КЛАССИКА

Дядя Ваня

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Дядя Ваня

ходи печь, хозяину негде лечь…» А меня гроза разбудила. Важный дождик.
Который теперь час?
Войницкий. А черт его знает.
Астров. Мне как будто послышался голос Елены Андреевны.
Войницкий. Сейчас она была здесь.
Астров. Роскошная женщина. (Осматривает склянки на столе.) Лекарства. Каких
только тут нет рецептов! И харьковские, и московские, и тульские… Всем
городам надоел своею подагрой. Он болен или притворяется?
Войницкий. Болен.

Пауза.

Астров. Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?
Войницкий. Оставь меня.
Астров. А то, может быть, в профессоршу влюблен?
Войницкий. Она мой друг.
Астров. Уже?
Войницкий. Что значит это «уже»?
Астров. Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности:
сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.
Войницкий. Пошляческая философия.
Астров. Как? Да… Надо сознаться-становлюсь пошляком. Видишь, я и пьан.
Обыкновенно я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком
состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности. Мне тогда все
нипочем! Я берусь за самые трудные операции и делаю их прекрасно; я рисую
самые широкие планы будущего; в это время я уже не кажусь себе чудаком и
верю, что приношу человечеству громадную пользу… громадную! И в это время
у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы,
представляетесь мне такими букашками… микробами. (Телегину.) Вафля,
играй!
Телегин. Дружочек, я рад бы для тебя всею душой, но пойми же,- в доме спят!
Астров. Играй!

Телегин тихо наигрывает.

Выпить бы надо. Пойдем, там, кажется, у нас еще коньяк остался. А как
рассветет, ко мне поедем. Идеть? У меня есть фельдшер, который никогда не
скажет «идеть», а «идеть». Мошенник страшный. Так идеть? (Увидев входящую
Соню.) Извините, я без галстука. (Быстро уходит: Телегин идет за ним.)
Соня. А ты, дядя Ваня, опять напился с доктором. Подружились ясные соколы.
Ну, тот уж всегда такой, а ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу.
Войницкий. Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут
миражами. Все-таки лучше, чем ничего.
Соня. Сено у нас все скошено, идут каждый день дожди, все гниет, а ты
занимаешься миражами. Ты совсем забросил хозяйство… Я работаю одна,
совсем из сил выбилась… (Испуганно.) Дядя, у тебя на глазах слезы!
Войницкий. Какие слезы? Ничего нет… вздор… Ты сейчас взглянула на меня,
как покойная твоя мать. Милая моя… (Жадно целует ее руки и лицо.) Сестра
моя… милая сестра моя… где она теперь? Если бы она знала! Ах, если бы
она знала!
Соня. Что? Дядя, что знала?
Войницкий. Тяжело, нехорошо… Ничего… После… Ничего… Я уйду…
(Уходит.)
Соня (стучит в дверь). Михаил Львович! Вы не спите?. На минутку!
Астров (за дверью). Сейчас! (Немного погодя входит: он уже в жилетке и
галстуке.) Что прикажете?
Соня. Сами вы пейте, если это вам не противно, но, умоляю, не давайте пить
дяде. Ему вредно.
Астров. Хорошо. Мы не будем больше пить.

Пауза.

Я сейчас уеду к себе. Решено и подписано. Пока запрягут, будет уже рассвет.
Соня. Дождь идет. Погодите до утра.
Астров. Гроза идет мимо, только краем захватит. Поеду. И, пожалуйста,
больше не приглашайте меня к вашему отцу. Я ему говорю — подагра, а он —
ревматизм, я прошу лежать, он сидит. А сегодня так и вовсе не стал говорить
со мною.
Соня. Избалован. (Ищет в буфете.) Хотите закусить?
Астров. Пожалуй, дайте.
Соня. Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, что-то есть. Он в
жизни, говорят, имел большой успех у женщин, и его дамы избаловали. Вот
берите сыр.

Оба стоят у буфета и едят.

Астров. Я сегодня ничего не ел, только пил. У вашего отца тяжелый характер.
(Достает из буфета бутылку.) Можно? (Выпивает рюмку.) Здесь никого нет, и
можно говорить прямо. Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не выжил бы
месяца, задохнулся бы в этом воздухе… Ваш отец, который весь ушел в свою
подагру и в книги, дядя Ваня со своею хандрой, ваша бабушка, наконец, ваша
мачеха…
Соня. Что мачеха?
Астров. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и
мысли. Она прекрасна, спора нет, но… ведь она только ест, спит, гуляет,
чарует всех нас своею красотой — и больше ничего. У нее нет никаких
обязанностей, на нее работают другие… Ведь так? А праздная жизнь не может
быть чистою.

Пауза.

Впрочем, быть может, я отношусь слишком строго. Я не удовлетворен жизнью,
как ваш дядя Ваня, и оба мы становимся брюзгами.
Соня. А вы недовольны жизнью?
Астров. Вообще жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую,
терпеть не могу и презираю ее всеми силами моей души. А что касается моей
собственной, личной жизни, то, ей-богу, в ней нет решительно ничего

хорошего. Знаете, когда идешь темною ночью по лесу, и если в это время
вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих
веток, которые бьют тебя по лицу… Я работаю,- вам это известно, — как
никто в уезде, судьба бьет меня, не переставая, порой страдаю я невыносимо,
но у меня вдали нет огонька. Я для себя уже ничего не жду, не люблю
людей… Давно уже никого не люблю.
Соня. Никого?
Астров. Никого. Некоторую нежность я чувствую только к вашей няньке — по
старой памяти. Мужики однообразны очень, неразвиты, грязно живут, а с
интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые,
мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа —
просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны,
заедены анализом, рефлексом… Эти ноют, ненавистничают, болезненно
клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О,
это психопат!» или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к
моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!» Я люблю лес — это
странно; я не ем мяса — это тоже странно. Непосредственного, чистого,
свободного отношения к природе и к людям уже нет… Нет и нет! (Хочет
выпить.)
Соня (мешает ему). Нет, прошу вас, умоляю, не пейте больше.
Астров. Отчего?
Соня. Это так не идет к вам! Вы изящны, у вас такой нежный голос… Даже
больше, вы, как никто из всех, кого я знаю,- вы прекрасны. Зачем же вы
хотите походить на обыкновенных людей, которые пьют и играют в карты? О, не
делайте этого, умоляю вас! Вы говорите всегда, что люди не творят, а только
разрушают то, что им надо свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя?
Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас.
Астров (протягивает ей руку). Не буду больше пить.
Соня. Дайте мне слово.
Астров. Честное слово.
Соня (крепко пожимает руку). Благодарю!
Астров. Баста! Я отрезвел. Видите, я уже совсем трезв и таким останусь до
конца дней моих. (Смотрит на часы.) Итак, будем продолжать. Я говорю: мое
время уже ушло, поздно мне… Постарел, заработался, испошлился,
притупились все чувства, и, кажется, я уже не мог бы привязаться к
человеку. Я никого не люблю и… уже не полюблю. Что меня еще захватывает,
так это красота. Неравнодушен я к ней. Мне кажется, что если бы вот Елена
Андреевна захотела, то могла бы вскружить мне голову в один день… Но ведь
это не любовь, не привязанность… (Закрывает рукой глаза и вздрагивает.)
Соня. Что с вами?
Астров. Так… В великом посту у меня больной умер под хлороформом.
Соня. Об этом пора забыть.

Пауза.

Скажите мне, Михаил Львович… Если бы у меня была подруга ини младшая
сестра, и если бы вы узнали, что она… ну, положим, любит вас, то как бы
вы отнеслись к этому?
Астров (пожав плечами). Не знаю. Должно быть, никак. Я дал бы ей понять,
что полюбить ее не могу… да и не тем моя голова занята. Как-никак, а если
ехать, то уже пора. Прощайте, голубушка, а то мы так до утра не кончим.
(Пожимает руку.) Я пройду через гостиную, если позволите, а то боюсь, как
бы ваш дядя меня не задержал. (Уходит.)
Соня (одна). Он ничего не сказал мне… Душа и сердце его все еще скрыты от
меня, но отчего же я чувствую себя такою счастливою? (Смеется от счастья.)
Я ему сказала: вы изящны, благородны, у вас такой нежный голос… Разве это
вышло некстати? Голос его дрожит, ласкает… вот я чувствую его в воздухе.
А когда я сказала ему про младшую сестру, он не понял… (Ломая руки.) О,
как это ужасно, что я некрасива! Как ужасно! А я знаю, что я некрасива,
знаю, знаю… В прошлое воскресенье, когса выходили из церкви, я слышала,
как говорили про меня, и одна женщина сказала: «Она добрая, великодушная,
но жаль, что она так некрасива…» Некрасива…

Входит Елена Андреевна.

Елена Андреевна (открывает окна). Прошла гроза. Какой хороший воздух!

Пауза.

Где доктор?
Соня. Ушел.

Пауза.

Елена Андреевна. Софи!
Соня. Что?
Елена Андреевна. До каких пор вы будете дуться на меня? Друг другу мы не
сделали никакого зла. Зачем же нам быть врагами? Полноте…
Соня. Я сама хотела… (Обнимает ее.) Довольно сердиться.
Елена Андреевна. И отлично.

Оба взволнованы.

Соня. Папа лег?
Елена Андреевна. Нет, сидит в гостиной… Не говорим мы друг с другом по
целым, неделям и бог знает из-за чего… (Увидев, что буфет открыт.) Что
это?
Соня. Михаил Львович ужинал.
Елена Андреевна. И вино есть… Давайте выпьем брудершафт.
Соня. Давайте.
Елена Андреевна. Из одной рюмочки… (Наливает.) Этак лучше. Ну, значит
-ты?
Соня. Ты.

Пьют и целуются.

Я давно уже хотела мириться, да все как-то совестно было… (Плачет.)
Елена Андреевна. Что же ты плачешь?
Соня. Ничего, это я так.
Елена Андреевна. Ну, будет, будет… (Плачет.) Чудачка, и я заплакала…

Пауза.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *