КЛАССИКА

Скверный анекдот

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Федор Михайлович Достоевский: Скверный анекдот

что с ним случилось с вечера; когда припомнил все приключения за ужином,
свой манкированный подвиг, свою речь за столом; когда представилось ему
разом, с ужасающей ясностью все, что может теперь из этого выйти, все, что
скажут, теперь про него и подумают; когда он огляделся и увидал, наконец,
до какого грустного и безобразного состояния довел он мирное брачное ложе
своего подчиненного, — о, тогда такой смертельный стыд, такие мучения сошли
вдруг в его сердце, что он вскрикнул, закрыл лицо руками и в отчаянии
бросился на подушку. Через минуту он вскочил с постели, увидал тут же на
стуле свое платье, в порядке сложенное и уже вычищенное, схватил его и
поскорее, торопясь, оглядываясь и чего-то ужасно боясь, начал его
напяливать. Тут же на другом стуле лежала и шуба его, и шапка, и желтые
перчатки в шапке. Он хотел было улизнуть тихонько. Но вдруг отворилась
дверь, и вошла старуха Пселдонимова, с глинянымм тазом и рукомойником. На
плече ее висело полотенце. Он поставил рукомойник и без дальних разговоров
объявила, что умыться надобно непременно.

— Как же, батюшка, умойся, нельзя же не умывшись-то…

И в это мгновение Иван Ильич сознал, что если есть на всем свете хоть
одно существо, которого он мог бы теперь не стыдиться и не бояться, так это
именно эта старуха. Он умылся. И долго потом в тяжелые минуты его жизни
припоминалась ему, в числе прочих угрызений совести, и вся обстановка этого
пробуждения, в этот глиняный таз с фаянсовым рукомойником, наполненным
холодной водой, в которой еще плавали льдинки, и мыло, в розовой бумажке,
овальной формы, с какими-то вытравленными на нем буквами, копеек в
пятнадцать ценою , очевидно, купленное для новобрачных, но которое пришлось
почать Ивану Ильичу; и старуха с камчатным полотенцем на левом плече.
Холодная вода освежила его, он утерся и, не сказав ни слова, не
поблагодарив даже свою сестру милосердия, схватил шапку, подхватил на плеча
шубу, поданную ему Пселдонимовой, и через коридор, через кухню, в которой
уже мяукала кошка и где кухарка, приподнявшись на своей подстилке, с жадным
любопытством посмотрела ему вслед, выбежал на двор, на улицу и бросился к
проезжавшему извозчику. Утро было морозное, мерзлый желтоватый туман
застилал еще дома и все предметы, Иван Ильич поднял воротник. Он думал, что
на него все смотрят, что его все знают, все узна’ют…

—————

Восемь дней он не выходил из дому и не являлся в должность. Он был
болен, мучительно болен, но более нравственно, чем физически. В эти восемь
дней он выжил целый ад, и, должно быть, они зачлись ему на том свете. Были
минуты, когда он было думал постричься в монахи. Право, были. Даже
воображение его начинало особенно гулять в этом случае. Ему представлялось
тихое, подземное пенье, отверзтый гроб, житье в уединенной келье, леса и
пещеры; но, очнувшись, он почти тотчас же сознавался, что все это
ужаснейший вздор и преувеличения, и стыдился этого вздора. Потом начинались
нравственные припадки, имевшие в виду его existence manquee. Потом стыд
снова вспыхивал в душе его, разом овладевал ею и все выжигал и
растравливал. Он содрогался, представляя себе разные картины. Что скажут о
нем, что подумают, как он войдет в канцелярию, какой шепот его будет
преследовать целый год, десять лет, всю жизнь. Анекдот его пройдет в
потомство. Он впадал даже иногда в такое малодушие, что готов был сейчас же
ехать к Семену Ивановичу и просить у него прощения и дружбы. Сам себя он
даже и не оправдывал, он порицал себя окончательно: он не находил себе
оправданий и стыдился их.

Думал он тоже подать немедленно в отставку и так, просто, в уединении
посвятить себя счастью человечества. Во всяком случае надо было непременно
переменить всех знакомых и даже так, чтоб искоренить всякое о себе
воспоминание. Потом ему приходили мысли, что и это вздор и что при
усиленной строгости с подчиненными все дело еще можно поправить. Тогда он
начинал надеяться и ободряться. Наконец, по прошествии целых восьми дней
сомнений и муки, он почувствовал, что не может более выносить
неизвестности, и un bon matin решился отправиться в канцелярию.

Прежде, когда еще он сидел дома, в тоске, он тысячу раз представлял
себе, как он войдет в свою канцелярию. С ужасом убеждался он, что
непременно услышит за собою двусмысленный шепот, увидит двусмысленные лица,
пожнет злокачественнейшие улыбки. Каково же было его изумление, когда на
деле ничего этого не случилось. Его встретили почтительно; ему кланялись;
все были серьезны; все были заняты. Радость наполнила его сердце, когда он
пробрался к себе в кабинет.

Он тотчас же и пресерьезно занялся делом, выслушал некоторые доклады и
объясненья, положил решения. Он чувствовал, что никогда еще он не рассуждал
и не решал так умно, так дельно, как в это утро. Он видел, что им довольны,
что его почитают, что относятся к нему с уважением. Самая щекотливая
мнительность не могла бы ничего заметить. Дело шло великолепно.

Наконец явился и Аким Петрович с какими-то бумагами. При появлении его
что-то как будто кольнуло Ивана Ильича в самое сердце, но только на один
миг. Он занялся с Аким Петровичем, толковал важно, указывал ему, как надо
сделать, и разъяснял. Он заметил только, что он как будто избегает слишком
долго глядеть на Акима Петровича или, лучше сказать, что Аким Петрович
боялся глядеть на него. Но вот Аким Петрович кончил и стал собирать бумаги.

— А вот еще просьба есть, — начал он как можно суше, — чиновника
Пселдонимова о переводе его в департамент… Его превосходительство Семен
Иванович Шипуленко обещали ему место. Просит вашего милостивого содействия,
ваше превосходительство.

— А, так он переходит, — сказал Иван Ильич и почувствовал, что
огромная тяжесть отошла от его сердца. Он взглянул на Акима Петровича, и в
это мгновение взгляды их встретились.

— Что ж, я с моей стороны… я употреблю, — отвечал Иван Ильич, — я
готов.

Аким Петрович, видимо, хотел поскорей улизнуть. Но Иван Ильич вдруг, в
порыве благородства, решился высказаться окончательно. На него, очевидно,
опять нашло вдохновение.

— Передайте ему, — начал он, устремляя ясный и полный глубокого
значения взгляд на Акима Петровича, — передайте Пселдонимову, что я ему не
желаю зла; да, не желаю!.. Что, напротив, я готов даже забыть все
прошедшее, забыть все, все…

Но вдруг Иван Ильич осекся, смотря в изумлении на странное поведение
Акима Петровича, который из рассудительного человека, неизвестно почему,
оказался вдруг ужаснейшим дураком. Вместо того чтоб слушать и дослушать, он
вдруг покраснел до последней глупости, начал как-то уторопленно и даже
неприлично кланяться какими-то маленькими поклонами и вместе с тем пятиться
к дверям. Весь вид его его выражал желание провалиться сквозь землю или,
лучше сказать, добраться поскорее до своего стола. Иван Ильич, оставшись
один, встал в замешательстве со стула. Он смотрел в зеркало и не замечал
лица своего.

— Нет, строгость, одна строгость и строгость! — шептал он почти
бессознательно про себя, и вдруг яркая краска облила все его лицо. Ему
стало вдруг до того стыдно, до того тяжело, как не бывало в самые
невыносимые минуты его восьмидневной болезни. «Не выдержал!» — сказал он
про себя и в бессилии опустился на стул.

—————————————————————————
Впервые опубликовано в журнале «Время», ноябрь 1862 г. Текст
воспроизводится по тексту Полного собрания сочинений Достоевского,
изданного Ф. Стелловским в 1865-1866 гг. Опечатки исправлены по журнальному
тексту.
———

une existence manquee — неудавшейся жизнью (франц.).

п а р л е р (франц. — parleur) — болтун.

c’est le mot — хорошо сказано (франц.).

bon sens — здравый смысл (франц.).

un bon matin — в одно прекрасное утро (франц.).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *