которые трудно было соединить в одном
человеке. А так как человека, соединяющего эти качества, не было, то
все-таки лучше было, чтобы место это занимал честный, чем нечестный че-
ловек. А Степан Аркадьич был не только человек честный (без ударения),
но он был че’стный человек (с ударением), с тем особенным значением, ко-
торое в Москве имеет это слово, когда говорят: че’стный деятель,
че’стный писатель, че’стный журнал, че’стное учреждение, че’стное нап-
равление, и которое означает не только то, что человек или учреждение не
бесчестны, но и они способны при случае подпустить шпильку прави-
тельству. Степан Аркадьич вращался в Москве в тех кругах, где введено
было это слово, считался там ч’естным человеком и потому имел более, чем
другие, прав на это место.
Место это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог зани-
мать его, не оставляя своего казенного места. Оно зависело от двух ми-
нистерств, от одной дамы и от двух евреев; и всех этих людей, хотя они
были уже подготовлены, Степану Аркадьичу нужно было видеть в Петербурге.
Кроме того, Степан Аркадьич обещал сестре Анне добиться от Каренина ре-
шительного ответа о разводе. И, выпросив у Долли пятьдесят рублей, он
уехал в Петербург.
Сидя в кабинете Каренина и слушая его проект о причинах дурного состо-
яния русских финансов, Степан Аркадьич выжидал только минуты, когда тот
кончит, чтобы заговорить о своем деле и об Анне.
— Да, это очень верно, — сказал он, когда Алексей Александрович, сняв
pince-nez, без которого он не мог читать теперь, вопросительно посмотрел
на бывшего шурина, — это очень верно в подробностях, но все-таки принцип
нашего времени — свобода.
— Да, но я выставляю другой принцип, обнимающий принцип свободы, —
сказал Алексей Александрович, ударяя на слове «обнимающий» и надевая
опять pince-nez, чтобы вновь прочесть слушателю то место, где это самое
было сказано.
И, перебрав красиво написанную с огромными полями рукопись, Алексей
Александрович вновь прочел убедительное место.
— Я не хочу протекционной системы не для выгоды частных лиц, но для
общего блага — и для низших и для высших классов одинаково, -говорил он,
поверх pince-nez глядя на Облонского. — Но они не могут понять этого,
они заняты только личными интересами и увлекаются фразами.
Степан Аркадьич знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что
делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов
и были причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и
потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился.
Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
— Ах, кстати, — сказал Степан Аркадьич, — я тебя хотел попросить при
случае, когда ты увидишься с Поморским, сказать ему словечко о том, что
я бы очень желал занять открывающееся место члена комиссии от соединен-
ного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог.
Степану Аркадьичу название этого места, столь близкого его сердцу, уже
было привычно, и он, не ошибаясь, быстро выговаривал его.
Алексей Александрович расспросил, в чем состояла деятельность этой но-
вой комиссии, и задумался. Он соображал, нет ли в деятельности этой ко-
миссии чего-нибудь противоположного его проектам. Но, так как дея-
тельность этого нового учреждения была очень сложна и проекты его обни-
мали очень большую область, он не мог сразу сообразить этого и, снимая
pince-nez, сказал:
— Без сомнения, я могу сказать ему; но для чего ты, собственно, жела-
ешь занять это место?
— Жалованье хорошее, до девяти тысяч, а мои средства…
— Девять тысяч, — повторил Алексей Александрович и нахмурился. Высокая
цифра этого жалованья напомнила ему, что с этой стороны предполагаемая
деятельность Степана Аркадьича была противна главному смыслу его проек-
тов, всегда клонившихся к экономии.
— Я нахожу, и написал об этом записку, что в наше время эти огромные
жалованья суть признаки ложной экономической assiette нашего управления.
— Да как же ты хочешь? — сказал Степан Аркадьич. — Ну, положим, дирек-
тор банка получает десять тысяч, — ведь он стоит этого. Или инженер по-
лучает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!
— Я полагаю, что жалованье есть плата за товар, и оно должно подлежать
закону требованья и предложенья. Если же назначение жалованья отступает
от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института
два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок
тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры бан-
ков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не
имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жало-
ванье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по ли-
цеприятию. И тут есть злоупотребление, важное само по себе и вредно от-
зывающееся на государственной службе. Я полагаю…
Степан Аркадьич поспешил перебить зятя.
— Да, но ты согласись, что открывается новое, несомненно полезное уч-
реждение. Как хочешь, живое дело! Дорожат в особенности тем, чтобы дело
ведено было че’стно, — сказал Степан Аркадьич с ударением.

Но московское значение честного было непонятно для Алексея Александро-
вича.
— Честность есть только отрицательное свойство, — сказал он.
— Но ты мне сделаешь большое одолжение все-таки, — сказал Степан Ар-
кадьич, — замолвив словечко Поморскому. Так, между разговором…
— Да ведь это больше от Болгаринова зависит, кажется, — сказал Алексей
Александрович.
— Болгаринов с своей стороны совершенно согласен, — сказал Степан Ар-
кадьич, краснея.
Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он
в этот же день утром был у еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем
неприятное воспоминание. Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому
он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, ког-
да Болгаринов, очевидно нарочно, заставил его два часа дожидаться с дру-
гими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.
То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал
два часа в приемной у жида, или то, что в первый раз в жизни он не сле-
довал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще,
но ему было очень неловко. В эти два часа ожидания у Болгаринова Степан
Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая
в разговор с другими просителями и придумывая каламбур, который он ска-
жет о том, как он у жида дожидался, старательно скрывал от других и даже
от себя испытываемое чувство.
Но ему во все это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего:
оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: «было дело до жида, и я
дожидался», или от чего-нибудь другого. Когда же, наконец, Болгаринов с
чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и
почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть
это. И, теперь только вспомнив, покраснел.

XVIII

— Теперь у меня еще дело, и ты знаешь какое. Об Анне, — сказал, помол-
чав немного и стряхнув с себя это неприятное впечатление, Степан Ар-
кадьич.
Как только Облонский произнес имя Анны, лицо Алексея Александровича
совершенно изменилось: вместо прежнего оживления оно выразило усталость
и мертвенность.
— Что, собственно, вы хотите от меня? — повертываясь на кресле и за-
щелкивая свой pince-nez, сказал он.
— Решения, какого-нибудь решения, Алексей Александрович. Я обращаюсь к
тебе теперь («не как к оскорбленному мужу», — хотел сказать Степан Ар-
кадьич, но, побоявшись испортить этим дело, заменил это словами:) не как
к государственному человеку (что вышло некстати), а просто как к челове-
ку, и доброму человеку и христианину. Ты должен пожалеть ее, — сказал
он.
— То есть в чем же, собственно? — тихо сказал Каренин.
— Да, пожалеть ее. Если бы ты ее видел, как я, — я провел всю зиму с
нею, — ты бы сжалился над нею. Положение ее ужасно, именно ужасно.
— Мне казалось, — отвечал Алексей Александрович более тонким, почти
визгливым голосом, — что Анна Аркадьевна имеет все то, чего она сама хо-
тела.
— Ах, Алексей Александрович, ради бога, не будем делать рекриминаций!
Что прошло, то прошло, и ты знаешь, чего она желает и ждет, — развода.
— Но я полагал, что Анна Аркадьевна отказывается от развода в том слу-
чае, если я требую обязательства оставить мне сына. Я так и отвечал и
думал, что дело это кончено. И считаю его оконченным, — взвизгнул Алек-
сей Александрович.
— Но, ради бога, не горячись, — сказал Степан Аркадьич, дотрагиваясь
до коленки зятя. — Дело не кончено. Если ты позволишь мне рекапитюлиро-
вать, дело было так: когда вы расстались, ты был велик, как можно быть
великодушным; ты отдал ей все — свободу, развод даже. Она оценила это.
Нет, ты не думай. Именно оценила. До такой степени, что в эти первые ми-
нуты, чувствуя свою вину пред тобой, она не обдумала и не могла обдумать
всего. Она от всего отказалась. Но действительность, время показали, что
ее положение мучительно и невозможно.
— Жизнь Анны Аркадьевны не может интересовать меня, — перебил Алексей
Александрович, поднимая брови.
— Позволь мне не верить, — мягко возразил Степан Аркадьич. — Положение
ее и мучительно для нее и безо всякой выгоды для кого бы то ни было. Она
заслужила его, ты скажешь. Она знает это и не просит тебя; она прямо го-
ворит, что она ничего не смеет просить. Но я, мы все родные, все любящие
ее просим, умоляем тебя. За что она мучается? Кому от этого лучше?
— Позвольте, вы, кажется, ставите меня в положение обвиняемого, — про-
говорил Алексей Александрович.
— Да нет, да нет, нисколько, ты пойми меня, — опять дотрогиваясь до
его руки, -сказал Степан Аркадьич, как будто он был уверен, что это при-
косновение смягчает зятя. — Я только говорю одно: ее положение мучи-
тельно, и оно может быть облегчено тобой, и ты ничего не потеряешь. Я
тебе все так устрою, что ты не заметишь. Ведь ты обещал.
— Обещание дано было прежде. И я полагал, что вопрос о сыне решал де-
ло. Кроме того, я надеялся, что у Анны Аркадьевны достанет великоду-
шия… — с трудом, трясущимися губами, выговорил побледневший Алексей
Александрович.
— Она и предоставляет все твоему великодушию. Она просит, умоляет об
одном — вывести ее из того невозможного положения, в котором она нахо-
дится. Она уже не просит сына. Алексей Александрович, ты добрый человек.
Войди на мгновение в ее положение. Вопрос развода для нее, в ее положе-
нии, вопрос жизни и смерти. Если бы ты не обещал прежде, она бы помири-
лась с своим положением, жила бы в деревне. Но ты обещал, она написала
тебе и переехала в Москву. И вот в Москве, где каждая встреча ей нож в
сердце, она живет шесть месяцев, с каждым днем ожидая решения. Ведь это
все равно, что приговоренного к смерти держать месяцы с петлей на шее,
обещая, может быть, смерть, может быть, помилование. Сжалься над ней, и
потом я берусь все так устроить… Vos scrupules…
— Я не говорю об этом, об этом… — гадливо перебил его Алексей Алек-
сандрович. — Но, может быть, я обещал то, чего я не имел права обещать.
— Так ты отказываешь в том, что обещал?
— Я никогда не отказывал в исполнении возможного, но я желаю иметь
время обдумать, насколько обещанное возможно.
— Нет, Алексей Александрович! — вскакивая, заговорил Облонский, — я не
хочу верить этому! Она так несчастна, как только может быть несчастна
женщина, и ты не можешь отказать в такой…

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

дождя, отделявшую его теперь от Колка, с ужасом увидал прежде всего
странно изменившую свое положение зеленую макушу знакомого дуба в сере-
дине леса. «Неужели разбило?» — едва успел подумать Левин, как, все
убыстряя и убыстряя движение, макушка дуба скрылась за другими де-
ревьями, и он услыхал треск упавшего на другие деревья большого дерева.
Свет молнии, звук грома и ощущение мгновенно обданного холодом тела
слились для Левина в одно впечатление ужаса.
— Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! — проговорил он.
И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том,
чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее,
зная, что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.
Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашел их.
Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его. Две фи-
гуры в темных платьях (они прежде были в светлых), нагнувшись, стояли
над чем-то. Это были Кити и няня. Дождь уже переставал, и начинало свет-
леть, когда Левин подбежал к ним. У няни низ платья был сух, но на Кати
платье промокли насквозь и всю облепило ее. Хотя дождя уже не было, они
все еще стояли в том же положении, в которое они стали, когда разрази-
лась гроза. Обе стояли, нагнувшись над тележкой с зеленым зонтиком.
— Живы? Целы? Слава богу! — проговорил он, шлепая по неубравшейся воде
сбивавшеюся, полною воды ботинкой и подбегая к ним.
Румяное и мокрое лицо Кити было обращено к нему и робко улыбалось
из-под изменившей форму шляпы.
— Ну, как тебе не совестно! Я не понимаю, как можно быть такой неосто-
рожной! — с досадой напал он на жену.
— Я, ей-богу, не виновата. Только что хотели уйти, тут он развозился.
Надо было его переменить. Мы только что… — стала извиняться Кити.
Митя был цел, сух и не переставая спал.
— Ну, слава богу! Я не знаю, что говорю!
Собрали мокрые пеленки; няня вынула ребенка и понесла его. Левин шел
подле жены, виновато за свою досаду, потихоньку от няни, пожимая ее ру-
ку.

XVIII

В продолжение всего дня за самыми разнообразными разговорами, в кото-
рых он как бы только одной внешней стороной своего ума принимал участие,
Левин, несмотря на разочарование в перемене, долженствовавшей произойти
в нем, не переставал радостно слышать полноту своего сердца.
После дождя было слишком мокро, чтобы идти гулять; притом же и грозо-
вые тучи не сходили с горизонта и то там, то здесь проходили, гремя и
чернея, по краям неба. Все общество провело остаток дня дома.
Споров более не затевалось, а, напротив, после обеда все были в самом
хорошем расположении духа.
Катавасов сначала смешил дам своими оригинальными шутками, которые
всегда так нравились при первом знакомстве с ним, но потом, вызванный
Сергеем Ивановичем, рассказал очень интересные свои наблюдения о разли-
чии характеров и даже физиономий самок и самцов комнатных мух и об их
жизни. Сергей Иванович тоже был весел и за чаем, вызванный братом, изло-
жил свой взгляд на будущность восточного вопроса, и так просто и хорошо,
что все заслушались его.
Только одна Кити не могла дослушать его, — ее позвали мыть Митю.
Через несколько минут после ухода Кити и Левина вызвали к ней в детс-
кую.
Оставив свой чай и тоже сожалея о перерыве интересного разговора и
вместе с тем беспокоясь о том, зачем его звали, так как это случалось
только при важных случаях, Левин пошел в детскую.
Несмотря на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как ос-
вобожденный сорокамиллионный мир славян должен вместе с Россией начать
новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно но-
вое для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том,
зачем его звали, тревожили его, — как только он остался один, выйдя из
гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли. И все эти соображе-
ния о значении славянского элемента во всемирной истории показались ему
так ничтожны в сравнении с тем, что делалось в его душе, что он мгновен-
но забыл все это и перенесся в то самое настроение, в котором был нынче
утром.
Он не вспоминал теперь, как бывало прежде, всего хода мысли (этого не
нужно было ему). Он сразу перенесся в то чувство, которое руководило им,
которое было связано с этими мыслями, и нашел в душе своей это чувство
еще более сильным и определенным, чем прежде. Теперь с ним не было того,
что бывало при прежних придумываемых успокоениях, когда надо было восс-
тановить весь ход мысли для того, чтобы найти чувство. Теперь, напротив,
чувство радости и успокоения было живее, чем прежде, а мысль не поспева-
ла за чувством.
Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемнев-
шем уже небе и вдруг вспомнил: «Да, глядя на небо, я думал о том, что
свод, который я вижу, не есть неправда, и при этом что-то я не додумал,
что-то я скрыл от себя, — подумал он. — Но что бы там ни было, возраже-
ния не может быть. Стоит подумать — и все разъяснится!»
Уже входя в детскую, он вспомнил, что такое было то, что он скрыл от
себя. Это было то, что если главное доказательство божества есть его
откровение о том,что есть добро, то почему это откровение ограничивается
одною христианскою церковью? Какое отношение к этому откровению имеют
верования буддистов, магометан, тоже исповедующих и делающих добро?
Ему казалось, что у него есть ответ на этот вопрос; но он не успел еще
сам себе выразить его, как уже вошел в детскую.
Кити стояла с засученными рукавами у ванны над полоскавшимся в ней ре-
бенком и, заслышав шаги мужа, повернув к нему лицо, улыбкой звала его к
себе. Одною рукою она поддерживала под голову плавающего на спине и ко-
рячившего ножонки пухлого ребенка, другою она, равномерно напрягая мус-
кул, выжимала на него губку.
— Ну вот, посмотри, посмотри! — сказала она,когда муж подошел к ней. —
Агафья Михайловна права. Узнает.
Дело шло о том, что Митя с нынешнего дня, очевидно, несомненно уже уз-
навал всех своих.
Как только Левин подошел к ванне, ему тотчас же был представлен опыт,

и опыт вполне удался. Кухарка, нарочно для этого призванная, нагнулась к
ребенку. Он нахмурился и отрицательно замотал головой. Кити нагнулась к
нему, — он просиял улыбкой, уперся ручками в губку и запрукал губами,
производя такой довольный и странный звук, что не только Кити и няня, но
и Левин пришел в неожиданное восхищение.
Ребенка вынули на одной руке из ванны, окатили водой, окутали просты-
ней, вытерли и после пронзительного крика подали матери.
— Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, — сказала Кити мужу, после
того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном месте. — Я
очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил, что ничего
к нему не чувствуешь.
— Нет, разве я говорил, что я не чувствую? Я только говорил, что я ра-
зочаровался.
— Как, в нем разочаровался?
— Не то что разочаровался в нем, а в своем чувстве; я ждал больше. Я
ждал, что, как сюрприз, распустится во мне новое приятное чувство. И
вдруг вместо этого — гадливость, жалость…
Она внимательно слушала его через ребенка, надевая на тонкие пальцы
кольца, которые она снимала, чтобы мыть Митю.
— И главное, что гораздо больше страха и жалости, чем удовольствия.
Нынче после этого страха во время грозы я понял, как я люблю его.
Кити просияла улыбкой.
— А ты очень испугался? — сказала она. — И я тоже, но мне теперь
больше страшно, как уж прошло. Я пойду посмотреть дуб. А как мил Катава-
сов! Да и вообще целый день было так приятно. И ты с Сергеем Иванычем
так хорош, когда ты захочешь… Ну, иди к ним. А то после ванны здесь
всегда жарко и пар…

XIX

Выйдя из детской и оставшись один, Левин тотчас же опять вспомнил ту
мысль, в которой было что-то неясно.
Вместо того чтобы идти в гостиную, из которой слышны были голоса, он
остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на не-
бо.
Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч. Тучи сто-
яли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния и слышался дальний
гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и
смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его
Млечный Путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только
Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала мол-
ния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех
же местах.
«Ну, что же смущает меня?» — сказал себе Левин, вперед чувствуя, что
разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его ду-
ше.
«Да, одно очевидное, несомненное проявление божества — это законы доб-
ра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в
признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с
другими людьми в одно общество верующих, которое называют церковью. Ну,
а евреи, магометане, конфуцианцы, буддисты — что же они такое? — задал
он себе тот самый вопрос,который и казался ему опасным.
— Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без ко-
торого жизнь не имеет смысла? — Он задумался, но тотчас же поправил се-
бя. — Но о чем же я спрашиваю? — сказал он себе. — Я спрашиваю об отно-
шении к божеству всех разнообразных верований всего человечества. Я
спрашиваю об общем проявлении бога для всего мира со всеми этими туман-
ными пятнами. Что же я делаю? Мне лично, моему сердцу открыто несомненно
знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить
это знание.
Разве я не знаю, что звезды не ходят? — спросил он себя, глядя на из-
менившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. — Но я,
глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я
прав, говоря, что звезды ходят,
И разве астрономы могли бы понять и вычислить что-нибудь, если бы они
принимали в расчет все сложные разнообразные движения земли? Все удиви-
тельные заключения их о расстояниях, весе, движениях и возмущениях не-
бесных тел основаны только на видимом движении светил вокруг неподвижной
земли, на том самом движении, которое теперь передо мной и которое было
таким для миллионов людей в продолжение веков и было и будет всегда оди-
наково и всегда может быть поверено. И точно так же, как праздны и шатки
были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого не-
ба по отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и
шатки были бы и мои заключения, не основанные на том понимании добра,
которое для всех всегда было и будет одинаково и которое открыто мне
христианством и всегда в душе моей может быть поверено. Вопроса же о
других верованиях и их отношениях к божеству я не имею права и возмож-
ности решить».
— А, ты не ушел? — сказал вдруг голос Кити, шедшей тем же путем в гос-
тиную. — Что, ты ничем не расстроен? — сказала она, внимательно вгляды-
ваясь при свете звезд в его лицо.
Но она все-таки не рассмотрела бы его лица, если б опять молния,
скрывшая звезды, не осветила его. При свете молнии она рассмотрела все
его лицо и, увидав, что он спокоен и радостен, улыбнулась.ему.
«Она понимает, — думал он, — она знает, о чем я думаю. Сказать ей или
нет? Да, я скажу ей». Но в ту минуту, как он хотел начать говорить,она
заговорила тоже.
— Вот что, Костя! Сделай одолжение, — сказала она, — поди в угловую и
посмотри, как Сергею Ивановичу все устроили. Мне неловко. Поставили ли
новый умывальник?
— Хорошо, я пойду непременно, — сказал Левин, вставая и целуя ее.
«Нет, не надо говорить, — подумал он, когда она прошла вперед его. —
Это тайна, для меня одного нужная, важная и невыразимая словами.
Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило
вдруг, как я мечтал, — так же как и чувство к сыну. Никакого сюрприза
тоже не было. А вера — не вера — я не знаю, что это такое, — но чувство
это так же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе.
Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некс-
тати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей
души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и
раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и
буду молиться, — но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от все-
го, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бесс-

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

хуже всего, не послушался англичанки и был оставлен без сладкого пирога.
Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б
она была тут; но надо было поддержать распоряжение англичанки, и она
подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испорти-
ло немного общую радость.
Гриша плакал, говоря, что и Николенька свистал, но что вот его не на-
казали, и что он не от пирога плачет, — ему все равно, — но о том, что с
ним несправедливы. Это было слишком уже грустно, и Дарья Александровна
решилась, переговорив с англичанкой, простить Гришу и пошла к ней. Но
тут, проходя чрез залу, она увидала сцену, заполнившую такою радостью ее
сердце, что слезы выступали ей на глаза, и она сама простила преступни-
ка.
Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с та-
релкой. Под видом желания обеда для кукол, она попросила у англичанки
позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла
ее брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказа-
ния, он ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: «Ешь сама,
вместе будем есть… вместе».
На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего
добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не
отказываясь, ела свою долю.
Увидав мать, они испугались, но, вглядевшись в ее лицо, поняли, что
они делают хорошо, засмеялись и с полными пирогом ртами стали обтирать
улыбающиеся губы руками и измазали все свои сияющие лица слезами и ва-
реньем.
— Матушки!! Новое белое платье! Таня! Гриша! — говорила мать, стараясь
спасти платье, но со слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною
улыбкой.
Новые платья сняли, велели надеть девочкам блузки, а мальчикам старые
курточки и велели закладывать линейку — опять, к огорчению приказчика,
Бурого в дышло, — чтоб ехать за грибами и на купальню. Стон восторженно-
го визга поднялся в детской и не умолкал до самого отъезда на купальню.
Грибов набрали целую корзинку, даже Лили нашла березовый гриб. Прежде
бывало так, что мисс Гуль найдет и покажет ей; но теперь она сама нашла
большой березовый шлюпик, и был общий восторженный крик: «Лили нашла
шлюпик!»
Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и пошли в ку-
пальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лоша-
дей, лег, приминая траву, в тени березы и курил тютюн, а из купальни до-
носился до него неумолкавший детский веселый визг.
Хотя и хлопотливо было смотреть за всеми детьми и останавливать их ша-
лости, хотя и трудно было вспомнить и не перепутать все эти чулочки,
панталончики, башмачки с разных ног и развязывать, расстегивать и завя-
зывать тесемочки и пуговки, Дарья Александровна, сама для себя любившая
всегда купанье, считавшая его полезным для детей, ничем так не наслажда-
лась, как этим купаньем со всеми детьми. Перебирать все эти пухленькие
ножки, натягивая на них чулочки, брать в руки и окунать эти голенькие
тельца и слышать то радостные, то испуганные визги; видеть эти задыхаю-
щиеся, с открытыми, испуганными и веселыми глазами лица, этих брызгаю-
щихся своих херувимчиков было для нее большое наслаждение.
Когда уже половина детей были одеты, к купальне подошли и робко оста-
новились нарядные бабы, ходившие за сныткой и молочником. Матрена Фили-
моновна кликнула одну, чтобы дать ей высушить уроненную в воду простыню
и рубашку, и Дарья Александровна разговорилась с бабами. Бабы, сначала
смеявшиеся в руку и не понимавшее вопроса, скоро осмелились и разговори-
лись, тотчас же подкупив Дарью Александровну искренним любованьем
детьми, которое они выказывали.
— Ишь ты красавица, беленькая, как сахар, — говорила одна, любуясь на
Танечку и покачивая головой. — А худая….
— Да, больна была.
— Вишь ты, знать тоже купали, — говорила другая на грудного.
— Нет, ему только три-месяца, — отвечала с гордостью Дарья Александ-
ровна.
— Ишь ты!
— А у тебя есть дети?
— Было четверо, двое осталось: мальчик и девочка. Вот в прошлый мясоед
отняла.
— А сколько ей?
— Да другой годок.
— Что же ты так долго кормила?
— Наше обыкновение: три поста…
И разговор стал самый интересный для Дарьи Александровны: как рожала?
чем был болен? где муж? часто ли бывает?
Дарье Александровне не хотелось уходить от баб, так интересен ей был
разговор с ними, так совершенно одни и те же были их интересы. Приятнее
же всего Дарье Александровне было то, что она ясно видела, как все эти
женщины любовались более всего тем, как много было у нее детей и как они
хороши. Бабы и насмешили Дарью Александровну и обидели англичанку тем,
что она была причиной этого непонятного для нее смеха. Одна из молодых
баб приглядывалась к англичанке, одевавшейся после всех, и когда она на-
дела на себя третью юбку, то не могла удержаться от замечания: «Ишь ты,
крутила, крутила, все не накрутит!» — сказала она, и все разразились хо-
хотом.

IX

Окруженная всеми выкупанными, с мокрыми головами, детьми, Дарья Алек-
сандровна, с платком на голове, уже подъезжала к дому, когда кучер ска-
зал:
— Барин какой-то идет, кажется, покровский,
Дарья Александровна выглянула вперед и обрадовалась, увидав в серой
шляпе и сером пальто знакомую фигуру Левина, шедшего им навстречу. Она и
всегда рада ему была, но теперь особенно рада была, что он видит ее во
всей ее славе. Никто лучше Левина не мог понять ее величия.
Увидав ее, он очутился пред одною из картин своего воображаемого в бу-
дущем семейного быта.
— Вы точно наседка, Дарья Александровна.

— Ах, как я рада!- сказала она, протягивая ему руку.
— Рады, а не дали знать. У меня брат живет. Уж я от Стивы получил за-
писочку, что вы тут.
— От Стивы? — с удивлением спросила Дарья Александровна.
— Да, он пишет, что вы переехали, и думает, что вы позволите мне по-
мочь вам чем-нибудь, — сказал Левин и, сказав это, вдруг смутился и,
прервав речь, молча продолжал идти подле линейки, срывая липовые побеги
и перекусывая их. Он смутился вследствие предположения, что Дарье Алек-
сандровне будет неприятна помощь стороннего человека в том деле, которое
должно было быть сделано ее мужем. Дарье Александровне действительно не
нравилась эта манера Степана Аркадьича навязывать свои семейные дела чу-
жим. И она тотчас же поняла, что Левин понимает это. За эту-то тонкость
понимания, за эту деликатность и любила Левина Дарья Александровна.
— Я понял, разумеется, — сказал Левин, — что это только значит то, что
вы хотите меня видеть, и очень рад. Разумеется, я воображаю, что вам,
городской хозяйке, здесь дико, и, если что нужно, я весь к вашим услу-
гам.
— О нет! — сказала Долли. — Первое время было неудобно, а теперь все
прекрасно устроилось благодаря моей старой няне, — сказала она, указывая
на Матрену Филимоновну, понимавшую, что говорят о ней, и весело и друже-
любно улыбавшуюся Левину. Она знала его и знала, что это хороший жених
барышне, и желала, чтобы дело сладилось.
— Извольте садиться, мы сюда потеснимся, — сказала она ему.
— Нет, я пройдусь. Дети, кто со мной наперегонки с лошадьми?
Дети знали Левина очень мало, не помнили, когда видали его, но не вы-
казывали в отношении к нему того странного чувства застенчивости и отв-
ращения, которое испытывают дети так часто к взрослым притворяющимся лю-
дям и за которое им так часто и больно достается. Притворство в чем бы
то ни было может обмануть самого умного, проницательного человека; но
самый ограниченный ребенок, как бы оно ни было искусно скрываемо, уз-
на’ет его и отвращается. Какие бы ни были недостатки в Левине, прит-
ворства не было в нем и признака, и потому дети высказали ему дружелюбие
такое же, какое они нашли на лице матери. На приглашение его два старшие
тотчас же соскочили к нему и побежали с ним так же просто, как бы они
побежали с няней, с мисс Гуль или с матерью. Лили тоже стала проситься к
нему, и мать передала ее ему; он посадил ее на плечо и побежал с ней.
— Не бойтесь, не бойтесь, Дарья Александровна! — говорил он, весело
улыбаясь матери, — невозможно, чтоб я ушиб или уронил.
И, глядя на его ловкие, сильные, осторожно заботливые и слишком напря-
женные движения, мать успокоилась и весело и одобрительно улыбалась,
глядя на него.
Здесь, в деревне, с детьми и с симпатичною ему Дарьей Александровной,
Левин пришел в то, часто находившее на него детски-веселое расположение
духа, которое Дарья Александровна особенно любила в нем. Бегая с детьми,
он учил их гимнастике, смешил мисс Гуль своим дурным английским языком и
рассказывал Дарье Александровне свои занятия в деревне.
После обеда Дарья Александровна, сидя с ним одна на балконе, наговори-
ла о Кити.
— Вы знаете? Кити приедет сюда и проведет со мною лето.
— Право? — сказал он, вспыхнув, и тотчас же, чтобы переменить разго-
вор, сказал:- Так прислать вам двух коров? Если вы хотите считаться, то
извольте заплатить мне по пяти рублей в месяц, если вам не совестно.
— Нет, благодарствуйте. У нас устроилось.
— Ну, так я ваших коров посмотрю, и, если позволите, я распоряжусь,
как их кормить. Все дело в корме.
И Левин, чтобы только отвлечь разговор, изложил Дарье Александровне
теорию молочного хозяйства, состоящую в том, что корова есть только ма-
шина для переработки корма в молоко, и т. д.
Он говорил это и страстно желал услыхать подробности о Кити и вместе
боялся этого. Ему страшно было, что расстроится приобретенное им с таким
трудом спокойствие.
— Да, но, впрочем, за всем этим надо следить, а кто же будет? — нео-
хотно отвечала Дарья Александровна.
Она так теперь наладила свое хозяйство через Матрену Филимоновну, что
ей не хотелось ничего менять в нем; да она и не верила знанию Левина в
сельском хозяйстве. Рассуждения о том, что корова есть машина для де-
ланья молока, были ей подозрительны. Ей казалось, что такого рода рас-
суждения могут только мешать хозяйству. Ей казалось все это гораздо про-
ще: что надо только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе
и Белопахой больше корму и пойла и чтобы повар не уносил помои из кухни
для прачкиной коровы. Это было ясно. А рассуждения о мучном и травяном
корме были сомнительны и неясны. Главное же, ей хотелось говорить о Ки-
ти…

X

— Кити пишет мне, что ничего так не желает, как уединения и спо-
койствия, — сказала Долли после наступившего молчания.
— А что, здоровье ее лучше? — с волнением спросил Левин.
— Слава богу, она совсем поправилась. Я никогда не верила, чтоб у нее
была грудная болезнь.
— Ах, я очень рад! — сказал Левин, и что-то трогательное, беспомощное
показалось Долли в его лице в то время, как он сказал это и молча смот-
рел на нее.
— Послушайте, Константин Дмитрич, — сказала Дарья Александровна, улы-
баясь своею доброю и несколько насмешливою улыбкой, — за что вы серди-
тесь на Кити?
— Я? Я не сержусь, — сказал Левин.
— Нет, вы сердитесь. Отчего вы не заехали ни к нам, ни к ним, когда
были в Москве?
— Дарья Александровна, — сказал он, краснея до корней волос, — я удив-
ляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете этого. Как вам прос-
то не жалко меня, когда вы знаете…
— Что я знаю?
— Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, — проговорил Ле-
вин, и вся та нежность, которую минуту тому назад он чувствовал к Кити,
заменилась в душе его чувством злобы за оскорбление.
— Почему же вы думаете, что я знаю?
— Потому что все это знают.
— Вот уж в этом вы ошибаетесь; я не знала этого, хотя и догадывалась.
— А! ну так вы теперь знаете.
— Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она
просила меня никогда не говорить об этом. А если она не сказала мне, то

Анна Каренина

КЛАССИКА

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Лев Николаевич Толстой: Анна Каренина

краснеть от негодования. Главная же причина, почему принц был особенно
тяжел Вронскому, была та, что он невольно видел в нем себя самого. И то,
что он видел в этом зеркале, не льстило его самолюбию. Это был очень
глупый, и очень уверенный, и очень здоровый, и очень чистоплотный чело-
век, и больше ничего. Он был джентльмен — это была правда, и Вронский не
мог отрицать этого. Он был ровен и неискателен с высшими, был свободен и
прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими.
Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отноше-
нии принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к не-
му возмущало его.
«Глупая говядина! Неужели я такой!» — думал он.
Как бы то ни было, когда он простился с ним на седьмой день, пред
отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив, что из-
бавился от этого неловкого положения и неприятного зеркала. Он простился
с ним на станции, возвращаясь с медвежьей охоты, где всю ночь у них было
представление русского молодечества.

II

Вернувшись домой, Вронский нашел у себя записку от Анны. Она писала:
«Я больна и несчастлива. Я не могу выезжать, но и не могу долее не ви-
дать вас. Приезжайте вечером. В семь часов Алексей Александрович едет на
совет и пробудет до десяти». Подумав с минуту о странности того, что она
зовет его прямо к себе, несмотря на требование мужа не принимать его, он
решил, что поедет.
Вронский был в эту зиму произведен в полковники, вышел из полка и жил
один. Позавтракав, он тотчас же лег на диван, и в пять минут воспомина-
ния безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались и связа-
лись с представлением об Анне и мужике-обкладчике, который играл важную
роль на медвежьей охоте; и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дро-
жа от страха, и поспешно зажег свечу. «Что такое? Что? Что такое страш-
ное я видел во сне? Да, да. Мужик-обкладчик, кажется, маленький, гряз-
ный, со взъерошенной бородкой, что-то делал нагнувшись и вдруг заговорил
по-французски какие-то странные слова. Да, больше ничего не было во сне,
— сказал он себе. — Но отчего же это было так ужасно?» Он живо вспомнил
опять мужика и те непонятные французские слова, которые произносил этот
мужик, и ужас пробежал холодом по его спине.
«Что за вздор!» — подумал Вронский и взглянул на часы.
Была уже половина девятого. Он позвонил человека, поспешно оделся и
вышел на крыльцо, совершенно забыв про сон и мучась только тем, что
опоздал. Подъезжая к крыльцу Карениных, он взглянул на часы и увидал,
что было без десяти минут девять. Высокая, узенькая карета, запряженная
парой серых, стояла у подъезда. Он узнал карету Анны. «Она едет ко мне,
— подумал Вронский, — и лучше бы было. Неприятно мне входить в этот дом.
Но все равно; я не могу прятаться», — сказал он себе, и с теми, усвоен-
ными им с детства, приемами человека, которому нечего стыдиться, Вронс-
кий вышел из саней и подошел к двери. Дверь отворилась, и швейцар с пле-
дом на руке подозвал карету. Вронский, не привыкший замечать подробнос-
ти, заметил, однако, теперь удивленное выражение, с которым швейцар
взглянул на него. В самых дверях Вронский почти столкнулся с Алексеем
Александровичем. Рожок газа прямо освещал бескровное, осунувшееся лицо
под черною шляпой и белый галстук, блестевший из-за бобра пальто. Непод-
вижные, тусклые глаза Каренина устремились на лицо Вронского. Вронский
поклонился, и Алексей Александрович, пожевав ртом, поднял руку к шляпе и
прошел. Вронский видел, как он, не оглядываясь, сел в карету, принял в
окно плед и бинокль и скрылся. Вронский вошел в переднюю. Брови его были
нахмурены, и глаза блестели злым и гордым блеском.
«Вот положение!- думал он. — Если б он боролся, отстаивал свою честь,
я бы мог действовать, выразить свои чувства; но эта слабость или под-
лость… Он ставит меня в положение обманщика, тогда как я не хотел и не
хочу этим быть».
Со времени своего объяснения с Анной, в саду Вреде мысли Вронского
много изменились. Он, невольно покоряясь слабости Анны, которая отдава-
лась ему вся и ожидала только от него решения ее судьбы, вперед покоря-
ясь всему, давно перестал думать, чтобы связь эта могла кончиться, как
он думал тогда. Честолюбивые планы его опять отступили на задний план, и
он, чувствуя, что вышел из того круга деятельности, в котором все было
определено, отдавался весь своему чувству, и чувство это все сильнее и
сильнее привязывало его к ней.
Еще в передней он услыхал ее удаляющиеся шаги. Он понял, что она ждала
его, прислушивалась и теперь вернулась в гостиную.
— Нет! — вскрикнула она, увидав его, и при первом звуке ее голоса сле-
зы вступили ей в глаза, — нет, если это так будет продолжаться, то это
случится еще гораздо, гораздо прежде!
— Что, мой друг?
— Что? Я жду, мучаюсь, час, два… Нет, я не буду!.. Я не могу ссо-
риться с тобой. Верно, ты не мог. Нет, не буду!
Она положила обе руки на его плечи и долго смотрела на него глубоким,
восторженным и вместе испытующим взглядом. Она изучала его лицо за то
время, которое она не видала его. Она, как и при всяком свидании, своди-
ла в одно свое воображаемое представление о нем (несравненно лучшее, не-
возможное в действительности) с ним, каким он был.

III

— Ты встретил его? — спросила она, когда они сели у стола под лампой.
— Вот тебе наказание за то, что опоздал.
— Да, но как же? Он должен был быть в совете?
— Он был и вернулся и опять поехал куда-то. Но это ничего. Не говори
про это. Где ты был? Все с принцем ?
Она знала все подробности его жизни. Он хотел сказать, что не спал всю
ночь и заснул, но, глядя на ее взволнованное и счастливое лицо, ему со-
вестно стало. И он сказал, что ему надо было ехать дать отчет об отъезде
принца.
— Но теперь кончилось? Он уехал?
— Слава богу, кончилось. Ты не поверишь, как мне невыносимо было это.
— Отчего ж? Ведь это всегдашняя жизнь вас всех, молодых мужчин, — ска-

зала она, насупив брови, и, взявшись за вязанье, которое лежало на сто-
ле, стала, не глядя на Вронского, выпрастывать из него крючок.
— Я уже давно оставил эту жизнь, — сказал он, удивляясь перемене выра-
жения ее лица и стараясь проникнуть его значение. — И признаюсь, — ска-
зал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, — я в эту неделю как
в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
Она держала в руках вязанье, но не вязала, а смотрела на него стран-
ным, блестящим и недружелюбным взглядом.
— Нынче утром Лиза заезжала ко мне — они еще не боятся ездить ко мне,
несмотря на графиню Лидию Ивановну, — вставила она, — и рассказывала про
ваш афинский вечер. Какая гадость!
— Я только хотел сказать, что….
Она перебила его.
— Это Тherese была, которую ты знал прежде?
— Я хотел сказать…
— Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщи-
на этого не может забыть, — говорила она, горячась все более и более и
этим открывая ему причину своего раздражения. — Особенно женщина, кото-
рая не может знать твоей жизни. Что я знаю? что я знала? — говорила она,
— то, что ты скажешь мне. А почем я знаю, правду ли ты говорил мне…
— Анна! Ты оскорбляешь меня. Разве ты не веришь мне? Разве я не сказал
тебе, что у меня нет мысли, которую бы я не открыл тебе?
— Да, да, — сказала она, видимо стараясь отогнать ревнивые мысли. — Но
если бы ты знал, как мне тяжело! Я верю, верю тебе… Так что ты гово-
рил?
Но он не мог сразу вспомнить того, что он хотел сказать. Эти припадки
ревности, в последнее время все чаще чаще находившие на нее, ужасали его
и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то,
что он знал, что причина ревности была любовь к нему. Сколько раз он го-
ворил себе, что ее любовь была счастье; и вот она любила его, как может
любитъ женщина, для которой любовь перевесила все блага в жизни, — и он
был гораздо дальше от счастья, чем когда он поехал за ней из Москвы.
Тогда он считал себя несчастливым, но счастье было впереди; теперь же он
чувствовал, что лучшее счастье было уже назади. Она была совсем не та,
какою он видел ее первое время. И нравственно и физически она изменилась
к худшему. Она вся расширела, и в лице ее, в то время как она говорила
об актрисе, было злое, искажавшее ее лицо выражение. Он смотрел на нее,
как смотрит человек на сорванный им и завядший цветок, в котором он с
трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его. И, несмотря
на то, он чувствовал, что тогда, когда любовь его была сильнее, он мог,
если бы сильно захотел этого, вырвать эту любовь из своего сердца, но
теперь, когда, как в эту минуту, ему казалось, что он не чувствовал люб-
ви к ней, он знал, что связь его с ней не может быть разорвана.
— Ну, ну, так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогна-
ла беса, — прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. — Да,
так что ты начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было?
— Ах, невыносимо!- сказал он, стараясь уловить нить потерянной мысли.
— Он не выигрывает от близкого знакомства. Если определить его, то это
прекрасно выкормленное животное, какие на выставках получают перые меда-
ли, и больше ничего, — говорил он с досадой, заинтересовавшею ее.
— Нет, как же? — возразила она. — Все-таки он многое видел, образован?
— Это совсем другое образование — их образование. Он, видно, что и об-
разован только для того, чтоб иметь право презирать образование, как они
все презирают, кроме животных удовольствий.
— Да ведь вы все любите эти животные удовольствия, — сказала она, и
опять он заметил мрачный взгляд, который избегал его.
— Что это ты так защищаешь его? — сказал он, улыбаясь.
— Я не защищаю, мне совершенно все равно; но я думаю, что если бы ты
сам не любил этих удовольствий, то ты мог бы отказаться. А тебе достав-
ляет удовольствие смотреть на Терезу в костюме Евы…
— Опять, опять дьявол!- взяв руку, которую она положила на стол, и це-
луя ее, сказал Вронский.
— Да, но я не могу! Ты не знаешь, как я измучалась, ожидая тебя! Я ду-
маю, что я не ревнива. Я не ревнива; я верю тебе, когда ты тут, со мной;
но когда ты где-то один ведешь свою непонятную мне жизнь…
Она отклонилась от него, выпростала, наконец, крючок из вязанья, и
быстро, с помощью указательного пальца, стали накидываться одна за дру-
гой петли белой, блестевшей под светом лампы шерсти, и быстро, нервичес-
ки стала поворачиваться тонкая кисть в шитом рукавчике.
— Ну как же? где ты встретил Алексея Александровича? — вдруг ненату-
рально зазвенел ее голос.
— Мы столкнулись в дверях.
— И он так поклонился тебе?
Она вытянула лицо и, полузакрыв глаза, быстро изменила выражение лица,
сложила руки, и Вронский в ее красивом лице вдруг увидал то самое выра-
жение лица, с которым поклонился ему Алексей Александрович. Он улыбнул-
ся, а она весело засмеялась тем милым грудным смехом, который был одною
из главных ее прелестей.
— Я решительно не понимаю его, — сказал Вронский. — Если бы после тво-
его объяснения на даче он разорвал с тобой, если б он вызвал меня на ду-
эль… но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение?
Он страдает, это видно.
— Он? — с усмешкой сказала она. — Он совершенно доволен.
— За что мы все мучаемся, когда все могло бы быть так хорошо?
— Только не он. Разве я не знаю его, эту ложь, которою он весь пропи-
тан?.. Разве можно, чувствуя что-нибудь, жить, как он живет со мной? Он
ничего не понимает, не чувствует. Разве может человек, который что-ни-
будь чувствует, жить с своею преступною женой в одном доме? Разве можно
говорить с ней? Говорить ей ты?
И опять она невольно представила его. «Ты, ma chere, ты, Анна!»
— Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О,
если б я была на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски
эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chere, Анна. Это не че-
ловек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он
чужой, что он лишний… Не будем, не будем говорить!..
— Ты не права и не права, мой друг, — сказал Вронский, стараясь успо-
коить ее. — Но все равно, не будем о нем говорить. Расскажи мне, что ты
делала? Что с тобой? Что такое эта болезнь и что сказал доктор?
Она смотрела на него с насмешливою радостью. Видимо, она нашла еще
смешные и уродливые стороны в муже и ждала времени, чтоб их высказать.
Он продолжал:
— Я догадываюсь, что это не болезнь, а твое положение. Когда это бу-
дет?