Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

но него и вскрикнула от его вида словно от призрака, однако с
шаловливым смехом убежала.
Он был так возбужден, что пришлось броситься на постель,
чтобы успокоиться. Ему было тридцать пять лет, позади была уже
сотня приключений, неизвестная женщина с кокетливыми кисточками и
большими глазами посмотрела на него, проходя мимо по деревянной
лестнице — и этот атлет должен броситься на постель! Вот это
чувственность!
Он тотчас спланировал: похищение, соблазнение, сближение. Он
посовещался с официантом и со слугой. Он переоделся официантом и
принес дамам обед в комнаты. Его амазонка, баронесса Ролль,
узнала истинного официанта по дорогим кружевам. Потом он
склонился пред нею, чтобы расшнуровать сапог, пока она спокойно
писала за письменным столом. Без приглашения он расстегнул также
пряжки на ее штанишках — она носила рейтузы — и ощупывал ее
«чудесные» икры, пока она его не прогнала. Такое наслаждение,
пишет старый Казанова, он может получить теперь лишь в
воспоминаниях. Знаменитое чудовище проповедует раскаянье. Пусть
они поговорят! Как часто позволял ему милосердный дорогой сон
проводить ночь с его амазонкой.
На следующий полдень прибыл главный настоятель Айнзидельна.
Казанова объяснил, что изменил план своей жизни. Настоятель
поздравил его. Казанова непрерывно думал о красивой женщине. Он
стоял на мосту перед гостиницей и ждал когда она пройдет. Между
тем Джустиниани водил его в один дом, где сводница предлагала ему
молоденьких работниц. При отъезде в Солотурн амазонка бросила ему
взгляд. Поэтому Казанова решил из-за взгляда незнакомки поехать
из Цюриха в Солотурн. У него не было более важного дела, чем
после пятисот женщин последовать за пятьсот первой с не большей
гарантией, чем единственный взгляд. Грозил ли ему отказ, супруг,
отец, брат, соперник, жених, незнакомец? Хотя она, очевидно,
выдала его переодевание своим подругам, но ее взгляд при отъезде
казался грустным, этого было достаточно. Итак, он решил «поехать
в Солотурн, чтобы довести приключение до счастливого конца.»
Успех пришел к нему по праву! Он готовился, как
генерал-квартирмейстер к зимнему походу. Он взял кредитное
письмо, написал маркизе д’Урфе просьбу о рекомендательных
письмах, особенно к французскому посланнику господину де Шовиньи,
это очень важно для розенкрейцера. Он быстренько посетил еще раз
маленьких работниц, но они говорили только на швейцарском
диалекте. «Без наслаждений языка наслаждения любви не заслуживают
этого имени. Я не могу себе представить более мрачного
удовольствия, как с немой, даже если она прекрасна, как богиня.»
С рекомендательными письмами от Луи и Бернарда де Мюральтов
он поехал в Рош, к Альбрехту фон Халлеру.
Бернард де Мюральт писал Альбрехту фон Халлеру 21 июня 1760
года: «Дорогой друг, несколько месяцев здесь у нас есть
иностранец… который зовет себя шевалье де Сенгальт и которого
мне очень тепло представила маркиза де Жантиль на основании
рекомендательного письма одной благородной парижской дамы… Он
приехал в Лозанну, так как хочет посетить: 1.Вас, 2.Салину… Он
заслуживает того, чтобы Вы его увидели. Он будет для Вас
редкостью, потому что он загадка, которую мы не можем
расшифровать… Он не так много знает как Вы, но знает очень
много. Он с огоньком говорит о всем и кажется поразительно много
видевшим и читавшим. Он, должно быть, владеет всеми восточными
языками… Похоже, он не ищет известности. Каждый день он
получает множество писем, каждое утро работает над таинственным
планом, что-то о соединениях селитры. Он говорит по-французски
как итальянец… Он рассказал мне свою историю, которая слишком
длинна чтобы повторять ее здесь. Если Вы пожелаете, он Вам ее
расскажет. Он свободный человек, гражданин мира, говорит он,
который строго следует законам всех правителей, под которыми
живет. В самом деле, он ведет здесь весьма законопослушную
жизнь. Как он дает понять, его интересует главным образом
естественная история и химия. Мой двоюродный брат Луи де Мюральт,
виртуоз, очень привязался к нему и думает что это — граф
Сен-Жермен. Он предоставил мне доказательство столь поразительных
знаний каббалы, что он, должно быть, колдун, если каббала
действительно верна… Короче, это весьма интересная личность…
Одет и украшен он всегда по высшему разряду. После визита к Вам
он хочет также поехать к Вольтеру, чтобы вежливо указать ему на
многочисленные ошибки в его книгах. Я не знаю придется ли столь
любезный господин по вкусу Вольтеру. Вы доставите мне
удовольствие, рассказав, как он Вам показался.»
Альбрехту фон Халлеру, знаменитому анатому, физиологу,
ботанику, врачу и поэту, автору назидательной поэмы «Альпы», было
тогда 52 года, он был увенчан почетом и постами, и звался
«великим Халлером». Как врач, он выступал антиподом Вольтеру и
Руссо, так как заступался за религию и авторитеты, и был
решительным противником этих философов. В бернской библиотеке
хранится его переписка, около четырнадцати тысяч писем.
Казанова, мастер литературного портрета, набросал
выразительный образ великого человека позавчерашнего века:
«Господин фон Халлер был… телесно и умственно разновидностью
великана.»
У Казановы был талант современного репортера задавать
вопросы и дарование салонной дамы участвовать в разговорах. «В то
время как Халлер задавал мне тяжелейшие вопросы, у него был вид
ученика, жаждущего быть наученным.» Халлер спрашивал столь
искусно, что Казанова мог давать точные ответы. Халлер показал
переписку, его протестующие письма к Фридриху II Прусскому,
который хотел отменить изучение латинского языка. Халлер, бюргер
и отец дома, называл добрый пример основой воспитания и хороших
законов. Напрасно поднимал Казанова хитрые религиозные вопросы.
Казанова оставался у него три дня, однако, судя по письмам
Казановы Луи де Мюральту от 25 июня 1760 года о своем визите к

Халлеру за день до этого кажется, что он был приглашен Халлером
на обед и был там лишь один день. С Вольтером, говорит Халлер, он
его познакомит, хотя многие, в противоречии с физическими
законами, вдали кажутся ему большими, чем вблизи. Казанова
должен написать ему свое мнение о Вольтере, это письмо стало
началом переписки между Казановой и Халлером. Казанова владел
двадцатью двумя письмами Халлера и последнее письмо было получено
за шесть месяцев до смерти Халлера. Не найдены ни эти письма в
Дуксе, ни письма Казановы в Берне, однако Херман фон Ленер
считает, что набожные наследники могли уничтожить письма
компрометирующих корреспондентов.
В этом месте Казанова говорит: «Чем старше я становлюсь, тем
больше сожалею о своих бумагах. Это настоящее богатство, которое
связывает меня с жизнью и делает смерть еще ненавистнее.» Этот
жизнепоклонник ненавидел смерть, как ненавидят ее лишь молодые
люди.
В Лозанне Казанова увидел одиннадцати-двенадцатилетнюю
девочку, столь красивую, что через тридцать пять лет он при
воспоминаниях об девочке пишет эссе о красоте, особенно об
одухотворенной красоте женщины, смотрящей на себя в зеркало. При
этом он не знает, что есть собственно красота, ommepulchrum
difficile.
В Женеве он остановился в «Весах». Было 20 августа 1760 года.
внезапно его взгляд упал на оконное стекло, на котором он прочел
вырезанные алмазом слова: «Tu oublierae Henriette» (ты забудешь
Анриетту). С ужасной силой он вспомнил то мгновение тридцать лет
назад, когда Анриетта написала эти прощальные слова и волосы
поднялись у него дыбом. Здесь он жил с ней, пока она не уехала в
Прованс, а он в Италию. Разбитый упал он в кресло и предался
«тысячам мыслей». Где она, нежная Анриетта, которую он так сильно
любил? И что стало с ним, с его жизнью, с его лучшей частью себя?
Это один из тяжелейших мигов самопознания в жизни Казановы.
Начиная отсюда эти мгновения самокритики и раскаянья возвращаются
все чаще, разумеется только мгновения!
Он сравнил себя с тогдашним Казановой. Ему кажется, что он
потерян. Разве не стал он менее ценен? Он еще способен любить. Но
его тогдашняя нежность исчезла. Сильное чувство, которое могло бы
оправдать заблуждение разума, исчезло тоже. Его прежняя кротость
характера, его тогдашняя несомненная честность, перевешивавшая
многие слабости — все исчезло. Главным образом его ужаснула
потеря старой огромной жизненной силы. Лучшая часть его жизни
была позади.
Когда необходимо, он способен даже к благороднейшим чувствам,
он лишь меняет их в сказочной спешке, с которой меняет подруг.
Ничто не остается при нем надолго, ни доброе, ни дурное. Он был
калейдоскопической натурой, козлом отпущения всех возможных
ощущений и чувственных впечатлений.
Господин Виллар-Шандье привел шевалье де Сенгальта к
Вольтеру, где «его ждали несколько дней».
Разговор между Вольтером и Казановой есть блестящее место в
мемуарах и один из знаменитых «диалогов» мировой литературы,
остроумная комедия двух протагонистов и хора. Он дает
замечательные портреты Вольтера и Казановы, живой обзор
главнейших тем литературы и политики того времени, насыщен
остроумием обоих, массой острот и блестящих описаний, это школа
тщеславия и меткая картина поведения двух литераторов на публике
и без нее. Это встреча всемирной славы со славой скандальной,
француза и итальянца, поэта и авантюриста, встреча двух людей,
представлявших два разных мира, но имевших поразительно много
общего, встреча миллионера и ловца удачи, двух спекулянтов,
каждый из которых назвался не своим именем: не месье Вольтер и не
шевалье де Сенгальт. Оба были мнимыми аристократами. Один был
предтечей революции, другой — предвестником реакции, и оба
революционизировали, каждый по своей мере, на свой манер и на
своем поле, застоявшееся мышление Европы.
Казанова литературно ценился очень мало, а тогда почти ничего
— неизвестный провалившийся автор. Вольтер был неоспоримый кумир
и патриарх европейской литературы, «единственный». К нему
устраивали паломничество, и Казанова приехал тоже.
Вольтер принял его не как блестящего «человека моды» , но как
курьез, который смешон. Казанова быстро понял, чем можно
завоевать расположение великого человека, но понял и цену этого!
Он оскорбился тщеславием тщеславнейшего, в то время как Вольтер
умудрился сделать из своего обожателя пожизненного врага, правда
такого, которого он мог игнорировать.
Эдуард Мейналь, написавший основательное исследование этого
разговора, сомневается, что о визите Казановы было сообщено
заранее, но считает разговор подлинным, с обычным расхождением
некоторых деталей и тем с точным текстом Казановы. Но сцена
описана точно, ее историческое значение, ее документальность
неоспоримы.
Казанова говорит, что провел часть ночи и весь следующий день
после разговора с Вольтером, записывая его, получился целый том,
из которого теперь он делает только выдержки.
21 августа 1760 года Казанова был представлен точно, когда
Вольтер шел на обед. В своем доме он допускал лишь собственный
культ. Толпы любопытных путешественников и иностранцев приносили
жертвы его европейской славе. Казанова не был обычным гостем. За
пять лет до того побег из-под венецианских Свинцовых Крыш сделал
его известным. Некоторые салоны спорили из-за него. Министр
Бернис, герцог де Шуазель, курфюрст Клеменс Август просили
рассказать о побеге. Он был равен в славе Мильсу. Он был одним из
первых глобтроттеров, бродяг по миру. У него была также
специфическая бойкая слава прожигателя жизни и игрока.
Естественно его репутация тем лучше, чем меньше его знали. Со
временем больше изнашивалась добрая, чем дурная слава.
Казанова повел себя у Вольтера с большими претензиями. Туда
пришел великий Казанова, шевалье де Сенгальт, знаменитый
соблазнитель девушек и мужчин, который грацией своего дерзкого
духа уже заслужил классическую репутацию. С первого же мига
разговор пошел для него плохо. Как многие остряки, он не
переносил острот в свой адрес. Этому способствовали вероятно
горечь, плохое настроение и резкий тон, которые против всех своих

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

молодая женщина судорожно вцепилась в Джакомо.
Он нагнулся поправить перекрутившийся плащ, и
воспользовавшись случаем поднял ее юбку; когда она хотела его
оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он,
наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она
склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял
времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал
грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит
обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной
победы, которую «когда-либо получал атлет». Дождь и ветер били им
в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей
чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил
о кучере.
Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере.
Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни
он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки
слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у
нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. «Я
чувствую ее», сказала она, «и да, я прощаю вас». Тогда он наконец
ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала
скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.
Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше
не применял.
Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не
рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного
жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион
сестрам и братьям Джакомо.
Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно
превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать
остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся
родственникам.
Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства
королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в
сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в
следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет
с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она
надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом.
Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел
тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа
Джакомо.
Сенатор Малипьеро советовал ему следовать богу («sequere
deum»), как стоики, или как Сократ — даймону, «saepe revocans,
rare impellens», редко поощряясь, часто тревожась, или следовать
стезе судьбы. «Fata viam inveniunt.» Казанова знал
соответствующие места: Цицерон «De divinatione», Платон, «Энеида»
Вергилия.
Несмотря на эти мудрые девизы, он все же потерял
благосклонность сенатора. После одного из обедов с сенатором,
Августой Гардела, и Терезой Имер, он остался сидеть с Терезой за
маленьким столиком, Гардела ушла на урок танцев, а сенатор на
сиесту. Тереза и Джакомо сидели спиной к кабинету, где
покровитель почивал во сне. Хотя Джакомо никогда прежде не
ухаживал за Терезой, в обоих неожиданно проснулся непреодолимый
естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и они
витали как раз между тихим разглядыванием и ощупывающим
исследованием, когда тычок в спину Джакомо тотчас прервал
пикантные поиски истины. Несправедливый, как бог, Малипьеро
замкнул для Казановы свою дверь, а для Терезы свои поцелуи.
Через некоторое время по поручению опекуна Гримани в жилище
Казановы пришел загорелый человек сорока лет в черном парике и
ярко-красном плаще по имени Антонио Рацетта и опечатал комнату
судебной печатью, пока Казанова не выкупит из залога остаток
мебели. Джакомо переехал в один из других домов Гримани, где жила
известная танцовщица ла Тинторетта. У нее был ум и она любила
поэзию. Не торопясь стать епископом, он в нее влюбился, говорит
Казанова.
Актриса Дзанетта написала аббату Гримани, что не годиться,
если ее сына епископ найдет в одном доме с танцовщицей.
Гримани посоветовался со священником Тозелло и сунул Джакомо
в семинарию Сан Киприано на острове Мурано. Джакомо надел наряд
семинариста. Вероятно, у Гримани были наилучшие намерения. Но
даже в старости Казанова с яростью замечает, что он до сих пор не
знает, был ли его опекун Гримани «добр по глупости или глуп по
доброте». Нельзя нанести остроумному молодому человеку более
мрачного удара, чем сделать его зависимым от дураков. Казанова
отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были
литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет
его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю
жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию
Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова
ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в
семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа.
Казанова возражал. Тогда она сказала: «Ты не знаешь себя».
Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и
Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него
двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.
Джакомо было уже семнадцать, он был смугл, как мавр, и высок.
Чтобы выглядеть моложе, он еще не брился. В семинарии он
присоединился к одному умному пятнадцатилетнему парню, с которым
читал Горация и Петрарку. Через четыре дня они уже ревновали друг
друга. После ужина семинаристы маршировали в спальне под
руководством префекта, который спал в конце зала. Один большой
фонарь освещал постели. В голове каждой стояла молитвенная
скамеечка, стул и сундук семинариста.
Однажды ночью кто-то нырнул в постель Джакомо, это был его
молодой друг. Фонарь был погашен. Но как только послышались шаги
префекта, юный друг выскользнул, послышался звук падения,

ворчание и угрозы префекта, который зажег фонарь, ничего не
обнаружил и завалился спать. Впрочем, в собственной постели
каждый был свободен; Казанова с одобрением цитирует ученого
немца, который неистовствует против онанизма, приводящего к
страшным последствиям.
Расследование на следующее утро было безрезультатным. Через
несколько ночей Казанову посетила причуда из вежливости нанести
ответный визит юному другу. Он выкрутил фитиль лампы. Друг
встретил его с радостью. Однако вскоре они услышали префекта.
Казанова нырнул в свою постель — и нашел ее занятой. Префект
зажег фонарь. Казанова притворился спящим. От третьего толчка
префекта он и незнакомый ученик встали, и тот объявил, что
вернувшись из туалета он нашел постель пустой и принял ее за
свою. Казанова сказал, что знает свою постель по распятию и не
заметил другого семинариста.
Ранним утром их выслушал ректор. Их руки были связаны за
спиной. Они должны были встать на колени перед большим распятием
и получить от служителей по семь ударов тростью. Казанова
поклялся перед распятием, что невиновен и что будет жаловаться
патриарху. Его заперли в келье.
На четвертый день священник Тозелло привез его в Венецию, где
и оставил, сообщив, что Гримани приказал вышвырнуть его, если он
появится. Джакомо, снова в костюме аббата, владел лишь одеждой и
собственным телом. Обедал он у госпожи Манцони, ужинал у брата
Франческо, который вздыхал от тирании художника Гуарди в его
пансионе, ночью спал с Нанеттой и Мартиной.
У него не было ни сольди на кофейню и перед обедом он пошел в
библиотеку при соборе Сан Марко, а на выходе был затащен солдатом
в гондолу. В гондоле поднялся занавес, там сидели Рацетта и
офицер. Все молчали. Через полчаса гондола пристала к форту
Сант’Андреа ди Лидо на выходе в Адриатику, где в день Вознесения
дож на Буцентавре обручается с морем.
Комендант майор Пелодоро дал ему красивую комнату на первом
этаже с видом на море и Венецию, и три с половиной лиры —
недельное жалование солдата. Впервые в жизни Казанова стал
заключенным.
Однако внутри крепости он был свободен. Комендант приглашал
его к ужину. К местному обществу принадлежали также красивая
невестка коменданта и ее муж, знаменитый певец и органист в
соборе Сан Марко Паоли Вида, который ревнуя свою жену заставил ее
жить в крепости. Джакомо, спросив о причине ареста, три часа
подряд рассказывал свою историю так весело и откровенно, что все
смеялись и предлагали свои услуги.
Во всех тяжелых обстоятельствах, говорит Казанова, ему было
достаточно рассказать добрым людям правдивую историю своих
несчастий и своей жизни, чтобы получить их помощь. Правда всегда
была его лучшим оружием. Большинство людей слишком малодушны,
чтобы всегда говорить правду, однако и они могут пользоваться
этим безошибочным колдовством. Только рассказчик должен быть
молодым, по крайней мере до пятидесяти. Старик имеет против себя
природу.
Чтобы достать денег, Джакомо продал духовное облачение и для
многих альбанезских офицеров писал прошения венецианскому
военному министру. Тогда в форте жило около двух тысяч так
называемых кимариотов с пятью или шестью тысячами жен и детей, и
у всех карманы были полны золота. У Джакомо скоро оказалось сорок
цехинов.
2 апреля 1743 года в его день рождения, который, как он
считал, часто был днем его судьбы, к Джакомо пришла красивая
гречанка с прошением военному министру. Она была женой фенриха,
который хотел стать лейтенантом, и капитан которого при этом
напрасно требовал от него некоей любезности. Джакомо обещал
написать прошение, и так как она была бедной, то заплатила милому
молодому человеку той самой маленькой любезностью, и еще раз в
полдень, когда получила прошение, и еще раз вечером, когда она
появилась то ли сделать исправление, то ли потому что вошла во
вкус.
Через три дня испуганный Джакомо заметил печальные
последствия. Он устыдился. Он тотчас обрушил упреки на гречанку,
но она со смехом возражала, что дала ему лишь то, что имела.
Через день прекрасная госпожа Вида призналась ему, что уже
четыре года муж оставляет ее спать одну. Смущенный сознался он в
своем несчастии, она возмутилась и сказала ему все, что при таком
оскорблении может сказать порядочная женщина.
Шесть недель лечения и диеты, уверяет Казанова, восстановили
его.
Он попросил Гримани переслать летнюю одежду. Рацетта передал
ее в присутствии коменданта со словами: «Вот твои лохмотья».
Казанова предположил, что Рацетта пойдет на галеры, Рацетта в
свою очередь, что Казанова кончит на виселице. Комендант разнял
их. Казанова, который был так же безусловно верен друзьям, как
ненавидел врагов, вынашивал в душе возмездие.
За один цехин лодочник, привозивший в форт провиант, с
наступлением ночи тайно отвез его на Риа деи Скьявони, откуда
Казанова в плаще лодочника с капюшоном пошел к Сан Сальваторе и
попросил содержателя кофейни показать ему дом Рацетты. У
ближайшего моста он ждал до полуночи, чтобы узнать каким путем
Рацетта предпочитает возвращаться домой. Потом он поплыл назад.
На другой день с двенадцатилетним сыном адъютанта Цена он
прыгал с бастиона и постарался слегка вывихнуть ногу. Лекарь
вправил сустав и предписал постельный режим. Джакомо вытерпел
множество визитов к больному и оставил одного солдата в комнате
спать за себя, а сон его усилил водкой.
В половине одиннадцатого он выскользнул из бота своего
лодочника, купил в Венеции за одно сольди палку и ждал в
подворотне между домом Рацетты и близлежащим каналом.
Четверть двенадцатого степенно шагая появился Рацетта. Первый
удар Джакомо нанес по голове, второй — по руке, а третьим свалил
его в канал. Вышедшего из дома слева форланца с фонарем (так в
Венеции называют слуг, происходящих в основном из Форли) Джакомо
стукнул по руке, фонарь упал на землю, форланец с криком убежал.
Джакомо выбросил палку, побежал к мосту, прыгнул в свой бот,
который при хорошем ветре быстро довез его прямо до его окна. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

актрисы. Она содержит его…» («Архив Бастилии», 17 июля 1753
года и далее).
Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел
имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он
был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но
они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны
Калло де Понткарре, маркизы д’Урфе.
Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там
он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и
порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал
их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть
его мошенником, что делает честь их острому взгляду.
Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать
Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где
Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.
Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского
комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух
знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в
Венеции секретарем французского посла, то с помощью
государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего
договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором
томе своей «Исповеди». Незадолго до смерти Казанова вспоминал
комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под
заголовком: «Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского
университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского
университета, 1797.»
Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел
Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками
были принцы. Казанова, «человек незначительный», как он себя
называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости,
ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда
его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.
Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль,
где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы
прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним
столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку,
представил молодого человека, которого назвал знатоком
итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски,
он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо.
Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. «Я тоже был
им», признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской,
Казанова — о французской литературе. Они обменялись адресами.
Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента,
родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал
комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в
поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы
вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще
ничего не опубликовал.
В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова
рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже
скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской
революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко
позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги,
который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до
Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности
парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения
служат лишь фоном его истории.
У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента
Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет,
признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним
познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы
белыми стихами прекраснейших тирад из «Зенобии» и «Радамиста».
Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний
автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в
подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров.
Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его
французский язык — переодетым итальянским, и предложил ему
изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель.
Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.
Кребийон был колоссом шести футов ростом, «на три дюйма выше»
Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего
остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и
не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл
со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая
домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему
отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским
цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове.
Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и
подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто
они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты.
Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора:
«Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени
выправить вашу рукопись!» Целый год Казанова трижды в неделю
ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от
итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот
хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о
Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в
плагиате.
Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько
бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые.
Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во
французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в
партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел
Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго,
которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями
писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц
считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале

своей карьеры она танцевала без них).
Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они
«как бешеные» стучали палочками налево и направо, как будто
заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее
в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому
времени итальянские дирижеры переняли у французских.
Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки.
В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно
она смотрит ушами, а слушает глазами.
Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как
гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в
воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже
давал в сообщении «Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo
Casanova Veneziano») Все иностранные послы и театр следовали за
двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля.
Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами,
среди них с венецианским посланником Морозини.
Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в
оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не
зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон,
маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова
чрезмерно хвалил ее в своем сочинении «Confutazione …».)
В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого
сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с
голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил,
их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: «Из
Венеции.»
«Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер.»
«Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей,
которые препятствовали вашему смеху.»
Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она
спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?
«De la-bas, Madam?» (Откуда, мадам?)
«Из Венеции!»
«Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху…»
Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила,
лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у
Казановы был насморк, тот же господин — это был маршал Ришелье,
чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно.
Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и
он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка
произнес calfoutre. (cal foutre — замазаны калом).
Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по
его мнению красивее?
Казанова указал.
«Но у нее некрасивые ноги!»
«Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь
проверить красоту женщины, то ноги — первое, что я отбрасываю в
стороны.»
Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный
господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.
Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом,
послом короля Пруссии.
Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем
восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел
короля, опиравшегося рукой на плечо министра д’Ардансона. В
другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для
двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева
Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она
была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела
старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку
с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании
полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди
них.
Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо
она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: «Месье
Левендаль.» Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед
и сказал: «Мадам?»
«Я думаю, что это куриное фрикасе.»
«Я того же мнения, мадам.»
Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь
вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева
закончила завтрак и ушла.
Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный
бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель
комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.
Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны,
пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет
Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские
любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не
слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые
вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.
В свои двадцать пять — двадцать шесть лет он поразительно
часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница
художника Самсона, герцогиня Шартрская.
Курьезным образом он ничего не говорит об игре.
Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы
пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не
находил прелести в этой женщине, но «кто же возражает другу?»
Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у
Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать
ночь на канапе.
Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле
ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый
талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в
своей каморке.
«И это ты называешь постелью?»
«У меня нет другой.»
«Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера.»
«Вы хотите раздеться?»
«Конечно.»
«Что за причуда! У нас нет простыней.»
«Ты что, спишь в одежде?»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

