Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Король также дал Сен-Жермену сто тысяч франков, так как тот
обещал своими экспериментами с красками помочь французским
суконным фабрикам побить иностранную конкуренцию.
Этот замечательный человек, созданный обманщиком первого
ранга, серьезнейшим тоном и почти мимоходом упоминал, что ему
триста лет, что у него есть средства от всех болезней, что он
обходиться с природой по желанию и знает тайну расплавления
алмазов, из десяти-двенадцати маленьких камней он делает один
большой чистейшей воды и того же веса. Такая операция для него
лишь забава. Все же Казанова не находил его бесстыдным. Конечно
он не мог его так же и уважать, но против воли и лучших пожеланий
Сен-Жермен ему импонировал, так же, как в конце столетия им были
заинтригованы Шиллер и Гете.
Очевидно, Казанова находил в Сен-Жермене мастера магии,
супершарлатана. Этот фантастический мошенник проходил сквозь
восемнадцатое столетие как миф, как комета со шлейфом обманутых
жертв и фанатичных последователей, почитавших его как божество.
Он играл свою комедию, чтобы нравиться, но также и для того,
чтобы вводить в заблуждение и словно за пологом скрывать правду,
что и называется настоящим мошенничеством. Никто не знает, где,
когда и кем был рожден Сен-Жермен.
Казанова был ничуть не снисходителен с ним. Без сомнения он
побаивался сообразительного конкурента. На протяжении всех
мемуаров он разоблачает, полный злости, все новые его обманы.
Другого великого обманщика столетия, Калиостро, он преследовал
целым памфлетом.
Графа де Сен-Жермена считали португальским маркизом,
испанским иезуитом, эльзасским евреем, пажом сборщика налогов из
Сан Джермано в Савойе или потомком князя Ракоци и т.п. Фридрих II
называл его человеком, которого никто не может расшифровать.
Другие говорили, что он родился в 1706 году в Байоне и является
сыном принцессы Марии де Нойбург, жены короля Испании Карла II, и
португальского еврея. Уже в 1750 году он появляется под
различными именами. Людовик XV посылает его в Лондон в 1750 году
к началу мирных переговоров. Но герцог Шуазель написал в Англию и
потребовал от Питта высылки Сен-Жермена, потому что он русский
шпион. Тем временем Сен-Жермен смог сбежать и при дворцовом
перевороте 1762 года, играл в России определенную роль. Орас
Уолпол называет его двойным агентом. Из Санкт-Петербурга он
отправился в Берлин, под именем графа Заноги, жил в 1774 году в
Швабахе и актрисой Клером был представлен маркграфу Карлу
Александру фон Айсбах, который взял его в Италию. Через Дрезден,
Лейпциг и Гамбург он уехал в Экернферд в Шлезвиге к ландграфу
Карлу Гессенскому, который предоставил ему убежище.
Из своей второй поездки в Индию в 1755 году он хотел добыть
тайну улучшения драгоценных камней и тайну эликсира жизни. Он
утверждал, что не нуждается в пище. Он многократно предсказывал
смерть Людовика XV. Временами он бесследно исчезал. Он утверждал,
что был посвящен в высшие ступени масонства. Его величайшим
талантом было, вероятно, искусство видеть насквозь чужие слабости
и использовать их. Несмотря на эликсир жизни он умер, наскучив
жизнью, в 1784 году в Экернферде, как считали некоторые, в
возрасте ста двадцати четырех лет. Его верному ученику, ландграфу
Гессен-Кассельскому, на чьих руках он скончался, было девяносто
два года.
Казанова попросил госпожу д’Урфе приглашать его, когда у нее
за столом Сен-Жермен. Казанова хотел изучить его и вероятно
контролировать его контакты с госпожой д’Урфе. Он не мог любить
Сен-Жермена, они были слишком похожи друг на друга и встречались
как соперники в некоторых местах и мгновениях их бытия, у маркизы
д’Урфе, у Помпадур, при дворе Людвига XV, у герцога Шуазеля, у
голландских ссудных агентов.
Оба предъявляли одинаковые притязания, использовали схожие
средства для успеха, испытывали одинаковые приключения, дурачили
те же жертвы, и делили многие профессиональные тайны. Игра,
женщины, масоны, иллюминаты, каббала, интриги, страсть к
драгоценностям, гордость фальшивым титулом и мнимым высоким
родом, невыносимая страсть говорить о себе, мания вмешиваться в
государственные тайны без очевидного личного интереса —
характерны как для одного, так и для другого. Только Сен-Жермен
гораздо сильнее Казановы имел потребность или нужду стирать свои
следы и весь мир вводить в заблуждение.
При французском дворе, у Помпадур и во многих городах Европы
Сен-Жермен был более удачлив, чем Казанова. Кроме того, он
оскорблял тщеславие Казановы. Оба были чрезвычайно разговорчивыми
и занимательными салонными львами, но в присутствии Сен-Жермена
Казанова вынужден был молчать. Фантаст и романтик Сен-Жермен был
более блестящим рассказчиком, конечно также и потому, что
наполовину ставил на дьявола, что щеголял мошенничеством, что
употреблял более крепкий табак. Казанова был реалист, даже в
своих чудесах он охотнее держался границы рационального; он был
не только волшебник, но и юморист, скорее рассказчик анекдотов,
чем шарлатан.
Госпожа д’Урфе, очевидно, считала Казанову великим адептом,
выступающим анонимно. Через пять-шесть недель ее пердубежденное
мнение подтвердилось, когда Казанове удалось расшифровать
рукопись, которую она ему дала, и назвать ей ключевое слово. Он
сказал, что покров с шифра снял его гений. Перед жертвами своей
магии он все бесстыднее выступал как сверхъестественное существо,
большой колдун и великий маг, которого по жизни ведет гений, его
тайная сила, открывающая ему все чудеса мира. Такой подход
позволил ему захватить полностью в свои руки эту ученую, весьма
разумную во всем, кроме своих капризов, женщину. Как он
признается, он часто дурно использовал свою власть над нею. В
старости он краснел от этого, и «чтобы покаяться» в том, что его
тяготило, хотел рассказать «всю правду» в своих мемуарах.
Величайшей химерой маркизы была ее слепая вера в возможность

связи с элементарными духами, гениями. Обманщик только укреплял
ее в этом суеверии и использовал его.
Казанова намекнул о всезнание своего гения Паралиса. Он начал
с ней свою старую игру в пирамиды. Он позволял ей самой находить,
что она ищет, вначале в цифрах, потом в словах. Она получила, что
знала: свой шифр.
Он «увлек ее душу, ее сердце, ее дух и все, что оставалось
здравого в ее разуме».
В последующие недели, он почти ежедневно обедал с маркизой
д’Урфе наедине; слуги считали его супругом или любовником, так
долго они были друг с другом. Госпожа д’Урфе считала его богатым.
Она думала, что он стал директором лотереи, чтобы лучше хранить
инкогнито. Она верила, что Казанова обладает камнем мудрости,
силой, способной общаться с духами первоэлементов, что он мог бы
сотрясти мир и принести Франции счастье или несчастье. Инкогнито
он держит из боязни быть схваченным, если министр выследит его.
Это открытие ее гений сделал ночью. Она не понимала, что Казанова
с такой чудовищной мощью мог бы все предвидеть, мог бы все
предотвратить, короче, она страдала непоследовательностью во
всем, что с помощью чуда, колдовства, веры в бога или веры в
разум стремилась сделать себе все подвластным. Ее гений сообщил,
что Казанова не может позволить ей разговаривать с духами
первоэлементов, потому что она женщина, а с ними могут общаться
только мужчины, чья природа совершенна, но Казанова мог бы с
помощью определенной операции пересадить ее душу в тело
новорожденного мальчика, родом от философской связи либо
бессмертного со смертным, либо обычного человека с гением женской
природы.
Казанова охотнее бы излечил госпожу д’Урфе от помешательства;
но он считал ее неизлечимой и укреплял в безумии, чтобы извлекать
из него выгоду.
Розенкрейцеры, теософское тайное общество, особенно
процветавшее в семнадцатых и восемнадцатых веках, стремилось ко
всеобщей реформе мира в личной и общественной сфере жизни на
религиозно-христианской основе. Они приписывали свое
происхождение сказочным временам. В семнадцатом веке определенное
число индивидуальных реформаторов и исследователей выступали под
их флагом, в основном химики, алхимики и другие ученые,
утверждавшие, что все науки имеют также и оккультное значение.
Розенкрейцеры считали также, что во все времена лишь немногие
избранные и адепты владели оккультными и тайными знаниями. Еще и
сегодня в мире есть розенкрейцеры.
То, что известная своим знанием, выдающимся положением,
гигантским состоянием маркиза д’Урфе считала его могущественным
из смертных и розенкрейцером, льстило ему. Она владела
восьмидесятью тысячами франков ренты со своих имений и домов в
большом Париже и еще большими доходами от акций. Она ни в чем не
могла бы ему отказать. Хотя он с самого начала не имел намерения
овладеть ее состоянием, его радовала сама возможность.
Много раз она говорила Казанове, что отдаст ему все
состояние, если он сделает из нее мужчину. Однажды, чтобы
испугать ее, он сказал, что потом она умрет. Но она возразила,
что готова умереть от того же яда, что и Парацельс.
Он отгадал, что она думает овладеть панацеей. Она сказала
торжествующе: «Недостает лишь ребенка, произведенного на свет от
бессмертного. Я знаю, это зависит от вас. Я надеюсь, вы не
будетете сострадать моему старому телу.»
Тогда он встал у окна, выходящего на Квай, и добрую четверть
часа размышлял над ее безумием. Когда он вернулся к столу, она
внимательно посмотрела на него и спросила расстроенно: «Возможно
ли это, дорогой друг? Вы плакали?»
Он не захотел ее разочаровывать, взял шляпу и шпагу и вышел
со вздохом. Кучер маркизы всегда был к его услугам, он
катался по бульварам, пока не подошло время театра.
Банкир Корпиан однажды рассказал, что, ввиду нехватки денег
во Франции, генеральный контролер господин де Булонь предлагает
передать королевскую движимость объединению амстердамских купцов
в обмен на ценные бумаги других стран с лучшим кредитом, который
легче реализовать.
На следующий день Казанова пошел к Бернису в Пале Бурбон,
который посоветовал ему поехать в Голландию с рекомендательным
письмом господина де Шуазеля к господину д’Аффри, послу в Гааге,
ему можно было бы отправить несколько миллионов в королевских
бумагах, чтобы продать их, если Казанова добьется хороших
условий. Он советовал ему быть весьма решительным с господином де
Булонем. «Он даст вам все рекомендательные письма, только если вы
не будете требовать задатка!»
Господин де Булонь нашел идею очень хорошей и дал записку к
герцогу де Шуазелю, он хочет послать двадцать миллионов.
Господин де Шуазель, известный быстрыми решениями, дал ему
рекомендации к д’Аффри. Казанова выписал себе паспорт у
голландского посла Беркенрооде. Этот паспорт найден среди бумаг в
Дуксе, из него следует, что первая поездка Казановы в Голландию
состоялась не осенью 1757 года, как он пишет, а в 1758 году.
Паспорт от 13 октября 1758 гола выписан для монсиньора де
Казанова.
Он попрощался с Сильвией и со всеми друзьями, передал своим
заместителям полномочия в лотерейном бюро и получил от госпожи
д’Урфе поручение продать акции Индийской компании Готенбурга на
шестьдесят тысяч франков, так как на парижской бирже на них не
нашлось покупателя и уже три года на них не начислялись
дивиденды. (В Дуксе найдена нотариальная расписка Казановы, где
он подтверждает получение восьмидесяти тысяч франков для маркизы
д’Урфе от голландского банка).
В Гааге он представился господину д’Аффри, который оставил
его на обед. Д’Аффри имел задание выручить двадцать миллионов с
потерей не более восьми процентов. Он рекомендовал ему богатого
банкира Пельса в Амстердаме, а для готенбургских акций представил
ему шведского посланника. Тот представмл его господину д’О. в
Амстердаме, с единственной дочерью которого Эстер Казанова
подружился.
В своих «Фрагментах о Казанове» и в «Мемуарах, исторической и
литературной смеси» князь де Линь выдает имя господина д’О.,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знакомства. На второй день он пошел к поэту и пробыл целый час.
Он нашел поэта весьма скромным и эрудированным, как и показывают
его сочинения. Метастазио читал свои стихи, которые Казанова
называет чистой музыкой, и сам хвалил или порицал те или иные
места. Когда Казанова упомянул учителя Метастазио Гравина, то
поэт прочел пять или шесть неизданных стансов, которые он сочинил
на смерть Гравина. Тронутый воспоминаниями и собственными
стихами, он спросил со слезами на глазах: «Скажите мне правду:
можно ли сказать лучше?»
Метастазио показал пять или шесть страниц со многими
зачеркнутыми местами, чистыми отходами, чтобы выковать
четырнадцать строк. Казанова уже знал, что стихи, кажущиеся
легчайшими, стоят поэту многих трудов.
Метастазио насмехался над высказыванием Вольтера, что легче
написать сорок хороших итальянских стихов, чем четыре хороших
французских. Метастазио не мог сочинять больше четырнадцати —
шестнадцати хороших строк в день.
Дружески смеясь, он спрашивал, не слышал ли Казанова в Париже
его оперы и оратории в прозаическом французском переводе. Когда
Казанова сообщил, что один французский издатель разорился на этих
переводах, Метастазио засмеялся еще сильнее. Нельзя переложить
стихи в прозу. Так же осмеял он утверждения Рамо, что он пишет
музыку, под которую любой поэт может легко адаптировать свои
стихи.
Казанова описывает как заурядно смешанное общество:
театральные дамы и танцоры, монархи, шулеры и аристократы.
В воспоминаниях он набрасывает мрачную картину лицемерия
императрицы Марии-Терезии, после того как в сочинении 1769 года
«Confutazione …» опубликовал целый гимн в ее честь. Полиция
высылала из Вены в каторжные тюрьмы Темешвара целые караваны
влюбленных девушек. Императрица против воли супругов бросала в
тюрьму изменяющих браку жен. Молодых женщин, которые шли по Вене
в одиночку, задерживала тайная полиция, и если они не могли дать
точного отчета, из доставляли в участок, где тотчас отнимали все
украшения и деньги.
Об императоре Йозефе II Казанова пишет резко. Йозеф II не
любил авантюристов. Кроме того между Казановой и императором
произошел небольшой скандал. Некая Катон М., подруга Казановы,
вероятно та, на которой он в Вене почти женился, пишет ему из
Вены 26 июля 1786 года, что она сыграла с ним шутку (Казанове
тогда был уже шестьдесят один год!): «Молодая маленькая Кашпер,
которую Вы когда-то так любили, пришла ко мне и просила адрес
своего верного господина де Казановы, которому она хочет написать
нежное письмо и притом благодарное; я была бы слишком нелюбезна,
чтобы такой милой женщине, которая когда-то была любимицей моего
друга, отказать в подобной незначительной просьбе; итак я сказала
ей адрес, только назвала город, который очень далеко от Вас.
Не правда ли, любимый друг, вы охотно захотите узнать название
города, чтобы оттуда переслали почту? Но Вы можете положиться на
мое слово, что Вы его не получите, пока не напишете мне очень
длинное письмо, в котором очень смиренно попросите открыть Вам
точное место, где находится божественное письмо с достойными
поклонения предметами Ваших желаний. Вы прекрасно можете принести
эту жертву молодой женщине, которой интересовался сам император
(Йозеф II); известно, что после Вашего отъезда из Вены он пожелал
учить французский и музыку; очевидно он встретился с трудностями,
чтобы удержать ее самостоятельно; поэтому она часто ходит к нему,
чтобы поблагодарить за милости, которые он ей оказывает; но я не
знаю в какой форме она выражает свою благодарность.»
Итак, «молодая маленькая Кашпер» (о которой кроме этого
ничего не известно) была подругой императора, после того как она
была подругой Казановы. Поэтому Казанова сохраняет анонимность?
Или Казанова был лишь посредником, как для Людовика XV?
Казанова рассказывает, как «семь лет назад» в замке
Лаксенбург император Йозеф II говорил ему с явным презрением об
одном человеке, который за мельчайший дворянский титул истратил
громадные суммы и весьма пресмыкался.
«Совершенно верно», ответил Казанова императору, «но что
можно сказать о том, кто продает такие дворянские титулы?»
Тогда император повернулся к нему спиной и удалился.
Императору Йозефу II очень нравилось слушать аплодисменты
анекдотам, которые он рассказывал. Он рассказывал прелестно, но
смотрел на каждого, кто не смеялся, как на дурака.
Здесь один яростный рассказчик анекдотов издевается над
другим. В одном из писем архива в Дуксе Казанова по-другому
излагает свою первую встречу с Йозефом II. «Его Величество
остался вчера стоять, чтобы более получаса говорить со мной
тет-а-тет. При первых же словах императора я начал дрожать перед
его импозантным достоинством и монарх это заметил; потом я
отвечал глупым голосом, тупыми и сдавленными предложениями.»
В общем Казанова был восхищен и Веной, и своими «фройнляйнс»,
как он называет их немецким словом.
Кроме того, он познакомился с танцовщицей из Милана, которая
была умна, начитана и вдобавок очень мила. У нее он познакомился
с графом Эрдеди и князем Кински. Казанова несчастливо влюбился в
танцовщицу Фольяцци, позднее жену балетмейстера Анджолини, в
которого она была влюблена. Казанова за ней ухаживал, она над ним
смеялась.
Влюбленная театральная актриса, говорит Казанова, это
крепость, в которую невозможно проникнуть иначе, чем по мосту из
золота. Но Казанова не отчаивается, а она любит его общество. Он
украшает половину ее писем. За день до своего отъезда он крадет
ее миниатюру.
Казанова отправился из Вены почтовой каретой. Он прибыл в
Венецию после полудня на троицу 1753 (или 1754) года. Как точная
дата из этого времени существует венецианский документ, по
которому Казанова 15 марта 1754 года стал крестным отцом дочери

Кроче.

Глава одиннадцатая

Монахини из Мурано

Но ты, Сократ, о чем ты сейчас
мечтаешь? — О моей сводне, —
сказал Сократ, и поднял лицо
в благородных морщинах.
Ксенофон,
«Пир у Каллиаса»

Целомудрие — добродетель
комическая.
Стендаль

Кто никогда не нарушает почтения
к женщинам, что рассчитывает
получить от них?
Казанова,
«Воспоминания»

Я — мученик смеха.
Серен Кьеркегор,
«Дневник»

В двадцать девять лет он снова в Венеции; у Казанова нет
денег, но есть три старых покровителя. Он, «получив определенный
опыт», «зная законы чести и вежливости» и ощущая себя
«преодолевшим все свои положения», тоскует, однако, по старым
привычкам, только хочет быть более предусмотрительным.
По возвращении из Падуи, куда он сопровождал Брагадино, он
увидел, как вблизи Бренты перевернулся кабриолет и женщина
заскользила по покатому круто падающему берегу; он спрыгнул с
катившейся коляски и «скромной рукой» задержал падение и поправил
завернувшуюся юбку. Он «действительно увидел то, что женщина
никогда не показывает неизвестному». Ее спутник, офицер в
австрийской форме, поднялся невредимым. Красавица стыдливо сидела
в траве и называла Казанову ангелом-спасителем. Слуги поставили
кабриолет на колеса.
На следующий день он надел маску, чтобы пойти на праздник
Бучинторо — венчания дожа с морем, и когда с открытым лицом пил
кофе в кофейне под прокурациями на площади святого Марка,
красивая маска легко ударила его веером.
«Почему Вы ударили меня?», спросил Казанова.
«Чтобы наказать спасители, который меня не узнал.»
Он предложил им на свадьбу дожа свою гондолу, если конечно
они не члены чужих посольств, так как гондола несет герб
патриция. Cпутник ответил, что они венецианцы. В гондоле Казанова
сел рядом с дамой, проявив определенную дерзость так, что она
отодвинулась.
По возвращении офицер пригласил его на обед в «Дикаря».
За едой она сняла маску. Он нашел ее очень милой. Кем
приходился ей офицер: супругом, любовником, кузеном,
содержателем? Рожденный для приключений, он тотчас хотел знать
условия новой авантюры.
Их поведение вызвало его уважение. После обеда он отвязался
от какого-то короткого дела и купил ложу в опере буффа; потом
пригласил ее на souper (ужин) и в своей гондоле отвез домой,
причем под покровом темноты получил от красавицы все
свидетельства ее благосклонности, которые можно получить в
присутствии ничего не подозревающих свидетелей.
Утром пришел офицер, Пьетро Кампана (Казанова называет его
П.К.; Герман фон Ленер нашел настоящие имена). Его отец богат,
рассказал он, но рассорился с ним. Дама была женой маклера
Колонда, урожденная Оттовиани, ее сестра Роза — жена патриция
Марчелло (Казанова пишет: О., К., М.). Госпожа Колонда так же
порвала со своим мужем, как он со своим отцом.
Кампана носил форму австрийского капитана благодаря патенту,
но не служил. Он занимался поставками скота в Венецию и доставлял
скот из Венгрии и Штирмарка, что давало ему десять тысяч
гульденов в год. Чужое банкротство и другие несчастливые
обстоятельства привели его к денежным затруднениям. Казанова
может оказать большую любезность и акцептировать три векселя,
которые он не может выкупить; потом Кампана даст ему одновременно
три векселя, которые будут выкуплены, прежде чем у других
векселей истечет срок, и кроме того он заложит ему дело с
доставкой скота.
Казанова сразу отклонил предложение. Кампана пригласил
посетить его и дал адрес отца, в чьем доме жил без позволения.
На следующий день «злой дух» потащил Казанову в дом Кампаны.
Тот за три векселя хотел взять его в долю. Это будет подарок в
пять тысяч гульденов в год. Казанова попросил больше не говорить
об этом. Кампана оставил его на пару минут и вернулся с матерью и
сестрой, которым представил Казанову. Мать выглядела наивной и
респектабельной, дочь была сама красота. Наивная мать через
четверть часа удалилась. Дочь в какие-то полчаса совершенно
полонила его. Катарина выходит лишь с матерью, которая
благочестива и снисходительна. (Ленер установил, что Катарина
Кампана родилась 3 декабря 1738 года. В архиве Дукса не найдено
ни одного письма от К.К., как называет Казанова в своих
воспоминаниях Катарину Кампана).
В то время он впервые после возвращения пошел к госпоже
Манцони, которая рассказала, что Тереза Имер вернулась из
Байрейта, где маркграф устроил ее счастье. Тереза жила напротив и
госпожа Манцони тотчас велела позвать ее. Тереза пришла через
пару минут с картинно-красивым мальчиком на руках. Изумление и
радость Терезы и Казановы были велики. Они вспоминали о своей
юности в доме сенатора Малипьеро. Два часа она рассказывала свои

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Самые красивые не всегда
самые вкусные.»
Эрих Кестнер,
«Kurz und buntig»

В Савойе в городе Аи Казанова в обществе игроков встретил
«сына маркиза Дезармуаза», который тотчас признался, что живет
игрой и любит собственную дочь. «Этот человек», пишет Казанова,
«не зная меня, так откровенно говорил со мной, не думая о
последствиях, когда его гнусности могут вызвать у меня
отвращение». Тем не менее своим неизвестным читателям Казанова с
удовольствием рассказывает собственные гнусные деяния м желания.
Теперь в жизни Казановы начались необычайно романтические
повторения ранних любовных историй. Конечно все они, как
большинство повторений чувств, были более слабыми переживаниями.
Все звучит как выдуманное, как повторение усталой фантазии, если
не просто характеристикой зрелых годов. Опыт жизни уже так богат,
а индивидуальная досягаемость судьбы так ограничена природой, что
все похоже на повторение или повторяется на самом деле. Это
мучение или, в зависимости от темперамента, утешение опыта:
дежа-вю. Все видано, все пережито. Уже не так молод, чтобы весь
мир выглядел новым. Больше не нов самому себе. Но еще есть силы
повторять старые приключения юности и Казанова в середине жизни
еще живее и готовее для любого приключения, влюбленнее и сильнее
полдюжины юношей. Он еще близок к прежней свежести, близок к
прежней силе, но у него нет больше прежнего блеска, прежнего
воодушевления, прежней невинности чувств и впечатлений.
Он подписывает кредитное письмо на четыреста луи именем
«Сенгальт». Маркиза авизирует ему, говорит Казанова, и в первый
раз выдает читателям новое имя, которым он сам себя возвысил в
дворянство: «шевалье де Сенгальт». (Является ли оно
каббалистическим именем с теми же буквами, что и «Казанова»? Или
это слабый омоним от Сент-Галлен, Сан-Грааль, Порта ди
Сан-Галло?)
В постели он обдумывал свою ситуацию. Он должен признаться,
что чувствует себя счастливым. В полном здравии, в расцвете лет,
без долгов, ни от кого не зависим, богат жизненным опытом и
золотыми монетами, полон везения в игре и с женщинами. Как
Мариво, он может сказать: «Sante, marquis!» (Скачи, маркиз!)
Воспоминания о неприятностях и путанице его жизни глубоко покрыты
днями наслаждения и счастья. Он может лишь поздравить себя с
такой судьбой. Всю ночь он мечтал о счастье.
За несколько недель до этого он был «на весах», и при виде
почерка Анриетты чувствовал банкротство жизни. Казанова менял
жизненные настроения так же быстро, как возлюбленных.
Во Флоренции Казанова сразу пошел в оперу (не из-за музыки,
«я никогда не был ее вдохновенным приверженцом», но из-за
артисток и публики) и в первой певице узнал свою Терезу (мнимого
Беллино), которую в последний раз видел в 1744 году в Римини. Она
показалась ему столь же прекрасной, как и семнадцать лет назад.
Она тоже сразу узнала его в зале, махнула веером, за сценой
спросила, какое у него теперь имя и пригласила на завтрак в свой
дом, где ему открыл дверь ее молодой новоиспеченный супруг Палези
в спальном халате и колпаке. Тереза знала все приключения
Казановы вплоть до его второго отъезда из Голландии. Когда супруг
вышел собственноручно готовить шоколад, Казанова воскликнул как
греческая рабыня на турецком корабле, с которой он любился на
глазах Беллино: «Пришел миг счастья!», и сразу же оказался «на
вершине счастья», причем восхождение облегчали ее спальный халат
и его костюм для прогулок. После этого Тереза сказала, что решила
никогда не обманывать мужа. Что случилось сегодня — лишь оплата
долгов ее первой любви.
Казанова с присущей ему своеобразной мудростью возразил своей
возлюбленной. Он доводил до абсурда ловко изобретенное суеверие,
по которому мужчина должен отплачивать пожизненной барщиной то
чувственное наслаждение, которое ему доставила девушка. Казанова
был убежден, что он дарит наслаждение. Например, Розалии он
сказал, что она должна лишь дождаться ночи, и тогда он
вознаградит ее и сделает счастливой. Он был абсолютно уверен в
своем соответствующем таланте. Конечно, женщины тоже делали его
счастливым. Но он верил, что дает им больше.
Казанова стоял на прекрасной ступени, с которой довольно
молодой мужчина лишь начинает собирать плоды любви и жизни.
Вокруг он видел знаки и чудеса, и замечал, что нет ничего нового
на земле. Круговорот поколений уже совершился. Настал час
полуденного замедления.
Следующее утро он провел в галерее сэра Ораса Мэна, владельца
картин, статуй и камей. В полдень аббат Гама предложил ему быть
представителем португальского двора на европейском конгрессе,
который должен состояться в Аугсбурге, чтобы подготовить мирный
договор. Если он хорошо сделает дело, он сможет всего достичь в
Лиссабоне. Казанова ответил: «Я готов ко всему.» Это было верно.
Он уже узнал большую радость быть посланником.
Тридцать шесть часов спустя через Порто-дель-Пополо Казанова
въехал в Рим. На таможне он вручил для просмотра свои книги,
почти тридцать, все они были более или менее направлены против
религии.
Казанова остановился у Роланда в гостинице «Город Лондон» на
площади Испании. Дочь Роланда Тереза стала женой брата Казановы
Джованни. Тогда Джованни было тридцать и он уже десять лет был
учеником известного художника Рафаэля Менгса, у которого он жил и
чья сестра несчастливо любила Джованни. Подружившись в
Й. Винкельманом, он набрасывал рисунки для его «Monumenta
inedita». Винкельман называл его «величайшим рисовальщиком в Риме
после Менгса». Дружба разбилась, когда знаменитый археолог
открыл, что Джованни продал ему две картины как работы античных
мастеров, хотя написал их сам вместе с Менгсом. Ученые изыскания

Винкельмана об этих картинах превратили его в посмешище. После
этого он нашел в своих «Monumenta inedita» множество фальшивок,
которые «навязал» ему Джованни.
Кроме того, фальшивый вексель на 3850 талеров привел к тому,
что Джованни приговорили на десять лет галер, но к тому времени
он уже был директором академии искусств Дрездена. Он был ленивым
художником с литературным талантом и, как Джакомо, членом римской
академии «Аркадия». Он умер в 1795 году, Менгс его писал. Он
женился на Терезе Роланд в 1764 году; когда после четырнадцати
лет брака она умерла, то оставила ему восемь детей. Джованни был
единственным из четырех братьев Казанова, у которого были
законные дети, четверо пережили его. Карл в 1782 году жил с дядей
Джакомо в Венеции, бездельник даже украл — из мести — деньги у
купца Пецци, как он писал Джакомо в 1790 году; позднее он стал
австрийским офицером. Его сестра Йоханна-Терезия вышла замуж за
придворного казначея барона Рудольфа Августа фон Вессенига,
держала «салон» в Дрездене и умерла в 1842 году.
Джакомо и Джованни почти не переносили друг друга. В 1784
году произошло примирение. В 1790 году Джакомо писал своему
племяннику Карлу: «С твоим отцом я не разговаривал всю жизнь».
В Риме же в 1760 году Джакомо сидел за столом, когда вошел
Джованни. Они обнялись с большой радостью и рассказали свои
приключения — «он — свои маленькие, я — свои большие» пишет
Казанова. Джованни пригласил Джакомо занять пустующую квартиру в
доме рыцаря Менгса, где бесплатно жил Джованни. Потом они вышли
осмотреть Рим. Джакомо искал донну Чечилию, она умерла. Сестра
Лукреции, Анжелика, «едва смогла вспомнить его». В салоне
возлюбленной кардинала Альбани, покровителя Менгса и Винкельмана,
его представили аббату: «Это брат Казановы». «Неправда», говорит
Казанова, «они должны были сказать, что Казанова — мой брат». Там
он встретил Винкельмана, с которым подружился, как и с Менгсом. В
1767 году Казанова снова встретил художника Менгса в Испании.
В Дуксе нашли два письма от Менгса Джакомо Казанове.
Едва устроившись в доме Менгса, Казанова нанял коляску,
кучера и слугу в фантастической ливрее. Новые друзья представили
его библиотекарю Ватикана кардиналу Пассионеи, который попросил у
папы помилования Джакомо венецианской инквизицией. Пассионеи
просил его рассказать историю побега из-под Свинцовых Крыш. Но
так как пришлось сидеть на табуреточке, то Казанова рассказал
коротко и плохо. Пассионеи подарил ему свою надгробную речь на
принца Евгения. Казанова в ответ приподнес великолепно
переплетенный фолиант «Pandectorum liber unicus». Он пошел в
Монте Кавальо к папе Клементу XIII и поцеловал крест на святейшей
туфле. Папа сказал, что еще помнит, как Казанова в Падуе, где
Клемент был епископом, всегда покидал церковь, как только он
запевал «Розенкранц». Потом он дал Казанове благословение,
«весьма ходимую монету в Риме», и обещал поговорить с послом
Венеции о безопасном возвращении Казановы в Венецию. Он сказал,
что Пассионеи пошлет Винкельмана к Казанове с платой за пандекты,
или вернет книгу, если Казанова не примет плату. В этом случае
Казанова вернет надгробную речь на Евгения. Святой отец от души
посмеялся.
На выходе старый аббат спросил Казанову, не он ли бежал
из-под Свинцовых Крыш. Это был бывший лодочник Момоло из Венеции,
а теперь scopatore segreto, служитель тайной лестницы при папе.
Он был тестем Косты, слуги и секретаря Казановы. Казанова пришел
к нему и вместе с некрасивыми дочерьми Момоло встретил там бедную
и волшебно-красивую девушку-соседку по имени Мариучча, которая
сидела рядом с ним, он пожал ей руку и она ответила на пожатие;
«мне сразу стало ясно, как пойдет между мной и Мариуччей». Так и
пошло.
Святой отец поговорил с венецианским посланником, но помочь
не смог; он принял в дар ватиканской библиотеке действительно
отклоненный Пассионеи том пандектов. Немного погодя Казанова с
Менгсом сидели за обедом, когда пришел камердинер и от имени Его
Святейшества принес крест ордена Золотой Шпоры с дипломом и
патентом с большой папской печатью, объявлявшим Казанову доктором
прав и апостолическим протопотаром «extra urbem».
Казанова был чрезвычайно горд этим орденом, повесил его на
широкой карминовой ленте на шею и сделал с помощью Винкельмана
отделанный алмазами и рубинами крест. Он хотел похвастаться им в
Неаполе, куда хотел уехать на две недели, чтобы весело растратить
лотерейный выигрыш в пятнадцать сотен талеров. В это же время
Каузак, либретист оперы «Зороастр», которую Казанова перевел в
Дрездене, тоже получил этот орден и от невыносимого счастья почти
потерял рассудок. Глюк и Моцарт тоже были рыцарями этого ордена,
но Моцарт носил его только в Италии. В Вене его можно было
получить за один дукат. Пять лет спустя в Варшаве князь
Чарторыйский посоветовал Казанове снять орденский крест. «Что вам
эти милостыня?», спросил он. «Только шарлатаны рискуют носить
его.» Папы тем не менее дарили этот орден посланникам, чьи
камердинеры его носили.
Казанова между тем снял комнату, чтобы спать там с Мариуччей,
которой подарил приданное в четыреста талеров, потому что на ней
хотел жениться молодой парикмахер. Казанова расшнуровал Мариуччу
и обнажил ее, не встретив сопротивления. От еще не угаснувшего
стыда она смотрела ему только в глаза. «Какое тело, какая
красота!»
Так как Казанова заметил, что вторая дочь Момоло любит его
слугу Косту, он отправил Косту назад, чтобы он не женился на
девушке. Коста боялся, что Казанова присвоит себе jus primae
noctis (право первой ночи). Казанова уехал в Неаполь с Ледюком и
неким аббатом Альфани, подделывателем древностей.
Когда он вновь увидел Неаполь, где восемнадцать лет назад
впервые испытал счастье, его охватило несравненное радостное
опьянение.

Глава семнадцатая

Рыцарь радости

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Как-то она захотела примерить ему пару белых чулок, которые
для него связала, но вначале вымыть ему ноги. Она села на
постель, намылила его ноги, но простерла свои прекрасные усилия
немного дальше чем следует, что вызвало в нем сладострастное
чувство, которого еще никогда не было, потому что она не делала
этого раньше.
Он почувствовал себя виноватым и сокрушенно попросил у нее
прощения. Такого она не ожидала. Она мягко сказала, что сама
виновата и больше не будет так делать.
Тогда Джакомо отчетливо понял, что нарушил законы
гостеприимства и обманул доверие семьи; только женитьбой он
сможет искупить свое преступление, конечно если Беттина захочет
взять в мужья такого развратника.
Таким невинным был когда-то Казанова.
Беттина его больше не навещала, и он догадался, что она любит
его, и написал ей, чтобы смягчить муки ее совести и воодушевить
ее любовь. Но она не пришла.
Однажды, когда сапожник и его ученый сын уехали в деревню к
умирающему двоюродному брату, Джакомо попросил, чтобы Беттина
навестила его ночью, он оставит дверь открытой. Напряженно он
ждал ее в темноте. Снег бился в окно. За час до рассвета он в
носках спустился по лестнице. Вдруг ее дверь открылась. Оттуда
выскочил Кордиани и так ударил его в живот, что Джакомо согнувшись
упал на снег через распахнувшуюся входную дверь. Когда Джакомо
снова подбежал к двери Беттины, та была заперта. Залаяла собака.
Джакомо побежал в свою комнату и униженный лег в постель. Он
хотел отравить Кордиани или Беттину, или донести на них ее брату.
Но мать Беттины вдруг закричала, что ее дочь при смерти.
У постели Беттины Джакомо нашел всех домочадцев.
Полуобнаженная, она била руками и ногами. Наконец пришли врач и
акушерка. Они констатировали судороги.
В сумочке Беттины, которую он бесцеремонно обыскал, Джакомо
нашел записку Кордиани, что он как обычно придет ночью. Джакомо
понял, что его предают.
Мать Гоцци думала, что Беттину заколдовала старуха-служанка.
Доктор Гоцци надел облачение и перед постелью Беттины заклинал
дьявола. Врач повторил, что у Беттины судороги, и недовольный
ушел. Вдруг Беттина стала произносить латинские и греческие
слова. Тут все поняли, что она в самом деле одержима бесом. Мать
привела старого уродливого капуцина, который был знаменитым
экзорцистом. Но Беттина лишь издевалась над ним. На другой день
пришел второй заклинатель дьявола, тридцатилетний доминиканец,
красивый, как Аполлон, но печальный. Про патера Манция ходил
слух, что он обуздывает каждую одержимую женщину.
Он побрызгал на нее святой водой. Она, увидев
красавца-мужчину, зажмурилась в ожидании. Патер надел ритуальное
облачение и столу, положил святую реликвию на нагую грудь
Беттины, призвал присутствующих преклонить колени и полчаса
молился. Затем он попросил оставить его наедине с одержимой
девушкой. Дверь оставалась приоткрытой. Но кто отважился бы их
потревожить? Три часа подряд царила глубокая тишина.
В полдень монах созвал семейство. Беттина лежала тихая и
чуть-чуть утомленная. Заклинатель дьявола сказал, что он надеется
на лучшее.
В воскресный полдень все семейство ушло в церковь. Лишь
Джакомо, поранивший ногу, остался лежать в постели. Вдруг вошла
Беттина, села не постель и спросила, не сердится ли он на нее. Он
вернул ей взятую когда-то предательскую записку Кордиани и обещал
хранить ее тайну. И тут Джакомо разразился очень длинной речью,
что он не любит ее больше, и что если она соблазнила Кордиани,
как и его, то по меньшей мере не должна делать Кордиани
несчастным.
Беттина возразила, что это Джакомо ее соблазнил, что она
ненавидит Кордиани, который с чердака просверлил дыру в потолке
Казановы, все подсмотрел и грозил, что расскажет брату и
родителям, если она не проделает с ним то, что делала с Джакомо.
Поэтому она не могла больше приходить к Джакомо, и чтобы
задержать Кордиани должна была раз в неделю ночью говорить с ним
через дверь. В ту роковую ночь Кордиани все время уговаривал ее
сбежать с ним в Феррару к его дяде и там пожениться. Если бы она
отдалась Кордиани, то он через час ушел бы удовлетворенный, но
лучше ей умереть, сказала она, и начала плакать.
Джакомо был растроган, но не убежден. Беттина печально
взглянула на него и сказала, плача: «Ах, я бедная и несчастная!»
После обеда служанка сообщила, что у Беттины лихорадка, ее
постель перенесли в кухню. Джакомо расценил это как новую злую
шутку. Но на четвертый день у Беттины выступили оспины. Только
Джакомо, у которого уже была оспа, осмелился остаться с ней. Хотя
болезнь ее сильно обезобразила, он перенес свой стул и стол к
постели Беттины. На девятый день она получила причастие, на
двенадцатый ожидали ее смерти. Никто не ухаживал за ней, кроме
Джакомо. Она лежала в поту и грязи — никто не осмеливался мыть
ее. Она выглядела ужасно, но вызывала у него чистую нежность. Он
любил ее как никогда. «Сердце человека — это бездна», говорит
Казанова.
До пасхи она не могла встать с постели. С той поры три оспины
остались на ее лице. Она выздоровела. Они любили друг друга, но
оставались в границах. Потом он очень сожалел об этом; она вышла
замуж за сапожника, который растратил ее приданное и бил ее, пока
брат не забрал ее обратно.
Когда в 51 или в 52 года Казанова разыскал своего старого
учителя, он нашел Беттину смертельно больной старухой, которая
умерла через двадцать четыре часа после его появления.
Она была первой в галерее его возлюбленных. Он прожил с ней
дольше, чем с какой-либо женщиной позднее, хотя и «не сорвал ее
цветка» — как он (или его издатель) написал на поэтическом языке
старомодных развратников.

Казанова пишет, что Беттина представлялась ему чудесной, как
героини романов. Из романов она заимствовала свою психологию,
говорит он, и советует читать хорошие романы. Это сложное
любовное приключение ранней молодости, пишет он, было хорошей
школой для него, однако всю жизнь женщины водили его за нос, и
даже ближе к 60 он хотел жениться в Вене на легкомысленной особе.
Казанова подробно изображает истерию Беттины и даже называет ее
помешанной на мужчинах. Она наполовину совратила его и плохо
кончила.
На пасху 1737 Дзанетта возвратилась из Санкт-Петербурга в
сопровождении знаменитого арлекина. В Падуе она пригласила сына и
его учителя на ужин в гостиницу и подарила Беттине рысью шкуру, а
Гоцци — шубу.
Через шесть месяцев она снова вызвала сына и учителя в
Венецию перед отъездом в Дрезден в придворный театр и, конечно, в
объятия Августа III, тогдашнего курфюрста Саксонии и короля
Польши, большого любителя комедии и комедианток. Контракт
Дзанетты в театре был пожизненным. Сыну Дзанетто, которого она
взяла с собой, было восемь лет и он горько плакал при прощании,
тогда как его брат Джакомо равнодушно расстался с Дзанеттой и
Дзанетто.
После прощания с матерью Казанова возвратился в Падую. Вскоре
он поступил в университет, где завел дружбу с известными, а мы
скажем — дурнейшими, студентами: игроками, пьяницами, кутилами,
драчунами и развратниками. В таком обществе он научился держаться
свободно. Вскоре он начал играть и делать долги. Его опыт с
Беттиной предостерег его от дурных женщин. Чтобы уплатить долги,
он заложил и продал все что имел, и написал бабушке просьбу о
новых деньгах. Легкая на подъем, она приехала и забрала его в
Венецию.
Доктор Гоцци на прощание «весь в слезах» подарил ученику
реликвию, которая Джакомо «и в самом деле спасала в большой
нужде, когда он относил ее в ломбард — она была оправлена в
золото».
Впрочем, в университете ему пришлось много выучить, много
прочесть, много увидеть. Наряду с чужими городами и женщинами он
везде и всегда изучал старые и новые книги, и любил их, и со
своей замечательной памятью из каждой что-нибудь да помнил. Его
жажда знания и истины всегда была так велика, как и его голод по
жареной и по нарумяненной плоти. Уже в молодые годы он был ученым,
свободно цитировал классиков, знал Горация наизусть и всегда
выглядел сведущим.

Глава третья

Господин аббат

O utinam Possem Veneris
languecare motu dum moriar
Ovid.

В пятнадцать лет Казанова увидел родной город Венецию словно
впервые. Тысячелетняя патрицианская республика жила в зеркальном
свете ушедшего величия. Еще дож надевал тиару на голову и
торжественно брал в жены море. Но море уже слушало новых господ и
торговля Венеции угасала.
На каждом углу стояла церковь, но прихожане приходили с игры
и шли на разврат. Более четырехсот мостов было простерто через
сто пятьдесят каналов. Город на сотне островков посреди лагуны в
четырех километрах от материка был кипучим предместьем Европы.
Шулеры в масках встречались здесь с настоящими королями.
Художники и матросы были замечательно живописны. На всех улицах и
во всех театрах играли импровизированные комедии. Не только в
ложах играли в азартные игры, но и в салонах, казино и кофейных
домиках. Весь мир казался влюбленным.
С фальшивыми окнами, с бесчисленными причалами и гондолами, с
никуда не ведущими переулками, с неожиданно открывающимися
кулисами, с беззвучно закрывающимися потайными дверцами, с
тысячами балконов и сотнями тайных ходов Венеция была раем
авантюристов и влюбленных. Каждые полгода устраивали карнавал.
Sior maschera (господин в маске)- звали дожа, sior maschera —
гондольера.
От церковного алтаря на площадь Риальто, от святыни к
проституткам, с запада на восток, с маскарада под свинцовые крыши
тюрьмы всегда был только шаг. Лестница Гигантов вела к месту
флирта. Траты на искусство были колоссальны, как и любовь к
жизни.
В самой реакционной из республик Европы, где бедность и
богатство шествовали неприкрыто и локтями задевали друг друга,
Казанова был никем и ничем, внук вдовы сапожника, наследник
умершего танцора, сын комедиантки, уехавшей заграницу.
В соборе святого Марка патриарх творил отлучения, на площади
танцевал народ. В театральных ложах пировали аббаты с женами
аристократов и дочерьми плебса. Панталоне проказничал, Арлекино
хихикал. Карло Гоцци писал сказки, Карло Гольдони поставил две
сотни комедий. Гондольеры пели песни на слова Тассо и Ариосто.
Сладострастие шествовало обнаженным и под маской. Сладострастие
изображал Джамбаттиста Тьеполо. Бальдассари Галуппи смеялся над
ним в семидесяти комических операх. Сладострастие звучало из
открытых дверей церкви в тающих мелодиях церковных хоров, днем и
ночью лилось в баркаролах, разносящихся над водой. В Венеции
Гендель и Глюк писали оперы. Моцарт шел на карнавал.
О небесных голосах венецианских певцов мечтали Гете и Руссо,
чья Джульетта вероятно была той, что обменивалась с Казановой
рубашками, панталонами и поцелуями. Месье де Брос грезил о земной
любви венецианских монахинь. Каналетто, Гуарди и Лонги изображали
венецианские дворцы и обычаи, тающие краски вечеров и
«felicissima notte» (счастливейшей ночи) этого нептунического
города.
Джакомо вернулся из Падуи на краешке юбки своей бабушки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

будет давать ему счет; сэкономленные деньги Казанова может
тратить по своему усмотрению.
Казанова хотел дважды в неделю получать «Лейденскую газету»,
которая выходила с 1680 года и пользовалась авторитетом в Европе;
это было запрещено.
Казанове не надо было семьдесят пять (или сорок пять)
венецианских лир в месяц, так как из-за страшной жары,
недостатка движения и воздуха, плохого питания и изнурения у него
не было аппетита. Это были собачьи дни. Он сидел, как в парилке,
голым на стуле, пот ручьями тек с него справа и слева.
После четырнадцати дней в этом аду он не мог больше сидеть на
стуле. Природа требовала свое. Он чувствовал, что наступает его
последний час. Геморроидальные вены так распухли, что причиняли
непереносимую колющую боль. Начиная с этого времени он страдал
геморроем.
На пятнадцатый день у него началась сильная лихорадка. На
следующий день он не прикоснулся к еде. Лоренцо привел врача.
«Если Вы хотите остаться здоровым», сказал врач, «то отгоните
печаль!» Врач обещал оздоровительные книги, приготовил легкий
лимонад, прописал бульон и лекарства, дал клистирный шприц, и
послал хирурга, сделавшего кровопускание. Кавалли прислал Боэция,
римского философа, который в темнице перед казнью написал
«Утешение философа». Казанова говорит благодарно, что Боэций
более ценен, чем Сенека, воспитатель Нерона, которого Нерон
принудил к самоубийству.
В один из дней Лоренцо разрешил ему выйти на чердак, пока
убирали камеру. Десять минут Казанова ходил взад-вперед так
резво, что разбегались крысы. Лоренцо посчитал, что должен ему
тридцать лир, на которые Казанова просил заказать мессу. Казанова
предполагает, что Лоренцо заказал мессу в остерии.
Со дня на день Казанова надеялся на свободу, в конце концов
он начал ждать ее к первому октябрю, когда вступают в должность
новые инквизиторы. Это были Алвизо Барбариго, Лоренцо Гримани,
Франческо Сагредо — тот Сагредо, который позже разрешил Казанове
вернуться из изгнания. Секретарь инквизиции должен представить
своим новым господам записку об их предшественниках и персонале,
о тюремщиках и заключенных, и об отпускаемых на них средствах.
Секретарь Казанову не допрашивал, не проверял, не уличал и не
объявлял ему приговора; поэтому Казанова думал, что с новыми
инквизиторами его заключение окончится. Он считал невероятным,
что его могли приговорить без его участия и не сказав ему
причины. Достаточно, что инквизиторы пошли на то, чтобы сделать
его виноватым. О чем с ним говорить? Раз он приговорен, зачем
сообщать ему приговор? Мудрость не дает отчета; венецианский
трибунал приговаривает и осуждает молча. Казанова знал, каков
этот суд, но впервые выступал жертвой его тирании.
Первого октября Лоренцо пришел, как обычно, и ушел как
обычно. Через пять дней бушующих сомнений Казанова наконец понял,
что его приговорили к пожизненному заключению. Это понимание
заставило его рассмеяться; он почувствовал себя свободным: бежать
или умереть, «deliberata morte ferocior», как говорит Гораций в
«Одах».
В начале ноября он окончательно решил силой вырваться с того
места, куда заключен силой. Это стало его идей фикс. Он составил
сотни планов. Однажды он стоял в камере, глядел на чердачное окно
и толстые балки, и увидел, что они колеблются, толчком смещаясь
вправо и медленно равномерно возвращаясь на свое старое место.
Он потерял равновесие и понял, что это удар землетрясения.
Лоренцо и сбиры, которые были на службе, тоже покинули свои
каморки, чувствуя колебания. Он почувствовал радость, но не
позволил ее заметить. Через четыре-пять секунд толчок повторился.
Казанова закричал невольно: «Un altra, un altra, gran Dio! ma рiu
forte! — Еще, еще, великий боже, только сильнее!»
Сбиры, ужаснувшись гнусности мнимого безумца, убежали. Однако
в его положении свобода это все, а жизнь — ничто или очень мало.
В сущности, он начинал сходить с ума.
Землетрясение было дальним отголоском того, которое разрушило
Лиссабон 1 ноября 1755 года в девять часов двадцать минут утра.
Гугитц, однако, не верит, что его можно было почувствовать в
Венеции.
Чтобы понять побег из-под Свинцовых Крыш, надо прежде всего
представить себе место события. Всегда, когда Казанова
рассказывал об этом великом деянии, ему требовалось по меньшей
мере два-три часа на детали места, участников, обстоятельства.
Лишь в деталях заключено напряжение, как в большинстве хороших
историй.
Под Свинцовые Крыши можно было войти только через ворота
Дворца Дожей, либо через здание, где содержались обычные
заключенные, либо через Мост вздохов. Ход шел через зал, где
заседали государственные инквизиторы; только у секретаря был
ключ, который он лишь на короткое время доверял привратнику,
обслуживающему заключенных на рассвете. Прислужники тюрьмы не
должны были показываться людям, которые вели дела в Совете
Десяти, собиравшихся каждый день в смежном зале, называющемся
«буссола», через этот зал должны были ходить и прислужники.
Тюремные камеры были распределены между стропилами двух
фасадов дворца. Три смотрели на запад, среди них и камера
Казановы, четыре на восток. Желоб западной стороны вел во двор
дворца, другой вертикально в канал, называемый Рио-ди-Палаццо.
Эти камеры были очень светлыми и достаточно высокими по сравнению
с камерой Казановы, которая по гигантской опорной балке звалась
«ла траве»; ее пол был потолком зала инквизиторов, которые обычно
собирались только ночью, немедленно после заседания Десяти.
Казанова знал место заседания и обычаи инквизиторов.
Единственный путь наружу вел сквозь пол его камеры в зал
инквизиторов. Поэтому он нуждался в инструментах, которые в
месте, где были запрещены посещения и письма, достать было очень

тяжело. У него не было денег, чтобы подкупить одного из сбиров. И
если бы даже Казанова голыми руками задушил бы ключника и двух
тюремщиков, то третий вахтер всегда стоял перед дверью коридора,
открывая ее лишь по паролю тюремщиков.
Казанова больше не читал Боэция. Он верил, что человек с
идеей фикс может достичь всего, стать великим визирем или папой,
или свергнуть монархию, если только начнет в правильное время и
обладает достаточной настойчивостью и умом; поэтому счастье
презирает старость; а без счастья нельзя ничего достичь. «И
поэтому старики ни для чего не годятся».
В середине ноября Лоренцо сказал, что новый секретарь Пьетро
Бузинелло послал нового заключенного в наихудшую камеру, то есть
в камеру Казановы. Бузинелло был на пути в Лондон в качестве
посланника, когда Казанова встретил его в Париже, как он пишет в
«Мемуарах»; он встретил его и в Лондоне во время «изгнания».
После полудня Лоренцо и два сбира привели очень красивого
молодого человека со слезами на щеках. Он был камердинером у
графа Марчезини в Венеции, и ежедневно причесывал племянницу
графа, которую в конце концов соблазнил. Любовники хотели
убежать, но были открыты. Он оплакивал лишь потерю подруги.
Казанова разделил с юношей свой обед. Лоренцо мог экономить
деньги на питании и за это разрешил им ежедневно полчаса
прогуливаться по чердаку. Это было очень полезно для здоровья
Казановы и для его побега одиннадцать месяцев спустя.
В одном из углов чердака валялась старая мебель, два ящика со
старыми актами процессов о соблазнениях девственниц, детей на
исповеди, учеников и опекаемых, а также водяная грелка, кочерга,
старый фонарь, какие-то горшки, наконечник клистира и очень
прямая железная задвижка, толщиной в палец и в полтора фута
длиной.
Казанова был опечален потерей молодого друга, когда через
несколько дней за ним зашли, чтобы отвести в подземную тюрьму,
называемую «I quatro», где горели масляные лампы. Однако Казанова
мог продолжать получасовые прогулки по чердаку. Он получше
исследовал кучу и нашел кусок черного полированного мрамора,
толщиной в дюйм, шесть дюймов в длину и три дюйма шириной, и
спрятал его под одеждой. Вскоре Лоренцо объявил о новом товарище
по камере, так как в других шести камерах уже сидело по два
человека.
По этому случаю Лоренцо спел похвалу самому себе. «Я не вор и
не скряга, я не злой и не грубый, как мой предшественник. От
бутылки вина во время жажды я становлюсь только бодрее. Если бы
отец научил меня читать и писать, я был бы сегодня мессиром
Гранде. Господин Андреа Диедо ценит меня. Моя жена, ей всего
двадцать четыре года, все дни готовит для него и ходит к нему,
когда хочет, он позволяет ей входить запросто, даже когда лежит в
постели — благосклонность, которую он не оказывает никакому
сенатору. Милость трибунала беспримерна, господин. Он находит
запрет писать и принимать посетителей жестоким: но всему свое
время. Он не может ничего сделать, но о других мы не можем ничего
утверждать».
На другой день пришел новый заключенный и отвесил Казанове
глубокий поклон, вероятно из-за его бороды, которая уже была
длиной в четыре дюйма; брить бороду было запрещено, но Казанова
привык к этому, как привыкают ко всему. Временами он выпрашивал у
Лоренцо ножницы, чтобы постричь ногти.
Новичок, около пятидесяти лет, высокий, сутулый, худой, с
большим ртом, гнилыми зубами, маленькими серыми глазами под
большими бровями, что придавало ему вид совы, с готовностью
разделил с Казановой еду, но не сказал ни слова. Казанова тоже
молчал. В конце концов новичок рассказал свою историю, все так
делают. Сгуальдо Нобили (его акты тоже еще сохранились в Венеции)
был сыном крестьянина, который выучился писать и читать, продал
маленький дом и пару акров земли, оставленных ему отцом, и уехал
в Венецию, где стал брать заклады и быстро многократно умножил
свое состояние, особенно после того как он взял в заклад книгу,
после того, как прочитал ее заглавие: «Мудрость»; это был Пьер
Шаррон.
«Тут я увидел», рассказывал Сгуальдо Нобили, «какое это
счастье уметь читать. Потому что эта книга, господин, которую вы
вероятно не знаете, уравновешивает все книги мира, содержит все
ценности знаний и освобождает от предрассудков, от веры в ад и
других ужасов о смерти. Можно узнать путь к счастью и стать
мудрее. Достаньте себе эту книгу и смейтесь над всеми дураками!»
Казанова узнал этого человека.
Столкнувшись с ростовщиком, Пьер Шаррон освободил его от
последних угрызений совести. Через шесть лет у него было шесть
тысяч цехинов. Казанова не следовало удивляться; в Венеции тогда
было полно игроков, влюбленных бездельников и расточителей!
Казанова воспринимал это точно так же, как и мы. Он писал:
«Избегайте человека, который читает только одну книгу».
1 января 1756 года Казанова получил новогодний подарок:
спальный халат на лисьем меху, шелковое одеяло на вате и ножной
мешок на медвежьем меху. Казанова страдал от холода, как ранее от
жары. Секретарь велел ему сказать, что он может теперь каждый
месяц по своему желанию тратить шесть цехинов, и может покупать
все книги, какие хочет, и получать газету. Все это подарок
господина Брагадино.
В первую секунду Казанова, тронутый благодарностью, простил
своих подавителей и был близок к тому, чтобы отказаться от планов
побега. Так легко несчастье унижает человека.
Лоренцо рассказал Казанове, что Брагадино пал на колени перед
тремя инквизиторами и со слезами на глазах умолял об этой
милости, если Казанова еще жив.
Как-то утром Казанова понял, каким хорошим оружием является
задвижка от чердака. Он взял ее, спрятал под одеждой и унес в
камеру, где пристроил в углу.
Эта работа была ему внове. Но ему нужно было оружие для
защиты и для нападения. Почти в темноте он тер задвижку перед
окном своим куском мрамора, держа его в левой руке. За восемь
дней он отшлифовал восемь пирамидообразных скосов, которые
сходились так, что образовывали настоящее острие; скосы были
длиной в полтора дюйма. С острием задвижка превращалась в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

стало возможным человеку жить разумно, чтобы любить человечество
и из любви к человечеству сделать программу».
Эту программу он выполнил прежде всего в ряде мастерских
эссе, представляющих кусок пережитой истории литературы. Он
представлял своих друзей в книге «Мои друзья, поэты» (1953),
представлял сам себя в книге «Поэт в кафе» (1959), вспоминал о
«Чистых литераторах» (1963) и «Терпеливых Революционерах» (1973).
И по сю пору вряд ли существует второй писатель, которому столь
многие товарищи по поколению и по искусству обязаны столь многим
и к которому они относились бы с такой любовью, как к Герману
Кестену. Личное знакомство и точное наблюдение позволили ему
создать оригинальные портреты значительных художников эпохи,
среди которых Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Вальтер
Хазенклевер, Генрих и Томас Манны, Роберт Нойманн, Рене Шикеле,
Курт Тухольский, Эрнст Вайс и Стефан Цвейг; Выразительно, как
друг, описывает он Альфреда Деблина, Эриха Кестнера, Йозефа Рота
и Эрнста Толлера. Среди достойных он выбирал действующих,
встречаемое подвигало его к осмысляемому, анекдотическое он
доводил до характерного, почти всегда речь его была богата стилем
и блистала игрой слов, тонкое понимание дополнялось у него
гигантским масштабным знанием мировой литературы.
Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми
духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг,
Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции,
которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и
времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 —
1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 — 1940),
двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 — 1949 и позднее), десять лет в
Риме (1949 — 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года
в Базеле.
Это вольное, богатое остановками существование, вероятно,
сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он
начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и
венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти
полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его
биографа. Равно как и его «герой» Кестен относится широко и даже
равнодушно к собственности и к месту жительства. Он «пишет в
кафе», говорит он, «живет в отелях», и, объясняя свой метод
работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках,
двигаясь он набрасывал «стихи, диалоги, сцены и целые страницы
прозы», которые со скоростью экспресса окончательно заносил на
бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как «читал из
какой-нибудь другой книги». Курьезная формулировка и
«казановоподобная» игра в гения, но он в самоv деле часто читал
«из», а именно из первоисточников, которых и цитировал!
Многочисленные исторические и литературные факты, предания и
характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в
коей мере не «перипатетически» выдуманы, но исследовательски
«схвачены». Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским
Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по
словам Деблина он всегда «влюблен с величайшей
обстоятельностью»). Известный германист, покраснев, констатировал
талант автора предлагать «эротически отважное с литературным
изяществом».
Назвав другие «сходства», можно показаться нетактичным или
совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: «я
люблю, как другие дышат», Кестен всегда старался воплотить
«сладость» бытия без раскаянья. Он все находил «восхитительным»:
книги, музыку, людей и прежде всего «объятья моей возлюбленной»,
потому что «мы созданы для сладострастия». Это кредо, охота к
путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами
которого он восхищался, как «профанической ‘Песнью песней’
любви», и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид
«биографии-желания», некая ‘Похвала Эросу’ и автобиографически
окрашенная рекомендация любви как средства познания и
осчастливливания человечества. С другой стороны, существует
различие меж ним и рыцарем удачи, который показывал мало знаний в
природе и образных искусствах, который не знал ни профессии, ни
призвания, ни «одиночества» человека творческого, а лишь только
(по крайней мере до шестидесяти лет) общительные беседы и наивное
наслаждение жизнью.
Для Германа Кестена биография сорвиголовы Казановы (1728 —
1798) не нуждалась в представлении. Любой знает дерзкого
прожигателя жизни, который вместе с Одиссеем, Парсифалем, Дон
Кихотом, Фаустом, Робинзоном и Уленшпигелем стал бессмертной
символической фигурой. Но в отличие от творений искусства этот
протагонист создал вымысел из своего реального бытия и на этом
пути достиг того, что его документально подтвержденное имя стало
синонимом для человеческого типа героев женщин, соблазнителей и
разрушителей сердец. Многие авторы утруждали себя дополнительными
определениями. Так Герман Гессе говорит о «виртуозе искусства
галантной жизни» и о «молодце, которого каждый знает»; Стефан
Цвейг изумлялся «человеком-жеребцом» и «божественным быком», а
Кестен отчеканил такие роскошные и неожиданные (по сравнению с
поднимаемыми вопросами) определения, как сексуальный атлет,
сексуальный клоун, массовый потребитель женщин и убийца
невинности. Но тем не менее эти характеристики ему не казались
достаточными и охватывающими, из-за чего он уже в предисловии
спрашивает: «Кто же настоящий Казанова?»
Сначала он рассказывает о наполовину нормальной бравой юности
героя и о его жажде знаний, о соблазнении соблазнителя, который
за сорок лет хроники наслаждался только «около ста шестнадцати
возлюбленными» индивидуально, то есть «около трех» в
двенадцатимесячном цикле. (При этом, очевидно, вкрадывается
«ошибка счета», так как он впервые исполнил «акт любви» в
семнадцать лет и статистика должна быть поэтому поделена на два.
В соответствии с этим Г.Кестен сосредоточился на «типе» и изложил

аккуратно и хронологически забавнейшие амуры Казановы с сестрами
Нанеттой и Мартиной в Венеции, Лукрецией и Анжеликой в Риме, с
Терезой и Христиной, с прованской Анриеттой, с обоими монахинями
из Мурано Катериной и Маддаленой, с блудницами Манон, Марколиной
и Шарпийон.
Друзья пикантной прозы любят Кестена. Речь идет о бесстыдстве
и ослеплении, бурном овладении и осчастливливаниии, о пассажах
втроем и о рафинированных интимностях, о групповом сексе и
импозантных советах повысить потенцию, и, наконец, об
«автоматической любви» и патологической эротомании. В общем,
автор ведет себя действительно не жеманно, он весьма приятно
рисует сцены копуляции и сочиняет до некоторой степени некий
забавный «Декамерон» рококо, место действия которого простирается
от Лондона до Константинополя, от Петербурга до Парижа. Он
искусно будит ожидания, показывая напряжение, контрасты и
противоречия человеческой натуры.
Очевидно, для Кестена характерны короткие предложения, игра
слов и остроумные парадоксальные формулировки. Например, мы
читаем о священной проституции, о нелюбимим сыне любви, о совести
бессовестных о о склонности к смене пути и распутству. Это
артистичное владение языком (иногда напоминающее Генриха Манна)
доставляет удовольствие и превращает сочинение в художественную
литературу.
С другой стороны не надо закрывать глаза на то, что многое
оригинально действующее в книге Кестена покоится на эффекте и
силе излучения знаменитого оригинала. Казанова сочинил свои очень
откровенные, привлекательные мемуары именно в старости, поэтому
биограф может благодарить их за важнейшие факты жизни,
«проделки», картинки нравов и манеру выражения. Все возбуждающие
покалывающие постельные истории находят в нем верное
соответствие. Во многих главах он ограничивается изложением
оригинала, который читал «по лучшему французскому изданию» Рауля
Веса (1924/25); часто он привлекает немецкие переводы Вильгельма
фон Шютца (1822/28) и Генриха Конрада (1907/13), которым местами
он следует слово в слово. Правда, он трудится при изображении
страстей, оттачивая фразы и упрощая стиль, потому что старый
романский графоман «пишет хуже всего, когда изображает любовь,
это острое наслаждение».
В общем, Герману Кестену удалось, излагая почти 5000 печатных
страниц многотомного текста Казановы, сократить его более чем в
десять раз и достичь чрезвычайной плотности изложения. Так как он
при этом сильно сконцентрировался на эротическом (составлявшем в
историческом прототипе не более трети), то сменились пропорции и
оттеснили документальное и критическое. Хотя современный автор
ценит не только шармера, сочинителя и героя «всемирно известных
мемуаров» и «великолепного рассказчика историй» как посла и
«смеющегося репортера восемнадцатого века», в этом аспекте он
далеко не исчерпал богатство источника. Не слишком очевидно, что
итальянский авантюрист написал, вероятно, обширнейшую, все
разъясняющую хронику своей эпохи и способствовал неоценимой
информации о европейском обществе перед Французской революцией.
В относительно тихом периоде между Семилетней войной (во
время которой он находился далеко от выстрелов — во Франции) и
штурмом Бастилии он действовал иногда как романтический мятежник
и борец за свободу. Из-за антиклерекальных и либеральных
убеждений он вытерпел в 1755/56 полуторалетнее заключение в тюрьме
инквизиции, отчего отрывок из его воспоминаний мог появиться под
захватывающим названием: «Позорное заключение и
бешено-хладнокровный побег всемирно известного художника любви
Джакомо Казанова из-под ‘Свинцовых Крыш’ Венеции». Позже он
служил именно в инквизиции и как пользователь
феодально-абсолютстской мощи показывал не только узкое понимание
буржуазного революционного движения, но и ругал «якобинских
каналий». Его записи содержат наглядные сообщения о жизни
королей, аристократов, пап, священников, торговцев, солдат,
художников и девушек для развлечений; он него мы узнаем, как
тогда обедали и путешествовали, как ходили в княжеские дворцы,
театры, постоялые дворы, кабаки и игорные залы, какие беспутные
нравы царили в монастырях, как смешались в сознании творения
Возрождения и суеверия, кто задавал тон в культуре и политике.
Кестен дает из этого только выдержки. Он ведет нас одинаково
на ярмарочную площадь сенсаций и на ревю выдающихся личностей. Мы
сопереживаем Казанове на аудиенциях и разговорах с маркизой де
Помпадур (1751), с папой Клементом XIII (1760), с прусским королем
Фридрихом II (1764) и русской царицей Екатериной II (1765).
Однако среди его неисчислимых современников Клопшток, Лессинг и
Иммануил Кант не заслужили ни строчки, потому что он презирал
немецкую литературу. При последнем появлении в Веймаре (осень
1795) он точно также надменно игнорировал Гете и Шиллера.
Но он общался с романскими коллегами, драматургами
П.Кребийоном и К.Гольдони, имел контакт с американским дипломатом
и изобретателем Бенджамином Франклином, посещал французского
философа Жана-Жака Руссо и швейцарского просветителя Альбрехта
фон Халлера. К замечательным главам воспоминаний бесспорно
принадлежит сообщение о визите к Вольтеру летом 1760 года, сцена,
которую Герман Кестен виртуозно пересказывает и оформляет:
«Встреча всемирной славы и скандальной славы», замечает он,
«француза и итальянца, поэта и авантюриста… Один был предтечей
революции, другой наследником реакции». Замечательная комедия
взаимного кокетства, разновидность взаимообмана между князем духа
и самовлюбленным «курьезом», пышная декламация в духе Ариосто и
изображение жеманного, колкого диалога! В этой ценной
исторической «миниатюре» биограф смог заретушировать убогий вид
Казановы и позволить догадаться о многостороннем дилетантизме
венецианца, который выступает как «ученый педант» и «неудачливый
литератор».
На самом деле «значение» человека ни в коей мере не
исчерпывается его звездной ролью шарлатана и юбкозадирателя,
охотнее укладывавшегося в постель как в рабочее место, плейбоя и
глубокомысленного болтуна; напротив, он был знатоком многих
языков (греческий, латинский, французский и др.), академически
образован, сведущ в исторических и естественных науках, глубоко
разбирался в искусстве и усердно действовал литературно. Кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

умирающего с перекошенным ртом. Он понял, что это удар. Он
приказал остановиться и побежал за хирургом. Они были на той
самой площади, где три года назад он до полусмерти побил Раццету.
Узнав в кофейне адрес врача, он потащил его в гондолу прямо в
халате. После того как хирург пустил сенатору кровь из вены,
Казанова разорвал свою рубашку на полоски и перевязал его. Потом
он приказал грести изо всей силы, быстро прибыл к Санта Марина,
разбудил слугу и отнес почти безжизненного сенатора в постель.
Казанова взял все в свои руки и приказал позвать еще врача,
который сделал второе кровопускание и одобрил при этом первое.
Казанова расположился рядом с постелью сенатора.
Часом позже в большой тревоге один за другим прибыли два
патриция, друзья больного, и расспросили Казанову. Они были
достаточно тактичны, чтобы не спрашивать кто он такой, и он
окутал себя скромным молчанием. Больной едва показывал признаки
жизни, разве что дышал. Ему делали компрессы. Священник ждал его
кончины. Казанова отсылал всех посетителей. Два патриция и
Казанова молча сидели у постели больного. В середине дня в той же
комнате они немного поели.
Вечером старший патриций сказал весьма учтиво, что если у
него есть дела, он может удалиться; они же останутся на ночь на
матрацах у постели больного. Казанова сказал, что расположится в
кресле; больной может умереть, если он его покинет.
Оба господина выглядели пораженными. Поздно вечером все трое
поели. Господа рассказали, что их друг — сенатор Маттео Джованни
Брагадино, единственный брат прокуратора. Ему пятьдесят семь лет.
Сенатор Брагадино, маркиза д’Урфе и граф Вальдштайн станут
тремя большими покровителями Казановы.
Брагадино происходил из прекрасной семьи. Из-за своей веры
один его предок был сожжен турками, другой (алхимик) — повешен
христианами.
Маттео Джованни Брагадино, красивый, ученый, очень мягкий и
остроумный, приверженец черной магии, был известен красноречием и
большим талантом политика, а еще как галантный мужчина,
совершивший много безумств ради дам, как и дамы ради него. Он был
игроком, много проигравшим. Его свирепейшим врагом был его брат,
прокуратор Венеции.
Однажды прокуратор был при смерти, как утверждали три врача,
от того самого яда, от которого так же болел и умер его сын.
Прокуратор обвинил в отравлении брата, но Совет Десяти
единогласно признал его невиновным.
Пострадавший от злого брата, который похитил у него половину
доходов, он жил «как любезный философ в лоне дружбы». Два
преданных друга, породнившиеся между собой и происходившие из
благородных семейств, господин Дандоло и господин Барбаро,
печально сидели у его постели.
Когда врач Ферро растер ему грудь ртутной мазью, чтобы
возбудить циркуляцию крови, больному к радости обоих друзей
наконец стало лучше, но еще двадцать четыре часа его мучил
сильнейший прилив крови в голову. Он был весь в жару и в
смертельно-опасном возбуждении. Казанова видел, что глаза
Брагадино уже закатывались и он едва мог дышать. Он разбудил
друзей и объяснил, что больной умрет, если они немедленно не
удалят мазь. Он тотчас обнажил грудь Брагадино, отлепил пластырь
и заботливо вымыл его теплой водой. Тут Брагадино задышал легче и
впал в тихий сон.
Утром врач был весьма удовлетворен, увидев больного в хорошем
состоянии. Но когда господин Дандоло посоветовал ему удалить
пластырь, доктор гневно раскричался, что это сведет больного в
гроб; кто осмелился вмешаться!
Тут Брагадино сказал: «Доктор, человек, освободивший меня от
ртути, что меня давила, это врач, понимающий больше, чем вы.» Он
имел в виду Казанову.
Казанова и врач уставились друг на друга в полном изумлении.
Казанова молчал, чтобы не пуститься в смех. Врач презрительно
смотрел на него, как на шарлатана. Наконец он холодно сказал, что
раз уж так пошло, то наука может освободить место. Его поймали на
слове.
Так Казанова стал врачом сенатора. Он был восхищен. Он
объявил больному, что его вылечат природа и диета.
Отставленный врач рассказывал сумасшедшую историю всему
городу. Многие удивлялись, что Брагадино взял врачом дешевого
скрипача. Он объяснял всем, что без Казановы задохнулся бы; один
умный скрипач может знать больше, чем все врачи Венеции.
Думал ли Казанова, что выступает наполовину шарлатаном, как
когда-то наполовину совратил женщину?
Он стал оракулом Брагадино и двух его друзей. Он был
настолько дерзок, что как каждый второй ученый говорил о книгах,
которых никогда не читал, и цитировал медицинские теории, которые
понимал лишь наполовину. Брагадино уверял, что для молодого
человека он слишком учен. Нет ли у него каких-либо
сверхъестественных знаний? Он может тихонько сказать правду.
От дерзости к надувательству был только шаг. Чтобы не
разочаровывать Брагадино в его вере в чудесное, он признался, что
в самом деле владеет магическими знаниями. Когда он переводит
какой-нибудь вопрос в числа, он получает ответ в числах, которых
ни один человек на земле, кроме него, не может понять верно.
Брагадино тотчас отгадал, что это — Ключ Соломона, как зовет
обычный народ Каббалу. Кто передал ему эту науку?
Отшельник с горы Карпанья, которого Казанова узнал случайно,
когда он был пленником испанской армии.
Дружбой с этими тремя людьми он восстановил уважение
земляков. Никто в Венеции не мог понять, как трое таких умных,
благородных, высокоморальных людей, которые по возрасту уже
отказались от связей с женщинами, могут жить с таким
бездельником.
К началу лета Брагадино снова смог ходить в сенат. Днем

раньше он сказал Казанове: «Я обязан тебе жизнью, глупыш,
хотевший, но не смогший стать священником, юристом, адвокатом,
солдатом и даже скрипачом. Ангел господень привел тебя в мои
руки. Я тебя изучил. Я знаю, как тебе отплатить. Если ты хочешь
стать моим сыном, я оставлю тебя жить в моем доме до самой своей
смерти. Твое жилище уже готово, осталось перенести вещи. Ты
получишь слугу, собственную гондолу, свободный стол и десять
цехинов в месяц. В твоем возрасте я не получал больше. Не думай о
будущем, развлекайся и вот тебе мое слово: ты всегда найдешь во
мне друга.»
«Так из дешевого скрипача я стал большим господином», говорит
Казанова.
Шпион Мануцци удостоверял в 1755 году, что Казанова обладает
доверием Брагадино и разоряет его. «Но как может человек,
играющий такую большую роль, общаться с таким бездельником?»,
спрашивает Мануцци. Шпик на редкость разбирался в шарме своей
жертвы. В 1748 году из-за каббалистических обманов, которые он
предпринял с Брагадино, Казанова должен был временно удалиться из
Венеции.
Но до тех пор, пока 14 октября 1767 года Брагадино не умер в
семьдесят лет, он любил Казанову и доверял ему, и Казанова в
своих «Confutatione» посвятил ему прекрасную надгробную речь.
Марко Барбаро, холостяк, оставил Казанове пожизненную ренту в
шесть цехинов ежемесячно. И Марко Дандоло, холостяк, в своем
завещании определил ему столько же.

Глава восьмая

Христина

Мужчинам мы обязаны многими
редкостными находками в
поэтическом искусстве, все они
имеют свое основание в инстинкте
размножения, например, идеал
женщины.
Георг Христоф Лихтенберг

И он сразу начал плакать. Он
был злой и сентиментальный.
Достоевский
«Братья Карамазовы»

В двадцать один год Казанова сделал религией удовольствие.
Однако в тридцать он сидел под свинцовыми крышами как член
подрывной организации вольных каменщиков, и, как Сократ, был
обвинен в развращении молодежи.
Его живой портрет, выписанный м воспоминаниях, выглядит
привлекательным. Он живет пышно, он отважный игрок и
непревзойденный мот, дерзкий остряк и в высшей степени нескромный
праздношатающийся, который бесстрашно преследует всех женщин,
обманывает других любовников и ценит лишь то общество, в котором
может развлекаться.
Брагадино предостерегал. Он тоже в юности был бешеным.
Казанова в старости тоже будет каяться. Точно в указанный срок
Казанова назвал его мудрым. Впрочем, он находил много мудрых
отцов-заместителей своему настоящему безрассудному отцу, которого
едва узнал: Гоцци, Баффо, Малипьеро, Юсуф Али, и даже целое трио:
Брагадино, Дандоло, Барбаро. Брагадино ласково советовал не
играть на слово или по крайней мере не уплачивать такие
проигрыши, потому что лучше за игрой быть банкометом, чем
банкомету понтировать. Банкомет может отгадать, поэтому у него
всегда преимущество против игрока.
В это время брат Казановы Франческо через Венецию проезжал в
Рим, где стал учеником весьма известного тогда Рафаэля Менгса.
Братья и сестры Казановы уже усердно и успешно продвигались по
своим гражданским профессиям. Но память о них еще живет только
потому, что их брат был авантюристом.
Замечательный соблазнитель Казанова хвастает тем, что не
только делает женщин счастливыми, когда их любит, но часто
создает их счастье тем, что предохраняет их от стыда или от
бессовестного совращения, находит им супругов или богатых
любовников, дарит им переживания большой любви или спасает честь
их семейства.
Летом в Венеции слишком жарко и три покровителя с Казановой
поехали в Падую, где три-четыре недели подряд возлюбленной
Казановы была знаменитая венецианская куртизанка Анчилья, одна из
великих оперных танцовщиц того времени. Президент де Броссе
проезжавший через Италию в 1739-1740 годах называл ее красивейшей
женщиной Италии. Ее официальным любовником был тогда граф Медини,
«бесстрашный игрок и вечный враг удачи».
Граф Томмазо Медини, из старого словенского военного рода,
штудировал юриспруденцию и беллетристику, и был выслан
инквизиторами Венеции за то, что избил кредитора, а когда тайно
вернулся, был заключен в крепость, из которой сбежал. Королева
Мария-Терезия сделала его «capitano della guistizia» («капитаном
справедливости») в Мантуе. Инквизиторы разрешили ему возвратиться
в Венецию и снова выслали, когда он снова избил кредитора. Он
потерял службу в Падуе и завоевал в Вене дружбу Метастазио,
который хвалил стихи Медини. Высланный из Вены и других мест как
шулер, он в 1774 году в Мюнхене напечатал перевод «Генриады»
Вольтера, сделавший его знаменитым. Он умер в долговой тюрьме
Лондона.
На досуге Казанова понемногу проигрывал свои деньги Медини в
салоне Анчильи, вплоть до того дня, когда вынул пистолет и
угрожал застрелить Медини, если тот не вернет деньги, похищенные
шулерской игрой. Анчилья упала в обморок. Медини отдал деньги, но
потребовал, чтобы они вышли на улицу со шпагами.
В Прато-делла-Валле при лунном свете они вынули шпаги.
Казанова уколол графа в плечо. Медини, который не мог поднять

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

которое ему конечно открыл Казанова: Хопе. Когда Казанова был в
Амстердаме, там имелась фирма «Томас и Андриан Хопе»; холостяк
Андриан оставил свое состояние племяннику Жану, единственному
сыну брата Томаса. У них было еще два брата, которые тогда еще
были в фирме: Генрих с сыном и дочерью, вышедшей замуж в 1762
году, и Захариас, одна из дочерей которого вышла замуж в 1754
году, а вторая умерла незамужней. Не было Хопе с единственной
дочерью Эстер, но конечно из приличий Казанова мог изменить имена
и обстоятельства, как он это часто делал. Томасу, вдовцу, было
пятьдесят четыре года, но указания Казановы на возраст совершенно
не подходят. Эстер могла бы быть дочерью Томаса Хопе. Но нет
никаких точек опоры для этой гипотезы.
Казанова в Гааге принял участие в большом празднике масонов,
где увидел элиту Голландии. В Амстердаме он пошел на биржу.
Господин Хопе пригласил его на обед. Он обожал свою единственную
дочь и наследницу Эстер, ей было четырнадцать лет, она рано
созрела и была красивой, зубы слегка несоразмерны, но глаза —
чудесны, волосы — черны, манеры прекрасны, она превосходно
говорила по-французски, мило играла на фортепиано и страстно
любила книги. Он тотчас был пленен. Наступал Новый год. Господин
Хопе ушел в контору и оставил их с Эстер наедине. Она сыграла
сонату и пошла с ним на концерт. В карете он хотел поцеловать ее
руку, она протянула ему губы. На концерте она представила ему
господина Казанову из Неаполя. Он происходил их того же родового
древа, но смеялся над родовыми дворянами.
После красивой симфонии на гобое выступала итальянская певица
госпожа Тренти. К своему изумлению Казанова узнал Терезу Имер. В
1740 году из-за нее он был побит сенатором Малипьеро. В 1753 году
он однажды любил ее в Венеции. Она пела восхитительно и ему
казалось, что ария тоже подходит: «Eccoti venuta alfin, donna
infelice…»(Наконец ты пришла, несчастная женщина…). Эстер
рассказала, что Тренти пела во всех городах Голландии, она не
получает иных гонораров, кроме тех, что кладут на тарелку, с
которой она обходит публику после концерта, самое большее
тридцать-сорок гульденов за выступление. Он достал кошелек и
отсчитал из муфты двенадцать дукатов, завернув их в листок
бумаги. Сердце его билось о ребра, он не понимал, почему.
Когда Тереза подошла ближе, он пристально посмотрел на нее и
заметил ее изумленный взгляд. Он положил свою маленькую груду
денег на ее тарелку, не глядя на нее. Маленькая девочка
четырех-пяти лет следовала за ней и вернулась, чтобы поцеловать
ему руку. Он не мог не узнать свое подобие, но скрыл свои
чувства. Малышка смотрела на него твердым взглядом. Он подарил ей
свою бонбоньерку.
Софи Помпеати или Корнелис, если верить Казанове — его родная
дочь, родилась в Байрейте 15 февраля 1753 года, и так как
Казанова впервые мог любить Терезу в Венеции в начале 1753 года
(или как он справедливо поправляет: 1754), то Софи не может быть
его дочерью.
Софи приписывала свое рождение герцогу Карлу Лотарингскому,
матерью она считала маркизу де Монперни, отец которой был
генеральный директор театра в Байрейте. среди бумаг Казановы в
Дуксе найдено короткое письмо от Софи: «Монсиньор, я очень
благодарна вам за подарок: он красив и доставляет мне много
удовольствия, но монсиньор, я не поняла три слова в вашем письме:
аллегория, иероглиф, символ. 10 февраля 1764 года. — Софи
Корнелис.»
Она заботливо воспитывалась в римско-католическом монастыре в
Халмерсмите, где ее мать владела поместьем, и вошла позднее в
элегантный круг. Она показала себя неблагодарной по отношению к
матери, приняв другое имя: Софи Вильгельмина Уильямс, она жила у
герцогини Ньюкасл в Линкольншире и у леди Спенсер, которая дала
ей ренту в Ричмонде. Наконец она стала управляющей
благотворительностью на службе принцессы Августы и осталась на
ней до своей смерти в 1823 году в Лондоне. В Дуксе найдено
стихотворение Казановы, посвященное двенадцатилетней Софи.
«Знаете, эта девочка как две капли воды походит на вас?»,
смеясь, спросила Эстер.
«Случайность», ответил Казанова.
Когда в отеле он ел с блюда устриц, появилась Тереза с
малышкой на руках и упала в обморок, настоящий или сыгранный.
Придя в себя, она безмолвно смотрела на него. Он пригласил ее
поужинать, она осталась за столом до семи утра, рассказывая свою
судьбу. Ей одной потребовалось пять-шесть часов. Под конец Тереза
призналась, что Софи, спавшая в постели Казановы, его дочь.
Казанова не страдал помешательством Ретифа де ла Бретона, с
романами-исповедями которого так много общего имеют «Мемуары» и
который в молодых возлюбленных часто хотел узнать собственных
дочерей от прежних любовных связей с матерями.
Казанова думал взяться за воспитание Софи. Тереза вместо
этого предложила ему воспитание ее сына: он был отдан в пансион в
Роттердаме под залог долга в восемьдесят гульденов. Если Казанова
к шестидесяти двум гульденам, подаренным ей на концерте, подарит
еще четыре дуката, она сможет освободить сына и на следующей
неделе перевезти его в Гаагу.
То, что Казанова взял сына Терезы Имер в Париж и пристроил
там, подтверждает его письмо, опубликованное Шарлем Самараном.
Казанова дал Терезе двадцать дукатов. Она выказала
благодарность живыми поцелуями и объятьями, но заметив его
холодность, вздохнув, пролила несколько слезинок и ушла к Софи.
Двумя годами старше, чем он, она была еще мила, даже красива,
светловолоса, полна души и таланта, но ее прелесть уже не имела
первой свежести. Метресса маркграфа Байрейта, она была уличена в
неверности, и вместе с новым любовником, маркизом Теодором де
Монперни, уехала в Брюссель, где некоторое время принадлежала
принцу Карлу Лотарингскому, губернатору Нидерландов и верховному
главнокомандующему австрийской армии до своего поражения в битве

при Лейдене. Он устроил ее в качестве особой привилегии
управляющей всеми театрами в австрийских Нидерландах. Это было
большое предприятие с соответственно большими издержками. Ей
пришлось продать все кружева и бриллианты и бежать в Голландию,
чтобы не попасть в долговую тюрьму. Ее муж, директор венского
балета Помпеати, в помрачении от сильных болей в животе, разрезал
себя бритвой и вырвал внутренности.
На следующий день Казанова сидел у Хопе, который купил у него
облигации маркизы д’Урфе с пятнадцатьюпроцентной наценкой. Вместо
шестидесяти девяти тысяч франков Казанова по кредитному письму
Хопе получил на площади Гамбурга за свой умелый арбитраж
семьдесят две тысячи франков.
На почте в Гааге он нашел письмо от Берниса, который писал,
что если комиссионные не ниже, чем в Париже, то Булонь конечно
согласиться. Поэтому его интересы звали его назад в Амстердам.
Тереза Имер не заставила ждать. Она приняла его в комнате на
четвертом этаже бедного дома. Две свечи горели посреди комнаты на
столе, покрытом черным, словно траурный алтарь. Тереза в черном
платье между обоими детьми выглядела как Медея. Роскошь Казановы
образовывала резкий контраст с ее бедностью. Ее сын, Иосиф
Помпеати, маленький, мило воспитанный двенадцатилетний мальчик с
умным лицом, напоминал Казанове, что он его видел у госпожи
Манцони, это нравилось Казанове больше, чем замкнутый,
искусственный, подозрительный характер мальчика.
На следующий день он получил от госпожи д’Урфе из Боа вексель
на двенадцать тысяч франков, ибо она не хотела наживаться на
акциях. Казанова не мог отклонить столь благородный подарок. Ее
гений объявил, что Казанова вернется из Голландии с ребенком
философского происхождения. Хотя Казанова в этом совпадении
вероятно не совсем виновен, все выглядит так, словно он читал
новейшие книги К.Г.Юнга.
В кафе сын бургомистра Гааги, игравший в бильярд, просил
поставить пари на него, и так как он играл плохо, то Казанова
поставил против него и смеясь показал ему пригоршню дукатов,
которые якобы выиграл. Сын бургомистра вызвал его на поединок
прямо на улице при лунном свете и был четырежды ранен Казановой,
который тотчас бежал в Амстердам, где навестил Эстер.
Она как раз решала за столом арифметическую задачу. Его
«добрый гений» дал каббалистическое решение.
Смеясь, она спросила, почему он так быстро вернулся? Он
научил ее, как перевести вопрос в числа, как построить пирамиду и
другим церемониям, который позволят ей перевести ответ из чисел
вновь на французский. Ответ гласил: из-за любви.
Тогда она захотела научиться игре сама. Он объяснил, что
нашел тайну в рукописи, полученную в наследство от отца и
сожженную впоследствии. Лишь через пятнадцать лет он может
передать тайну одному единственному человеку, иначе его покинет
гений этого оракула.
«Для вас больше нет тайн?»
«Ответы часто темны.»
Тереза прислала сообщение, что сын бургомистра лишь легко
раненый, умолчал о поединке. Казанова может снова появиться в
Гааге.
На следующий день Хопе уверял за обедом, что его наука, о
которой ему все рассказала Эстер, есть большое сокровище, и
достал из кармана два длинных вопроса: о генеральных штатах, на
который Казанова ответил очень темно, и о судьбе кораблей
Индийской компании, уже два месяца как пропавших без вести, их
искал страховщик, выплативший лишь десять процентов, и не нашел,
вдобавок, имеется то ли настоящее, то ли поддельное письмо
английского капитана, где он утверждает, что видел тонущие суда.
Безрассудный оракул ответил, что суда невредимы и приплывут
через несколько дней.
Хопе затрясся от радости. Надо оставить ответ в тайне. Он по
возможности дешевле перекупит страховку.
В ужасе Казанова заявил, что оракул может ошибаться. Он умрет
от горя, если оракул станет причиной чудовищных потерь. Оракул
часто обманывал его. Хопе задумался и пригласил провести
следующий день, воскресенье, в своем доме в Амстердаме.
На пути домой Казанова проходил мимо шумного кабака. Из
любопытства он вошел и увидел в подвале мрачную оргию, подлинную
клоаку греха. Два-три инструмента, густой дым плохого табака,
вонь чеснока и пива, толпа матросов, отбросов общества и девок.
Толстый подозрительный малый указал ему на женщину и сказал на
плохом итальянском, что это венецианка, с которой он может
наверху выпить бутылку вина. Из любопытства, не знает ли он ее,
он поглядел на лицо, показавшееся отдаленно знакомым, уселся
рядом и спросил, венецианка ли она и когда покинула Венецию.
«Уже восемнадцать лет.»
Принесли бутылку вина. Она просила «опустошить» ее с ним
«наверху».
У него не было времени, он дал хозяину дукат, а ей сдачу. Она
хотела обнять его из благодарности. Он отстранился.
«Кто тебя соблазнил?»
«Беглец.»
«Где ты жила, в Венеции?»
«Рядом, во Фриауле.»
Он узнал Лусию из Пасеано.
Ему стало очень больно, болезненно не по себе. Он не
открылся. Больше, чем возраст, ее разрушил разврат. Нежная,
милая, невинная Лусия, которую он очень любил, и чью невинность
он тактично берег, была теперь отвратительной девкой в
амстердамском матросском борделе и лакала, как матрос, не смотря
на него. Он сунул ей в руку несколько дукатов и ушел.
Только под Свинцовыми Крышами у него случались такие ужасные
ночи. Думал ли он о Лусии или о Хопе, он чувствовал угрызения
совести. Из-за его каббалы Хопе может потерять четыреста тысяч
гульденов, отец и дочь станут его врагами. Ему снились Лусия,
Эстер, Хопе. С радостью он увидел рассвет. Он разоделся и пешком
пошел к Хопе. Роскошная одежда разозлила голландскую чернь. Его
освистали.
Эстер увидела его в окно, потянула за шнур, он быстро запер
за собой дверь. Поднимаясь, на четвертой или пятой ступеньке он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел
присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне
всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит
Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и
нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле
постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова
провел там три часа, последний — так ему помнится — был
превосходным. «Читатель увидит последствия через пять лет», пишет
Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже
тогда народилась на свет.
Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал
ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем
дружественно: «Я встречала от господина Казановы только добро,
вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его
честь и честность.»
Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым
Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он
нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом.
Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг
Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани
перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был
фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года
спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad
titulum patrimoniae.
Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что
его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении.
Сестра — хорошая партия для Казановы, она получит приданное в
десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий
день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить
туда больше — и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и
сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет
женой.
Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней
приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы
рассеяться, он пошел играть. Игра — отличное средство против
любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней
улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью,
сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы
цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней.
Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и
сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая
обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова
подумал, что понял отца, и взял адрес.
Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и
застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива,
любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени
обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и
с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев,
даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела
их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал,
что это лишь первое доказательство его большой любви. Она
поверила или сделала вид и описала бедственное положение
семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул
ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда
вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток
сетований расстроили его.
На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать
разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если
у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал
заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как
Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен
в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее
Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца,
предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.
Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее
застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была
в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном
перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых
угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал
лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.
Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра
— в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к
госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с
Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли
в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его
обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет
ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет
счастливейшей в Венеции.
Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее
поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. «Мы были
бы счастливы», сказал он, «если бы соединились навеки; но ведь я
мог бы быть вашим отцом».
«Мне уже четырнадцать», сказала она.
«Мне двадцать восемь!»
«У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя
дочь?»
Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него
было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил.
Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был
действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот,
главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть
великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и
беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их
счастливыми без своей причастности, привести их под венец,
короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время,
пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать
приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу.
Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки.
Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.
После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу
почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со
смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения
поцеловала в щеку.
«Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным
поцелуем!», воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил
Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: «Не
торопи его, я не имею счастья ему нравиться». Тут Казанова принял
ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат
зааплодировал. Она смущенно надела маску.
На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что
сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и
как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать
разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать
позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего
лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку
кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец
требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его
вексель?
Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых
чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел
вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине.
Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов
на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски.
Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. «Я видел даже ее
душу.» Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним
наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что
скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен
теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила
себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки,
ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал
дальше.
В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал
кольцо, рука дрожала.
«Почему вы дрожите?», спросил невинный ребенок и дал ему
реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он
преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то
подарил и новые чулки.
Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные
пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее
невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и
поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.
Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и
его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда
показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень
ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана
отпускал шаловливые шуточки.
За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять
Катарину. Когда Казанова сказал: «Я люблю вашу сестру и разрешу
себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право», то
Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была
навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством.
Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако
она все видела в зеркало и была пунцовой.
На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова
уже имел его сестру.
Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он
описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину
кому-нибудь менее педантичному.
Здесь мастер нежного, постепенного, психологического
соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов.
Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он
узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался
банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал
его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын
снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину
(неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг
не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове —
ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил
все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не
знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая
молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова
решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная
Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и
оплатить распутство брата.
Захваченный «чувством, которое было так непреодолимо, что
можно назвать его совершенной любовью», Казанова уже на следующий
день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с
дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется
взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что
лил слезы; мать тоже плакала.
Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление,
которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы.
Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее
правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно.
Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!
Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина
сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана
заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после
троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от
двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.
У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что
по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени
порядочно.
Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на
следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим
они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду
сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец
оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов.
Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я — человек отвратительный…
Казанова,
письмо к Ж. Ф. Опицу

Я совершил в своей жизни
множество глупостей…
Казанова,
«Воспоминания»

Великие люди в любой жизненной
ситуации остаются равными себе.
Никколо Маккиавелли,
«Discorsi», III, 31.

И никто не похож на него меньше,
чем он сам.
Дени Дидро,
«Племянник Рамо»

Я устал всегда видеть любовную
интригу как главную пружину
всех трагедий. Разве не
существует других интересных
страстей?
Казанова,
«Поклонник Талии»

…..
Франсуа Вийон,
«Малое Завещание»

«С моего отъезда из Неаполя злой дух повлек меня крещендо от
глупости к глупости», пишет Казанова. С 1760 года начинаются
немотивированные путешествия Казановы. Начался период бешеного
расточения денег и любви. Началась настоящая любовная суматоха.
Он начал просто покупать девушек, особенно девушек из народа,
которых получал задешево и кучами, дочерей бедняков, которых он
подкупал деньгами и роскошью: Розалию, служанку марсельской
кокотки; в Генуе горничную Розалии Веронику и ее сестру Аннину;
Мариуччу в Риме, которой не хватало в доме хлеба; позже в Лондоне
пять ганноверских девушек. Он покупал женщин прямо, дочерей у
отцов, сестер у братьев, жен у супругов, любовниц у друзей,
дочерей целыми сериями у матерей, невест у женихов, учениц у
парикмахерш, любую у любого. Было ли это жизненным полднем
чувственного холостяка в путешествиях? Не выбирая, произвольно,
непроизвольно он переходил от одной к другой, брал девушек по
половине и по целой дюжине, по шестьдесят и по сотне: в Болонье
полдюжины подруг Кортичелли; у мадам Ф., парикмахерши из Пармы,
полдюжины учениц, с неохотой отказавшись от самой парикмахерши;
еврейку Лию он купил у отца и приплатил ей сверху. Граф Трапа
представил Казанове жену Ск., которая хотела «склонить его к
темному преступлению».
Он не только бежал за всеми женщинами, каждой второй залезая
под юбку, вставая со стула, чтобы увидеть в вырезе обнаженные
груди, но и все его знакомые и друзья сводничали для него. Он
управлял делом, как генерал-квартирмейстер небольшой армии,
ревизуя и конфискуя, покупая, торгуясь, инспектируя, посылая
послов и фуражиров. Маццони, возлюбленная шевалье Рамберти,
посылала ему девушек на выбор. Шевалье де Брез приводил его к
красивым дамам. Было похоже, словно он хотел совокупиться со всем
женским родом. Никогда ему не хватало. В мыслях у него всегда
было это. Время от времени его высылала полиция небольших
государств или государств побольше, он был замешан в аферах с
фальшивыми векселями, он планировал новые веселые надувательства,
он мечтал о новой жизни, о новой карьере, городил новые прожекты,
играл та и тут и везде, и — писал все усерднее, стал
профессиональным автором, пытался даже жить этим, и все чаще
терпел неудачи. Сквозь любовную суматоху все сильнее просвечивал
Казанова-автор.
Это были кризисные годы. По отдельности это были очень
веселые, но в общем аспекте понижающиеся тусклые годы, году
удовольствия, но всегда уменьшающегося удовольствия. Из тонкого
ценителя женщин, из гурмэ, предстал гурман-пожиратель.
Миллионер стал нищим, приживальщиком. Соблазнитель стал
развратником. Авантюрист стал литератором.
Его выслали из Флоренции из-за аферы с векселями
таинственного Иванова, из Турина из-за своего бегства из-под
Свинцовых Крыш Венеции, из Модены по неизвестным причинам.
Виновного или невиновного, его выбрасывали. В последующее время
он действует в двух областях: как португальский агент и как
обманщик маркизы д’Урфе. Оба дела темны.
В Рим он прибыл как раз вовремя, чтобы дважды переспать с
Мариуччей еще до ее свадьбы, он подарил ей сад и деньги, он
подарил ее молодому мужу часы. Несмотря на высылку из Флоренции
он отважился остановиться в своем старом отеле у доктора Ванини,
вскоре пришла полиция и вызвала его. Поспешно и без багажа в тот
же вечер ему пришлось уехать в Болонью, но до того он пошел к
матери маленькой бесстыдной танцовщицы Кортичелли, дал ей денег,
чтобы устроить ужин, повел Кортичелли будто бы погулять, привел
ее на почтовую станцию, вскочил вместе с ней в коляску — и оба с
удовольствием смеялись над веселым соблазнением и с удовольствием
переспали в первой же гостинице папской области, а потом восемь
дней подряд в Болонье с целым выводком юных и на все согласных
маленьких подруг Кортичелли. Его слуги Ледюк и Коста пришли с
багажом Казановы, а потом появилась вначале вышедшая из себя и

гневная, а потом укрощенная деньгами мать Кортичелли и ее братец
— и вернулись в Болонью. Для двадцатилетнего это была бы приятная
проказа, но Казанове уже было сорок.
В Модене Казанова пошел в картинную галерею, в гостинице уже
ждали сбиры с приказов о высылке. Италия стала маленькой и
тесной.
Через горы в Шамбери Казанова и двое слуг, испанец Ледюк и
пармезанец Коста, три мошенника разных степеней, ехали на мулах.
Из Турина он тоже был выслан. Из Лиона вместе с Ледюком он
послал влюбленного в свою дочь Дезармуаза, которому он рассказал,
что тоже спал со своей дочерью, в Страссбург, где они должны были
ждать его, пока с Костой он съездит в Париж.
Ни один город мира не сравнится с Парижем. Он делался в нем
счастливым. Маркиза д’Урфе узнала от оракула Казановы, что она
может возродиться заново только после освобождения Кверилинта,
одного из трех руководителей ордена розенкрейцеров, из тюрьмы
инквизиции в Лиссабоне, но ему нужны деньги на подкуп
определенных влиятельных и могущественных особ со связями на
мирном конгрессе в Аугсбурге, а также подарки, табакерки и часы,
для чего ему нужно солидное кредитное письмо. Маркиза дала все.
Казанова посетил брата Франческо, чья красивая жена
призналась, что Франческо к несчастью импотентен, но «об этом я
не решился подумать». Из любви к брату? С Франческо он пошел к
Ванлоо, жене художника, она сказала, что на обед придут господин
Блондель с женой, Манон Балетти, это был сюрприз, но Казанова
тотчас ушел, он любил «театральные эффекты», но только те,
которые сам устраивал другим. Он знал, что не хочет видеть Манон.
Он хвастает, что с помощью оракула устроил для госпожи Румен
запоздалую свадьбу ее дочери с господином де Полиньяком. Он
разыскал свою прекрасную перчаточницу, которая прожила с ним
целую неделю в Пти Полонь «на природе», господин де Ленглейд
соблазнил ее, ее муж сидел в бедности. Красивая Камилла была
больна, ее сестра Каролина стала маркизой и метрессой графа де ла
Марша. Его друг Балетти покинул театр, женился на девушке из
оперы и сейчас искал камень мудрости. С нетерпением и, вероятно,
даже со страхом перед кредиторами и полицией Казанова ждал
элегантный костюм, заказанный у портного, и крест с алмазами и
рубинами для ордена, заказанного ювелиру, но нечаянный случай
принудил его уехать сломя голову.
В десять утра он прогуливался в Тюильри и встретил
Дазенонкурт, девушку из оперы, которую он ранее безуспешно
преследовал с подругой, они пригласили его на обед в Шуази, где
встретили двух авантюристов, знакомых Казанове; с двумя подругами
Дазенонкурт они обедали всемером. Один из авантюристов, Сантис,
попросил Казанову показать ценное кольцо, забыл вернуть и солгал,
что его у него нет. Казанова схватил его перед домом. Сантис
выхватил шпагу. Пока другие авантюристы сажали четырех девушек в
фиакр, чтобы отвезти до Парижа, Сантис и Казанова зашли за дом.
Сантис сделал выпад, Казанова парировал и проткнул его. Сантис
упал и вскрикнул. Казанова спрятал шпагу, поехал в Париж,
упаковал чемодан, попросил госпожу д’Урфе вручить приготовленную
ему одежду, подарки и деньги его верному слуге Косте, который
должен был догнать его в Аугсбурге.
Казанова дал Косте деньги и точные инструкции и уехал в
Страссбург, где его ждали Ледюк и Дезармуаз. Мнимый маркиз привел
его к красивой женщине, которую Казанова сразу узнал. Это была
танцовщица Катерина Рено, которую Казанова напрасно преследовал в
Дрездене в 1753 году, он был тогда беден, а она была подругой
безмерно богатого графа Брюля.
Рено, пишет Тренк в «Ежемесячнике» (Альтона), разорила графа
Брюля и передала много денег парижскому ювелиру двора Бемеру,
сыну ювелира дрезденского двора, который использовал
расточительность Дюбарри и выступал в знаменитом процессе об
ожерелье, где его жена показывала против Калиостро.
Рено рассказала о матери Казановы, что бедная Дзанетта перед
(Семилетней) войной сбежала из Дрездена в Прагу, где у нее почти
ничего не шло хорошо, так как она не получала пенсию (бедную,
четыреста талеров!). Казанова возразил, что посылал матери
деньги. Он делал это? Она умерла в Дрездене 29 ноября 1776 года.
Казанове было обещано большое удовольствие с Рено. Но она
обманула его, как лишь немногие до сих пор обманывали, да, она
разорила его, как никто до сих пор не разорял.
Он поехал с нею в Аугсбург, где на шесть месяцев снял дом.
Конгресс еще не начался и она склонила его поехать в Мюнхен, где
будто бы хотела продать свои драгоценности.
В Мюнхене английскому посланнику лорду Стормонту он дал
письмо Гамаса, а французскому посланнику — рекомендацию герцога
Шуазеля, за которое надо было благодарить д’Урфе. Он был
представлен курфюрсту Баварии. Он играл большого господина, к
сожалению только играл.
За четыре «роковые» недели в Мюнхене, где собрались многие
пресловутые шулера Европы (среди них подлый Афлиджио), Казанова
без смысла и разума проиграл все свои деньги, заложил ценные
украшения более чем на сорок тысяч франков, которые никогда более
не выкупил, исчерпал кредит у банкиров и ростовщиков, потерял
свою добрую славу и даже здоровье.
Во всем была виновата Рено, которая властвовала над ним, как
ни одна женщина до нее. Он болел из-за нее, но оставался с ней.
Да, она помешала ему пойти к врачу и лечиться, когда сказала, что
при дворе знают, что они живут как муж и жена, и ее репутация
пострадает, если станет известно, что он лечится. И Казанова
принес ей в жертву свое здоровье, свой разум, свою гордость, он
делал то, что никогда еще не делал. Он нашел себе госпожу,
отомстившую Казанове как сто женщин.
Когда она опустошила его, то его отключила, но не только
расточительством и роскошью, но — и это было мрачнее и позорнее —
она ограбила его с помощью Дезармуаза и завладела его деньгами,
драгоценностями, кредитами. Потом она и Дезармуаз играли роль
посредников между ним и банкирами с ростовщиками. Они ссужали ему
деньги и они же забирали их обратно за игорным столом Дезармуаза,
который он и расставил-то в доме Казановы, где Дезармуаз
бесцеремонно обманывал и держал банк как партнер Рено, вырывая
добычу из Казановы и его гостей, он приглашал людей из дурного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71