Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

стало возможным человеку жить разумно, чтобы любить человечество
и из любви к человечеству сделать программу».
Эту программу он выполнил прежде всего в ряде мастерских
эссе, представляющих кусок пережитой истории литературы. Он
представлял своих друзей в книге «Мои друзья, поэты» (1953),
представлял сам себя в книге «Поэт в кафе» (1959), вспоминал о
«Чистых литераторах» (1963) и «Терпеливых Революционерах» (1973).
И по сю пору вряд ли существует второй писатель, которому столь
многие товарищи по поколению и по искусству обязаны столь многим
и к которому они относились бы с такой любовью, как к Герману
Кестену. Личное знакомство и точное наблюдение позволили ему
создать оригинальные портреты значительных художников эпохи,
среди которых Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Вальтер
Хазенклевер, Генрих и Томас Манны, Роберт Нойманн, Рене Шикеле,
Курт Тухольский, Эрнст Вайс и Стефан Цвейг; Выразительно, как
друг, описывает он Альфреда Деблина, Эриха Кестнера, Йозефа Рота
и Эрнста Толлера. Среди достойных он выбирал действующих,
встречаемое подвигало его к осмысляемому, анекдотическое он
доводил до характерного, почти всегда речь его была богата стилем
и блистала игрой слов, тонкое понимание дополнялось у него
гигантским масштабным знанием мировой литературы.
Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми
духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг,
Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции,
которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и
времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 —
1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 — 1940),
двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 — 1949 и позднее), десять лет в
Риме (1949 — 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года
в Базеле.
Это вольное, богатое остановками существование, вероятно,
сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он
начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и
венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти
полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его
биографа. Равно как и его «герой» Кестен относится широко и даже
равнодушно к собственности и к месту жительства. Он «пишет в
кафе», говорит он, «живет в отелях», и, объясняя свой метод
работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках,
двигаясь он набрасывал «стихи, диалоги, сцены и целые страницы
прозы», которые со скоростью экспресса окончательно заносил на
бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как «читал из
какой-нибудь другой книги». Курьезная формулировка и
«казановоподобная» игра в гения, но он в самоv деле часто читал
«из», а именно из первоисточников, которых и цитировал!
Многочисленные исторические и литературные факты, предания и
характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в
коей мере не «перипатетически» выдуманы, но исследовательски
«схвачены». Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским
Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по
словам Деблина он всегда «влюблен с величайшей
обстоятельностью»). Известный германист, покраснев, констатировал
талант автора предлагать «эротически отважное с литературным
изяществом».
Назвав другие «сходства», можно показаться нетактичным или
совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: «я
люблю, как другие дышат», Кестен всегда старался воплотить
«сладость» бытия без раскаянья. Он все находил «восхитительным»:
книги, музыку, людей и прежде всего «объятья моей возлюбленной»,
потому что «мы созданы для сладострастия». Это кредо, охота к
путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами
которого он восхищался, как «профанической ‘Песнью песней’
любви», и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид
«биографии-желания», некая ‘Похвала Эросу’ и автобиографически
окрашенная рекомендация любви как средства познания и
осчастливливания человечества. С другой стороны, существует
различие меж ним и рыцарем удачи, который показывал мало знаний в
природе и образных искусствах, который не знал ни профессии, ни
призвания, ни «одиночества» человека творческого, а лишь только
(по крайней мере до шестидесяти лет) общительные беседы и наивное
наслаждение жизнью.
Для Германа Кестена биография сорвиголовы Казановы (1728 —
1798) не нуждалась в представлении. Любой знает дерзкого
прожигателя жизни, который вместе с Одиссеем, Парсифалем, Дон
Кихотом, Фаустом, Робинзоном и Уленшпигелем стал бессмертной
символической фигурой. Но в отличие от творений искусства этот
протагонист создал вымысел из своего реального бытия и на этом
пути достиг того, что его документально подтвержденное имя стало
синонимом для человеческого типа героев женщин, соблазнителей и
разрушителей сердец. Многие авторы утруждали себя дополнительными
определениями. Так Герман Гессе говорит о «виртуозе искусства
галантной жизни» и о «молодце, которого каждый знает»; Стефан
Цвейг изумлялся «человеком-жеребцом» и «божественным быком», а
Кестен отчеканил такие роскошные и неожиданные (по сравнению с
поднимаемыми вопросами) определения, как сексуальный атлет,
сексуальный клоун, массовый потребитель женщин и убийца
невинности. Но тем не менее эти характеристики ему не казались
достаточными и охватывающими, из-за чего он уже в предисловии
спрашивает: «Кто же настоящий Казанова?»
Сначала он рассказывает о наполовину нормальной бравой юности
героя и о его жажде знаний, о соблазнении соблазнителя, который
за сорок лет хроники наслаждался только «около ста шестнадцати
возлюбленными» индивидуально, то есть «около трех» в
двенадцатимесячном цикле. (При этом, очевидно, вкрадывается
«ошибка счета», так как он впервые исполнил «акт любви» в
семнадцать лет и статистика должна быть поэтому поделена на два.
В соответствии с этим Г.Кестен сосредоточился на «типе» и изложил

аккуратно и хронологически забавнейшие амуры Казановы с сестрами
Нанеттой и Мартиной в Венеции, Лукрецией и Анжеликой в Риме, с
Терезой и Христиной, с прованской Анриеттой, с обоими монахинями
из Мурано Катериной и Маддаленой, с блудницами Манон, Марколиной
и Шарпийон.
Друзья пикантной прозы любят Кестена. Речь идет о бесстыдстве
и ослеплении, бурном овладении и осчастливливаниии, о пассажах
втроем и о рафинированных интимностях, о групповом сексе и
импозантных советах повысить потенцию, и, наконец, об
«автоматической любви» и патологической эротомании. В общем,
автор ведет себя действительно не жеманно, он весьма приятно
рисует сцены копуляции и сочиняет до некоторой степени некий
забавный «Декамерон» рококо, место действия которого простирается
от Лондона до Константинополя, от Петербурга до Парижа. Он
искусно будит ожидания, показывая напряжение, контрасты и
противоречия человеческой натуры.
Очевидно, для Кестена характерны короткие предложения, игра
слов и остроумные парадоксальные формулировки. Например, мы
читаем о священной проституции, о нелюбимим сыне любви, о совести
бессовестных о о склонности к смене пути и распутству. Это
артистичное владение языком (иногда напоминающее Генриха Манна)
доставляет удовольствие и превращает сочинение в художественную
литературу.
С другой стороны не надо закрывать глаза на то, что многое
оригинально действующее в книге Кестена покоится на эффекте и
силе излучения знаменитого оригинала. Казанова сочинил свои очень
откровенные, привлекательные мемуары именно в старости, поэтому
биограф может благодарить их за важнейшие факты жизни,
«проделки», картинки нравов и манеру выражения. Все возбуждающие
покалывающие постельные истории находят в нем верное
соответствие. Во многих главах он ограничивается изложением
оригинала, который читал «по лучшему французскому изданию» Рауля
Веса (1924/25); часто он привлекает немецкие переводы Вильгельма
фон Шютца (1822/28) и Генриха Конрада (1907/13), которым местами
он следует слово в слово. Правда, он трудится при изображении
страстей, оттачивая фразы и упрощая стиль, потому что старый
романский графоман «пишет хуже всего, когда изображает любовь,
это острое наслаждение».
В общем, Герману Кестену удалось, излагая почти 5000 печатных
страниц многотомного текста Казановы, сократить его более чем в
десять раз и достичь чрезвычайной плотности изложения. Так как он
при этом сильно сконцентрировался на эротическом (составлявшем в
историческом прототипе не более трети), то сменились пропорции и
оттеснили документальное и критическое. Хотя современный автор
ценит не только шармера, сочинителя и героя «всемирно известных
мемуаров» и «великолепного рассказчика историй» как посла и
«смеющегося репортера восемнадцатого века», в этом аспекте он
далеко не исчерпал богатство источника. Не слишком очевидно, что
итальянский авантюрист написал, вероятно, обширнейшую, все
разъясняющую хронику своей эпохи и способствовал неоценимой
информации о европейском обществе перед Французской революцией.
В относительно тихом периоде между Семилетней войной (во
время которой он находился далеко от выстрелов — во Франции) и
штурмом Бастилии он действовал иногда как романтический мятежник
и борец за свободу. Из-за антиклерекальных и либеральных
убеждений он вытерпел в 1755/56 полуторалетнее заключение в тюрьме
инквизиции, отчего отрывок из его воспоминаний мог появиться под
захватывающим названием: «Позорное заключение и
бешено-хладнокровный побег всемирно известного художника любви
Джакомо Казанова из-под ‘Свинцовых Крыш’ Венеции». Позже он
служил именно в инквизиции и как пользователь
феодально-абсолютстской мощи показывал не только узкое понимание
буржуазного революционного движения, но и ругал «якобинских
каналий». Его записи содержат наглядные сообщения о жизни
королей, аристократов, пап, священников, торговцев, солдат,
художников и девушек для развлечений; он него мы узнаем, как
тогда обедали и путешествовали, как ходили в княжеские дворцы,
театры, постоялые дворы, кабаки и игорные залы, какие беспутные
нравы царили в монастырях, как смешались в сознании творения
Возрождения и суеверия, кто задавал тон в культуре и политике.
Кестен дает из этого только выдержки. Он ведет нас одинаково
на ярмарочную площадь сенсаций и на ревю выдающихся личностей. Мы
сопереживаем Казанове на аудиенциях и разговорах с маркизой де
Помпадур (1751), с папой Клементом XIII (1760), с прусским королем
Фридрихом II (1764) и русской царицей Екатериной II (1765).
Однако среди его неисчислимых современников Клопшток, Лессинг и
Иммануил Кант не заслужили ни строчки, потому что он презирал
немецкую литературу. При последнем появлении в Веймаре (осень
1795) он точно также надменно игнорировал Гете и Шиллера.
Но он общался с романскими коллегами, драматургами
П.Кребийоном и К.Гольдони, имел контакт с американским дипломатом
и изобретателем Бенджамином Франклином, посещал французского
философа Жана-Жака Руссо и швейцарского просветителя Альбрехта
фон Халлера. К замечательным главам воспоминаний бесспорно
принадлежит сообщение о визите к Вольтеру летом 1760 года, сцена,
которую Герман Кестен виртуозно пересказывает и оформляет:
«Встреча всемирной славы и скандальной славы», замечает он,
«француза и итальянца, поэта и авантюриста… Один был предтечей
революции, другой наследником реакции». Замечательная комедия
взаимного кокетства, разновидность взаимообмана между князем духа
и самовлюбленным «курьезом», пышная декламация в духе Ариосто и
изображение жеманного, колкого диалога! В этой ценной
исторической «миниатюре» биограф смог заретушировать убогий вид
Казановы и позволить догадаться о многостороннем дилетантизме
венецианца, который выступает как «ученый педант» и «неудачливый
литератор».
На самом деле «значение» человека ни в коей мере не
исчерпывается его звездной ролью шарлатана и юбкозадирателя,
охотнее укладывавшегося в постель как в рабочее место, плейбоя и
глубокомысленного болтуна; напротив, он был знатоком многих
языков (греческий, латинский, французский и др.), академически
образован, сведущ в исторических и естественных науках, глубоко
разбирался в искусстве и усердно действовал литературно. Кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

умирающего с перекошенным ртом. Он понял, что это удар. Он
приказал остановиться и побежал за хирургом. Они были на той
самой площади, где три года назад он до полусмерти побил Раццету.
Узнав в кофейне адрес врача, он потащил его в гондолу прямо в
халате. После того как хирург пустил сенатору кровь из вены,
Казанова разорвал свою рубашку на полоски и перевязал его. Потом
он приказал грести изо всей силы, быстро прибыл к Санта Марина,
разбудил слугу и отнес почти безжизненного сенатора в постель.
Казанова взял все в свои руки и приказал позвать еще врача,
который сделал второе кровопускание и одобрил при этом первое.
Казанова расположился рядом с постелью сенатора.
Часом позже в большой тревоге один за другим прибыли два
патриция, друзья больного, и расспросили Казанову. Они были
достаточно тактичны, чтобы не спрашивать кто он такой, и он
окутал себя скромным молчанием. Больной едва показывал признаки
жизни, разве что дышал. Ему делали компрессы. Священник ждал его
кончины. Казанова отсылал всех посетителей. Два патриция и
Казанова молча сидели у постели больного. В середине дня в той же
комнате они немного поели.
Вечером старший патриций сказал весьма учтиво, что если у
него есть дела, он может удалиться; они же останутся на ночь на
матрацах у постели больного. Казанова сказал, что расположится в
кресле; больной может умереть, если он его покинет.
Оба господина выглядели пораженными. Поздно вечером все трое
поели. Господа рассказали, что их друг — сенатор Маттео Джованни
Брагадино, единственный брат прокуратора. Ему пятьдесят семь лет.
Сенатор Брагадино, маркиза д’Урфе и граф Вальдштайн станут
тремя большими покровителями Казановы.
Брагадино происходил из прекрасной семьи. Из-за своей веры
один его предок был сожжен турками, другой (алхимик) — повешен
христианами.
Маттео Джованни Брагадино, красивый, ученый, очень мягкий и
остроумный, приверженец черной магии, был известен красноречием и
большим талантом политика, а еще как галантный мужчина,
совершивший много безумств ради дам, как и дамы ради него. Он был
игроком, много проигравшим. Его свирепейшим врагом был его брат,
прокуратор Венеции.
Однажды прокуратор был при смерти, как утверждали три врача,
от того самого яда, от которого так же болел и умер его сын.
Прокуратор обвинил в отравлении брата, но Совет Десяти
единогласно признал его невиновным.
Пострадавший от злого брата, который похитил у него половину
доходов, он жил «как любезный философ в лоне дружбы». Два
преданных друга, породнившиеся между собой и происходившие из
благородных семейств, господин Дандоло и господин Барбаро,
печально сидели у его постели.
Когда врач Ферро растер ему грудь ртутной мазью, чтобы
возбудить циркуляцию крови, больному к радости обоих друзей
наконец стало лучше, но еще двадцать четыре часа его мучил
сильнейший прилив крови в голову. Он был весь в жару и в
смертельно-опасном возбуждении. Казанова видел, что глаза
Брагадино уже закатывались и он едва мог дышать. Он разбудил
друзей и объяснил, что больной умрет, если они немедленно не
удалят мазь. Он тотчас обнажил грудь Брагадино, отлепил пластырь
и заботливо вымыл его теплой водой. Тут Брагадино задышал легче и
впал в тихий сон.
Утром врач был весьма удовлетворен, увидев больного в хорошем
состоянии. Но когда господин Дандоло посоветовал ему удалить
пластырь, доктор гневно раскричался, что это сведет больного в
гроб; кто осмелился вмешаться!
Тут Брагадино сказал: «Доктор, человек, освободивший меня от
ртути, что меня давила, это врач, понимающий больше, чем вы.» Он
имел в виду Казанову.
Казанова и врач уставились друг на друга в полном изумлении.
Казанова молчал, чтобы не пуститься в смех. Врач презрительно
смотрел на него, как на шарлатана. Наконец он холодно сказал, что
раз уж так пошло, то наука может освободить место. Его поймали на
слове.
Так Казанова стал врачом сенатора. Он был восхищен. Он
объявил больному, что его вылечат природа и диета.
Отставленный врач рассказывал сумасшедшую историю всему
городу. Многие удивлялись, что Брагадино взял врачом дешевого
скрипача. Он объяснял всем, что без Казановы задохнулся бы; один
умный скрипач может знать больше, чем все врачи Венеции.
Думал ли Казанова, что выступает наполовину шарлатаном, как
когда-то наполовину совратил женщину?
Он стал оракулом Брагадино и двух его друзей. Он был
настолько дерзок, что как каждый второй ученый говорил о книгах,
которых никогда не читал, и цитировал медицинские теории, которые
понимал лишь наполовину. Брагадино уверял, что для молодого
человека он слишком учен. Нет ли у него каких-либо
сверхъестественных знаний? Он может тихонько сказать правду.
От дерзости к надувательству был только шаг. Чтобы не
разочаровывать Брагадино в его вере в чудесное, он признался, что
в самом деле владеет магическими знаниями. Когда он переводит
какой-нибудь вопрос в числа, он получает ответ в числах, которых
ни один человек на земле, кроме него, не может понять верно.
Брагадино тотчас отгадал, что это — Ключ Соломона, как зовет
обычный народ Каббалу. Кто передал ему эту науку?
Отшельник с горы Карпанья, которого Казанова узнал случайно,
когда он был пленником испанской армии.
Дружбой с этими тремя людьми он восстановил уважение
земляков. Никто в Венеции не мог понять, как трое таких умных,
благородных, высокоморальных людей, которые по возрасту уже
отказались от связей с женщинами, могут жить с таким
бездельником.
К началу лета Брагадино снова смог ходить в сенат. Днем

раньше он сказал Казанове: «Я обязан тебе жизнью, глупыш,
хотевший, но не смогший стать священником, юристом, адвокатом,
солдатом и даже скрипачом. Ангел господень привел тебя в мои
руки. Я тебя изучил. Я знаю, как тебе отплатить. Если ты хочешь
стать моим сыном, я оставлю тебя жить в моем доме до самой своей
смерти. Твое жилище уже готово, осталось перенести вещи. Ты
получишь слугу, собственную гондолу, свободный стол и десять
цехинов в месяц. В твоем возрасте я не получал больше. Не думай о
будущем, развлекайся и вот тебе мое слово: ты всегда найдешь во
мне друга.»
«Так из дешевого скрипача я стал большим господином», говорит
Казанова.
Шпион Мануцци удостоверял в 1755 году, что Казанова обладает
доверием Брагадино и разоряет его. «Но как может человек,
играющий такую большую роль, общаться с таким бездельником?»,
спрашивает Мануцци. Шпик на редкость разбирался в шарме своей
жертвы. В 1748 году из-за каббалистических обманов, которые он
предпринял с Брагадино, Казанова должен был временно удалиться из
Венеции.
Но до тех пор, пока 14 октября 1767 года Брагадино не умер в
семьдесят лет, он любил Казанову и доверял ему, и Казанова в
своих «Confutatione» посвятил ему прекрасную надгробную речь.
Марко Барбаро, холостяк, оставил Казанове пожизненную ренту в
шесть цехинов ежемесячно. И Марко Дандоло, холостяк, в своем
завещании определил ему столько же.

Глава восьмая

Христина

Мужчинам мы обязаны многими
редкостными находками в
поэтическом искусстве, все они
имеют свое основание в инстинкте
размножения, например, идеал
женщины.
Георг Христоф Лихтенберг

И он сразу начал плакать. Он
был злой и сентиментальный.
Достоевский
«Братья Карамазовы»

В двадцать один год Казанова сделал религией удовольствие.
Однако в тридцать он сидел под свинцовыми крышами как член
подрывной организации вольных каменщиков, и, как Сократ, был
обвинен в развращении молодежи.
Его живой портрет, выписанный м воспоминаниях, выглядит
привлекательным. Он живет пышно, он отважный игрок и
непревзойденный мот, дерзкий остряк и в высшей степени нескромный
праздношатающийся, который бесстрашно преследует всех женщин,
обманывает других любовников и ценит лишь то общество, в котором
может развлекаться.
Брагадино предостерегал. Он тоже в юности был бешеным.
Казанова в старости тоже будет каяться. Точно в указанный срок
Казанова назвал его мудрым. Впрочем, он находил много мудрых
отцов-заместителей своему настоящему безрассудному отцу, которого
едва узнал: Гоцци, Баффо, Малипьеро, Юсуф Али, и даже целое трио:
Брагадино, Дандоло, Барбаро. Брагадино ласково советовал не
играть на слово или по крайней мере не уплачивать такие
проигрыши, потому что лучше за игрой быть банкометом, чем
банкомету понтировать. Банкомет может отгадать, поэтому у него
всегда преимущество против игрока.
В это время брат Казановы Франческо через Венецию проезжал в
Рим, где стал учеником весьма известного тогда Рафаэля Менгса.
Братья и сестры Казановы уже усердно и успешно продвигались по
своим гражданским профессиям. Но память о них еще живет только
потому, что их брат был авантюристом.
Замечательный соблазнитель Казанова хвастает тем, что не
только делает женщин счастливыми, когда их любит, но часто
создает их счастье тем, что предохраняет их от стыда или от
бессовестного совращения, находит им супругов или богатых
любовников, дарит им переживания большой любви или спасает честь
их семейства.
Летом в Венеции слишком жарко и три покровителя с Казановой
поехали в Падую, где три-четыре недели подряд возлюбленной
Казановы была знаменитая венецианская куртизанка Анчилья, одна из
великих оперных танцовщиц того времени. Президент де Броссе
проезжавший через Италию в 1739-1740 годах называл ее красивейшей
женщиной Италии. Ее официальным любовником был тогда граф Медини,
«бесстрашный игрок и вечный враг удачи».
Граф Томмазо Медини, из старого словенского военного рода,
штудировал юриспруденцию и беллетристику, и был выслан
инквизиторами Венеции за то, что избил кредитора, а когда тайно
вернулся, был заключен в крепость, из которой сбежал. Королева
Мария-Терезия сделала его «capitano della guistizia» («капитаном
справедливости») в Мантуе. Инквизиторы разрешили ему возвратиться
в Венецию и снова выслали, когда он снова избил кредитора. Он
потерял службу в Падуе и завоевал в Вене дружбу Метастазио,
который хвалил стихи Медини. Высланный из Вены и других мест как
шулер, он в 1774 году в Мюнхене напечатал перевод «Генриады»
Вольтера, сделавший его знаменитым. Он умер в долговой тюрьме
Лондона.
На досуге Казанова понемногу проигрывал свои деньги Медини в
салоне Анчильи, вплоть до того дня, когда вынул пистолет и
угрожал застрелить Медини, если тот не вернет деньги, похищенные
шулерской игрой. Анчилья упала в обморок. Медини отдал деньги, но
потребовал, чтобы они вышли на улицу со шпагами.
В Прато-делла-Валле при лунном свете они вынули шпаги.
Казанова уколол графа в плечо. Медини, который не мог поднять

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

которое ему конечно открыл Казанова: Хопе. Когда Казанова был в
Амстердаме, там имелась фирма «Томас и Андриан Хопе»; холостяк
Андриан оставил свое состояние племяннику Жану, единственному
сыну брата Томаса. У них было еще два брата, которые тогда еще
были в фирме: Генрих с сыном и дочерью, вышедшей замуж в 1762
году, и Захариас, одна из дочерей которого вышла замуж в 1754
году, а вторая умерла незамужней. Не было Хопе с единственной
дочерью Эстер, но конечно из приличий Казанова мог изменить имена
и обстоятельства, как он это часто делал. Томасу, вдовцу, было
пятьдесят четыре года, но указания Казановы на возраст совершенно
не подходят. Эстер могла бы быть дочерью Томаса Хопе. Но нет
никаких точек опоры для этой гипотезы.
Казанова в Гааге принял участие в большом празднике масонов,
где увидел элиту Голландии. В Амстердаме он пошел на биржу.
Господин Хопе пригласил его на обед. Он обожал свою единственную
дочь и наследницу Эстер, ей было четырнадцать лет, она рано
созрела и была красивой, зубы слегка несоразмерны, но глаза —
чудесны, волосы — черны, манеры прекрасны, она превосходно
говорила по-французски, мило играла на фортепиано и страстно
любила книги. Он тотчас был пленен. Наступал Новый год. Господин
Хопе ушел в контору и оставил их с Эстер наедине. Она сыграла
сонату и пошла с ним на концерт. В карете он хотел поцеловать ее
руку, она протянула ему губы. На концерте она представила ему
господина Казанову из Неаполя. Он происходил их того же родового
древа, но смеялся над родовыми дворянами.
После красивой симфонии на гобое выступала итальянская певица
госпожа Тренти. К своему изумлению Казанова узнал Терезу Имер. В
1740 году из-за нее он был побит сенатором Малипьеро. В 1753 году
он однажды любил ее в Венеции. Она пела восхитительно и ему
казалось, что ария тоже подходит: «Eccoti venuta alfin, donna
infelice…»(Наконец ты пришла, несчастная женщина…). Эстер
рассказала, что Тренти пела во всех городах Голландии, она не
получает иных гонораров, кроме тех, что кладут на тарелку, с
которой она обходит публику после концерта, самое большее
тридцать-сорок гульденов за выступление. Он достал кошелек и
отсчитал из муфты двенадцать дукатов, завернув их в листок
бумаги. Сердце его билось о ребра, он не понимал, почему.
Когда Тереза подошла ближе, он пристально посмотрел на нее и
заметил ее изумленный взгляд. Он положил свою маленькую груду
денег на ее тарелку, не глядя на нее. Маленькая девочка
четырех-пяти лет следовала за ней и вернулась, чтобы поцеловать
ему руку. Он не мог не узнать свое подобие, но скрыл свои
чувства. Малышка смотрела на него твердым взглядом. Он подарил ей
свою бонбоньерку.
Софи Помпеати или Корнелис, если верить Казанове — его родная
дочь, родилась в Байрейте 15 февраля 1753 года, и так как
Казанова впервые мог любить Терезу в Венеции в начале 1753 года
(или как он справедливо поправляет: 1754), то Софи не может быть
его дочерью.
Софи приписывала свое рождение герцогу Карлу Лотарингскому,
матерью она считала маркизу де Монперни, отец которой был
генеральный директор театра в Байрейте. среди бумаг Казановы в
Дуксе найдено короткое письмо от Софи: «Монсиньор, я очень
благодарна вам за подарок: он красив и доставляет мне много
удовольствия, но монсиньор, я не поняла три слова в вашем письме:
аллегория, иероглиф, символ. 10 февраля 1764 года. — Софи
Корнелис.»
Она заботливо воспитывалась в римско-католическом монастыре в
Халмерсмите, где ее мать владела поместьем, и вошла позднее в
элегантный круг. Она показала себя неблагодарной по отношению к
матери, приняв другое имя: Софи Вильгельмина Уильямс, она жила у
герцогини Ньюкасл в Линкольншире и у леди Спенсер, которая дала
ей ренту в Ричмонде. Наконец она стала управляющей
благотворительностью на службе принцессы Августы и осталась на
ней до своей смерти в 1823 году в Лондоне. В Дуксе найдено
стихотворение Казановы, посвященное двенадцатилетней Софи.
«Знаете, эта девочка как две капли воды походит на вас?»,
смеясь, спросила Эстер.
«Случайность», ответил Казанова.
Когда в отеле он ел с блюда устриц, появилась Тереза с
малышкой на руках и упала в обморок, настоящий или сыгранный.
Придя в себя, она безмолвно смотрела на него. Он пригласил ее
поужинать, она осталась за столом до семи утра, рассказывая свою
судьбу. Ей одной потребовалось пять-шесть часов. Под конец Тереза
призналась, что Софи, спавшая в постели Казановы, его дочь.
Казанова не страдал помешательством Ретифа де ла Бретона, с
романами-исповедями которого так много общего имеют «Мемуары» и
который в молодых возлюбленных часто хотел узнать собственных
дочерей от прежних любовных связей с матерями.
Казанова думал взяться за воспитание Софи. Тереза вместо
этого предложила ему воспитание ее сына: он был отдан в пансион в
Роттердаме под залог долга в восемьдесят гульденов. Если Казанова
к шестидесяти двум гульденам, подаренным ей на концерте, подарит
еще четыре дуката, она сможет освободить сына и на следующей
неделе перевезти его в Гаагу.
То, что Казанова взял сына Терезы Имер в Париж и пристроил
там, подтверждает его письмо, опубликованное Шарлем Самараном.
Казанова дал Терезе двадцать дукатов. Она выказала
благодарность живыми поцелуями и объятьями, но заметив его
холодность, вздохнув, пролила несколько слезинок и ушла к Софи.
Двумя годами старше, чем он, она была еще мила, даже красива,
светловолоса, полна души и таланта, но ее прелесть уже не имела
первой свежести. Метресса маркграфа Байрейта, она была уличена в
неверности, и вместе с новым любовником, маркизом Теодором де
Монперни, уехала в Брюссель, где некоторое время принадлежала
принцу Карлу Лотарингскому, губернатору Нидерландов и верховному
главнокомандующему австрийской армии до своего поражения в битве

при Лейдене. Он устроил ее в качестве особой привилегии
управляющей всеми театрами в австрийских Нидерландах. Это было
большое предприятие с соответственно большими издержками. Ей
пришлось продать все кружева и бриллианты и бежать в Голландию,
чтобы не попасть в долговую тюрьму. Ее муж, директор венского
балета Помпеати, в помрачении от сильных болей в животе, разрезал
себя бритвой и вырвал внутренности.
На следующий день Казанова сидел у Хопе, который купил у него
облигации маркизы д’Урфе с пятнадцатьюпроцентной наценкой. Вместо
шестидесяти девяти тысяч франков Казанова по кредитному письму
Хопе получил на площади Гамбурга за свой умелый арбитраж
семьдесят две тысячи франков.
На почте в Гааге он нашел письмо от Берниса, который писал,
что если комиссионные не ниже, чем в Париже, то Булонь конечно
согласиться. Поэтому его интересы звали его назад в Амстердам.
Тереза Имер не заставила ждать. Она приняла его в комнате на
четвертом этаже бедного дома. Две свечи горели посреди комнаты на
столе, покрытом черным, словно траурный алтарь. Тереза в черном
платье между обоими детьми выглядела как Медея. Роскошь Казановы
образовывала резкий контраст с ее бедностью. Ее сын, Иосиф
Помпеати, маленький, мило воспитанный двенадцатилетний мальчик с
умным лицом, напоминал Казанове, что он его видел у госпожи
Манцони, это нравилось Казанове больше, чем замкнутый,
искусственный, подозрительный характер мальчика.
На следующий день он получил от госпожи д’Урфе из Боа вексель
на двенадцать тысяч франков, ибо она не хотела наживаться на
акциях. Казанова не мог отклонить столь благородный подарок. Ее
гений объявил, что Казанова вернется из Голландии с ребенком
философского происхождения. Хотя Казанова в этом совпадении
вероятно не совсем виновен, все выглядит так, словно он читал
новейшие книги К.Г.Юнга.
В кафе сын бургомистра Гааги, игравший в бильярд, просил
поставить пари на него, и так как он играл плохо, то Казанова
поставил против него и смеясь показал ему пригоршню дукатов,
которые якобы выиграл. Сын бургомистра вызвал его на поединок
прямо на улице при лунном свете и был четырежды ранен Казановой,
который тотчас бежал в Амстердам, где навестил Эстер.
Она как раз решала за столом арифметическую задачу. Его
«добрый гений» дал каббалистическое решение.
Смеясь, она спросила, почему он так быстро вернулся? Он
научил ее, как перевести вопрос в числа, как построить пирамиду и
другим церемониям, который позволят ей перевести ответ из чисел
вновь на французский. Ответ гласил: из-за любви.
Тогда она захотела научиться игре сама. Он объяснил, что
нашел тайну в рукописи, полученную в наследство от отца и
сожженную впоследствии. Лишь через пятнадцать лет он может
передать тайну одному единственному человеку, иначе его покинет
гений этого оракула.
«Для вас больше нет тайн?»
«Ответы часто темны.»
Тереза прислала сообщение, что сын бургомистра лишь легко
раненый, умолчал о поединке. Казанова может снова появиться в
Гааге.
На следующий день Хопе уверял за обедом, что его наука, о
которой ему все рассказала Эстер, есть большое сокровище, и
достал из кармана два длинных вопроса: о генеральных штатах, на
который Казанова ответил очень темно, и о судьбе кораблей
Индийской компании, уже два месяца как пропавших без вести, их
искал страховщик, выплативший лишь десять процентов, и не нашел,
вдобавок, имеется то ли настоящее, то ли поддельное письмо
английского капитана, где он утверждает, что видел тонущие суда.
Безрассудный оракул ответил, что суда невредимы и приплывут
через несколько дней.
Хопе затрясся от радости. Надо оставить ответ в тайне. Он по
возможности дешевле перекупит страховку.
В ужасе Казанова заявил, что оракул может ошибаться. Он умрет
от горя, если оракул станет причиной чудовищных потерь. Оракул
часто обманывал его. Хопе задумался и пригласил провести
следующий день, воскресенье, в своем доме в Амстердаме.
На пути домой Казанова проходил мимо шумного кабака. Из
любопытства он вошел и увидел в подвале мрачную оргию, подлинную
клоаку греха. Два-три инструмента, густой дым плохого табака,
вонь чеснока и пива, толпа матросов, отбросов общества и девок.
Толстый подозрительный малый указал ему на женщину и сказал на
плохом итальянском, что это венецианка, с которой он может
наверху выпить бутылку вина. Из любопытства, не знает ли он ее,
он поглядел на лицо, показавшееся отдаленно знакомым, уселся
рядом и спросил, венецианка ли она и когда покинула Венецию.
«Уже восемнадцать лет.»
Принесли бутылку вина. Она просила «опустошить» ее с ним
«наверху».
У него не было времени, он дал хозяину дукат, а ей сдачу. Она
хотела обнять его из благодарности. Он отстранился.
«Кто тебя соблазнил?»
«Беглец.»
«Где ты жила, в Венеции?»
«Рядом, во Фриауле.»
Он узнал Лусию из Пасеано.
Ему стало очень больно, болезненно не по себе. Он не
открылся. Больше, чем возраст, ее разрушил разврат. Нежная,
милая, невинная Лусия, которую он очень любил, и чью невинность
он тактично берег, была теперь отвратительной девкой в
амстердамском матросском борделе и лакала, как матрос, не смотря
на него. Он сунул ей в руку несколько дукатов и ушел.
Только под Свинцовыми Крышами у него случались такие ужасные
ночи. Думал ли он о Лусии или о Хопе, он чувствовал угрызения
совести. Из-за его каббалы Хопе может потерять четыреста тысяч
гульденов, отец и дочь станут его врагами. Ему снились Лусия,
Эстер, Хопе. С радостью он увидел рассвет. Он разоделся и пешком
пошел к Хопе. Роскошная одежда разозлила голландскую чернь. Его
освистали.
Эстер увидела его в окно, потянула за шнур, он быстро запер
за собой дверь. Поднимаясь, на четвертой или пятой ступеньке он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел
присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне
всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит
Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и
нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле
постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова
провел там три часа, последний — так ему помнится — был
превосходным. «Читатель увидит последствия через пять лет», пишет
Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже
тогда народилась на свет.
Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал
ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем
дружественно: «Я встречала от господина Казановы только добро,
вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его
честь и честность.»
Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым
Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он
нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом.
Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг
Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани
перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был
фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года
спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad
titulum patrimoniae.
Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что
его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении.
Сестра — хорошая партия для Казановы, она получит приданное в
десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий
день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить
туда больше — и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и
сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет
женой.
Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней
приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы
рассеяться, он пошел играть. Игра — отличное средство против
любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней
улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью,
сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы
цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней.
Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и
сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая
обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова
подумал, что понял отца, и взял адрес.
Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и
застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива,
любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени
обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и
с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев,
даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела
их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал,
что это лишь первое доказательство его большой любви. Она
поверила или сделала вид и описала бедственное положение
семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул
ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда
вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток
сетований расстроили его.
На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать
разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если
у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал
заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как
Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен
в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее
Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца,
предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.
Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее
застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была
в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном
перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых
угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал
лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.
Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра
— в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к
госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с
Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли
в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его
обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет
ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет
счастливейшей в Венеции.
Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее
поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. «Мы были
бы счастливы», сказал он, «если бы соединились навеки; но ведь я
мог бы быть вашим отцом».
«Мне уже четырнадцать», сказала она.
«Мне двадцать восемь!»
«У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя
дочь?»
Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него
было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил.
Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был
действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот,
главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть
великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и
беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их
счастливыми без своей причастности, привести их под венец,
короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время,
пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать
приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу.
Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки.
Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.
После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу
почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со
смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения
поцеловала в щеку.
«Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным
поцелуем!», воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил
Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: «Не
торопи его, я не имею счастья ему нравиться». Тут Казанова принял
ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат
зааплодировал. Она смущенно надела маску.
На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что
сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и
как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать
разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать
позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего
лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку
кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец
требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его
вексель?
Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых
чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел
вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине.
Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов
на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски.
Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. «Я видел даже ее
душу.» Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним
наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что
скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен
теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила
себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки,
ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал
дальше.
В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал
кольцо, рука дрожала.
«Почему вы дрожите?», спросил невинный ребенок и дал ему
реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он
преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то
подарил и новые чулки.
Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные
пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее
невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и
поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.
Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и
его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда
показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень
ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана
отпускал шаловливые шуточки.
За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять
Катарину. Когда Казанова сказал: «Я люблю вашу сестру и разрешу
себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право», то
Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была
навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством.
Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако
она все видела в зеркало и была пунцовой.
На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова
уже имел его сестру.
Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он
описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину
кому-нибудь менее педантичному.
Здесь мастер нежного, постепенного, психологического
соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов.
Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он
узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался
банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал
его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын
снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину
(неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг
не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове —
ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил
все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не
знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая
молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова
решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная
Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и
оплатить распутство брата.
Захваченный «чувством, которое было так непреодолимо, что
можно назвать его совершенной любовью», Казанова уже на следующий
день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с
дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется
взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что
лил слезы; мать тоже плакала.
Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление,
которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы.
Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее
правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно.
Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!
Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина
сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана
заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после
троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от
двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.
У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что
по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени
порядочно.
Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на
следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим
они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду
сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец
оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов.
Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я — человек отвратительный…
Казанова,
письмо к Ж. Ф. Опицу

Я совершил в своей жизни
множество глупостей…
Казанова,
«Воспоминания»

Великие люди в любой жизненной
ситуации остаются равными себе.
Никколо Маккиавелли,
«Discorsi», III, 31.

И никто не похож на него меньше,
чем он сам.
Дени Дидро,
«Племянник Рамо»

Я устал всегда видеть любовную
интригу как главную пружину
всех трагедий. Разве не
существует других интересных
страстей?
Казанова,
«Поклонник Талии»

…..
Франсуа Вийон,
«Малое Завещание»

«С моего отъезда из Неаполя злой дух повлек меня крещендо от
глупости к глупости», пишет Казанова. С 1760 года начинаются
немотивированные путешествия Казановы. Начался период бешеного
расточения денег и любви. Началась настоящая любовная суматоха.
Он начал просто покупать девушек, особенно девушек из народа,
которых получал задешево и кучами, дочерей бедняков, которых он
подкупал деньгами и роскошью: Розалию, служанку марсельской
кокотки; в Генуе горничную Розалии Веронику и ее сестру Аннину;
Мариуччу в Риме, которой не хватало в доме хлеба; позже в Лондоне
пять ганноверских девушек. Он покупал женщин прямо, дочерей у
отцов, сестер у братьев, жен у супругов, любовниц у друзей,
дочерей целыми сериями у матерей, невест у женихов, учениц у
парикмахерш, любую у любого. Было ли это жизненным полднем
чувственного холостяка в путешествиях? Не выбирая, произвольно,
непроизвольно он переходил от одной к другой, брал девушек по
половине и по целой дюжине, по шестьдесят и по сотне: в Болонье
полдюжины подруг Кортичелли; у мадам Ф., парикмахерши из Пармы,
полдюжины учениц, с неохотой отказавшись от самой парикмахерши;
еврейку Лию он купил у отца и приплатил ей сверху. Граф Трапа
представил Казанове жену Ск., которая хотела «склонить его к
темному преступлению».
Он не только бежал за всеми женщинами, каждой второй залезая
под юбку, вставая со стула, чтобы увидеть в вырезе обнаженные
груди, но и все его знакомые и друзья сводничали для него. Он
управлял делом, как генерал-квартирмейстер небольшой армии,
ревизуя и конфискуя, покупая, торгуясь, инспектируя, посылая
послов и фуражиров. Маццони, возлюбленная шевалье Рамберти,
посылала ему девушек на выбор. Шевалье де Брез приводил его к
красивым дамам. Было похоже, словно он хотел совокупиться со всем
женским родом. Никогда ему не хватало. В мыслях у него всегда
было это. Время от времени его высылала полиция небольших
государств или государств побольше, он был замешан в аферах с
фальшивыми векселями, он планировал новые веселые надувательства,
он мечтал о новой жизни, о новой карьере, городил новые прожекты,
играл та и тут и везде, и — писал все усерднее, стал
профессиональным автором, пытался даже жить этим, и все чаще
терпел неудачи. Сквозь любовную суматоху все сильнее просвечивал
Казанова-автор.
Это были кризисные годы. По отдельности это были очень
веселые, но в общем аспекте понижающиеся тусклые годы, году
удовольствия, но всегда уменьшающегося удовольствия. Из тонкого
ценителя женщин, из гурмэ, предстал гурман-пожиратель.
Миллионер стал нищим, приживальщиком. Соблазнитель стал
развратником. Авантюрист стал литератором.
Его выслали из Флоренции из-за аферы с векселями
таинственного Иванова, из Турина из-за своего бегства из-под
Свинцовых Крыш Венеции, из Модены по неизвестным причинам.
Виновного или невиновного, его выбрасывали. В последующее время
он действует в двух областях: как португальский агент и как
обманщик маркизы д’Урфе. Оба дела темны.
В Рим он прибыл как раз вовремя, чтобы дважды переспать с
Мариуччей еще до ее свадьбы, он подарил ей сад и деньги, он
подарил ее молодому мужу часы. Несмотря на высылку из Флоренции
он отважился остановиться в своем старом отеле у доктора Ванини,
вскоре пришла полиция и вызвала его. Поспешно и без багажа в тот
же вечер ему пришлось уехать в Болонью, но до того он пошел к
матери маленькой бесстыдной танцовщицы Кортичелли, дал ей денег,
чтобы устроить ужин, повел Кортичелли будто бы погулять, привел
ее на почтовую станцию, вскочил вместе с ней в коляску — и оба с
удовольствием смеялись над веселым соблазнением и с удовольствием
переспали в первой же гостинице папской области, а потом восемь
дней подряд в Болонье с целым выводком юных и на все согласных
маленьких подруг Кортичелли. Его слуги Ледюк и Коста пришли с
багажом Казановы, а потом появилась вначале вышедшая из себя и

гневная, а потом укрощенная деньгами мать Кортичелли и ее братец
— и вернулись в Болонью. Для двадцатилетнего это была бы приятная
проказа, но Казанове уже было сорок.
В Модене Казанова пошел в картинную галерею, в гостинице уже
ждали сбиры с приказов о высылке. Италия стала маленькой и
тесной.
Через горы в Шамбери Казанова и двое слуг, испанец Ледюк и
пармезанец Коста, три мошенника разных степеней, ехали на мулах.
Из Турина он тоже был выслан. Из Лиона вместе с Ледюком он
послал влюбленного в свою дочь Дезармуаза, которому он рассказал,
что тоже спал со своей дочерью, в Страссбург, где они должны были
ждать его, пока с Костой он съездит в Париж.
Ни один город мира не сравнится с Парижем. Он делался в нем
счастливым. Маркиза д’Урфе узнала от оракула Казановы, что она
может возродиться заново только после освобождения Кверилинта,
одного из трех руководителей ордена розенкрейцеров, из тюрьмы
инквизиции в Лиссабоне, но ему нужны деньги на подкуп
определенных влиятельных и могущественных особ со связями на
мирном конгрессе в Аугсбурге, а также подарки, табакерки и часы,
для чего ему нужно солидное кредитное письмо. Маркиза дала все.
Казанова посетил брата Франческо, чья красивая жена
призналась, что Франческо к несчастью импотентен, но «об этом я
не решился подумать». Из любви к брату? С Франческо он пошел к
Ванлоо, жене художника, она сказала, что на обед придут господин
Блондель с женой, Манон Балетти, это был сюрприз, но Казанова
тотчас ушел, он любил «театральные эффекты», но только те,
которые сам устраивал другим. Он знал, что не хочет видеть Манон.
Он хвастает, что с помощью оракула устроил для госпожи Румен
запоздалую свадьбу ее дочери с господином де Полиньяком. Он
разыскал свою прекрасную перчаточницу, которая прожила с ним
целую неделю в Пти Полонь «на природе», господин де Ленглейд
соблазнил ее, ее муж сидел в бедности. Красивая Камилла была
больна, ее сестра Каролина стала маркизой и метрессой графа де ла
Марша. Его друг Балетти покинул театр, женился на девушке из
оперы и сейчас искал камень мудрости. С нетерпением и, вероятно,
даже со страхом перед кредиторами и полицией Казанова ждал
элегантный костюм, заказанный у портного, и крест с алмазами и
рубинами для ордена, заказанного ювелиру, но нечаянный случай
принудил его уехать сломя голову.
В десять утра он прогуливался в Тюильри и встретил
Дазенонкурт, девушку из оперы, которую он ранее безуспешно
преследовал с подругой, они пригласили его на обед в Шуази, где
встретили двух авантюристов, знакомых Казанове; с двумя подругами
Дазенонкурт они обедали всемером. Один из авантюристов, Сантис,
попросил Казанову показать ценное кольцо, забыл вернуть и солгал,
что его у него нет. Казанова схватил его перед домом. Сантис
выхватил шпагу. Пока другие авантюристы сажали четырех девушек в
фиакр, чтобы отвезти до Парижа, Сантис и Казанова зашли за дом.
Сантис сделал выпад, Казанова парировал и проткнул его. Сантис
упал и вскрикнул. Казанова спрятал шпагу, поехал в Париж,
упаковал чемодан, попросил госпожу д’Урфе вручить приготовленную
ему одежду, подарки и деньги его верному слуге Косте, который
должен был догнать его в Аугсбурге.
Казанова дал Косте деньги и точные инструкции и уехал в
Страссбург, где его ждали Ледюк и Дезармуаз. Мнимый маркиз привел
его к красивой женщине, которую Казанова сразу узнал. Это была
танцовщица Катерина Рено, которую Казанова напрасно преследовал в
Дрездене в 1753 году, он был тогда беден, а она была подругой
безмерно богатого графа Брюля.
Рено, пишет Тренк в «Ежемесячнике» (Альтона), разорила графа
Брюля и передала много денег парижскому ювелиру двора Бемеру,
сыну ювелира дрезденского двора, который использовал
расточительность Дюбарри и выступал в знаменитом процессе об
ожерелье, где его жена показывала против Калиостро.
Рено рассказала о матери Казановы, что бедная Дзанетта перед
(Семилетней) войной сбежала из Дрездена в Прагу, где у нее почти
ничего не шло хорошо, так как она не получала пенсию (бедную,
четыреста талеров!). Казанова возразил, что посылал матери
деньги. Он делал это? Она умерла в Дрездене 29 ноября 1776 года.
Казанове было обещано большое удовольствие с Рено. Но она
обманула его, как лишь немногие до сих пор обманывали, да, она
разорила его, как никто до сих пор не разорял.
Он поехал с нею в Аугсбург, где на шесть месяцев снял дом.
Конгресс еще не начался и она склонила его поехать в Мюнхен, где
будто бы хотела продать свои драгоценности.
В Мюнхене английскому посланнику лорду Стормонту он дал
письмо Гамаса, а французскому посланнику — рекомендацию герцога
Шуазеля, за которое надо было благодарить д’Урфе. Он был
представлен курфюрсту Баварии. Он играл большого господина, к
сожалению только играл.
За четыре «роковые» недели в Мюнхене, где собрались многие
пресловутые шулера Европы (среди них подлый Афлиджио), Казанова
без смысла и разума проиграл все свои деньги, заложил ценные
украшения более чем на сорок тысяч франков, которые никогда более
не выкупил, исчерпал кредит у банкиров и ростовщиков, потерял
свою добрую славу и даже здоровье.
Во всем была виновата Рено, которая властвовала над ним, как
ни одна женщина до нее. Он болел из-за нее, но оставался с ней.
Да, она помешала ему пойти к врачу и лечиться, когда сказала, что
при дворе знают, что они живут как муж и жена, и ее репутация
пострадает, если станет известно, что он лечится. И Казанова
принес ей в жертву свое здоровье, свой разум, свою гордость, он
делал то, что никогда еще не делал. Он нашел себе госпожу,
отомстившую Казанове как сто женщин.
Когда она опустошила его, то его отключила, но не только
расточительством и роскошью, но — и это было мрачнее и позорнее —
она ограбила его с помощью Дезармуаза и завладела его деньгами,
драгоценностями, кредитами. Потом она и Дезармуаз играли роль
посредников между ним и банкирами с ростовщиками. Они ссужали ему
деньги и они же забирали их обратно за игорным столом Дезармуаза,
который он и расставил-то в доме Казановы, где Дезармуаз
бесцеремонно обманывал и держал банк как партнер Рено, вырывая
добычу из Казановы и его гостей, он приглашал людей из дурного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Желая стать врачом, он изучал ненавистную юриспруденцию, потому
что мать и опекун хотели определить его в адвокаты. Но бабушка
желала чтобы он стал проповедником. Поэтому священник Тозелло дал
ему должность в своей церквушке Сан Самуэле, где когда-то его
окрестил. Патриарх Венеции, бывший матрос, принял его постриг.
Через двенадцать месяцев Казанова принял четыре нижних
посвящения. Он был уже господином аббатом, находясь на нижней
ступени длинной церковной карьеры.
Священник Тозелло ввел его в палаццо богатых сенаторов
Малипьеро.
С самого начала жизни Казанова доказал свое искусство
нравиться людям. У него рано опредилилась склонность к великим
мира. Он искал любого случая, который вел его к богатым или
влиятельным людям. Он во многом был обязан их рекомендациям. Всю
жизнь он собирал рекомендательные письма. Он использовал каждый
случай. Он хотел полностью раскрыться. Он не сдавался. Он не
позволил вести себя на поводу. Он никогда взаправду не отдавался.
Более всего он любил свободу. Полный эгоист — без жены, без
семьи, без родины, принципов или законов — он искал полной
независимости. Но из этого буйного кружения случайностей в
конечном счете возникла профессия, качество, определенное
явление, характер, точный и предопределенный жизненный путь, от
которого он отказался лишь в самом конце и с чрезвычайными
усилиями, и на котором с самого начала он превратил свою мнимую
свободу в служение. Так сильны условности жизни, так подавляют
формообразующие силы цивилизации. И так все мы находимся в
заключении. Так основательно высмеивается наша мнимая свобода.
Малипьеро, беззубый подагрический холостяк семидесяти шести
лет, который «отрекся от всего, кроме себя», любил молодежь за ее
талант к счастью. Он заботился о молодых и учил их, как удержать
счастье при помощи разума.
У Малипьеро уже были две любимицы. Августа, пятнадцатилетняя
дочь гондольера Гардела, писаная как на картине, позволяла
хитроумному старцу на пути к счастью учить себя танцам.
Прелестная и причудливая семнадцатилетняя Тереза Имер, дочь
директора театра и любовника Дзанетты Казановы, за его деньги
была ученицей в театре. Ее мать, старая актриса, ежедневно утром
вела ее к мессе, а после полудня к Малипьеро. Однажды при матери
и Казанове Малипьеро просил Терезу о поцелуе. Тереза отказала,
так как утром приняла причастие и господь наверное еще не покинул
ее тела. Мать Терезы выбранила жадного старца.
Каждый день Казанова был свидетелем подобных эротических
сцен. «Какое зрелище для меня!», восклицает он. Едва Тереза и ее
мать уходили, старик пересказывал мальчику философские максимы.
«Почему вы не женитесь на Терезе?», спросил Джакомо. Старец
ответил, что она его побьет.
«Надо брать женщин силой, или ты их упустишь!» Старцу не
хватало прежде всего физической, а не моральной силы. Джакомо
закричал: «Вы убьете Терезу!»
Сенатор советовал вместо Аристотеля читать Гассенди,
проповедника счастья и ученика Эпикура. Казанова не должен
высказывать в обществе какие-нибудь взгляды, он слишком юн, чтобы
иметь их. Малипьеро позволил ходить на свои званые вечера, где
прекрасные дамы сидели рядом с остроумными философами красоты.
Так Казановы изучил и хорошее и плохое общество Венеции. Он
познакомился с матронами, которые брали его на проповедь в
церковь со своими дочерьми и племянницами. «Молодой
незначительный аббат» мог даже посещать юных девушек в их
комнатах.
«Так много приятных знакомств с дамами comm il faut», пишет
Казанова, придавало ему стремление нравиться элегантной одеждой и
приятным видом. Вскоре он стал тщеславным модником, каким и
оставался всю жизнь. Священник Тозелло порицал его прическу и
ароматную помаду, ссылаясь на экуменический указ 1721 года,
который проклинал клириков, ухаживающих за своими волосами.
Однажды утром с согласия бабушки священник Тозелло проник к
постели спящего Джакомо и большими ножницами состриг его
прекрасные локоны. В маске Джакомо побежал по улицам к адвокату,
который рассказал, как он разорил целое семейство всего лишь
из-за отстриженных усиков одного словенца. Если Джакомо за кражу
локонов хочет вчинить иск священнику, ему надо только сказать.
Но Малипьеро помирил его со священником, и на вторую ночь
рождества Джакомо произнес проповедь в церквушке Сан Самуэле на
тему строфы Горация. Проповедь ли или молодой проповедник так
понравились, но служка нашел в чаше для подношений 50 цехинов для
молодого проповедника и — к возмущению благочестивых — много
любовных записочек. Казанова уже собирался стать властелином
кафедры. Не был ли он для этого слишком тощим?
В интересах нового поприща он каждый день ходил к священнику
и влюбился в его прелестную племянницу Анджелу. Однако чересчур
разумная девушка не отвечала ему ни малейшей благосклонностью;
она выйдет за него лишь когда он получит духовный сан. Он же
хотел победить без такой жертвы со своей стороны, и, как он
говорит, влекомый роком влюбился еще больше; поэтому из-за
Анджелы он втянулся в две другие любовные истории, а потом и еще
во многие другие, чтобы под конец взаправду получить духовный сан
и стать «жертвою женщин».
Вторая проповедь Джакомо в Сан Самуэле была его последней
проповедью. Перед ней он пообедал с графом Монте Реале, который
жил в том же доме. Когда его позвал церковный служка, он поднялся
на кафедру с полным желудком и красным лицом и запнулся на первых
же предложениях; паства засмеялась; он упал в обморок — настоящий
или притворный.
Дома он надел короткую сутану сельского священника, уложил
рубашки, взял у бабушки денег и поехал к доктору Гоцци в Падую,
готовиться к докторской степени.
Осенью он приехал по приглашению графини Монте Реале в ее

поместье в Пассано. Утром, когда он еще лежал в постели, очень
молодая девушка принесла кофе. Ее белая кожа, ее черные волосы,
ее огненные глаза, развитая фигура и невинный облик склонили его
взгляд на ее грудь, полуприкрытую рубашкой, и на ее голые ножки,
совсем не прикрытые юбочкой.
Она сказала, что ее зовут Люсия, что она дочь домоправителя и
будет каждое утро приносить кофе. Люсия помогла ему надеть халат,
присела на постель и болтала, пока он пил свое кофе. Пришли ее
родители. Она весело выбежала, вернулась одетой и бросилась отцу
не колени.
На другое утро он нашел невинность Люсии столь возбуждающей и
двусмысленной, что — из психологического любопытства — отважился
на смелую ласку. Она отстранилась и вся ее веселость исчезла. Из
страха неправильно понять его или обычаи мира, она тотчас снова
приблизилась, полная невинности и новой радости. Он решил каждое
утро систематически соблазнять ее страстными чувственными речами
и вкрадчивыми приемами.
Когда она пожаловалась на утренний холод, он предложил свою
постель. Милый ребенок боялся, что к нему не вовремя зайдут. Он
успокоил ее, но сам боялся вмешательства матери. Тогда она
успокоила его, сказав что мать об этом не станет думать.
Когда он снова пригласил ее в постель, она искренне его
предупредила. Не будет ли он неразумным, останется ли он аббатом?
Он попросил ее запереть дверь. Она отказала. Так каждый мог
подумать бог знает о чем. Болтая, она прилегла к нему. С большими
усилиями он остался неподвижным, чтобы не нарушить ее сладкой
безопасности.
На следующее утро для такой сдержанности он почувствовал себя
слишком слабым и попросил ее остаться сидеть на постели. Она
послушалась, покраснев. Тут он заметил, что она просто ангел,
предназначенный в жертву первому встреченному развратнику.
Он развратником не был. Он берег ее и свою честь, и немного —
прекраснодушное доверие родителей. Чтобы дольше наслаждаться ее
видом и милым голосом, он попросил ее приходить пораньше. Она
слушала его речи, а он страдал от наслаждения и наслаждался
муками. Один поцелуй казался ему достаточным, чтобы совратить
обоих. Через десять или двенадцать дней он совершенно отчетливо
увидел, что либо она не осмелится больше прийти, либо он станет
ее любовником.
Когда Люсия, ласкаясь, прижала свои щеки к его щекам, он
отвернулся, как когда-то от поцелуев Беттины. Невинное создание
спросило, не боится ли он. «Такого ребенка, как ты?», ответил он
вопросом. Два года разницы между ними, полагала она, ничего не
значат. Тогда он решил попросить, чтобы она больше не приходила,
но отложил это на следующее утро и надеялся, что она восхитится
его героической моралью.
На следующее утро она сразу спросила, отчего он так подавлен
и, войдя, заперла дверь. Он пробормотал, что не хочет объяснять.
Тогда она не говоря ни слова сразу прилегла к нему. Мог ли он ее
оттолкнуть? Она, не дослушав основания его благонравного
отречения, неосторожно сняла платочек, прикрывавший грудь, чтобы
осушить его слезы, которые текли у него от страдания, и
приоткрыла то, что ввело бы в искушение самого проверенного
учителя добродетели.
С огненной невинностью она утешала его. Неужели одна и та же
любовь ему приносит боль, а ей такое блаженство? Неужели он
отталкивает ее из страха перед любовью, чтобы наказать ее, а ведь
она ему нравится? И все это ее прегрешение? От чистой любви она
стала радостной. Опасностям любви можно сопротивляться, это знает
неученая девушка, а ученый аббат не знает?
Пять-шесть раз за ночь она просыпается, когда ей сниться, что
она лежит с ним, и так как это на самом деле не так, она хочет
сразу же заснуть снова, чтобы приснить себе то, что кажется таким
приятным. Неужели любимый аббат не создан для любви? Она сделает
все, что он хочет, кроме одного: она никогда не станет слушать,
что не должна любить его. Он может не любить ее, если это
действительно надо. Лучше жить без любви, чем от чистой любви к
ней умереть! Он должен был раньше подумать, нет ли другого
болезненного лекарства.
Тут Джакомо живо заключил Люсию в объятия и сказал… все то,
что говорят всегда! Они целовались целый час, пока она не
прошептала, что ее сердце не выдерживает и она должна быстро
уйти…
Чтобы побыть вместе подольше, в следующий раз она пришла еще
до рассвета. Двенадцать ночей они лежали в одной постели. Он
совсем не владел ею, лишь разгорался его пыл. Люсия, чья
возбуждающая близость стала и жизненно важной и непереносимой,
всеми средствами хотела соблазнить его. Наконец, она сказала, что
он может наслаждаться всем. Он знал это сам.
Прелестный ребенок был печален при расставании. Он обещал
вернуться в начале года. Он снова увидел ее лишь двадцать лет
спустя в одном из веселых домов Амстердама. Она его не узнала. Он
не открылся.
В Венеции он устремился к Анджеле, жадный сделать с ней все,
что делал с Люсией. Он продолжал думать, что порядочней будет
соблазнить девушку только наполовину. У него была «разновидность
панического ужаса перед возможными последствиями для дальнейшей
жизни, которые могут испортить ему удовольствие». Позднее он
оставил эти страхи. Под конец жизни он верил, что в молодости
обладал деликатными чувствами, но не был уверен полностью, что
был порядочным человеком. Он смущенно констатировал, что опыт и
философия как раз таки не способствуют настоящей добродетели, так
как уменьшают моральные сомнения.
Чувственные огненные уверения Джакомо отскакивали от
добродетели Анджелы, но возбудили сердце ее прелестной подруги,
шестнадцатилетней Нанетты и ее пятнадцатилетней сестры Мартины.
Они были сиротами, приемными дочерьми графа Саворгана, в доме
которого жил Казанова; они жили в доме их тети Орио.
Священник Тозелло по настоянию племянницы просил Казанову
прекратить свои каждодневные визиты, но Казанова передал записку
ее подруге Нанетте, которая через день принесла ему записку
Анджелы.
Казанова утверждает, что эти и другие письма, о которых он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

восьмигранный стилет, весьма тонкой выделки. Это была тяжелейшая
работа с тех пор, как ее изобрели тираны Сицилии.
Правая рука Казановы стала столь натруженной, что он едва мог
ею двигать. Суставы левой руки почти лишились кожи и образовали
одну большую рану из-за многочисленных волдырей. Окончание своего
труда стоило ему больших страданий. Он уже был горд своим
оружием, хотя еще не знал, для чего оно может пригодиться.
(Казанова всю жизнь хвастал своим побегом. Казаротти писал в
одном из писем: «Мне кажется, он теперь не может даже пообедать
без того, чтобы не положить кусок свинца из Венеции, как Агафокл,
став королем, не мог забыть о своих горшках.»).
Его первой заботой было найти убежище для задвижки, чтобы ее
не обнаружили при тщательном обыске. После многочисленных попыток
он спрятал ее под сидением кресла. «Я был горд этим, я признаю.
Но мое тщеславие шло не от успехов; ибо тогда удача играла
большую роль, но особенно от того, что я смог устроить побег и
имел мужество совершить его, несмотря на все неблагоприятные
обстоятельства, которые в случае провала чрезвычайно ухудшили бы
мою ситуацию и сделали бы невозможным освобождение».
После трех-четырех дней напряженных размышлений он решил
сделать дыру в полу под кроватью. Он знал, что комната под его
камерой, где он видел господина Кавалли, каждое утро открывается,
и он надеялся с помощью веревки из простыней, которую он привяжет
к ножке кровати, спуститься вниз, чтобы спрятаться за большим
столом трибунала и как откроется дверь, убежать. Если сбир стоит
на вахте, он уложит его своим стилетом. Но как мог он помешать
тюремщикам убирать его камеру и обнаружить дыру и щепки? Кроме
того, покусанный блохами, он требовал, чтобы ее убирали
ежедневно.
Не найдя никакого основания, он тем не менее стал запрещать
уборку. Через восемь дней Лоренцо спросил его о причине. Пыль
заставляет его чудовищно кашлять и может довести до смерти,
ответил Казанова.
Лоренцо обещал влажную уборку.
Это еще хуже; влажность приведет к чахотке. На целую неделю
Казанова обрел покой. Потом Лоренцо приказал все прибрать,
вынести кровать на чердак и зажечь свечу, чтобы можно было
убраться получше. Казанова признается, что кровь застыла у него в
жилах. На следующее утро он порезал себе палец, окровавил
основательно платок и сказал Лоренцо, что от кашля у него
разорвался сосуд в легких и ему нужен врач.
Доктор подтвердил разрыв сосуда и выписал рецепт. Казанова
пожаловался на уборку, доктор также подтвердил опасения Казановы,
как раз сейчас еще один молодой человек по той же причине лежит
при смерти. Лоренцо обещал никогда не убирать. Сбиры поклялись
убирать камеры только самых ненавистных заключенных.
Длинными зимними ночами Казанова проводил девять-десять часов
во тьме; в туманные дни, которые зимой весьма часты в Венеции,
было так тускло, что он не мог читать. Поэтому он решил поставить
себе лампу. У него был горшок, где он делал яичницу-глазунью. Для
салата он просил покупать оливковое масло. Фитиль сделал из
хлопка, надерганного из стеганого одеяла. От сильной зубной боли
он просил Лоренцо дать ему кремень, который днем лежал в уксусе.
Стальная пряжка на его ремне служила кресалом. Так как врач
прописал ему серную мазь от зуда, вызванного краснухой, он просил
Лоренцо достать ему серы и серных нитей, масло для мази у него
было. Теперь не хватало только трута. Он вспомнил, что велел
портному положить на плечи нового костюма губку от пота. Новый
костюм висел перед ним.
Но портной мог позабыть о губке. Казанова колебался между
страхом и надеждой. Шаг, жест и он узнает. Он подошел к костюму,
но не осмеливался потрогать, а упал на колени и пылко взмолился
господу, чтобы портной не забыл о губке. Потом разорвал подкладку
и нащупал губку. Вне себя от радости, он поблагодарил господа.
Чуть позднее он посмеялся над собой. Только под Свинцовыми
Крышами он мог возносить такие безрассудные молитвы. Недостаток
физической свободы привел к упадку духовных способностей.
Вскоре у него была лампа. На первый понедельник поста он
назначил начало работы. Он боялся, что карнавал принесет ему
сотоварища по камере. В самом деле, в воскресенье масляницы
прибыл Габриэль Шалон из Падуи, который занимался запрещенным
ростовщичеством с молодыми людьми из хороших семейств и знал
Казанову. Шалон поздравил Казанову с тем, что он получил его в
качестве товарища, и был уверен, что будет отпущен в тот же день.
Казанова, рассказавший как он день за днем надеялся на
освобождение, развеселился по поводу аналогичного заблуждения.
Конечно он не отважился рассказать о каких-либо приготовлениях к
побегу. Кроме того, болтливость Шалона мешала ему читать. Шалон
был суеверен и хвастлив. Он непрерывно жаловался, что арест
подорвет его доброе имя. Через четырнадцать дней после пасхи
Габриэля отослали в Кватро.
Теперь Казанова приступил к делу. Он отодвинул кровать в
сторону, зажег лампу, опустился на пол и стал складывать щепки на
платок, рядом с собой. Острием пики он ковырял доски, отломил
первые две щепки толщиной с пшеничный стебель, скоро они стали
толще. Доска была из лиственницы в шестнадцать дюймов ширины. Он
начал на месте, где сходились две доски.
Так как там не было ни гвоздя ни железной скобы, то все шло
гладко. Через шесть часов он завязал платок в узел, чтобы на
следующее утро спрятать щепки под кучами бумаги. За первые три
недели он окончил три доски, но добрался до слоя мрамора, который
в Венеции зовется «terrazzi marmorin». Такой пол распространен в
лучших домах Венеции, заменяя самый хороший паркет.
В отчаяньи он вспомнил рассказ Тита Ливия, как Ганнибал,
пробивавший путь через Альпы, вначале размягчал скалы уксусом, а
потом дробил их. Поэтому Казанова вылил в дыру фляжку крепкого
винного уксуса и покончил с мрамором, то ли от уксуса, то ли от

новой силы, с которой он острием задвижки крушил замазку между
кусками мрамора.
Однако в 1791 году Казанова написал графине Ламберг: «Читают
у Тита Ливия, что Ганнибал победил Альпы уксусом. Только слон
может сказать такую глупость. Тит Ливий? Ни в коей мере. Тит
Ливий не был дураком. Тит Ливий сказал aceta, то есть топором, а
не aceto, не винным уксусом».
Через четыре дня мозаика была разрушена. Под слоем камня
снова находилась доска. Она должна быть последней, или, если
считать от потолка, первой. Работать над ней было тяжело, так как
дыра была уже глубиной в локоть. Тысячу раз он молился. После
молитвы он становился сильнее.
25 мая в Венеции праздновали явление святого Марка в
символической форме крылатого льва в церкви дожей, праздник
продержался до конца девятнадцатого века.
В этот день Казанова лежал на животе нагим и истекающим потом
и работал, рядом стояла зажженная лампа. Вдруг с ужасом он услышал
задвижку первого коридора. Он погасил лампу, бросил пику в дыру,
туда же полетел платок со щепками, проворно подвинул кровать на
место, швырнув на нее мешок с соломой и матрас. Потом как мертвый
он упал на постель. Дверь открылась. Лоренцо почти наступил на
него; когда Казанова вскрикнул, Лоренцо сделал шаг назад и
сказал: «О боже, господин, я вам сочувствую, здесь можно
задохнуться, как в печке. Вставайте и благодарите господа, что он
дает вам сотоварища. Входите Ваше превосходительство!», сказал он
несчастному новому заключенному.
Тот в ужасе отступил при виде нагого человека, пока Казанова
впопыхах искал рубашку.
Новому показалось, что он попал в ад: «Где я? Великий Боже,
что за дыра! Жарища! Вонь! Кто там?»
Но едва разглядев, он воскликнул: «О! Это Казанова!»
Казанова сразу узнал аббата графа Томмазо Фенароли из Брешии,
любезного и богатого человека пятидесяти лет, любимца хорошего
общества. Он обнял Казанову, который сказал, что ожидал увидеть
здесь кого угодно, только не его, причем граф и Казанова
растроганно прослезились. Когда они остались одни, Казанова
сказал, что предложит ему свою постель в присутствии Лоренцо, но
он должен отклонить ее, а также не ждать, что камеру будут
убирать, он позже скажет ему о причине. Блохи, сверепствовавшие
ночью, принудили Казанову признаться, почему он не позволяет
убираться. Он все ему показал.
Какое тщеславие! Чтобы не быть принятым за грязнулю, он
бросает жизнь на кон и выдает тайну своей жизни и смерти.
Когда графа Фенароли через восемь дней освободили, они
поклялись в вечной дружбе. На следующий день Лоренцо произвел
расчет. Казанова получил четыре цехина, которые подарил жене
Лоренцо. 23 августа он увидел свою работу оконченной и назначил
побег на день святого Августина, на 27, потому что в этот день
собирался большой совет и в «буссоле» , в комнате, рядом с
которой он должен был прокрасться, чтобы спастись, не оставалось
никого.
Но днем 25 случилось нечто ужасное. Через сорок лет он дрожал
от одной мысли об этом. Он услышал шум задвижки, у него началось
столь сильное сердцебиение, что он подумал, что умирает. Он упал
на стул. Лоренцо сказал через глазок: «Поздравляю! Хорошая
новость!»
Он подумал, что освобожден, и уже боялся, что находка дыры в
полу вернет его назад. Лоренцо вошел и приказал идти за ним.
«Подождите, пока я оденусь.»
«Не надо! Вы только перейдете из этой гнусной камеры в
другую, где через два окна будете видеть пол-Венеции и сможете
ходить в полный рост».
Он чувствовал, что близок к обмороку: «Дайте мне уксусу и
скажите секретарю, что я благодарю трибунал за милость, но хочу
остаться в моей камере».
«Вы с ума сошли? Вас переводят из ада в рай, а вы
отказываетесь? Марш вперед! Я помогу перенести вещи и книги». Он
почувствовал себя легче, когда Лоренцо приказал сбиру перенести
кресло, где лежало его оружие.
Опираясь на Лоренцо, он прошел по двум коридорам и трем
лестницам в большой светлый зал, в левом конце его через
маленькую дверь в еще один коридор два фута шириной и двенадцать
футов длиной, где в углу была его новая камера. Зарешеченное
окошко смотрело на два других зарешеченных окна, освещавшие
коридор; через них он мог видеть Венецию до самого Лидо. Лоренцо
ушел, чтобы перенести вещи Казановы.
Как статуя сидел Казанова в своем кресле. Он не чувствовал
раскаянья, только сожаление от потерянных трудов и надежд. Он
считал это карой господней за то, что не убежал три дня назад.
Два сбира принесли его постель и ушли. Два часа они не
появлялись, хотя дверь новой камеры была открыта. Казанова
страдал от целой вереницы мыслей. Он страшился всего и
напрягался, чтобы достичь спокойствия духа, с которым можно было
вынести все. Кроме Свинцовых Крыш и Кватро, государственная
инквизиция владела еще девятнадцатью ужасными тюрьмами,
подземными камерами в том же Дворце Дожей для несчастных, которых
хотели приговорить к смерти, но не убивать. Их звали колодцами,
потому что в них на два фута стояла морская вода.
Наконец влетел Лоренцо, обезображенный яростью, он проклинал
всех святых и приказал Казанове немедленно выдать топор и другие
инструменты и назвать сбиров, которые ему тайно помогали.
Казанова хладнокровно ответил, что не знает, о чем говорит
Лоренцо. Басадона приказал обыскать его, но Казанова с
решительной миной встал, пригрозив сбирам и разделся догола:
«Делайте свою работу, но ко мне не прикасайтесь!»
Они обыскали его матрац, солому, сиденье кресла. «Вы не
хотите признаться, чем сделали дыру?»
«Если в моей камере дыра, то я признаюсь, что вы мне дали
инструменты, а я их вам вернул.»
Сбиры засмеялись. Басадона топал ногами, рвал на себе волосы
и как бешеный выбежал за дверь. Его люди принесли все вещи
Казановы, кроме лампы и куска мрамора. До того, как Лоренцо запер
камеру, он наглухо забил оба окна, так что воздух больше не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

несравнимых мемуаров, под его именем появилось еще около тридцати
сочинений, среди них стихи, переводы, пьесы, памфлеты, статьи и
даже утопический роман об экспедиции внутрь Земли («Икосамерон»).
Правда: ничего достойного внимания рядом с вольтеровской
комической историей «Микромегас», рядом с песнями Макферсона,
боевыми памфлетами Пэйна или драмами Лессинга, но все-таки
выражение неординарной личности.
Воспоминания, к которым Г.Кестен относился конечно
литературно-критически и сосредоточенно, составляют неистощимый
резерв материала; автор дополнительно обращается к авторитетам и
комментаторам. Может не всегда броситься в глаза многим читателям
множество иностранных имен в книге (их список составляет более
700); с другой стороны, не надо преувеличивать ученые амбиции
составителя. В главном он придерживается монографии о Казанове
Густава Гугитца. Кроме того он использовал соответствующие
публикации Шарля Самарана, Жозефа Ле Граса, Эдуарда Майньяла,
Германа Лепера, Франца Вальтера Ильгеса, Норберта Мулена,
А.Компиньи де Бордеса и изданием «Женские письма Казанове».
Вместе около дюжины названий, делающих возможными углубление,
критику и написание аутентичного романа-биографии.
Кроме многочисленных попыток второсортной литературы Герман
Кестен поразительным образом не упоминает никаких поэтических
последователей. Например, когда он рассказывает шельмовские
проделки героя в цитадели и сказку о смертельной дуэли с
офицером, он мог бы сослаться на достойную внимания
фантастическую переработку этого мотива в опере о Казанове
Альберта Лортцинга. Для изображенной любви с дочерью священника
Христиной и свидания с субреткой и подругой детства Терезой Ланти
имеется полное настроения соответствие у Хуго фон Хофмансталя: в
комедии «Возвращение Христины» он запечатлевает соблазнителя
Флориндо, который сосватал невесту капитану корабля Томазо, а в
драматическом стихотворении «Авантюрист и певица» он изображает
свидание между бароном Вайденштамом (Казанова) и Витторией
(Тереза), причем возлюбленные под конец расстаются. Конечно,
последовательность сцен не следует там историческому «прототипу»,
поэт выбрал псевдонимы, изменил факты (например, он привел эту
пару в середине века в Венецию, а не как «на самом деле» в 1760
году во Флоренцию), но освежил атмосферу и добавил
естественности.
Можно назвать другие литературные сочинения, могущие
послужить читателю для дополнения и углубления портрета.
Например, знакомство с беллетристикой было бы полезным для
представления последней фазы.
На одной из страниц книги находится замечание о разрешении
вечному страннику после восемнадцатилетнего запрета вернуться на
родину. «14 сентября 1774 года он высадился в Венеции. На данном
столь интересном пункте прерываются мемуары Казановы в двенадцати
томах». Хотя жадный до знаний человек жил после этого еще
двадцать четыре года, Кестен посвятил этому сроку всего десять
страниц!
Конечно понятно, что писатель действует при этом обдуманно,
предлагая по возможности напряженные переломные эпизоды. Среди
девятнадцати глав биографии есть три наиболее обширные: о
любовной и пасторальной игре с двумя монахинями из монастыря
Анджело на Мурано, о заключении и побеге из тюремной одиночки под
крышей венецианского дворца дожей, и о последующей лотерее и
жизни миллионера Казановы в Париже и Амстердаме. Здесь Г.Кестен
уделяет пересказу событий за шесть лет с 1753 по 1759 годы целых
164 страницы, то есть более трети книги. Однако, когда полтора
десятка лет спустя иссяк источник мемуаров, очевидно иссяк и
интерес и искусство автора-рассказчика.
Именно об опыте стареющего авантюриста написаны (кроме
научной специальной литературы) по меньшей мере три
художественных произведения. Артур Шницлер в новелл «Возвращение
Казановы» ведет речь о последних месяцах его изгнания. Правда, он
«свободно относится» к точным обстоятельствам и перемешивает всю
хронологию. В то время, как герой женщин на самом деле безупречно
умеренно ждал в Триесте возврата, писатель изобретает ему «на
пятьдесят третьем году жизни» (то есть в 1778) остановку в
Мантуе, где он делает попытку завоевать образованную девушку
Марколину, будучи гостем сельского помещика (нехороший выбор
имени, так как Марколина в реальной истории Казановы играет роль
возлюбленной и сообщницы). Несмотря на это сочинение содержит
воспоминания о прожитых годах (о встречах с монархами Фридрихом и
Екатериной) и, вообще говоря, могло быть в действительности. Мы
сопереживаем пятидесятилетнему Казанове, который, хотя еще
влиятелен как игрок и «рассказчик своих приключений», но вряд ли
как мужчина и человек. Лишь переодетым и в темноте он решается
посетить перехитренный предмет желания, чье счастье он в конечном
счете разрушает убийством настоящего избранника на дуэли.
Великолепный литературно-психологический этюд об утонченном
отъявленном сладострастнике, но также об одиночестве и
вырождении, о боязни лишиться иллюзий, о завистливой полемике с
Вольтером и конечной службе шпионом инквизиции.
Другой портрет пожилого Казановы сотворил Луис Фюрнберг в
«Моцарт-новелле»; он следует при этом до некоторой степени фабуле
повести Мерике «Моцарт на пути в Прагу» и описывает вечеринку
художников за день до премьеры «Дон Жуана» 28 октября 1787 года.
Заимствуя идеи из книги А.Г.Мейснера «Картины рококо», он
изображает вероятный разговор между композитором, его
либреттистом да Понте и старым волокитой в салоне Душека и ночной
диспут между музыкантом и нашим шевалье о положении художника в
обществе. В связи с этим интересно, что исторический Казанова
предположительно корректировал либретто оперы о Дон Жуане и
ссылался на прямое соотношение (иронично обыгранное Фюрнбергом)
между мрачно-демоническим и веселым соблазнителем.
Заметным вкладом в житие венецианского обывателя является

эссе Стефана Цвейга, которому удались тончайшие объяснения,
свидетельствующие о знании души. Он осветил при этом «годы во
тьме» и осязаемо описал, как этот Хомо эротикус в «годах стыда»
превращается из «фаллического триумфатора» и самоусладителя в
паразита и вынюхивателя-шпиона; как забавляющийся, флиртующий
повеса внезапно начинает работать седым библиотекарем в богемском
замке Дукс и пишет мемуары ежедневно по тринадцать часов.
Биографическая попытка Цвейга о наивном «поэте» собственной жизни
конечно была известна Герману Кестену, так как он считал автора
своим «поэтическим» другом, но он ему не следует и, очевидно, не
вдохновлялся им.
Хотя настоящее жизнеописание бесспорно свидетельствует о
внутренней связи с художественной литературой о Казанове, книга
Кестена является образцовым сочинением, которое по существу
остается в силе несмотря на новые публикации. Для сравнения
сошлемся на монографии о Казанове Джеймса Ривза Чайльдса (1960),
Роберто Джервазо (1974) и Луиджи Бакколо (1979), которые пытаются
раскрыть исторический фон и дать доказательство, «что ни один из
образов мемуаров не является фантазией автора» (Чайльдс).
Соответственно, раскрываются псевдонимы, разыскиваются прообразы
и устанавливаются точные даты. Теперь многие подробности текста
Кестена можно уточнить, например, встреча авантюриста с
возлюбленной юности Люсией произошла не через 20, а через 16 лет,
константинопольский эпизод сократился с «нескольких месяцев» до
четырех недель, но речь идет о мелочах. Лишь одно важное
замечание в предисловии с тех пор устарело: то, что
«неиспорченный текст» энциклопедии соблазнителей «до сих пор не
опубликован». Полное издание французского оригинала «Истории моей
жизни» появилось, наконец, в 1960/62 годах; тогда же под
редакцией Гюнтера Альбрехта в издательстве «Густав Кипенхойер»
(Лейпциг) вышел немецкий перевод в двенадцати томах.
Вероятно, Герман Кестен ответил бы на вопрос о сути Казановы
в слишком традиционном смысле, если бы он позволил разрастись в
биографии «захватывающим дух» эротическим приключениям героя. Но
он плутовски поднял знаменитого бонвивана и соблазнителя в ранг
художника любви, юмориста и «благодетеля человечества», и дал
возможность к приятному разговору и чтению особого сорта в смысле
своего примечания: «Я верю в гуманность и считаю возможным, что
люди будут жить друг с другом в мире и цивилизованно».

Эберхард Хильшер

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

руку, запросил пощады.
Это была первая дуэль Казановы — против заведомого шулера и
против литератора. Он пошел домой, спал великолепно и утром
покинул Падую по настойчивому совету своего «отца» Брагадино.
Дороги Казановы вели тогда из игорного зала в закладную
контору, на пути он встречал прелестных женщин, влюблялся,
нуждался в свежих деньгах и потому шел снова в игорный зал из
чистой скупости, хотя был расточителен, объяснял он; так как у
него ничего не было, он должен был выиграть, а игорный выигрыш он
ни ставил ни во что и с удовольствием тратил его на женщин.
Веселая жизнь! Однако, у него всегда были долги, потому что он не
мог остановиться, ни когда выигрывал, ни когда терял. Брагадино
дал хороший совет. В казино в Ридотти держать банк имели право
только нобили, с большими париками на голове, в мантиях и без
масок.
Однажды серым утром января 1747 года Казанова был на пути в
Тревизо, где хотел заложить бриллиантовое кольцо стоимостью в
пятьсот цехинов, потому что у ростовщиков в Венеции деньги
обходились дороже. Он был должен двести цехинов и обратился за
советом к госпоже Манцони, ее содействием одна дама одолжила ему
кольцо.
На набережной он увидел гондолу с двумя гребцами, которая
вот-вот отправлялась в Местре, с богато разодетой молодой
женщиной, которую он так страстно разглядывал, что гондольер
кивнул, поняв что Казанова ищет дешевой оказии в Местре.
Казанова пристально посмотрел в прелестное лицо женщины,
взошел в гондолу и заплатил двойную цену за проезд, чтобы не
взяли никого больше, поэтому гондольер называл его экселенца, а
старый священник хотел уступить место рядом с женщиной; Казанова
вежливо отказался так как не был нобилем.
«Но вы наверное священнослужитель?»
«Нет, барышня, я только писец адвоката!»
«Я рада. Мой отец всего только арендатор. А это мой дядя,
священник из Пр. (Преганциоло? Предацци?) Там я родилась и
выросла, единственный ребенок и наследница отца, который умер, и
матери, о которой врач к моему горю сказал, что она уже не
поднимется.»
«Милая Христина», сказал священник, «наверное, ты тревожишь
господина?»
«Но разве я не взошел сюда, привлеченный красотой вашей
племянницы, дорогой священник?»
Дядя и племянница при этом громко засмеялись, и он посчитал
этим людей немного простоватыми. Дядя, несмотря на ее протесты,
рассказал, что она заметила: «Посмотри-ка на этого приятного
молодого человека, он гневается, что не едет с нами.»
Она толкнула дядю на этих словах.
«Я не думал, что нравлюсь вам, но после этих слов отваживаюсь
сказать, что нахожу вас прелестной.»
«Многие венецианцы делали мне комплименты, но ни один не
посватался. Я была в Венеции четырнадцать дней, чтобы найти
жениха. Я хотела бы жить в Венеции.»
«У этой девушки четыре тысячи дукатов», сказал дядя. «Хорошая
партия! Но кто ей нравится, тот не сватается. Кто сватается, тот
не нравится.»
«Четырнадцать дней в Венеции! Это же слишком мало!»,
воскликнул Казанова. Он был бы счастлив взять в жены эту девушку
на этом самом месте, даже если бы у нее не было пятидесяти тысяч
талеров. Но вначале он должен узнать ее характер.
«Характер?», спросила она. «Вы имеете в виду красивый почерк?»
«Нет, мой ангел. Она заставляет меня смеяться. Я имею в виду
свойства сердца. Уже три года я ищу жену, и хотя нашел несколько
почти таких же прелестных девушек, все с хорошим приданным, но
через два или три месяца у них выявлялись недостатки.»
«Что же вам не нравилось?»
«Одна не выносит детей, другая слишком тщеславна, третья —
монашка, четвертая глупа, пятая печальна. Одна не хотела
целоваться, другая чересчур красилась.»
На каждом пункте Христина серьезно уверяла, что у нее этого
недостатка нет. Она носила в черных косах золотые заколки и
шпильки, золотую шейную цепочку двадцатикратного переплетения и
широкие, массивные, золотые кольца, всего больше чем на сто
цехинов.
Священник хотел идти в Тревизо пешком, но племяннице нужно
место в коляске. Тогда Казанова предложил им «свою»
четырехместную коляску. В Манджера он приказал подать завтрак, а
тем временем нанял красивую коляску. Священник пошел к мессе.
Казанова попросил помолиться за них и дал ему за это серебряный
дукат, за что священник хотел поцеловать ему руку.
Наконец Казанова подал руку племяннице, иначе он прослывет
неучтивым. Она взяла его руку. «Что же станут говорить теперь?»
«Что мы влюблены и составляем прекрасную пару!»
«А если нас увидит ваша подруга?»
«У меня нет ни одной, я никого не хочу, во всей Венеции нет
никого красивее вас.»
«Жаль, я не приеду больше в Венецию, и уж конечно не на шесть
месяцев нужных вам, чтобы изучить кого-нибудь.»
«Я возмещу все издержки!»
«Тогда скажите это дяде!»
«За шесть месяцев вы хорошо изучите меня.»
«Я уже хорошо знаю вас.»
«И вы сможете ко мне привыкнуть?»
«Наверное.»
«И полюбить меня?»
«Очень, если вы станете моим мужем!»
Он был поражен, восхищен. Ее шелковое платье, золотое шитье и
браслеты, ее фигура, красивая грудь, красивые ноги, тонкие
лодыжки, ее походка, свободные движения, очаровательный взгляд —

переодетая принцесса! А как она наслаждается тем, что нравится
ему! Она четырнадцать дней была в Венеции, и не нашлось никого,
кто бы женился на ней или по крайней мере соблазнил?
Ее прелестям он хотел «принести блистательное почитание на
свой лад».
В Тревизо он пригласил их на ужин и обещал поездку в Пр. при
луне в своей коляске. Он разжег огонь, заказал хорошую еду, и
уговорил священника отнести в ломбард бриллиантовое кольцо, так
как он не хочет показываться в ломбарде. Так на целый час он
остался наедине с Христиной. Несмотря на свои желания, он не
пытался получить даже единственный поцелуй. Он лишь возбуждал ее
легкомысленными речами и чувственными историями. Священник
вернулся с кольцом, из-за праздника Пресвятой Девы его можно
заложить лишь послезавтра. Казанова уговорил добряка снова
сходить туда: когда другой человек принесет то же самое кольцо,
может возникнуть подозрение. Священник пообещал.
Казанова остерегался использовать в этот день даже малейшую
ее благосклонность, чтобы не лишиться доверия. Он хотел уговорить
священника поместить племянницу за счет Казановы в приличный дом
в Венеции. Священник согласился. Казанова обещал все устроить за
восемь дней. В это время он будет ей писать и надеется на ответ.
Она призналась, что умеет только читать, но не писать. Ни одна
девушка в ее деревне не умеет писать.
Но в Венеции высмеивают людей, не понимающих по-писанному.
Христина печально сказала, что за восемь дней ей не научиться.
Священник утверждал, что за четырнадцать дней это возможно. Она
обещала быть прилежной.
Кристина была засоней и Казанова уговорил священника выехать
за час до рассвета, так он сможет вовремя попасть к мессе. Он
попросил хозяйку разжечь для него огонь в соседней комнате. Но
священник возразил, что вполне удобно он может спать с
племянницей в одной постели, а Казанова в другой. Они не будут
раздеваться, а Казанова может и раздеться и утром остаться
полежать.
Христина возразила, что может спать только раздевшись. Ей
нужно только четверть часа для ночного туалета.
Не будет ли она спать с дядей нагою? «Телесный разум»
Казановы противился этому представлению. Он заказал самый лучший
ужин. Когда он вернулся, Христина гладила щеки своего
семидесятилетнего дяди. Добряк смеялся.
«Она ласкает меня, потому что хочет дождаться здесь моего
возвращения. Говорит, что завтра утром вы будете как брат и
сестра. Я верю ей. Но она не подумала, что может быть вам в
тягость.» Казанова успокоил его. Он уверил дядю, что утром она
будет под его защитой.
Казанова был так возбужден, что кровь ударила ему в голову.
Четверть часа у него шла носом кровь. До конца дня священник
уехал по своим делам. Казанова не выказывал ни малейшей свободы.
Он рассказывал слегка завуалированные сладострастные истории, а
когда она что-нибудь не понимала, то притворялась, что понимает
все. За ужином он учил дядю и племянницу есть устриц и трюфели.
Они пили вино из Гатты, которое веселит, но не опьяняет. Легли
около полуночи.
Казанова проснулся засветло, когда священник уже ушел, а
Христина все еще спала в постели. Он весело пожелал ей доброго
утра. Она проснулась, засмеялась и приподнялась на локтях.
«Моя дорогая подруга. Ты прекрасна, как ангел. Я умираю от
желания поцелуя.»
«Дорогой друг. Подойди и поцелуй меня!»
Он выпрыгнул из постели. Из приличия она откинулась назад.
Утро было холодным. Он был влюблен. Стихийным движением он лег в
ее объятья. Они отдались друг другу, не успев осознать это. Она
была счастлива и слегка смущена. Он сиял, удивленной победой,
достигнутой без сопротивления. Не в силах говорить, на несколько
минут она отдалась его поцелуям. На мгновение она стала
серьезной. Но природа и страсть затопили все.
Через час они нежно посмотрели друг на друга.
«Что мы сделали», спросила она мягко.
«Мы поженились.»
«Что скажет дядя?»
«Он узнает об этом только после того, как обвенчает нас в
церкви.»
«Когда?»
«Когда все будет готово.»
«Это долго?»
«Наверное, месяц.»
«Во время поста не венчают.»
«Я получу разрешение.»
«Ты не обманешь?»
«Нет. Я преклоняюсь перед тобой.»
«Тебе не нужно много времени, чтобы узнать меня?»
«Я знаю тебя всю. Ты сделаешь меня счастливым.»
«А ты меня?»
«Я надеюсь на это.»
«Мы пойдем к мессе. Кто мог подумать, что не в Венеции, а на
пути оттуда я найду мужа?»
Днем оба стали серьезными. «Почему?», спрашивали они друг
друга.
Он не сказал ей всю правду. Он стал перед обязательством,
«которое не было ему не по вкусу», но выглядело слегка поспешным.
Он уже раскаивался. Это его огорчало. «Доброе создание» не должно
стать из-за него несчастным. Она сделала себе маску, он повел ее
в комедию, в игорное казино. Впервые она видела игорный банк. Он
дал ей десять цехинов и показал, как надо ставить. Она не знала
карты, но за час выиграла сто цехинов. В своей комнате они
сосчитали деньги. Когда она поняла, что все принадлежит ей, все
это казалось сном.
Они радостно поели и любили друг друга. Под утро он ушел в
свою постель, чтобы священник не застал их вместе. Он разбудил
Казанову, который дал ему кольцо, и через два часа вернулся с
деньгами. Молодые люди сидели у огня. Христина подбежала обнять
дядю и показать выигранные деньги. Он благодарил господа. Разве
этим детям не предопределено сделать друг друга счастливыми?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

наступил на мягкий предмет, заметил зеленый конверт, наклонился,
чтобы поднять и неожиданно для себя столкнул его в щель на
ступеньке, так что достать не смог. Эстер сказала со смехом, что
в своем великолепии он не похож на себя. Но вскоре он понял, что
отец и дочь расстроены. Хопе сказал, что несчастье невелико, у
него есть блестящая возможность перенести свои потери с
терпением. Он потерял на улице толстый конверт, который лучше
было оставить дома, ведь он нужен только завтра. В нем был
вексель на большую сумму, который следовало учесть, кроме того
банкнота английского банка большого достоинства, деньги будут
потеряны, так как все бумаги на предъявителя.
Казанова был весьма доволен, но не показал вида. Он не
сомневался, что потерянный конверт тот, что он по несчастью
сбросил под лестницу. Его первая мысль была о каббале. Повод был
прекрасен. Он покажет хозяину дома возможности своего оракула.
Какое чудо может быть так просто устроено?
После кофе он спросил, хотят ли они играть в карты. Эстер
хотела строить пирамиду. Этого хотел и Казанова. Она сразу
спросила, где отец потерял конверт. Он позволил ей построить
пирамиду. Первый ответ гласил, что конверт еще не найден никем.
Она повисла у отца на шее. Она уверена, что они найдут конверт.
Но Казанова сказал, что оракул останется нем, если она не
поцелует его столько же, сколько и отца. Она с охотой
согласилась.
«Счастливое время», вздыхает старый Казанова.
Наконец, с помощью пирамиды они узнали, что конверт упал в
щель на пятой ступеньке входной лестницы. Они пошли туда.
Господин Хопе показал щель, через которую он мог упасть, зажег
свечу и достал конверт между бочками. Открыв его, он показал
Казанове сорок тысячефунтовых банкнот. Два он дал дочери, а два
заставил принять Казанову, который отдал их на хранение Эстер.
Они радостно поднялись и говорили только об оракуле.
Хопе обещал помочь выручить двадцать миллионов, он и Эстер
пригласили пожить у них. Когда Хопе ушел в кабинет, он просил
Эстер о поцелуе.
«Вы любите меня? Найдите подходящий момент, чтобы
посвататься. Можете не страшиться отказа.»
Хопе хотел назавтра купить на бирже судно за триста тысяч
гульденов. Казанова спросил оракула. Какой сюрприз! Он сам задал
вопрос, сам построил пирамиду, радуясь, какую колоссальную
глупость он может предотвратить. Эстер легко могла перевести
ответ в слова и сделала это. Ответ гласил: вы не должны ни
бояться, ни медлить. Раскаянье было весьма болезненным. Хопе
обнял Эстер и обещал Казанове десять процентов дохода.
На другой день он перебрался к Хопе. Эстер овладела им
полностью. Но у нее были принципы, а у него нет, он шел от
честной неудовлетворенной любви. Четыре-пять дней спустя Хопе от
своего имени и от имени семи других купцов предложил за его
двадцать миллионов франков в акциях десять миллионов франков
наличными и семь миллионов в бумагах, дающих пять-шесть
процентов, со скидкой в один процент за посредничество, кроме
того отказ от миллиона двухсот тысяч гульденов, которые
французская Индийская компания должна Голландской Индийской
компании.
Господин де Булонь призвал его вернуться в Париж, если он не
заимеет лучших предложений.
Он тотчас бы поехал в Париж, но представился случай быть
пророком против своей воли: на бирже узнали, что судно, купленное
господином Хопе за триста тысяч гульденов, пришло в Мадрид. Хопе
тотчас застраховал на небольшую сумму его плавание от Мадейры до
Текселя. Казанова уже мог распоряжаться своими десятью процентами
дохода.
«Теперь», сказал ему Хопе, «вы достаточно богаты, чтобы
сравняться с нами, и благодаря своей каббале, вы в несколько лет
будете еще богаче. Я стану вашим агентом, мой друг, вашим
пайщиком, а вы станете моим сыном, если моя дочь захочет этого и
вам понравится.»
Эстер сияла от счастья. Но непреодолимое сопротивление любому
браку заставило его надолго замолчать, наконец он высказал
благодарность и любовь, только вначале он должен быть в Париже
из-за своих правительственных дел, после возвращения в Амстердам
его судьба решится. Этот длинный доклад понравился всем: Хопе,
его дочери и Казанове.
Через восемь дней Хопе предъявил ультиматум: Франция теряет
девять процентов, Казанова свои комиссионные.
Казанова написал д’Аффри и Шуазелю, что он не может
заработать на таких условиях, и его издержки тотчас должен
компенсировать Версаль. Он проводил все дни с Эстер, каждый день
все влюбленнее и несчастнее. Она любила его, но больше из
принципа, чем из темперамента, и позволяла лишь то, что ничего не
значит: поцелуи. Желание приводила его в ярость. Как все так
называемые порядочные девушки, она говорила, что он конечно не
женится, если она до того даст ему счастье. Как жена она будет
принадлежать ему полностью. Наверное, у него есть сентиментальные
связи в Париже. Он признался в этом, желая потерять все, лишь бы
добиться ее.
Он лгал. Он не мог представить свою жизнь в Голландии. Через
десять-двенадцать дней д’Аффри написал, что он должен быть готов
продать королевскую движимость частями за восемнадцать миллионов
двести тысяч франков.
Наступил час расставания. Эстер дала ему легко доставшиеся:
двести фунтов стерлингов, пятьдесят сорочек, пятьдесят платков,
вексель отца в сто тысяч гульденов на парижский банк и расписку
на двести тысяч гульденов, которые он мог занять у банка.
Не любовь к Манон Балетти, говорит он, а глупое, смешное
тщеславие блистать в Париже побудило его покинуть Голландию.
Через пятнадцать месяцев после Свинцовых Крыш он все еще не

изменился. Некоторые моральные болезни так же неизлечимы, как и
физические. Он поклялся Эстер вернуться к концу года.
В Гааге он завершил дело с послом и обедал с Терезой, которая
в Роттердаме должна была передать ему сына. Он купил у Боаса
бриллиантов и камней на сорок тысяч гульденов. Он любил
драгоценности и при случае торговал ими.
В Париже он снял роскошное жилище на улице Монторгейль и
разыскал Берниса, который отправил его в Версаль к Шуазелю и
Булоню. Он совершил чудо, пусть они удивятся и отстанут от него.
Шуазелю он может сказать, что Бернис посылает паспорт Вольтеру,
которого король делает своим камергером.
Вместо Версаля Казанова вначале направился к госпоже д’Урфе.
Ее гений уже предсказал его появление. Она задрожала от радости
при новости, что он привез из Голландии двенадцатилетнего
мальчика, которого хочет отдать в лучшую школу Парижа.
«Кто он? Как его зовут? Я должна его видеть! Почему вы не
взяли его с собой? Он говорит по-французски?» Казанова хотел
привести его послезавтра.
В Итальянской Комедии он нашел Сильвию с Манон в их ложе. На
поздравление Сильвии он сказал, что работал в Голландии для
Манон. Манон опустила глаза.
В одной из лож амфитеатра но увидел госпожу К.Ц.В. с
семейством. Она была гречанкой, вдовой англичанина, от которого
имела шестерых детей. По ее настоянию он незадолго до смерти
принял католичество, чтобы спасти свою душу, тогда как она и ее
дети вскоре после его смерти, стали прихожанами англиканской
церкви, чтобы спасти наследство в сорок тысяч фунтов стерлингов.
Пять лет назад в Падуе Казанова был влюблен в старшую дочь,
когда они вместе играли комедию в любительском театре. Несколько
месяцев спустя госпожа К.Ц.В. отказала ему в Венеции от дома. Но
он в то время был занят К.К., М.М. и девушкой К.Ц.В., которой
было лишь пятнадцать лет и которая была совершенной красавицей,
прекрасно сложенной, ученицей Альгаротти, камергера Фридриха II
Прусского.
Густав Гугитц и Шарль Самаран доказали, что под инициалами
К.Ц.В. скрывалась Джустиниана Винн, позже ставшая графиней
Орсини-Йозенберг, женой австрийского посла в Венеции. Она
родилась в Венеции в 1736 году, как дочь Анны Гаццини и сэра
Ричарда Винна, который женился на Гаццини только три года спустя.
Джустиниана сразу узнала его, ее мать махнула ему веером, он
подошел к ним, они пригласили посетить их в отеле Бретань (как
пишет Казанова, или отель Голландия, следуя письму Джустинианы к
Меммо). Джустиниана в двадцать лет была очень хороша. Его любовь
проснулась одним ударом. Он предложил ей свои услуги. Джустиниана
знала о его богатстве из его письма к Андреа Меммо на шестнадцати
страницах.
«Мы очень рады», сказала она, «потому что всегда любили вас.»
В это момент пришел господин Ла Попиньер, генеральный
арендатор, который в своем замке «Зверинец Пасси» принимал
эстетов, финансистов, актеров, музыкантов и прекрасных женщин, а
также имел частный оркестр, дирижером которого был Рамо. Он
сказал, что Казанова устроил хаос на парижской бирже.
На обед Казанова пришел к Сильвии, где был встречен радостно,
как родственник. Ему казалось, что их верной дружбе он обязан
всей своей удачей. Он подарил ей бриллиантовые сережки за
пятнадцать тысяч франков, которые она сразу передарила Манон.
Марио он дал золотую трубку, своему другу Балетти табакерку с
эмалью, часы с боем младшему брату, которого он очень любил. Луи
Йозеф Балетти стал танцмейстером в Карлшуле в Вюртемберге, где
учил танцам Шиллера. (Два его письма из Людвигсбурга найдено в
Дуксе).
Шуазель спросил Казанову, не захочет ли он вести переговоры о
новом займе под четыре процента, а когда Казанова спросил о своей
выгоде, то сказал, весь мир говорит, что он заработал двести
тысяч гульденов.
«Полмиллиона франков были бы неплохим началом, но речь не об
этом. Я говорю о своем праве на комиссионные.» Но господин де
Булонь лишь иронически смеялся над требованием Казановы в сто
тысяч гульденов. Известно, что у Казановы триста тысяч гульденов
в векселях на предъявителя.
Казанова пошел в небольшие покои, где маркиза де Помпадур
проводила балетные пробы. Она его сразу увидела, поздоровалась и
сказала, что он удачливый посредник, господа «там внизу» не знают
ничего достойного. Она все еще помнила его слова в театре
Фонтенбло, сказанные восемь лет назад.
Бернис советовал и далее совершать хорошие сделки для
правительства, и сказал, что Ла Поплиньер женится на мисс Винн.
Дома оказалось, что его новый воспитанник исчез: его забрала
благородная дама, он понял, что это была госпожа д’Урфе.
Он посетил семейство Винн. Джустиниана за час заняла в его
сердце место Эстер, но «только потому Эстер отсутствовала.»
Склонность к Манон Балетти не могла удержать его, чтобы не
влюбиться в другую. «В сердце соблазнителя любовь умирает, если
не получает питания, это разновидность чахотки», признается
Казанова. В самом деле, в Дуксе найдено письмо сводницы Брюне тех
же лет, которая предлагает ему недавно привезенных в Париж
молодых девушек.
Маленького Йозефа он нашел в руках госпожи д’Урфе. Она
позволила ему спать с собой, но сразу откажется от этого
удовольствия, если он будет непослушным.
Казанова нашел это превосходным, мальчишка сильно покраснел.
Позже пришел Сен-Жермен и сел за стол, не есть, а говорить. Он
рассказывал невероятные вещи, всегда являясь очевидцем или героем
своих историй. Казанова в голос засмеялся, когда Сен-Жермен
рассказал, как обедал с отцами города Триента. Казанова говорит в
мемуарах, что временами перенимал эту технику Сен-Жермена.
Госпожа д’Урфе рассказала Казанове, что будет ждать
созревания Йозефа, когда она наверное возродиться в Йозефе. Она
отдала его в аристократическую школу, где были ее племянники, и
дала ему имя графа Аранда.
Тиретта посетил Казанову в красивой карете, графиня
Монмартель напрасно предлагала ему свои прелести и богатства в
приданое, если он на ней женится.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71