радости, как удовлетворение правотой. Кто назовет ремесло шпиона
постыдным? Он друг государства, бич преступников. Поэтому он
рассчитывал на дружбу и благодарность. Он часто клялся молчать,
чтобы тотчас донести об открытой тайне с чистой совестью! Его
духовник, благочестивый иезуит, учил, что ничего не значит, если
он клянется с оговоркой.
Следующие три дня Казанова лежал распростертый на своей
постели и слушал, как нечестивые заговорщики хотели продать
Австрии венецианский остров Изолу. Хотя один из заговорщиков был
кумом шпиона, он все же написал имена шести повстанцев в
письменном доносе и послал секретарю инквизиции в Венецию. Мессир
Гранде послал его с кем-то на Изолу, чтобы он показал главу
заговорщиков, некого капеллана. Он это сделал. Потом он пошел
брить своего кума; он работал брадобреем. Потом кум угостил его
колбасой и бутылкой рефоски и они по дружески трапезничали. Тогда
предательство стало томить его душу; плача настоящими слезами он
схватил руку кума и советовал ему не признаваться в связях с
капелланом и не подписывать покаянное письмо.
Кум поклялся, что ничего не знал, тотчас брадобрей засмеялся
и сказал, что он пошутил. Он уже сердился на себя, что последовал
кратковременному порыву. На следующий день он не увидел ни кума,
ни капеллана; через восемь дней мессир Гранде разыскал брадобрея
в Венеции и запер его без всяких объяснений.
Но я благодарю святого Франциска, что попал в общество такого
хорошего христианина, сидящего здесь по причинам, которые меня не
касаются. Я не любопытен. Мое имя — Франческо Сорадачи. Моя жена
— дочь секретаря Совета Десяти. Она все-таки замужем за мной.
Казанова написал здесь пародию на самого себя. Конечно, он не
мог себе представить, что позднейшим читателем его мемуаров
станут открыты тайные акты инквизиции Венеции и каждый сможет
узнать, что Казанова в пятьдесят лет сам стал шпионом инквизиции
Венеции, предателем своих друзей, вигилянтом, желающим денег.
Казанова пишет: «Я содрагаюсь от мысли, с каким чудовищем был
вместе». Здесь ключ к душе Казановы и к его двоедушию.
Как только Сорадачи заснул, Казанова обо всем написал отцу
Бальби. Теперь нам надо ждать. На следующий день Казанова велел
Лоренцо купить деревянное распятье, образ святой богоматери и
образ святого Франциска, а также прихватить две фляжки святой
воды. Сорадачи потребовал свои десять сольди, Лоренцо с
презрительной миной дал двадцать. Казанова поручил ему впредь
покупать вчетверо больше вина, тоже чеснока и сала, чистого
лакомства для брадобрея.
Из рассказов Сорадачи Казанова сделал вывод, что брадобрей
будет допрошен. Он решил доверить ему два письма, это нужно ему
было лишь для того, чтобы Сорадачи мог выдать их секретарю.
Казанова сильно кормил брадобрея и заставил его поклясться на
распятии, что он передаст оба письма Гримани и Брагадино, как
только окажется на свободе. Брадобрей с потоками слез дал
страшную клятву, которую требовал Казанова, щедро окроплявший во
время этой церемонии святой водой камеру и брадобрея. Сорадачи
спрятал письма в подкладку на спине своего жилета.
Как-то после полудня Сорадачи был отведен к секретарю и
оставался у него так долго, что Казанова уже надеялся более его
не увидеть, но вечером он вернулся. Секретарь оставил его под
подозрением, что именно он предупредил капеллана. Казанова понял,
что он долго будет делить с этим типом камеру. На другой день он
потребовал свои письма назад, так как хочет что-то добавить.
Тогда «этот изверг» бросился в ноги и признался, что у секретаря
он ощущал непереносимое давление в спину в том месте, где зашил
письма; это давление принудило его письма выдать.
Казанова преклонил колени перед образом богоматери и
торжественным тоном потребовал мести для негодяя, нарушившего
священную клятву. Он улегся в постель, повернул лицо к стене, и,
проявив выдержку, оставался лежать, несмотря на вопли мерзавца о
невиновности. Он превосходно играл комедию, пишет он. Ночью он
написал Бальби, что тот должен прийти в час пополудни, минута в
минуту, и работать четыре часа но ни одной минутой дольше. Их
свобода зависит от его пунктуальности. Он не должен опасаться.
Наступило 25 октября, приближался последний срок. Инквизиторы
и секретарь каждый год проводили первые три дня на материке.
Лоренцо пользуясь этим напивался каждый вечер, спал долго и утром
появлялся поздно. Поэтому их побег будет обнаружен поздно утром.
Также и из предрассудка он держался последнего срока. Он спросил
«Неистового Роланда» Ариосто. «Я прочел «Неистового Роланда»
сотни раз. С благоговением я относился к чтению великого поэта».
Как некогда выбранную наугад строку Вергилия использовали как
оракул, так записывает он вопрос, в которой из песен Ариосто он
найдет предсказанным свой день освобождения, строит из чисел,
полученных из слов вопроса, перевернутую пирамиду и в конце
концов получает число девять для песни, семь для станса и единицу
для стиха.
Со стучащим сердцем он взял книгу в руки и нашел следующий
стих: «Fra il fin d’ottombre e il caрo di novembre». Такое точное
соответствие стихов показалось ему чудом. Хотя он в это совсем не
верит, но сделает все, чтобы предсказание стало правдой. Между
концом октября и началом ноября лежит лишь полночь. С ударом
колокола в полночь 31 октября на 1 ноября он покинет свою тюрьму.
Странно, говорит Казанова.
В темнице он стал столь глуповат, что верил в собственные
пирамиды. Это наполовину прощает его мошенничество.
Теперь своими рассказами Казанова систематически доводил
Сорадачи до обалдения. Сорадачи просил простить его, потому что
месть богородицы уже началась, его рот полон язв. Это были
типуны. Казанова не знал, лжет ли малый. Он вел себя, как если бы
ему верил. Оба хотели обмануть друг друга. Кто был ловчее?
Казанова принял восхищенную мину. Он хотел, чтобы Сорадачи
разделил его счастье. На рассвете мне явилась святая дева и

велела простить тебя. Ты не умрешь, но вместе со мной покинешь
тюрьму.
Сорадачи сел ошеломленный на свой соломенный тюфяк.
Казанова рассказал: «Я провел бессонную ночь. Письма сулили
пожизненное заключение. Наконец я задремал и увидел сон. Святая
дева, богоматерь, стоит возле меня и говорит: Сорадачи —
поклонник моего святого розового венка. Он находится под моей
защитой — прости его. За это мой ангел в человеческом облике
проломит потолок твоей темницы и через пять-шесть дней ты будешь
свободным. Этот ангел начнет свою работу сегодня ровно в час и
закончит ее за полчаса до заката; потом он снова вернется при
первом свете дня. Если ты, следуя моему ангелу, захочешь покинуть
тюрьму, то должен взять с собой Сорадачи и заботиться о его
пропитании, предполагая, что он бросил ремесло шпиона. Ты должен
все ему рассказать».
Сорадачи сидел, окаменев. Казанова начал все спрыскивать
святой водой и в голос молиться. Почти через час Сорадачи
спросил: услышат ли они ангела или все это Казанове только
приснилось?
О нет! Они услышат голос ангела! А может ли поклясться
Сорадачи, что он бросил шпионить?
Вместо ответа Сорадачи тотчас заснул, проснулся через два
часа и осведомился, не может ли он поклясться чуть позднее.
Пока не появился ангел; тогда он должен либо поклясться, либо
отстать. Так велела святая дева.
Сорадачи выглядел довольным, потому что не верил в появление
ангела. За час до срока Казанова пригласил его поужинать, сам он
пил лишь воду, Сорадачи выпил все вино и вдобавок сожрал весь
чеснок, который его еще больше возбудил. Когда пробило час,
Казанова бросился на колени и ужасным голосом велел ему сделать
тоже самое. Сорадачи смотрел на него блуждающим взглядом, но
послушался. Как только Казанова услышал тихий шорох отца Бальби,
пробиравшегося в отверстие, то вскричал: «Он пришел!» Казанова
упал ничком, дав Сорадачи хороший удар кулаком так, что тот тоже
повалился на брюхо. Ломание досок вызвало большой шум. Так они
лежали с четверть часа. Он велел Сорадачи три с половиной часа
вымаливать прощение у Розового венка. Он хотел совершено запутать
брадобрея. Время от времени Сорадачи засыпал измученный
однотонной молитвой и неудобной позой. Иногда он бросал взгляд
наверх или на образ девы. Это было невыразимо смешно.
Казанова велел ему, чтобы утром, когда придет Лоренцо, он
оставался на соломенном матраце, лицом к стене, без малейшего
движения или взгляда на Лоренцо. Если Лоренцо спросит его, он
должен отвечать, не смотря на Лоренцо, что не спал всю ночь и
хочет отдохнуть.
Сорадачи поклялся на образе Марии. Казанова поклялся тоже,
что при первом взгляде Сорадачи вверх задавит его на месте.
Когда Сорадачи уснул, Казанова два часа подряд писал Бальби.
Когда работа будет окончена, ему надо прийти только один раз,
чтобы проломить потолок, в ночь с 31 октября на 1 ноября. Они
будут вчетвером. Он написал это письмо 28 октября.
На следующий день написал Бальби: путь готов, последнюю
планку потолка камеры Казановы он сможет проломить за четыре
минуты.
Сорадачи сдержал слово. Лоренцо ни о чем его не спросил.
Сорадачи и Казанова целый день говорили на божественные темы,
Казанова становился все мистичнее, Сорадачи — все фанатичнее, чем
больше пил вина, подливаемого Казановой.
Утром 31 октября Казанова видел Лоренцо в последний раз. Он
дал тюремщику книгу для Бальби. Он написал ему, что потолок надо
проломить в одиннадцать.
Казанова извиняется перед читателями, за употребление имени
святой девы, Франциска и т.д. всуе. Он охотно отказался бы от
этого, если мог бы добыть свободу иначе! Должен ли он был
задушить любимого Сорадачи? Это было бы легче и безопаснее. Он
отговаривается тем, что Сорадачи должен умереть естественной
смертью. Кто побеспокоится об какой-либо жертве под Свинцовыми
Крышами?
Но это — не путь для Казановы. Лучше религиозная проказа, чем
труп!
Когда Лоренцо ушел, Казанова сказал брадобрею, что в
одиннадцать сквозь потолок придет ангел и принесет ножницы,
которыми Сорадачи должен постричь бороды ангелу и Казанове.
«У ангела есть борода?», — спросил Сорадачи.
«Увидишь! Потом мы покинем камеру, пробьемся через крышу
дворца дожей, спустимся на площадь Святого Марка и уедем в
Германию.»
Сорадачи молчал и ел, Казанова не мог спать и не откусил ни
кусочка.
Час пробил. Ангел пришел. Сорадачи хотел пасть на пол. Это не
нужно, сказал Казанова. В несколько минут Бальби расширил дыру в
потолке. (Счет за починку, найденный аббатом Фулином в актах
венецианской инквизиции, опубликованный С. ди Джакомо, очевидно,
относится к этой дыре.) Кусок доски упал в камеру. Отец Бальби
бросился в объятия Казановы.
«Ладно», сказал Казанова, «Ваша работа сделана, моя
начинается». Бальби дал ему пику и ножницы. Казанова велел
Сорадачи подстричь обоим бороды, и в голос засмеялся над миной
Сорадачи, который с открытым ртом уставился на Бальби,
выглядевшего скорее как дьявол, чем ангел. Тем не менее Сорадачи
прекрасно подстриг их.
Нетерпеливо, чтобы посмотреть помещение, он попросил Бальби и
Сорадачи постеречь в камере, и полез. Он нашел потолок камеры
графа Аскино, забрался внутрь и обнял его. Он тотчас увидел, что
по своил силам старик не в состоянии вместе с ними бежать по
крутой крыше, покрытой свинцовыми плитами.
Луна должна была зайти после одиннадцати, солнце встать около
половины восьмого, у них было семь темных часов. Напрасно пытался
он занять у графа тридцать цехинов. Граф объявил, что у него нет
денег, при этом семь детей и т.д., он плакал. Казанова разделил
веревку на два мотка. Отец Бальби уже упрекал его, что у него нет
определенного плана. Граф предостерегал со всей говорливостью
адвоката, тревожущегося о двух цехинах. Но, может быть, длинная и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было
прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который
более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль
звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось
настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент.
Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у
Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер,
сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно
радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по
истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова,
если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с
жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у
Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед
остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь
оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением
Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один.
Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий
интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices»
возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому
было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы.
В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту
и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер
рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка
прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более
любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер,
блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное.
Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени
знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду
возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и
Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать
равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их
рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать
графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают,
возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он
знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал
Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим»,
попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти
послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле
Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный
галлицизмов.-
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском,
полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему,
что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию.
— Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова
тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер,
Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы
знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя
четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему
кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был
весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не
смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал
бы самым молодым из всего человечества.
Тогда Вы были бы счастливее, чем самый старый старик, ответил
Вольтер и перешел в атаку после второй тактической ошибки
Казановы, который хвастался своей молодостью перед стариком, а до
этого хулил друга Вольтера Альгаротти. Может ли он спросить, к
какому жанру литературы относит себя господин де Сенгальт?
Так как Вольтер уже показал себя знатоком новейшей
итальянской литературы, этот вопрос означает: кто вы, аноним?
Казанова не хотел ссылаться на свою пьесу в Париже, свою
оперу в Дрездене, свои стихи в «Меркюр де Франс» и т.д. Он играл
благородного дилетанта. Читая и путешествуя, он для своего
удовольствия изучает людей. — Превосходно, замечает Вольтер,
только эта книга слишком велика. Путь по истории легче.
Да, если бы она не лгала, возражает Казанова ударом на удар
господина де Вольтера, который горд быть историком. Моим
путеводителем является Гораций, которого я наизусть знаю. — Он
любит поэзию? — Это его страсть. — Тогда Вольтер, враг сонета,
расставляет ему западню. — Вы написали много сонетов? — Две-три
тысячи, хвалится Казанова, из которых десять-двенадцать я
особенно ценю. — Вольтер сухо замечает, что в Италии сонетное
помешательство. — Склонность придавать мысли гармоническое
выражение, возражает Казанова. — Прокрустово ложе, поэтому так
мало хороших сонетов, а на французском ни одного, на что Казанова
отвечает, что бонмо принадлежит к эпиграммам.
На вопрос о любимых итальянских поэтах Казанова говорит, что
Ариосто единственный кого он любит. — Однако, знаете ли вы
других? спрашивает Вольтер. — Всех, но они бледнеют перед
Ариосто. Когда за пятнадцать лет до этого он прочитал нападки
Вольтера на Ариосто, он сказал себе, Вольтер будет переубежден,
если вначале прочитает Ариосто.
Вольтер поблагодарил за мнение, что он написал об Ариосто, не
читав его! Итальянским ученым он благодарен лишь за свое
предубеждение перед Тассо. Сейчас он преклоняется перед Ариосто.
— Казанова предложил, чтобы Вольтер вывел из обращения книгу, где
он высмеивал Ариосто. — Зачем? спросил Вольтер, тогда все книги
надо удалить, и он процитировал разговор Астольфа с апостолом
Иоанном, два длинных абзаца, и комментировал эти места лучше, чем
самые ученые итальянские комментаторы.

Всей Италии, воскликнул Казанова, он хотел бы сообщить свое
истинное восхищение. — Всей Европе хочет сделать Вольтер
сообщение о своем новом восхищении перед Ариосто, величайшим
духом Италии. Ненасытный на похвалу, на следующий день Вольтер
дал ему свой перевод стансов Ариосто. Вольтер декламировал и все
аплодировали, хотя никто не понимал по-итальянски.
Племянница Вольтера, мадам Дени, возлюбленная его и многих
других, получившая замечательное литературное и музыкальное
образование, а к свадьбе с военным министром Дени получившая от
дяди 30 000 ливров, жившая с Вольтером с 1749 года до его смерти
в 1780 и позволившая ему умереть как собаке, после того как всю
жизнь обманывала его со слугами и секретарями, мадам Дени
спросила, принадлежат ли эти стансы к лучшим у Ариосто. Казанова
подтвердил. Но всех прекраснее другие, однако они не поднимают
его в небо. — О нем говорят что он святой? спросила Дени. Все
засмеялись, и Вольтер первым, но Казанова удержался. Вольтер
спросил, из-за которого места Ариосто зовут божественным.
Казанова назвал тридцать шесть стансов, где Роланд становится
безумным. Вольтер вспомнил место. Госпожа Дени попросила Казанову
почитать их. Вольтер спросил, знает ли он их наизусть. Казанова
заверил, что с шестнадцати лет ежегодно два-три раза перечитывает
Ариосто и невольно выучил его наизусть. Но только Горация знает
он наизусть хорошо, хотя многие эпистолы его слишком прозаичны и
хуже, чем у Буало. Вольтер возразил, Буало временами чересчур
хвалят. Горация он тоже любит, но знать всего Ариосто наизусть,
сорок длинных песен…
Пятьдесят одну, сказал Казанова (сорок шесть, говорит Гугитц,
а первое издание «Неистового Роланда» Ариосто 1516 года содержит
и в самом деле сорок песен). Но Вольтер промолчал, пишет
Казанова. Он начал читать тридцать шесть стансов, не декламируя
как итальянцы, не сентиментально как немцы, не манерно как
англичане, но как читают актеры ритмическую прозу. Он даже
испустил поток слез. Слушатели всхлипывали! Вольтер и Дени обняли
его. Казанова с печальной миной принимал комплименты. Короче, сын
актера был прирожденным декламатором, прекрасным чтецом и через
тридцать лет успех делал его гордым и счастливым. Вольтер обещал
на следующий день декламировать то же место и плакать, как
Казанова, и сдержал слово. Они говорили о «Schottin». Казанова
сказал, что хочет уехать назавтра. Вольтер заявил, что сочтет за
оскорбление, если он не останется по меньшей мере на неделю.
Господин де Вольтер, сказал Казанова, я только для того
прибыл в Женеву, чтобы увидеть Вас. Вольтер спросил: Вы прибыли,
чтобы сказать мне что-то, или чтобы я Вам что-то сказал? Казанова
ответил: Чтобы поговорить с Вами и выслушать Вас. Вольтер
попросил: Тогда оставайтесь по меньшей мере еще три дня,
приходите ежедневно к столу и мы поговорим друг с другом.
Казанова не мог отказаться, он пошел в гостиницу, чтобы написать.
Вольтер разгадал также, что Казанова создал гораздо больше, чем
хотел показать Вольтеру.
Едва Казанова вошел в дом, как пришел городской синдик,
который с изумлением присутствовал при стычке между Вольтером и
Казановой. Они обедали вместе.
Назавтра Казанова пошел в «De liсеs» герцога де Вильяра,
который пришел консультировать доктора Трошена, ученика великого
Боерхаава, друга Вольтера, Руссо и Дидро. Этот герцог был
педерастом, его называли l’ami de l’homme.
Во время еды Казанова молчал. За десертом Вольтер обрушился
на Венецию, но преследуемый Казанова доказал, что ни в одной
стране нельзя жить свободно. Вольтер сказал, только если быть
немым. Он взял его под руку и показал сад с великолепным видом на
Монблан. Казанова, которого каждая чувственная гримаса волновала
до слез, смотрел на природу лишь рассеянным взглядом салонного
льва. Монблан — гора, он уже видел горы. Вольтер снова перешел на
итальянскую литературу, он рассказывал, как говорит Казанова, с
большим воодушевлением и чувством множество вздора и судил весьма
фальшиво, особенно о Гомере, Петрарке и Данте, которых ценил
мало. Казанова позволил ему говорить, проводил его в спальню, где
Вольтер сменил парик и шапочку, в кабинет с сотней связок бумаг,
около пятидесяти тысяч писем с копиями ответов на них. Казанова
цитировал макаронические стихи Мерлина Коччаи, знаменитого
Коччаи. Вольтер их не знал. Казанова обещал подарить ему утром
свой экземпляр. Снова в большом обществе Вольтер не щадил ни кого
своим остроумием, но никого не обижал. Его домашнее хозяйство
было в блестящем состоянии, что редкость для поэтов.
Шестидесятишестилетний мэтр имел сто двадцать тысяч франков
ренты.
Утром Казанова послал Вольтеру письмо белыми стихами вместе с
Коччаи (собственно, Фоленго). К обеду он пришел туда, Вольтер не
показывался. Дени хотела послушать рассказ Казановы о побеге из
под Свинцовых Крыш, он отложил это, так как рассказ займет
слишком много времени. Около пяти часов пришел Вольтер с письмом
маркиза Франческо Альбергати Капачелли, который ему только что
обещал пьесы Гольдони, болонскую колбасу и переводы. Снова
бестактно Казанова назвал Альбергати нулем, богатым театральным
глупцом, его пьесы несъедобными, он хорошо пишет по-итальянски и
является болтуном. Вольтер спросил: А Гольдони? — Итальянский
Мольер, сказал Казанова, хороший сочинитель комедий, ничего
более, он мой друг, бледен в обществе, очень кроток, очень мягок
Ему хотели давать ежегодную пенсию, но отказались из опасения,
что он тогда не будет больше писать.
На следующий день Казанова пришел к Вольтеру, который в этот
день искал схватки, был язвительно настроен, даже зол. «Он знал,
что я назавтра уезжаю».
Четыре часа Вольтер читал Коччаи, четыре часа глупости. Он
ставит это рядом с «Pucelle» Шаплена. Казанова тотчас похвалил
этот поэтический эпос, хотя знал, что Вольтер тоже написал одну
«Pucelle», и сослался в похвале на своего учителя Кребийона-отца,
о котором Вольтер отозвался презрительно, и спросил, каким
образом он стал учителем Казановы. Он учился у Кребийона
французскому, целых два года, и перевел его «Радамеса» итальянским
гекзаметром. Он — первый итальянец, который начал писать
гекзаметром. Вольтер оспорил эту честь для своего друга Мартелли,
Казанова наставлял его, что стихи Мартелли четырнадцатисложные и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

был дома, когда била полночь. Он разделся, скользнул в постель и
заорал как резаный так, что разбудил солдата, который побежал за
хирургом, пока Казанова притворялся, что умирает от колики.
Исповедник, спавший над комнатой Казановы, принес ему лечебного
отвара. Через полчаса Казанова, уставший от своих гримас и
криков, объявил, что отвар (который он незаметно выплеснул) ему
помог. Комендант, пришедший утром, уверял, что колика от дыни,
которую он ел прошлым вечером.
Форланец и Рацетта, у которого был сломан нос, размозжена
рука и выбито три зуба, пожаловались на Казанову военному
министру. Через три дня прибыл комиссар с судебным писцом.
Капеллан, лекарь, солдат и многие другие, которые ничего не знали
и не слышали, поклялись, что видели Казанову в форте до полуночи
с растянутым сухожилием и коликой. Рацетте и форланцу было
отказано и они должны были оплатить судебные издержки.
Казанова добился встречи с военным министром и восемь дней
спустя был освобожден.
Епископ Бернардо приехал в Венецию. Гримани хвалил ему
Джакомо, как хвалят драгоценность. Епископ, остановившийся в
монастыре миноритов, носил на груди епископский крест; это был
красивый человек сорока четырех лет. Джакомо нашел, что он похож
на патера Манция, заклинателя ведьм из Падуи.
Коленопреклоненно он принял благословение человека, «который
был епископом милостью бога, святого престола и моей матери».
Бернардо, говоривший с Гримани на итальянском, а с Джакомо —
на латыни, назвал его своим любимым сыном и обнял. Гримани
поможет Джакомо доехать до Анконы, там монах-минорит Лазари даст
ему денег на дорогу до Рима и римский адрес епископа, который
возьмет его с собой через Неаполь в Калабрию.
На пути домой Гримани дал своему подопечному длинное
наставление, он особенно предупреждал от любых усердных штудий в
густом воздухе Калабрии, чтобы не заболеть чахоткой.
На следующее утро Джакомо пил шоколад с епископом. Епископ
молился с ним три часа подряд. Джакомо видел, что епископу он не
нравится. Ему епископ нравился. Этот человек выведет его на
вершину жизни. Джакомо решил делать карьеру.
Джакомо, радостный избавлению от опекуна, прощался с
подругами, друзьями и братом Франческо, который уже был учеником
театрального художника Антонио Йоли. Франческо менял мэтров, как
Джакомо профессии.
Бедный Франческо был одарен единственным талантом, которого
хватило чтобы стать всемирно известным и миллионером. У Джакомо
было сто талантов и не хватало терпения ни для одного. Он смотрел
на себя и верил, что достаточно мужествен, чтобы завоевать мир.
Он считал себя умнее всех, кого знал. Никто лучше него не знал
Горация наизусть. Все относились друг к другу слишком серьезно,
особенно к самим себе. Джакомо видел насквозь этих больших
сенаторов и адвокатов, священников и аббатов, поэтов и певцов,
откровенных обманщиков, сильнее всего лгущих самим себе. Никто не
был тем, кем хотел казаться. Казанова смеялся над всеми.
И прежде всего над женщинами! Над племянницами, которые
обманывали теток, над матерью, которая сводничала собственной
дочерью, над подругой, предавшей подругу, над сестрой,
соблазнявшей сестру, над тем, кто за неделю до свадьбы оставляет
невесту и платит сто тысяч дукатов за гетеру. Как печален этот
мир, если им не наслаждаться. Как радостен, когда над ним
смеешься.
Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих
«ангелов», Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не
научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны,
слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает
настоящими учителями.
У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все
запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий
литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и
напечатанной бумаги. Это умная женщина на основе простого знания
людей предсказала ему возвращение в течении года и смеялась над
влюбленным Уленшпигелем.
С Пьяцетты он отплыл в пеоте венецианского посланника Андреа
да Лецци, который по просьбе Гримани взял его да Анконы. Гримани
подарил десять цехинов для карантина в лазарете Анконы. С сорока
другими цехинами, которыми он владел тайно, Джакомо чувствовал
себя богачом. Радостный и без малейшего религиозного чувства он
покинул родину, чтобы стать епископом. Храбро начал он свои
странствия по миру. Путешествия в конце концов стали всей его
жизнью. Он был счастлив. Ему было восемнадцать.

Глава четвертая

Закадычный друг нищего

В этом мире не говорят почти ничего,
что можно понять в точности, как
сказано…
Дени Дидро «Жак-фаталист»

Его несчастья начались в гавани Хиоццы. Еще много раз
Казанова сам ввергал себя в несчастье.
Уже на первом шаге в мир он потерял деньги, имущество,
здоровье и некоторые иллюзии и поэтому, вероятно, пошел бы на
дно, если б не с большими жертвами, усилиями и хитростями словно
за собственные волосы не вытащил себя из болота. Он думал, как он
говорит о себе, что нуждается лишь в собственном остроумии, чтобы
сделать из себя что-нибудь в этом мире. Думать так мог только

очень молодой человек.
В кофейне Хиоццы он встретил длинного, одноглазого
монаха-якобита Корсини, который привел его на обед в Академию
Макарон, где на пари ели макароны, и на комический манер сочиняли
макароническую поэзию, смешивая многие языки и диалекты в полном
вавилонском столпотворении. Казанова съел множество макарон,
сочинил экспромтом десять стансов и был провозглашен князем
макаронников. Затем он последовал за монахом прямо в бордель,
который мог бы найти и без него, из похвальбы лег там с самой
безобразной женщиной, а потом пошел в трактир, где компания
монахов выиграла у него все деньги. Обманутый сочувствием, хорошо
разыгранным монахом, и подстрекаемый к новой игре, Казанова на
следующий день принес свой сундук ближайшему ростовщику и заложил
одежду, белье и т.п. за тридцать цехинов, причем проницательный
ростовщик с трудом уговорил его забрать назад три рубашки и
скатерть, потому что у Казановы были верные предчувствия, что
вечером он отыграет все потерянные деньги. Вечером в компании тех
же монахов он потерял свои тридцать цехинов, а на пути домой с
испугом заметил, что опять заразился, второй раз за год.
Много лет спустя Казанова в отместку издал памфлет против
предчувствий; если делать лишь дурное, все дурным и кончится.
В следующей гавани, Осара, он свалился бы от голода и
раскаянья, если бы не молодой монах ордена босоногих брат Стефано
из Беллуно, которого лодочник взял даром из уважения к Франциску
Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у
прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил
его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова
хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника,
принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею.
Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел
сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы
он осмотрел римские древности.
В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить
карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.
Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за
счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя
без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время
как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы,
он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал
монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как
секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах.
Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать
лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник
нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь
прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую
дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали
писать латинские цитаты. «В наше испорченное время», жаловался
монах, «уважают только ученых».
От написания прошений пошли кучами съестные припасы, и
бурдюки вина. Но Казанова, чтобы излечиться, пил только воду,
держал двухнедельную диету и не покидал постели. Как-то раз он
прогуливался по двору лазарета вместе с турецким купцом из
Салоник, стариком с трубкой во рту, который был владельцем
первого этажа, двора и людей, среди которых была поразительно
красивая греческая рабыня.
Казанова уставился на нее. Когда их взгляды встретились, она
опустила красивые глаза. Она была высокой, гибкой, черноволосой,
у нее была белая кожа и сладострастный вид в греческой одежде.
Казанова уронил ей под ноги записку. Он молится на нее. Он
будет ждать всю ночь на балконе. Если она поднимется на тюки
материи, сложенные под балконом, то через узкое отверстие в полу
они смогут друг с другом шептаться.
Она пришла в полночь. Он лег на пол. Она стояла на балке,
опираясь рукою о стену. Они говорили о любви. Ненасытно целовал
он ее руку, которую она просунула в отверстие. Когда он просунул
свою руку и ласкал ее груди, она целовала его локоть.
На следующий день Казанова заметил, как по приказу гречанки
рабы положили под его балкон широкие тюки с хлопком. Тогда
большими клещами он вытащил четыре гвоздя из доски в полу
балкона.
Когда она пришла в полночь, он поднял слабую доску и они
смогли просунуть голову и руку. «Ее рука поглощала все мое
существо.»
В следующий раз она просила выкупить ее, ведь она христианка.
«У меня нет денег», сказал он. Она тихо вздохнула.
На следующую ночь она предложила ему взять ящичек с алмазами,
каждый из которых стоит две тысячи пиастров; она стоит всего две
тысячи пиастров, он сможет выкупить ее с выгодой, а на остаток
они смогут жить в радости. Турок ничего не заметит или не
заподозрит ее. Казанова просил время на раздумье и объявил на
следующую ночь, что любит ее, но не может участвовать в
воровстве. Она тихо вздохнула. «Ты хороший христианин, но не
любишь меня так, как я тебя.»
Это была его последняя ночь в лазарете. Она просила: «Подними
меня.» Он схватил ее за руки, поднял наверх и почти овладел ею,
как почувствовал удар кулака по плечу, услышал голос охранника и
дал ей ускользнуть. Она убежала в свою комнату. Он хотел убить
охранника и еще несколько часов лежал на балконе.
Утром он пошел к патеру-минориту Лазари, который дал ему
римский адрес епископа Бернардо и десять цехинов. Казанова
расплатился с долгами, купил башмаки и голубой плащ, и без брата
Стефано поехал в Нотр Дам де Лорето, где была хорошая библиотека.
Через несколько дней прямо на улице он неожиданно встретил брата
Стефано, который в восхищении промыслом божиим сказал, что святой
Франциск будет заботиться о них обоих.
Стефано был тридцатилетним, сильным, рыжеволосым
крестьянином, который стал монахом из лени и убежал из своего
монастыря, он говорил о религии и женщинах с остроумием арлекина,
бесчувственного к той и другим, а за столом обсуждал такие
неприличные вопросы, что краснели старики. Все сексуальное
казалось ему сверхсмешным. Как-то в деревенской церкви, когда
слегка навеселе, он читал мессу, не зная ритуала, брал исповедь
сразу у целой семьи и не давал отпущения грехов красивой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«О, нет!»
Тогда он пообещал малый талер, если она раздетой ляжет в
постель и позволит на себя посмотреть. Он конечно ничего не
станет с ней делать. Он увидел законченную красоту. За шесть
франков она по его желанию смеясь принимала разные позы. Так как
кроме грязи он не нашел в ней ни одного изъяна, то за шесть
других франков собственными руками вымыл ее с ног до головы.
Малышка была уступчива во всем, кроме единственного пункта. Ее
сестра рассчитывала, что она может получить за это двадцать пять
луи. Он обещал поторговаться в следующий раз. Она охотно
предоставила ему все остальное и он обнаружил рано созревший
талант.
Маленькая Элен (комиссар Мезнье и другие называют ее
Мари-Луиза) отнесла выручку сестре. Прежде чем Казанова удалился,
пришла сестра и предложила ему определенный предмет дешевле, так
как ей нужны деньги. Он засмеялся. Он решит утром. Пату ничего не
знал о его большом открытии, но по желанию Казановы убедился
воочию в совершенстве форм малышки. Она была светлой и
голубоглазой, и имела все, что только может дать природа. Ее
портрет работы Буше показывает соблазнительную красивую девушку.
Казанова нашел цену за все слишком высокой и договорился с
сестрой, что за шесть франков будет приходить и рассматривать
малышку в ее каморке, пока не почувствует желание выложить
требуемые шестьсот франков. Это было чистым ростовщичеством, но
Казанова обрадовался. Сестра думала надуть его, так как за два
месяца получала от Казановы триста франков.
Он нашел немецкого художника, который за шесть луи написал
малютку. Как и на портрете, написанном Буше, она лежала на
животе, опираясь рукой и грудью на подушку и показывала лицо,
бедро и задик. Последняя часть была написана художником с таким
искусством и правдой, что лучшего не мог пожелать ни один
любовник. Казанова был восхищен и подписал под картиной «О’Морфи»
греческими буквами, что выглядит красивее.
Пату заказал копию. Художник, которого вызвали в Версаль,
выставил там кроме всего прочего и этот портрет, а господин
Сен-Квентин, сводник Людовика XV, показал его королю, который
сразу пожелал увидеть оригинал. Привести модель приказали
художнику, который пришел к Казанове. Он пошел к сестре, та
задрожала от радости, приказала малышке надеть ее новое платье и
пошла с художником к королю. Камердинер запер девушку в
павильоне, художник дожидался в ближайшем доме. Через полчаса
король один прошел в павильон, спросил О’Морфи, в самом ли деле
она гречанка, выдвинул портрет, сравнил с моделью, посадил
малышку на колени и ласкал. Король собственной рукой убедился в
ее невинности. Тогда он одарил ее поцелуем. О’Морфи засмеялась,
ибо он как две капли воды был похож на свое изображение на
шестифранковой монете. Людовик спросил, не хочет ли она остаться
в Версале. Это зависит от сестры, сказала она. Сестра была
согласна. Король снова запер ее, через полчаса пришел
Сен-Квентин, передал малютку камеристке, пошел с сестрой к
немецкому художнику и дал ему пятьдесят луи, а Морфи ничего, взяв
однако ее адрес. На следующий день она получила тысячу луи
(Мезнье говорит, что родители малышки получили двести дукатов).
Добрый немец дал Казанове за свой портрет двадцать пять луи,
пообещав ему копию с копии Пату, и обязался писать для Казановы
даром портреты всех женщин по его желанию.
О’Морфи, говорит Казанова, была исключительно пропорциональна
и прелестна. Король отправил ее в свой «Олений парк», она
получила гувернантку, двух камеристок, кухарку, двух лакеев и
сына, которого, как и всех внебрачных детей Людовика XV,
воспитали в провинции в полной тайне. Через три года О’Морфи
впала в немилость, получила четыре тысячи франков приданного и
бретонского офицера. Через тридцать один год Казанова встретил в
Фонтенбло красивого молодого человека двадцати пяти лет, сына от
этого брака — точную копию матери. Казанова вписал свое имя в
записную книжку молодого человека и попросил поздравить мать от
своего имени. Этот молодой человек, сражавшийся при Вальми,
бросился в объятья революции. Сын метрессы Людовика XV дал
барабанщикам приказ заглушить голос короля Людовика XIV, который
перед казнью хотел обратиться к народу. Позднее молодой человек
стал депутатом от Па-де-Дом и инспектором наполеоновских конюшен.
Потом граф Монфорт через Камиллу попросил Казанову разъяснить
ему два вопроса с помощью искусства каббалы. Казанова составил
два многозначительно темных ответа. На следующий день Камилла
привела его в Пале-Рояль и по маленькой лестнице провела в покои
герцогини Шартрской. Через четверть часа вошла герцогиня и
сказала Казанове, что ответы слишком темны. Казанова возразил,
что каббалу он может лишь спрашивать, но не толковать. Но если
она хочет задать новые вопросы, которые допускают ясные ответы,
то все разрешится, только каждый вопрос можно ставить однократно
— оракул отвечает на вопрос лишь один раз. Она написала семь или
восемь вопросов и просила держать их в секрете. Он дал ей честное
слово и нарушил обещание в своих воспоминаниях (если не раньше).
Он просил на работу три часа. Он должен отдать запечатанные
ответы ее доверенной даме госпоже де Полиньяк. Герцогиня принесла
подсвечник и заперла его. Через три часа он отдал запечатанные
ответы и ушел.
Герцогине Шартрская, дочери принца Конти, было двадцать шесть
лет, она была умной, живой, без предрассудков и остроумной. Свою
долгую жизнь она провела в удовольствиях. Ее девиз гласил: быстро
и хорошо. Она была милой, к прискорбию своего учителя танцев
Марселя обладала плохой осанкой, и несмотря на это была
очаровательна. Из-за болезни крови, от которой она впоследствии
умерла, у нее были прыщи на лице.
Марсель, который как учитель танцев пользовался большой
славой, поставил также известную оперу «Карнавал» и стараниями
князя де Линя стал учителем танцев Казановы. Понятовский в своих

воспоминаниях описывает этого учителя танцев, которому было уже
восемьдесят лет, он носил гигантский парик и давал уроки со
своего fauteuil (кресла), где он двигался в такт и мяукал; все
ходили к нему, думали, что без него не будут пользоваться успехом
на балах.
Прыщи герцогини были похожи на акне, против которого он
рекомендовал тогда свое излюбленное средство. В знаменитом
стихотворении того времени «Foutromanie» (1780, песнь III)
говориться, что герцогиня получила сифилис от одного арфиста и
передала его своим любовникам Мельфорту и л’Эгле, обоим
красивейшим мужчинам столетия.
Герцогиня спрашивала оракула Казановы о своих любовных
историях и своих прыщах. Любовь была ее божеством.
На другой день Камилла письмом просила его быть в той же
комнате Пале-Рояля в пять часов. Его ждал старый камердинер.
Через пять минут вошла герцогиня с ответами Казановы и множеством
новых вопросов, в основном о своих прыщах. Казанова советовал
верно. Он терпел те же неудобства и «достаточно понимал в
медицине» чтобы знать, что такую кожную болезнь нельзя вылечить
известными средствами. Надо было минимум восемь дней, чтобы
устранить прыщи с лица, лишь строгая диета в течение года могла
вылечить герцогиню. Она три часа расспрашивала оракула, из
любопытства она пошла на все и за восемь дней прыщи с лица сошли.
Казанова прописал ей ежедневно принимать мягкое слабительное,
подготовил ей диету и запретил все косметические средства; она
должна была утром и вечером умываться чемеричной водой и делать
клизмы.
Он был в опере тем вечером, когда герцогиня появилась без
прыщей и все друзья ее поздравляли. Проходя мимо него она
засмеялась. Казанова был «в высшей степени счастлив» и горд своим
успехом. На следующий день она позвала Казанову и приняла его в
ванной рядом с будуаром, но «в полной благопристойности». Когда
она покинула ванну, то показала ему новые точечки на лбу и
подбородке, и дала листочек с новыми вопросами. Вопросы были
краткими и он позволил себе найти ответы с помощью числового
оракула. Выяснилось, что она пила ликер и ела ветчину, то есть
нарушала диету.
Вошел ее любовник Мельфорт. Он «выглядел как конюх».
Герцогиня сказала, что Казанова обучает ее каббале. Числовая
пирамида, составленная ею под руководством Казановы, к изумлению
герцогини разрешила множество вопросов. Мельфорт вышел вместе с
Казановой и дал ему в подарок табакерку, портрет герцогини и
сверток с сотней луи, «чтобы вставить портрет». Мельфорт
рассказал ему историю герцогини. Хотя она была мила, но из-за
множества прыщей на лице герцог не хотел обнимать супругу, хотя
она желала стать матерью. Аббат де Броссе вылечил ее некой
помадой. С новым и прекрасным цветов лица она пришла во
Французский Театр. Герцог, не зная что его жена в театре,
находился напротив нее в ложе короля. Не узнав, он нашел ее
прелестной и осведомился, кто эта дама. Он никак не мог поверить,
что это его жена, делал ей комплименты и сообщил наконец, что в
ту же ночь нанесет ей визит. Девять месяцев спустя она родила Луи
Филиппа Жозефа, герцога Орлеанского, которого впоследствии
называли Филипп-Эгалите. Во время беременности ее лицо
сохранялось чистым, потом прыщи появились вновь. Помада больше не
помогает.
Герцогиня звала Казанову еще много раз, но у нее не было силы
придерживаться диеты. Часто она позволяла ему по пять-шесть часов
работать над каббалой, она приходила и уходила, и присылала с
камердинером обед. Речь в основном шла о тайных делах, «и
временами она находила правду, которую я сам не знал», с иронией
сообщает Казанова. Через Мельфорта она предложила ему место с
доходом в двадцать пять тысяч франков, если он обучит ее всем
тайнам каббалы. Это было всего лишь надувательство и он не
позволил себя потревожить.
Герцогиня умерла в 1759 году в тридцать два года. Все
семейство Орлеанов ценило мистицизм. Все занимались алхимией,
заклинанием духов, изгнанием бесов, каббалой, астрологией.
Казанова влюбился в герцогиню до безумия, но не позволял ей
это заметить, «обжигался ею, но только вздыхал». Он боялся, что
ее гордость унизит его. У нее не было предрассудков и, вероятно,
у него были шансы. Но его тщеславие было слишком сильно. Уже в
старости он раскаивался, что из-за глупой боязни, вероятно,
упустил свое счастье.
Брат Казановы Франческо, написав серию картин, хотел показать
их маркизу де Мариньи в Лувре. Казанова и брат поставили одну
картину в прихожей и ожидали появления Мариньи. Это была картина
во вкусе Бургиньона, французского батального художника
семнадцатого века.
Между тем пришли посетители. Первый же, посмотрев картину,
назвал ее убогой халтурой. Двое других смеялись и объявили все
ученической работой. Франческо исходил кровавым потом. В четверть
часа прихожая была полна людьми, острившими над картиной.
Франческо благодарил бога, что его никто не знает. Казанова хотел
отвести его в другую комнату. Господин де Мариньи конечно оценит
картину. Но Франческо оттолкнул его и уехал в коляске. Домой он
прислал слугу, тот принес картину и он разрезал ее на двадцать
кусков. Он решил покинуть Париж и изучать свое искусство,
где-нибудь в другом месте, где его оценят. Оба брата решили
уехать в Дрезден. Казанова до карнавала (1753 или 1754 года)
оставался в Дрездене. Чтобы сделать приятное комедиантам и
особенно своей матери, он написал трагикомическую пьесу, в
которой выставил двух арлекинов, пародию на «Братья-враги»
Расина. Король смеялся над комическими местами. Граф Брюль дал
ему золотую табакерку, наполненную дукатами. В издании Вильгельма
фон Шютуа говорится однако, что он получил этот подарок за
«Зороастра».
Бельгийская фигурантка Рено очень ему понравилась. Она
содержалась графом Брюлем и было похоже, что обманет графа только
очень за большую сумму. Казанова говорит, что к своему большому
несчастью он утолил свои желания только семью годами позже.
Единственное рекомендательное письмо в Вену Казанова получил
к знаменитому поэту Метастазио. Казанова очень жаждал этого

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

логичная речь адвоката это только риторический прием Казановы,
который устами нейтрального человека еще раз хочет напомнить
читателю о всей опасности происходившего.
Свинцовая крыша была крута, семь-восемь люков зарешечены и
так далеко стояли от края, что были непроходимы. Веревки
бесполезны, так как их не за что было прикрепить. Мог ли вообще
человек спуститься с такой высоты? Один мог бы держать веревку и
дать спуститься товарищу, но как потом быть с ним? И куда
спускаться? На площадь? Там их увидит весь свет. Во двор? Там он
попадет в лапы охране. В канал? Он не очень глубок, и в прыжке
можно переломать все конечности.
Казанова выслушал его с тихой яростью и терпением. Он
ответил, что уверен в успехе, но не может объяснить все
подробности. Время от времени Казанова протягивал руку, чтобы
убедиться, что Сорадачи все еще там. Внезапно Сорадачи обнял
колени Казановы, поцеловал ему руку и плача просил не требовать
его смерти. Он конечно упадет в канал; тогда пусть они оставят
его там и он будет всю ночь молить за них святого Франциска.
Казанова был согласен и велел ему все книги перенести графу, они
стоят сотню талеров. Аскино должен получить их за свои два
цехина.
Луна зашла. Отец Бальби и Казанова взяли каждый по веревке и
по узлу на плечи, надели шляпы на головы и выбрались на крышу,
первым шел Казанова. Он цитирует Данте: «E gnindi uscimmo a
rimirar le stelle», потом мы вышли, чтоб увидеть звезды. Было
облачно. Казанова опустился на четвереньки и воткнул свою пику
между двумя свинцовыми плитами, загнув пальцами другой край
нависающей плиты; так постепенно он добрался до конька крыши.
Монах держался за пояс Казановы, который как вьючное животное на
крутой, влажной, скользкой крыше должен был одновременно тащить и
толкать.
На коньке они уселись верхом, спинами к маленькому острову
Сан Джорджо Маджоре, в двухстах шагах от них были купола собора
святого Марка. Казанова попросил Бальби подождать, снял свой
узел, и пошел вдоль конька только с пикой. Почти целый час он
напрасно исследовал все крыши дворца; нигде нельзя было
прикрепить веревку. Наконец он увидел люк на стороне канала. Он
был так широк, что не мог быть тюремным, то есть выходил в
дворцовые помещения, чьи двери конечно были открыты. Он был
уверен, что служитель дворца, даже слуга семейства дожей, скорее
способствует, чем обнаружит их побег, так сильно ненавидели
венецианцы инквизицию.
Казанова понемногу сполз с конька, пока не оказался верхом на
маленькой крыше пристройки. Обеими руками держась за край, он
вытянул голову и увидел маленькую решетку, а за ней оконное
стекло. Его уже покидало мужество, когда послышался полночный бой
часов с башни — он вспомнил предсказание Ариосто, схватил свою
пику, протянул ее как можно дальше, вонзил в раму и за четверть
часа сломал решетку. Он бросил ее возле люка. (Счет за починку в
актах подтверждает это.) Он разбил оконное стекло и поранил руку,
она сильно кровоточила. С пикой он вернулся к Бальби, который уже
кипел от сомнений. В час он решил вернуться в тюрьму. «Я думал,
вы свалились».
Казанова подхватил свои узлы и прокрался с Бальби к люку.
Один на веревке мог легко помочь забраться в окно другому. Но как
со вторым? Веревку нигде нельзя было привязать к люку. Если
второй спрыгнет, он может сломать руки и ноги. Они не знали
высоту. Когда он все объяснил Бальби, тот сказал: «Пустите меня
вперед, тогда у вас будет время подумать, как последовать за
мною». Казанова тотчас развязал свой узел, крепко привязал
веревку ему под руки к груди, велел лечь на живот ногами вниз и
спускаться, пока он не окажется на люке. Бальби начал спускаться,
опираясь руками о край. Казанова позволял ему соскальзывать вниз,
лежа на люке и крепко сжимая веревку. Монах мог спускаться
безбоязненно.
Достигнув дна, монах отвязал веревку, Казанова втащил ее и
нашел, что длина ее составляет десять его рук, около восьми
метров.
Казанова снова влез на конек, ожидая наития. Он увидел место
возле купола, которое еще не осмотрел, прокрался туда и обнаружил
на террасе корыто с раствором, инструменты каменщика и приставную
лестницу, которая показалась ему достаточно длинной, чтобы по ней
сойти через люк к Бальби. Казанова привязал веревку к первой
ступеньке и потащил лестницу к люку. Лестница была длиной в
двенадцать его рук, то есть около девяти метров. Теперь он должен
был протащить лестницу через люк. Ему снова был нужен монах.
Конец лестницы достиг люка; около трети торчало над желобом
крыши. Он соскользнул к люку, вытащил лестницу наружу и завязал
конец веревки на восьмой ступеньке. Теперь он снова спустил ее
так низко, что только ее конец выдавался над люком. Тогда он
попытался протолкнуть ее через люк, но она прошла только до пятой
ступени. Ее конец прижимал его к крыше возле люка. Поэтому надо
было хватать ее за другой конец. По скату крыши он смог вытащить
конец лестницы, а дальше она пошла собственным весом.
Он решил сползти до желоба, чтобы поставить лестницу там. Он
отпустил веревку; лестница повисла на желобе на третьей
ступеньке. Оттуда, лежа на животе, он подтаскивал лестницу
кончиком ноги, чтобы уткнуть ее во что-нибудь. Она уже встала на
люк, потому что он потерял тяжесть. Ее надо было вытащить всего
на два фута. Тогда он снова лег на крышу, чтобы полностью
вытащить лестницу с помощью веревки. Он опустился на колени,
соскользнул вниз и задержался, опираясь на крышу только грудью и
локтями, тело свисало в пустоту.
Ужасное мгновение! Ему удалось зацепиться. Однако при этом
ужасном невезении он вытащил лестницу еще на три фута, где она
застряла недвижимо. Ему посчастливилось схватиться так высоко,
что вес тела опирался на локти, он сразу попытался закинуть на

крышу ногу. Он увидел, что может забросить лишь правую ногу,
чтобы встать на желоб вначале одним, а затем другим коленом. Но
тут его пронзила болезненная судорога во всех членах. Он висел
недвижимо, пока приступ не прошел. Через пару минут он снова
предпринял усилия и встал наконец обеими коленями на желоб. Тогда
он осторожно поднял лестницу, держа ее на весу параллельно
маленькой крыше. С пикой он взобрался на люк и спустил всю
лестницу вниз, конец ее принял Бальби в руки. Он сбросил одежду,
веревку и осколки окна туда, где стоял Бальби, и спустился по
лестнице.
Монах встретил его с радостью и положил лестницу в сторону.
Пробуя руками, они исследовали темное место, оно было тридцать
шагов в длину и двадцать в ширину.
На одном из концов они обнаружили двухстворчатую дверь, она
поддавшись пике, отворилась; вдоль стены они скользнули по новой
комнате и натолкнулись на большой стол, окруженный креслами. Они
нашли окно, открыли и при свете звезд увидели пропасть между
куполами собора. Они закрыли окно и пошли назад к своим узлам.
Душевно и телесно измученный Казанова повалился на пол,
засунул узел с веревками под стол и тотчас уснул на три с
половиной часа. Его едва разбудили слова и толчки монаха. Уже
пробило пять часов. Уже два дня Казанова не ел и не спал. Теперь
к нему вернулась прежняя сила и свежесть.
Это была не тюрьма, это был выход. В очень темном углу он
нащупал дверь, нашел замочную скважину, тремя-четырьмя ударами
пики сломал замок. Они вошли в комнату, где на столе лежал ключ.
Однако дверь напротив была открыта. Бальби держал узлы. Они вошли
в коридор, ниши которого было заполнены бумагами, это был архив.
Они поднялись по небольшой каменной лестнице, нашли еще одну
лестницу и спустились по ней к стеклянной двери, открыли ее и
очутились в зале, который он узнал. Он открыл окно, они могли бы
легко пролезть в него и оказались бы в лабиринте маленьких дворов
вокруг собора святого Марка.
На письменном столе они увидели железный инструмент с круглым
острием и деревянной рукояткой, он служил секретарю канцелярии
для протыкания пергаментов, чтобы вешать на них свинцовые печати
на шнуре. Казанова взял его себе. Он подошел к двери и напрасно
попытался пикой сломать запор. Поэтому он проковырял дыру в
деревянной двери. Бальби помогал толстым шилом, дрожа от шума
каждого удара Казановы. Через полчаса дыра была достаточно
велика. (В актах инквизиции имеется счет слесаря Пиччини за
починку этого повреждения.)
Края дыры выглядели ужасно, она зияла острыми осколками и
находилась в пяти футах под полом. Они поставили под дырой две
скамейки и встали на них. Бальби со скрещенными руками головой
вперед пролез сквозь дыру. Казанова держал его вначале за бедра,
потом за ноги и толкал его вперед. Он бросил ему узлы, оставив
лишь веревки. Потом он поставил третью скамейку на первые две,
так что дыра была на высоте его бедер, протиснулся в дыру до
живота, что было очень тяжело, так как дыра была очень узкой, а у
него не было опоры для рук и никто не толкал его в спину. Бальби
обхватил его руками и бесцеремонно вытащил. Казанову пронзила
страшная боль, когда зазубрины разодрали ему бок и бедра, так что
кровь хлынула потоком.
Снаружи он взял свой узел, спустился по двум лестницам,
открыл дверь в коридор, которая вела к большой двери на
королевской лестнице и рядом с которой находился кабинет военного
министра. Эта большая дверь была заперта и так крепко, что с ней
ничего нельзя было поделать. Он отложил пику, сел спокойно на
стул и сказал Бальби: «Садитесь. Моя работа закончена. Бог и
удача должны доделать остальное. Я не знаю, вернутся ли сегодня в
день Всех Святых или завтра в день Всех Душ дворцовые слуги. Если
кто-нибудь придет, я спасусь, так как дверь откроется и вы
последуете за мной. Не придет никто — я останусь здесь и умру с
голода».
Бальби впал в страшную ярость, обзывая Казанову дураком,
совратителем, обманщиком, лжецом. Внезапно пробило шесть часов.
Прошел всего час после того, как Казанова пробудился от своего
короткого сна. Казанова считал сейчас главнейшим — переодеться.
Отец Бальби выглядел как крестьянин, но был не оборван, его жилет
из красной фланели и штаны из фиолетовой кожи были целы.
Казанова же был измазан кровью, на коленях — две глубокие
царапины от желоба крыши; дыра в двери канцелярии изорвала его
жилет, рубашку, штаны, бедра и лодыжки.
Он разорвал несколько платков и закутался насколько мог
хорошо. Потом он натянул свой новый костюм, который выглядел
достаточно комично в холодный осенний день. Он уложил свои
волосы, натянул белые чулки и кружевную рубашку и еще две пары
других чулок. Платки и чулки он рассовал по карманам, все
остальное бросил в угол. Свой красивый плащ он повесил на плечи
монаху, который стал выглядеть, как если бы его украл, в то время
как Казанова выглядел кавалером, попавшим после бала в драку.
Банты на коленях не вредили элегантности. В красивой шляпе с
испанской золотой заколкой и белым пером он подошел к окну.
Когда два года спустя он прибыл в Париж, то оборванец,
раненый во дворце дожей, выглядел элегантным господином.
Казанова, которого монах ругал за легкомыслие, услышал
скрежет ключа и сквозь узкую щель меж двух створок увидел
человека в парике, медленно поднимающегося по лестнице со связкой
ключей в руке. Казанова приказал монаху встать и следовать за
собой. Свою пику Казанова держал наготове под одеждой.
Дверь отворилась. Человек стоял окаменев. (В «Побеге»
Казанова называет его Андреоли). Казанова сбежал по лестнице,
Бальби за ним. Быстрыми шагами он направился к Лестнице гигантов,
Scala dei Giganti, и хотя отец Бальби шипел: «К церкви! К
церкви!», но следовал за Казановой. Церковь была лишь в двадцати
шагах, однако не давала убежище никакому преступнику, как думал
отец Бальби, страх мешал ему думать. Казанова шел прямо к
королевской двери Дворца дожей, рorta de la carte. Никого не
увидев и сами не замеченные, они пересекли Пьяцетту, ввалились в
первую же гондолу и приказали: «На Фузине! Быстрее второго
гребца!» Тот немедленно встал. Как только гондола отчалила,
Казанова бросился на среднюю скамью, монах сел на боковое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

не являются гекзаметром. Вольтер попросил прочесть отрывок из его
перевода «Радамеса» , Казанова знал его весь наизусть и читал
сцену, которую десять лет назад декламировал Кребийону, после
чего Вольтер декламировал сцену из своего «Танкреда»
Казанова цитировал Горация, Вольтер хвалил такое знание
стихов. Казанова заметил, что Вольтер не ведет себя по рецепту
Горация — contentus pancis lectoribus — быть довольным немногими
читателями. Вольтер сказал, что Гораций тоже писал бы для всего
мира, если бы его побуждала борьба против суеверий. Казанова
назвал всю борьбу ненужной, суеверия необходимы человечеству. Что
вы хотите поставить на их место? Вольтер впал в бешеную ярость.
Какая странная порочность! Он любит человечество и хочет видеть
его свободным и счастливым, как он сам. Суеверие и свобода
несовместимы. Сделала ли неволя хоть один народ счастливым?
Желаете ли вы суверенитета народов? спросил Казанова, как
если бы это было крайне отвратительным. Великий Вольтер ответил:
Упаси бог, пусть я не буду Вольтер. И массой должен править
суверен. Но тогда и суеверия необходимы, торжествуя сказал
Казанова, без суеверий никто никого не будет слушаться. Но
Вольтер хотел правителя для свободного народа, в соответствии с
договором, который связывает обоих и хранит от произвола.
Казанова напал на Вольтера с его английскими кумирами. Аддисон
объявил такого правителя невозможным, но Казанова стоит за Гоббса
и за ограниченное зло. Народ без суеверий был бы философом.
Философы не желают послушания. Народы счастливы только в цепях.
Вольтер едва терпел это. Как ужасно! И этот Казанова, однако,
тоже принадлежит к народу! Если б Казанова читал его, он знал бы,
что Вольтер доказал, что суеверия являются врагами короля.
Если бы я читал Вас? спросил Казанова. Читаю и перечитываю,
особенно когда не придерживаюсь Ваших взглядов. Ваша главная
страсть это любовь к человечеству. Est ubi peccas. Слепая любовь!
Человечество не способно воспринять Ваших благодеяний. Любите же
человечество таким, как оно есть. Ваши благодеяния сделают его
лишь несчастным и извращенным. Никогда не смеялся Казанова
сильнее, как над Дон Кихотом, когда тому пришлось защищаться от
галерных заключенных, которым из великодушие он подарил свободу.
Вольтеру было жаль, что Казанова столь дурно думает о
человечестве. А кстати, был ли он свободен в Венеции?
Казанова, который до тех пор упорствовал, защищая Венецию от
Вольтера, на которую он обычно нападал, порицая венецианских
литераторов, которых другой обычно восхвалял, наверное его
рассердило вольтеровское бонмо о венецианском правительстве, что
можно его характеризовать шестью односложными словами: » Tont
pour nous, rien pour vous», все для нас, ничего для вас! Казанова
придал мало значения тому, что в Англии наслаждаются большей
свободой, зато венецианцы более довольны. Вольтер спросил: Даже
под Свинцовыми Крышами? Казанова назвал свое заключение в темницу
актом деспотии, тем не менее правительство имело право запереть
его без всяких формальностей, потому что он злоупотребил
свободой. Этим Казанова предстает историческим героем известных
процессов при режимах новейших политических диктатур, тех героев,
что после фанатических воодушевленных самообвинений несли
собственную голову к ногам палачей.
Однако, Вы улизнули! воскликнул Вольтер. Казанова возразил,
что он воспользовался своим правом, как те своим. Это
удивительно! вскричал Вольтер, таким образом в Венеции никто не
свободен. Возможно! сказал Казанова, чтобы быть свободным,
достаточно думать, что свободен.
Современный критик должен удивиться предвосхищению
современной рабской морали у Казановы, который провел жизнь в
условиях неограниченной свободы, по которой как высшую степень
свободы расценивал тех софистов, что все приносили в жертву
капризу мгновения или нужде часа.
Вольтер пришел к тому же решению как и тот, что сегодня
дискутирует с учениками диктаторов о свободе, равенстве и
братстве — одно слово, но два понятия, злоупотребление языка,
злоупотребление дефиницией, злоупотребление доброй верой. Вольтер
сказал, тем не менее аристократы в аристократическом государстве
Венеция свободны уехать. Казанова дал классический ответ: есть
закон, которому они добровольно подчиняются. Итак, свобода
свободного подчинения! Свобода выбрать рабство.
Уставший от дискуссии — но кто же долго вытерпит дискуссию с
софистскими автоматами и говорящими машинами диктаторов — он
спросил Казанову, откуда он прибыл.
Из Роша, от великого Халлера. В путешествиях от отдает честь
всем великим современникам. Вольтер, как говорится, его лучший
кусок. У господина фон Халлера он провел три своих прекраснейших
дня.
Вольтер сказал, что перед этим великим человеком можно
преклонить колени. Казанова был рад услышать столь справедливое
суждение Вольтера и сожалел только, что Халлер не так справедливо
судил о Вольтере.
Ах, ах! — сказал Вольтер сразу, возможно, что мы оба
заблуждаемся!
Эта острота в Готском издании трудов Вольтера 1789 года
вложена в уста иностранца. Гримм в своих «Correspondance»
предполагает, что это был англичанин. Гугитц думает, что при
сочинении разговоров Казанова перелистал и использовал сочинения
и переписку Вольтера, которые именно тогда были опубликованы. В
двух разных записных книжках в Дуксе найдены замечания Казановы,
что он и был этим «англичанином», который не назван, что его лишь
забавляет.
Казанова ушел от Вольтера удовлетворенным и, как он думал,
победителем; его озлобленность десять лет подряд толкал его все
«порвать» с Вольтером. В пожилом возрасте, при написании мемуаров
он сожалел об этом. Потомки, которые наверное прочитают мемуары,
будут считать Казанову зелотом-отступником, однако он обожатель

Вольтера
На самом деле Казанова в обоих своих сочинениях «Scrutinio
del libro Eloges de M.de Voltaire…»( Венеция, 1779) и
«Confutazione…», (Амстердам, 1769), показал себя
ожесточеннейшим противником Вольтера.
Гугитц также не сомневается в самом факте разговоров, только
Казанова ограбил «Философский словарь» и переписку Вольтера с
Альбергати, Альгаротти, Гольдони, Беттинелли, скорее всего они
говорили только о «Макарониконе», основной антологии
макаронической поэзии, и Вольтер оценил либо суждения Казановы,
либо его перевод «Schottin», отсюда происходит озлобление
Казановы.
Эдуард Мейналь, как и Рауль Вез, редактор лучшего издания
«Мемуаров», считают разговор в общих чертах аутентичным.
Наибольшая несправедливость Казановы заключается в том, что
«божественному» Вольтеру он противостоит как коллега. Мейналь
(«Казанова и его время», Париж, 1910) указывает, что Казанова
имеет много общего с Альгаротти и Альбергати, и осуждение этих
земляков было скрытым самоупреком и выражало горечь и озлобление
судьбой. Казанова в мемуарах с горечью относится к землякам,
которые пренебрегают талантом, и особенно к тем, кто заслужил
уважение за рубежом. Воодушевление Казановы научной картиной мира
и провал его единственного ученого сочинения сделали его желчным.
Он изобрел свою собственную химическую реакцию, в то время как ее
уже открыл Альгаротти. Венецианца Франческо Альгаротти Вольтер
встретил в Берлине при дворе Фридриха II; Вольтер звал его
«лебедем из Падуи», которому «небо подарило искусство любить,
писать и нравиться». Этот царедворец и литературный сотрудник
Фридриха II был энциклопедическим умом, жадным ко всему новому,
всем занимавшимся, он много и легко писал, и был популяризатором
науки с широко распахнутым умом, со страстью к расточительству и
с талантом ассимилироваться со всеми модными идеями, так что Рене
де Гурмон называл его «сокращенным изданием Вольтера». Как и
Казанова, он страдал от венецианской болезни спешки, которая
гнала его по Европе, всегда жадного покрасоваться и соблазнить
кого-нибудь. Он расточал жизнь в легких удовольствиях, любезный
остроумец, пронесший сквозь Европу элегантные манеры «и
постоянный смех». Без сомнения этот «набросок» Казановы имел
больше самообладания и деликатности, и не страдал, как другой,
всю жизнь от низкого происхождения и сомнительных доходов, но
имел ту же потребность ошеломлять, сиять, играть, что составило в
итоге суть его короткой жизни. Казанова ревновал к итальянцу,
который, как и он, хотел писать и нравиться. Это была зависть
ловца удачи к наследнику, к удачливому сопернику. Он не простил
умеренного Дон Жуана Альгаротти за то, что тот еще до него
получил у венецианцев славу неотразимого любезника, и что во
многих городах, где он выступал как соблазнитель, он страдал от
воспоминаний о предыдущем соблазнителе из Венеции, память о
котором была еще жива в городе и в сердцах женщин.
Казанова плохо относился ко всем венецианцам за рубежом из-за
своей озлобленности на родину, его преследовавшую. Альбергати,
помешанный на театре миллионер из Болоньи, достаточно знаменитый
герой дня в Италии с карьерой, богатой любовными и другими
приключениями, тоже раздражал его. Казанова в большинстве случаев
не любил любовные истории других.
В доме Вольтера Казанова не захотел ни разу рассказать о
своем знаменитом побеге, а хотел быть только литератором. Чтобы
показать себе цену, он начал острую полемику, хладнокровно
разоблачая заблуждения Вольтера, обвиняя его даже в таких
заблуждениях, которых у него не было, и все — чтобы посрамить
Вольтера. Казанова взял неподобающий тон.
Казанова и Вольтер остались недовольными друг другом. Оба
претендовали на универсальную компетенцию, играли специалистов в
каждой области, имели исключительно строгий литературный вкус,
выносили абсолютные приговоры в истории и политике, в дискуссии
оба быстро достигали высоких градусов и оба были весьма упрямы.
Упрямые в критике и быстрые в репликах, в жажде блистать,
ревнивые ко всеобщему вниманию и стремящиеся сорвать
аплодисменты, они были менее склонны к соглашениям, и даже были
готовы к извержениям гнева и к ожесточенному молчанию, вместо
признания самого малого и мимолетного поражения. В беседах
наедине оба были мягче и дружественней. Оглядка на публику
ухудшала поведение обоих.
Другие были мудрее. С Вольтером обходились как с ребенком,
как с больным. «Другой большой путаник», князь Шарль де Линь,
друг Казановы, провел с Вольтером восемь дней и с большим
почтением описал их в своих «Трудах и мыслях», Женева, 1809, «Мое
пребывание у господина де Вольтера».
Казанова хотел нравиться и не нравился, потому что не мог
забыть о себе.

Глава шестнадцатая

Наперегонки с жизнью

Если стар, то должен вести
себя как молодой.
Гете, «Афоризмы
в прозе»

Вы были печальным и старым, но
сейчас так не выглядите. Откуда
у вас эта молодость и пузырящаяся
радость? Дайте адресочек.
Марк Твен,
«Жизнь на Миссисипи»

«Казанова смеясь говорил гостям:
Женщины, мне кажется,
Как яблоки на ветках:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

тринадцатилетней девушке, грозя ей адом, Казанова дал ему
пощечину, и они расстались. «Этот болван», говорит возмущенный
Казанова, «считал себя всех во всем превосходящим».
В девять утра он впервые въехал в Рим. В кармане было семь
паоли. Он пошел к Монте-Маньяпополи, где получил адрес епископа в
Неаполе и деньги на дорогу. Он спал до самого отъезда. В
монастыре миноритов в Неаполе он узнал, что епископ отбыл в
Мартирано, не оставив указаний для Казановы. С восемью карлино он
остался в пятидесяти милях от Мартирано, не зная здесь ни души.
Мог ли он добраться туда попрашайничая, как брат Стефано?
Уже в Портичи «его ноги» против воли привели его в гостиницу,
где он хорошо поел, а на следующее утро уверил хозяина, что
поедет осмотреть замок и вернется к обеду.
У входа в замок он встретил человека в восточном костюме из
тафты, который провел его по замку и спросил, не желает ли он
купить мускатное вино. Казанова пожелал, и был приглашен к обеду,
чтобы вино оценить. На продажу были также минералы, например, в
Неаполе — сто центнеров ртути, и Казанова пожелал купить и ртуть.
Казанова, который хвастает грехами, а многие ошибки выдает за
достоинства, часто не видит необходимости в оправданиях перед
читателями за определенные деяния. Он говорит, что ему не
нравилась ужасная бедность и он выступил в роли купца не как
сознательный лжец, но и не как попрошайка, а только из тщеславия.
В самом деле, Казанова был тщеславнейший человек. Тщеславие
было его движущим мотивом. Еще за обедом он вспомнил, что ртуть
смешанная со свинцом и висмутом, вырастает в объеме на четверть,
и эту «тайну» он смог немедленно продать человеку из тафты. Такие
маленькие надувательства он совершал в основном больше из
остроумия, чем для выгоды. Обман конечно грех, но честная
хитрость — только мудрость, которая, выйдя на свет, разумеется,
часто слегка напоминает жульничество
Казанова купил у человека в тафте бутыль с десятью фунтами
ртути, у аптекаря — два с половиной фунта свинца и столько же
висмута, и смешал все в одной большой бутыли. При греке он
процедил смесь, вновь наполнил бутыль грека и получил на четверть
ртути больше, через слугу он вновь продал ее аптекарю, за что тот
отсчитал пятнадцать карлино. На прогулке после обеда они
наслаждались видом Везувия. Вечером грек пригласил его на ужин и
спросил, не желает ли он получить еще 45 карлино от трех других
бутылей со ртутью. Казанова вежливо возразил, что он всего лишь
хотел поделиться с ним опытом.
«Вы богаты?», спросил грек. «Нет», ответил Казанова; он
работал со своим дядей над размножением золота, но это оказалось
слишком дорого. Казанова расплатился с хозяином и заказал коляску
на утро.
Грек пришел рано утром, чтобы выпить с ним кофе и купить
другие «тайны» Казановы. Казанова потребовал две тысячи унций,
грек дал ему задаток: чек на пятьдесят унций в банке рядом с
гостиницей. Казанова немедленно получил деньги. Грек выставил ему
вексель на две тысячи цехинов, подлежащий оплате в течении восьми
дней. За это Казанова научил его своим «тайнам». Грек был опьянен
надеждой, но вечером вернулся печальным. Операция удалась, но
ртуть больше не была чистой.
Казанова закричал, что грек его обманывает, что его «тайны»
он хочет выжулить ни за что. Он пожалуется на него в Неаполе, он
сделает его всеобщим посмешищем. Он высокомерно предложил забрать
пятьдесят цехинов и был счастлив, когда грек их не взял. Вечером
в гостинице они ужинали за разными столами. Утром грек предложил
еще пятьдесят цехинов в обмен на вексель. После двух часов
переговоров Казанова согласился и получил вдобавок расписку на
бочку мускатного вина в Неаполе и роскошный футлярчик с дюжиной
серебряных опасных бритв. Они расстались в полной дружбе.
В Салерно Казанова приоделся. В Козенце он нанял легкую
повозку и въехал в Мартирано как молодой благородный господин. По
пути он думал о цветущих колониях древних греков. Здесь Пифагор
обучал послушников гармонии сфер, переселению душ, глубокому
смыслу чисел, ключам к природе и миру. Как странно выглядела
голая нищета этих мест, которые славились в древности своим
плодородием.
Бернардо де Бернардис, епископ Мартирано, неудобно сидел за
убогим столом и писал, когда вошел Казанова и преклонил колени
для благословения. Епископ обнял его, вздохнул и трогательно
извинился за бедность. Он приказал слуге поставить третий прибор.
Ко двору епископа принадлежали лишь женщина канонического
возраста и неграмотный священник. Просторный дом был так плохо
построен и так убого обставлен, что для постели Казановы епископ
был вынужден отдать один из двух своих матрацев. Трапезы были из
постной пищи на прогорклом масле.
Приход давал пятьсот дукатов в год, а у епископа было долгов
на шестьсот дукатов. Вздыхая, он сказал, что его единственная
мечта это избавление от каракулей монахов, которые последние
пятнадцать лет доводят его до адского бешенства. Казанова был
потрясен.
Во всей округе не было ни литераторов, ни хороших книг, ни
настоящего книготорговца, ни литературного общества, никакого
общения с научно образованными людьми, и едва ли один
обыкновенный читатель газет. Должен ли Казанова в восемнадцать
лет жить далеко от культуры, без духовного соперничества?
Глядя на сокрушения Казановы, епископ грустно улыбнулся и
обещал все, что может сделать его счастливым.
На другой день во время службы Казанова увидел весь клир и
большую часть общины. Люди таращились на его тонкую одежду и
выглядели настоящими быками и коровами, женщины были безобразны,
мужчины глупы.
Тогда Казанова заявил епископу, что в этом городе он за
несколько месяцев определенно умрет от тоски.
«Дайте мне ваше благословение и отпустите меня! Или лучше

уедем вместе! Я обещаю, что мы оба найдем наше счастье!» Над этим
предложением епископ смеялся целый день.
Потом во искупление греха он сказал Казанове, что отпускает
его и, так как у него нет наличных, он дает ему рекомендацию к
неаполитанцу Дженнаро Поло, который должен будет отсчитать
Казанове шестьдесят дукатов на путевые расходы. Казанова с трудом
уговорил епископа принять в дар дюжину серебряных бритв; святые
братья оценили их в шестьдесят дукатов.
Пять его спутников выглядели бандитами, и он вел себя, как у
него нет денег; в постели не раздевался и рекомендует это всем
молодым людям на дорогах южной Италии, классической стране любви
к мальчикам.
16 сентября 1743 года (одна из немногих точных дат Казановы,
который слишком часто не придерживается абсолютной истины) он
приехал в Неаполь. Господин Дженнаро Поло, которому епископ
представил Казанову как превосходного молодого поэта, пригласил
его в свой дом, так как его сын тоже был поэтом.
Во всех превратностях жизни Казанова выступает дилетантом.
Без всяких необходимых средств или талантов он сразу хватался за
самое трудное. Быстро удовлетворенный, от так же быстро
разочаровывается и мигом отвлекается. Он хотел сделать из своей
жизни большой роман и ублажал себя мириадами мелких эпизодов. С
бесконечными усилиями он добрался до Мартирано, первой ступени
его большой церковной карьеры, и при первом же плохом впечатлении
отступил. Неверная цель! Излишние усилия! Какой мрачный поворот
для возвращения назад!
Он вскоре понял свой экстравагантный характер экстремиста,
который с колоссальными затратами добивается простейшего и так
драматизирует обыденное, как будто это чудовищное. Он был
авантюристом по складу характера и внутренней склонности, из
страха перед привязанностью и из жажды свободы, человек, который
не только сделал из авантюризма профессию, но и мчался за любыми
приключениями, сам из всего творил приключения, даже там, где для
них не было повода.
При всем при том он был, вообще говоря, практическим
человеком. Как только он чувствовал безнадежность или
неблагоприятность дела, он без долгих приготовлений и без больших
жертв все прерывал и с новой энергией решительно устремлялся к
новым целям.
Ничто не устрашало его больше, чем перспектива здоровой,
нормальной, тихой жизни, и не то чтобы он сомневался в реальности
таковой, наоборот, он был слишком в ней убежден. Такой нормальной
жизни, которую он представлял себе и которой страшился, в
действительности не было вовсе.
Едва появившись в Мартирано и представив себе такую
перспективу нормального существования, он убежал в паническом
ужасе. Равным образом он содрогался перед постоянной профессией,
постоянным домом, перед нормальным браком с детьми и с адресом на
земле.

Глава пятая

Секретарь кардинала

Любая профессия — предрассудок…
Предпосылка совершенства — праздность…
Если вообще существует цель в жизни,
то это: всегда ввергаться в новые
искушения… Единственный способ не
поддаться искушению это уступить ему…
Нет другого греха, кроме глупости.
Оскар Уайльд

В Неаполе началась его удача. Рекомендательное письмо, один
сонет и сказки о своих предках привели его из деревенских
трактиров и пригородных борделей в дома богачей, в салон
герцогини, к великим ученым.
Друг-хозяин Казановы доктор Дженнаро Поло смеялся сердечно,
но слишком часто. Казанова изображал нищету Калабрии. Доктор
Дженнаро рассыпался в смехе. Его красивый четырнадцатилетний сын
Паоло написал оду своей родственнице герцогине де Бовино, которая
назавтра должна была надеть покров монахини. Казанова тотчас
написал сонет для молодой послушницы. Паоло отнес оду и сонет в
печатню. На следующий день оба получили наивысшую похвалу.
Неаполитанец дон Антонио Казанова пришел увидеть поэта
Казанову. Джакомо рассказал, что он правнук знаменитого поэта
Маркантонио Казановы, умершего в 1528 году в Риме от чумы;
неаполитанец заключил своего венецианского «двоюродного брата» в
объятия, а доктор Дженнаро так бешено смеялся над этой «сценой
узнавания», что его жена боялась самого худшего, так как дядя
Дженнаро уже когда-то умер от смеха.
Дон Антонио Казанова пригласил обоих поэтов на ужин, у своего
портного заказал для Джакомо элегантный костюм и голубой сюртук с
золочеными пуговицами, чтобы представить его герцогине де Бовино,
и подарил трость с золотым набалдашником ценой в двадцать золотых
унций. Казанова знал точный денежный эквивалент всех подарков,
так как рано или поздно относил их в ломбард.
У доктора Дженнаро Казанова познакомился с маркизой Галиани,
сестрой аббата Галиани, знаменитого противника Иоганна Иоахима
Винкельмана; у герцогини де Бовино — с ярким доном Лелио Караффа,
который предложил ему стать воспитателем племянника,
десятилетнего герцога де Маддалони.
Казанова верил, что может найти свое счастье в Неаполе, но
судьба позвала его в Рим. Он попросил у Караффы рекомендательное
письмо и получил два: к кардиналу Аквавива, и к отцу Джорджи.
Чтобы избежать аудиенции у неаполитанской королевы,
саксонской принцессы, он ускорил отъезд: ведь она знала, «что моя
мать была в Дрездене».
Он уже знал силу предрассудков. Страх осмеяния преследовал

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71