КЛАССИКА

Чайка

Комментировать

LIB.com.ua [электронная библиотека]: А.П. Чехов: Чайка

говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю
волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить
о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.)
Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает,
например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает
меня одна неотвязная мысль: я должен писать, я должен писать, я должен…
Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью,
после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не
могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая
жизнь! Вот я с вами, я полнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что
меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю:
надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на
рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий
цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой
фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в сою
литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр
или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже
ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо
спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от
самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда,
который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих
цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедний? Разве мои
близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете?
Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это
внимание знакомых, похвалы, восхищение — все это обман, меня обманывают,
как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади,
схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в
молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным
мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе
неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо
бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный,
никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный
игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в
моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся
публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую
пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а
блондины холодаю равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!
Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают
вам высоких, счастливых минут?
Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно. Но… едва
вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что
его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно…
(Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до
Толстого», или: «Прекрасная вещь, но «Отцы и дети» Тургенева лучше». И так
до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо —
больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить;
«Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».
Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.
Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как
писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я
пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она
возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не
пейзажист только, я ведь его гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую,
что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об
его будущем, говорить о науке, о правах человека и проч. и проч., и я
говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я
мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что
жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как
мужик, опоздавший на поезд, и в конце концов чувствую, что я умею писать
только пейзаж, а во всем остальном я фальшив, и фальшив до мозга костей.
Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение.
Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я
была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но
сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она
возила бы меня на колеснице.
Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

Оба улыбнулись.

Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла
бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы
только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих
несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной
славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

Голос Аркадиной из дому: «Борис Алексеевич!»

Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать.
(Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!
Нина. Видите на том берегу дом и сад?
Тригорин. Да.
Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела
около этого озера и знаю на нем каждый островок.
Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?
Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.
Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину
Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)
Нина. Что это вы пишете?
Тригорин. Так записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для
небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка,
такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка.
Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот
эту чайку.

Пауза.
В окне показывается Аркадина.

Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?
Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?
Аркадина. Мы остаемся.

Тригорин уходит в дом.

Нина. (подходя к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

Занавес

Действие третье

Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкаф с лекарствами.
Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки, заметны приготовления к отъезду.
Тригорин завтракает. Маша стоит у стола.

Маша. Все это я рассказываю вам как писателю. Можете воспользоваться. Я вам
по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной
минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего
сердца, с корнем вырву.
Тригорин. Каким же образом?
Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.
Тригорин. Это за учителя?
Маша. Да.
Тригорин. Не понимаю, какая надобность.
Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж,
будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете
ли, перемена. Не повторить ли нам?
Тригорин. А не много ли будет?
Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины
пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство
тайно. Да. И все водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек
простой, жалко с вами расставаться.

Пьют.

Тригорин. Мне самому не хочется уезжать.
Маша. А вы попросите, чтобы она осталась.
Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То
стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего
ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит
места, и новым и старым, — зачем толкаться?
Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

Пауза. Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и
останавливается у окна.

Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно
любит. Его жалко. И его мать-старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам
всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам
благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки,
непременно с автографом. Только не пишете «многоуважаемой», а просто так:
«Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете».
Прощайте! (Уходит.)
Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чет или нечет?
Тригорин. Чет.
Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти
мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.
Тригорин. Тут советовать нельзя.

Пауза.

Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас
принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать
ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи.»
Тригорин. Как грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!
Нина. Иногда вспоминайте обо мне.
Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот
ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… Мы
разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.
Нина (задумчиво). Да, чайка…

Пауза.

Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две
минуты, умоляю вас… (Уходит влево; одновременно входят справа Аркадина,
Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.)
Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом
разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?
Тригорин. Да.
Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила.
Замучилась.
Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.
Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?
Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.
Яков. Слушаю.
Тригорин (про себя). Страница 121, строки II и 12. Что же в этих строках?
(Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?
Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.
Тригорин. Страница 121… (Уходит.)
Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…
Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.
Аркадина. А в городе что же?
Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского
дома и все такое… Хочется хоть час-другой воспрянуть от этой пескариной
жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал
подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.
Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай
за сыном. Береги его. Наставляй.

Пауза.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *