Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Бусчини, маленькую портниху, считавшую Казанову великим
человеком, у которого есть сердце, дух и мужество.
В Венеции в 1775-1778 годах Казанова опубликовал перевод
«Илиады» рифмованными восьмистрочными стансами, но только три
тома, которые кончаются смертью Патрокла. Первый том посвящен
генуэзскому маркизу Карло Спиноле, у которого Казанова короткое
время был секретарем; второй — графу Тилне; третий — Стратико; в
архиве Дукса сохранилась рукопись четвертого тома. Этот архив был
позже переведен в замок Хиршберг. Кроме того там находятся
переводы отдельных песен «Илиады» на венецианском диалекте. В
1779 году Казанова новый памфлет против Вольтера: «Scrutino del
libro Eloges de M. de Voltair par differents auteurs», Венеция,
1789. («Избранное из книг похвалы Вольтеру различных авторов»). В
1780 году появляются «Opuscoli Miscellanei» и театральный журнал
«Le Messeger de Thalie» («Вестник Талии»), в 1782 году «Di
Anedotti Viniziani» («Венецианские анекдоты») и памфлет «Ne amori
ne donne ovvero la Stalla repulita». В нем Казанова нападает на
Карло Гримани и других патрициев. В споре и диспуте между неким
Карлетти и Казановой Гримани признает Казанову неправым и велит
молчать. Памфлет чрезвычайно остр. После него Казанова может
покинуть Венецию. Он излечился от своей тоски по родине.
«Мне пятьдесят восемь лет, я больше не могу путешествовать
пешком, а теперь идет зима, и как только я подумаю начать снова
мою жизнь авантюриста, то смеюсь, посмотрев в зеркало.»
В январе 1783 года он едет в Вену. Он был беден и вызывал
подозрение. У него была слава политического эмигранта и
мошенника. Он бродяжничал по Австрии, Голландии, Парижу. Всплыли
старые большие прожекты: он хотел основать газету, построить
канал между Байоной и Нарбонном, устроить путешествие на
Мадагаскар, он интересовался братьями Монгольфье. В Париже он
пробыл два месяца. В Вене он стал секретарем венецианского посла
Фоскарини. Он снова ходил на балы, на праздники, в хорошее
общество. В шестьдесят лет он танцевал как юноша и хотел жениться
на молодой девушке. Но тут Фоскарини умер. Казанова в бедности
сидел в Теплице, когда о нем узнал молодой и очень богатый граф
Вальдштайн, племянник князя Шарля де Линя. Оба знали Казанову по
Парижу. Вальдштайн сочувствовал Казанове и предложил ему пост
библиотекаря в своем богемском замке Дукс (Духов), с тысячей
гульденов в год, коляской и обслуживанием.
Благодаря ему старый авантюрист получил сострадание и
удовольствия; должно быть молодой граф был его породы, фривольный
и двусмысленный, кавалер и игрок, грубый и изящный, полный
бравурности и безумства. Граф Ламберг с полным правом поздравил
Казанову письмом в марте 1784 года с таким меценатом — такому
графу подходил такой библиотекарь. Мать Вальдштайна сердилась,
что в тридцать лет ее сын все еще не был серьезным человеком.
Лоренцо да Понте, друг, земляк и критик Казановы, сообщает ему в
марте 1793 года: «Граф Вальдштайн ведет в Лондоне весьма темное
существование: плохо живет, плохо одевается, плохо обслуживается;
всегда в пивных, всегда в борделях, всегда в кофейнях, с
бездельниками, с ленивцами, с … Но не забудем другое: у него
сердце ангела, превосходный характер, но нрав еще бешенее, чем
наш.» (Архив Дукса)
Библиотека Дукса составляла сорок тысяч томов. Замок был
роскошен. Старый шестидесятилетний итальянец, оставивший позади
дюжину жизней, дореволюционный революционер, шагавший по жизни в
менуэте, суперромантик с канувшими в бездну (и мнимыми)
придворными манерами, с отблеском всей высшей аристократии
Европы, из всей Европы высланный, с колоссальным
словоизвержением, с гротескной для невежд начитанностью,
цитировавший Горация и Ариосто, королей и Вольтера, не подходил к
немецко-богемским душам гайдуков и характерам камердинеров. Его
претензии не подходили к его должности, его должность не
подходила ему. Он был похож на заколдованное существо из сказки,
но того воскресшего героя, который раз в неделю, в месяц, в год
становится принцем, но выглядит чудовищем. Колдовство начиналось,
когда Вальдштайн был в замке, тогда для пиров, охоты, салонных
разговоров в замок собирались князья, графы, музыканты,
литераторы, иностранцы. Тогда старый авантюрист блистал, почти
шести футов ростом, костистый итальянец с широкими жестами,
длинной шпагой, поддельными украшениями, элегантными манерами
Тальми, навсегда пропавшей в мире любезностью и французской
придворной речью, в одеждах с истлевшей элегантностью, с умом,
лучащимся, как и у большинства гостей, с остроумием, равным
остроумию лучших гостей, например, дяди Вальдштайна,
блистательного князя Шарля де Линя, который принадлежал к
умнейшим людям и писателям этого остроумного столетия.
С персоналом замка Вальдштайна Казанова был в состоянии
перманентной войны, ведущейся на нервах и шедшей весьма пошло,
как только и могут эти насекомые души.
Среди графского обслуживающего персонала неопределенная
должность Казановы ставила его посередине между слугами и
господами. И слуги, и господа рассматривали его как равного. Он
жаловался богу и миру на домоправителя Лезера, управляющего
Фельткирхнера, врача О’Рейли, курьера Видерхольта, прачку
Каролину, на кучера и камердинера, на служанок и графов. Мать
Вальдштайна писала ему: «Я сожалею, монсиньор, что Вы вынуждены
жить с таким сбродом, в таком плохом обществе, но мой сын не
забыл, чем он Вам обязан, и я уверена, что он даст Вам то
удовлетворение, лишь стоит Вам его потребовать.»
Казанова писал: Дукс для многих мог бы быть раем, но не для
него. Однако, то что стало в конечном счете экстазом его
старости, было независимым от его жилища. «Когда я не сплю, я
мечтаю, а когда устаю от мечтаний, я черню бумагу, читаю и
отвергаю большую часть того, что набросало мое перо.»
Полный сострадания к себе, полный тоски по своей молодости,
полный подозрения к новому наступающему девятнадцатому столетию и

вспыхнувшей буржуазной революции, полный злобы на свою
импотенцию, на разрушения, производимые временем, на
невозвратность удовольствий жизни, полный ненависти к смерти,
этот сильный, красноречивый, пышущий жизнью старик был в
состоянии этой жизнью, остатком этой жизни насладиться стократно,
с чудовищным аппетитом к бытию и прекрасным аппетитом за столом,
хотя у него и были зубы из фарфора, парик и подагра в костях. Он
был гурманом, влюбленным во всех красивых женщин, во всех
остроумных мужчин, влюбленным в книги всех времен, влюбленным в
большой свет и малый, в королей и герцогов, в шулеров и
шарлатанов.
Княжеская роскошь, сверкающие столы и сияющее общество — это
было его миром. Экстравагантность Вальдштайна — это был его вкус.
И когда этот библиотекарь в кругу князей становился центральным
пунктом, когда весь свет с полным правом прислушивался к его
знаменитым в семи станах анекдотическим случаям, к его
увлекательным рассказам со всего света, к его богатым и глубоко
комическим воспоминаниям, к его покалывающим все чувства
сексуальным приключениям, тогда старик наслаждался своим
первородством со всей могучей суетностью своей натуры. У кого
было так много шарма, такая пронзительная память, такие
разносторонние и всегда свежие знания, как не у этого
попутешествовавшего старца, героя всех приключений, знакомого
всех современников, постельного друга многих красавиц столетия!
В жизни прожорливый читатель, он в конечном счете сделал из
этого свое счастье — читать, изучать и, более всего, писать обо
всем на свете, даже похоронную речь на смерть любимой собачки
Мелампиги (Чернозадки).
Неустанно он вел громадную переписку с Ламбергом и де Линем,
с подругами последних лет графиней Сесилией Роггендорф и Элизой
фон дер Рекке, со своим венецианским постельным сокровищем
портнихой Франческой Бусчини, с Опицем и Да Понте, с княгиней
Клари и княгиней Лобковиц, с Дзагури и графом Кенигом. Он
принимал своих друзей и посетителей графа Вальдштайна, и
посетителей знаменитой библиотеки, к которым принадлежали кроме
прочих Шиллер и Гете. На богемских водах и в Праге он встречал
весь мир.
Очевидно временами великий прототип путешественников больше
не выдерживал. Вечный беглец внезапно срывался из Дукса: он искал
удовольствий и приключений, женщин и новых людей, новые города и
новую работу — в Праге, Гамбурге, Дрездене. Но никто не хотел
сделать его директором театра, никто — библиотекарем большого
города. Герцог Ваймара совсем не был восхищен, когда некий старый
итальянец болтал о Гете и Шиллере. Никто не дарил ему кошельков с
дукатами. Бедным и погасшим возвращался он в свою богемскую
ссылку и снова писал письма и брошюры, дьявол-отшельник.
Что удавалось ему не полностью и лишь на короткие периоды в
его блестящие годы, то удалось теперь: он завоевал уважение и
изумление лучших людей своего времени. Шарль де Линь причисляет
его к пяти-шести интереснейшим людям, с которыми он познакомился
за долгую жизнь.
Опиц нашел в нем одного из тех благословенных философов, чьей
родиной является вся земля и которые в королях ценят лишь людей.
Граф Ламберг называет его «человеком известным в литературе,
человеком полным глубоких знаний». Казанова стал гроссмейстером
писательской клики, человеком элиты, тихим гением с мировой
славой в самом малом, но в самом лучшем круге.
Он даже начинает любовную переписку или лучше сказать
любовную связь по переписке, которая трогательна в старом
развратнике и рисует его как доброго человека, как бескорыстного
друга, как благодетеля, каковым он достаточно часто представлял
себя в мемуарах и во что ему не всегда и далеко не безоговорочно
хотели верить.
Как-то в феврале 1797 года Казанова получил письмо из Кашау
от молодой девушки двадцати одного года, которое растрогало его
до слез. Письмо было от Сесилии, графини фон Роггендорф. Он знал
ее отца по Вене. Он знал ее брата Эрнста фон Роггендорфа,
веселого бездельника и парасита в замке Дукс, которому Казанова
иногда читал моральные проповеди. Этот братец имел легкомыслие
восторгаться Казановой перед сестрой. Пока Сесилия просила о
благосклонности «переписки». Она сирота, бедная и преследуемая,
три месяца как потерявшая жениха, лейтенанта барона Йоханна
Вегеи, павшего в битве под Бассано. Казанова стал ее моральным
советчиком, ее эпистолярным любовником, защитником, духовным
опекуном, протектором, поощрителем и меценатом, ее учителем и
другом. Он рекомендовал ее дочери своего старого друга Шарля де
Линя княгине Клари. Он рекомендовал ее своему старому другу князю
Карлу Курляндскому. Он стал «ее единственным другом, ее
единственной любовью». Она писала ему: «Наша любовь так
прелестна, мой друг, и так дорога мне». Он звал ее Зенобией,
королевой Пальмиры. Она звала его Лонгином, мудрым и верным до
смерти советником. Как придворную даму он поместил ее к князю
Курляндскому. На пути она хотела посетить его, чтобы впервые
увидеться, «чтобы рассказать Вам о моих чувствах и станцевать с
Вами маленький менуэт», как писала она в одном из тридцати трех
писем, хранящихся в Дуксе. При курляндском дворе она пробыла год
и вышла замуж за графа Батьяни-Штретмана, имела от него четырех
детей и умерла в 1814 году.
Уже давно Казанова страдал от подагры. В конце 1797 года он
вдобавок получил воспаление простаты, болезнь стариков. Он почуял
опасность и написал друзьям. Дзагури, Элиза фон дер Рекке,
Сесилия фон Роггендорф, графиня Монбуасье, дочь Малетерба и
другие друзья откликнулись, советовали медикаменты и посылали
старому обжоре самые неподходящие деликатесы.
Князь Шарль де Линь рассказывает в блестящем портрете своего
старого друга Казановы, что тот сказал незадолго до смерти: «Я
жил как философ и умираю как Христос», — эти апокрифические
последние слова фавнообразного сверхнасмешника были бы хорошей
последней шуткой, если он их в самом деле произнес.
Джакомо Казанова умер 4 июня 1798 года. Вероятно он погребен
на кладбище в Дуксе, его могила исчезла. Очень скоро он канул в
забвение и остался лишь в памяти нескольких старых друзей и
нескольких странных литераторов, да в сердцах нескольких подруг,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Мурано и шесть недель до смерти отца», как пишет он с
предательской точностью.
Отцу для его оптических игрушек нужен был отшлифованный
кристалл. Восьмилетний Джакомо и шестилетний Франческо наблюдали.
Когда отец встал, Джакомо схватил кристалл, глянул сквозь него и
пораженно увидел многократное преломление мира. Он захотел
владеть этим чудом и сунул его в карман. Отец спросил, куда делся
кристалл. Дети отрицали, отец грозил. Джакомо притворился, что
ищет кристалл во всех углах, а сам сунул его в карман брату. Он
сразу же пожалел об этом. Отец нашел кристалл в кармане у
Франческо и ударил невиновного. Через год Джакомо обо всем
рассказал Франческо, но тот не простил ему и «не упускал случая
отомстить».
Это единственное воспоминание Казановы об отце, который
считал его идиотом, и которого Казанова обманул играючи, как и
брата Франческо, хоть и младшего по возрасту, но всегда игравшего
роль «старшего брата». Именно Франческо был «знаменитым
Казановой» во все время жизни братьев.
У таких юмористов, как Казанова, запутанные мотивы чувств и
поступков. Стал бы он холостяком, не будь мрачного семейного
опыта?

Глава вторая

Голод и любовь

Каждого периода жизни
человек достигает неопытным.
Шамфор

В девять лет Джакомо впервые выехал в большой мир. Казалось,
это его последнее путешествие.
В десять вечера сели на суденышко для восьмичасового
путешествия в речной карете, ведомой по берегу лошадью — ребенок
с оливково-зеленым лицом, веселая вдова Дзанетта, уже
двадцатипятилетняя, и оба ее кавалера: аббат Алвизе Гримани,
опекун ее шести детей и скупец уже в тридцать два года, и
сорокалетний Джорджо Баффо, нобиль и автор двусмысленных стихов,
впервые опубликованных посмертно в четырех томах.
Венецианские врачи предсказывали, что Джакомо истечет кровью.
Баффо «спас жизнь Казановы»: врач из Падуи, с которым Баффо
письменно проконсультировался, посоветовал смену воздуха. Гримани
разыскал в Падуе дешевый пансион.
Мать и сын спали в одной, кавалеры в другой каюте. Под утро
Дзанетта открыла окно. Джакомо со своей нижней койки увидел
деревья, марширующие вдали по берегу, как зеленые солдаты.
«Деревья ходят?», спросил он, как только появились кавалеры.
«Это мы плывем», ответила Дзанетта, вздыхая.
Тогда Джакомо открыл гелиоцентрическую систему мира: «Значит
солнце тоже стоит, а мы движемся с запада на восток.»
«Идиотик!», закричали актриса и аббат. Однако Баффо сказал:
«Правильно, Джакомо! Вращается земля, а не солнце. Всегда думай
логично и заставишь людей смеяться!»
«Какая глупость!», объявила Дзанетта. Тогда Баффо сделал
целый доклад о Копернике.
Через шестьдесят лет Казанова написал, что его первым
настоящим удовольствием в жизни было то, что «идиотик» оказался
правым перед матерью и опекуном. Без Баффо он стал бы трусливым
конформистом. Баффо помог ему найти наслаждение в собственном
разуме. Оно развлекало его в одинокие часы. Оказывается,
пресловутый соблазнитель Казанова был интеллектуалом. Он был им
даже в объятиях любви.
Джорджо Баффо, о котором говорили: «Он высказывается, как
девственница, а думает, как сатир», — был последним в семье
патрициев. Человек некрасивый и в жизни чрезвычайно застенчивый
в своих скабрезных стихах был безудержно дерзким. Это первый
поэт, которого Казанова видел и слышал въявь, он был первым
покровителем Казановы, он первым распознал в ребенке следы духа.
И вероятно именно с него взял Казанова свои представления о
поэтах и кавалерах: чувственный поэт стал образцом для
чувственного автобиографа.
Актриса, аббат и двусмысленный поэт быстро сдали больного
ребенка в дом одной хорватки, которая выглядела как переодетый
солдат. За шесть месяцев отсчитали шесть цехинов. Напрасно
старуха ворчала, что этого слишком мало за еду, жилье и уход.
Второпях они приказали ребенку слушаться и исчезли.
«Так они избавились от меня», пишет Казанова, через
шестьдесят лет все еще полон горечи.
Хорватка показала ему каморку под крышей, где стояло пять
кроватей в ряд: для него, еще троих детей и служанки.
На обед давали водянистый суп и треску, вечером доедали
остатки супа. В общей миске дети торопливо шарили ложками, пили
из одной кружки. Ночью их кусали общие вши, клопы и блохи. Даже
крысы бегали. Когда утром Джакомо попросил свежую рубашку, его
высмеяли и дети и служанка. Они были привычны к нищете.
Во второй половине дня его повели к доктору Гоцци, молодому
священнику, которому хорватка ежемесячно платила сорок сольди за
уроки, двенадцатую часть ее цехина. Доктор Гоцци посадил Джакомо
за свой стол. Уже через месяц ребенок перешел в класс грамматики.
Новая жизнь, голод и воздух Падуи вылечили его. Ночью из
коптильни хорватки он крал копченую селедку и колбасу, пил яйца в
курятнике. Он тащил все и в кухне Гоцци. Он стал тощим, как
селедка.
Через четыре или пять месяцев он был первым учеником и

исправлял работы тридцати одноклассников. От голода продажный, он
получал от нерадивых учеников жареных рябчиков и цыплят, он брал
даже деньги и шантажировал хороших учеников, пока не был выдан,
разоблачен и отстранен.
По совету Гоцци он написал бабушке что умирает от голода, но
может за два цехина в месяц перейти в дом своего учителя.
Бабушка, которая писать не умела, приехала посмотреть на доктора
Гоцци. Это был красивый священник двадцати шести лет, круглый и
почтительный. Она оплатила пансион за год и купила Джакомо наряд
аббата и парик, так как из-за вшей его остригли наголо. Как
обещал доктор Гоцци, Джакомо будет спать вместе с ним на его
широкой постели, «и за это благодеяние я был ему очень
благодарен».
Доктор Гоцци, говорит Казанова, был лицемер, хотя в семейном
кругу становился веселым, любил кружечку пива и хорошую постель.
Мать Гоцци была бранливая крестьянка, восхищавшаяся сыном,
отец — сапожником, говорившим только по праздникам, когда он
заполночь возвращался из кабака и пел песни на стихи Тассо.
Сестра Гоцци, Беттина, тринадцати лет, красивая, «une riense
de premier ordre» (насмешница первого сорта) и заядлая
читательница романов, сразу же понравилась маленькому Джакомо, «я
не понимал почему». Она бросила, говорит Казанова, в его сердце
первые искры той страсти, которая впоследствии им завладела.
В следующие два года Казанова выучил все, что знал Гоцци:
логику Аристотеля, небесную систему Птолемея, латынь и немного
греческий, он читал классиков и играл на скрипке. Кроме того, он
выучил нечто, чего не знал доктор Гоцци. Днем и ночью он читал
все напечатанное и среди прочего латинскую порнографию, например,
Мурсия.
Своему учителю Казанова выносит тяжелый приговор. «Доктор
Гоцци не был философом.» Фигура философа была идеалом
восемнадцатого века и Казановы. Век понимал под этим скептическую
оппозицию аристократии мантии и короны. Казанова же под этим
понимал людей, похожих на себя, бонвиванов с широкими познаниями
и смелостью в суждениях.
Доктор Гоцци осуждал все суждения, в которых был так силен
Казанова. Они рождали сомнение, мрачнейший грех после плотского
греха. Молодой священник, не расположенный к женщинам, настроил
против Казановы других своих учеников.
Дзанетта невольно содействовала первой любви Джакомо и его
литературному честолюбию. Она выступала на античной арене Вероны
в комедии с музыкой «La Pupilla» («Опекаемая»), которую написал
ее земляк Карло Гольдони специально для нее и ее нового директора
Имера, побуждаемый комической связью директора со своей
субреткой. Старый Гольдони писал в автобиографии изданной на
французском языке в Париже: «Дзанетта Казанова была прелестной и
очень ловкой вдовой. Не умея прочесть ни единой ноты, она пела
очаровательно и нравилась!» Ее гравированный портрет появился в
венецианском издании трудов Гольдони: крупная женщина с острыми
чертами лица, хорошей фигурой и прекрасной осанкой.
Перед турне в Санкт-Петербург она позвала Джакомо и его
учителя на два дня в Венецию, где снимала дом с большим залом, в
котором принимала своих кавалеров и грабила их за игорным столом.
Там ребенок Джакомо увидел жизнь, которую вел впоследствии:
игорные страсти и радости, легкомыслие и сладострастие; и людей
своей жизни: театральных дам и литераторов, кавалеров и аббатов.
Доктор Гоцци опускал глаза долу перед открытой грудью
Дзанетты. Аббат Гримани и поэт Баффо делали ему комплименты за
отличное здоровье и разум его ученика. Дзанетта бранила светлый
парик Джакомо, который не подходил к его черным глазам и бровям и
к оливковой коже. К всеобщему хохоту Гоцци пробормотал, что его
сестре было бы легко следить за ребенком.
«Она замужем?», спросила Дзанетта, и Джакомо громко крикнул,
что Беттина самая красивая девушка квартала и ей уже
четырнадцать лет. Дзанетта обещала подарок Беттине, если она
согласиться причесывать Джакомо. Тем она сделала детей ближе друг
к другу.
За столом литератор-англичанин обратился к доктору Гоцци на
латыни. Ко всеобщему веселью доктор Гоцци ответил, что не
понимает по-английски. Джакомо вмешался. Смеющийся англичанин
процитировал латинский дистих с вопросом из грамматики: в каком
случае латинские вокабулы для мужских родовых частиц являются
женскими, а для женских — мужскими. Джакомо с места ответил
латинским пентаметром, что раб носит имя хозяина. Дзанетта все
точно перевела. Громкие аплодисменты сделали ее сына счастливым.
Англичанин подарил ученику свои часы, Дзанетта учителю — свои.
Она также разбудила в Джакомо литературное честолюбие. Так пишет
он в своих воспоминаниях. Восхваленный и одаренный за латинскую
непристойность, он расточал еще много непристойностей и
разбрасывал латинские цитаты всю свою жизнь, но за это ему уже
часов не дарили.
В Падуе он передал Беттине подарки Дзанетты: пять локтей
черного шелка и дюжину пар перчаток. С тех пор Беттина
причесывала его каждый день. Через шесть месяцев он больше не
нуждался в парике. Ему было уже двенадцать лет, он быстро вырос и
рано созрел.
Во время причесывания он полулежал в постели. Она умывала ему
лицо, шею и грудь и ласкала его со всей невинностью детства. Это
волновало, но она была на три года старше — слишком много по его
мнению, чтобы его полюбить.
Смеясь садилась она на постель. «Ты опять подрос», говорила
она, и щекотала и целовала его, и смеялась над его
застенчивостью. Тогда он стал отвечать на ее поцелуи. Но когда
его желания росли, он в смущении отворачивался. Почему оно могла
делать с ним все так спокойно, а ему было так тревожно? Каждый
раз он пытался заставить себя пойти дальше, но не хватало
решимости.
Когда Гоцци взял в дом трех других пансионеров и среди них
пятнадцатилетнего крестьянского невежу по имени Кордиани, который
быстро подружился с Беттиной, Джакомо почувствовал, что в нем
растет благородное презрение к Беттине. Однажды утром он
уклонился от ее ласк. «Ты ревнуешь к Кордиани», сказала она со
смехом.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Обрадованный прекрасной суматохой, которую он так быстро
устроил, Казанова пошел в гостиницу к венгру и сказал, что все
идет великолепно. Кто-нибудь другой был бы напуган затруднениями
с епископом и полицией, но Казанова с удовольствием и страстью к
сенсации, характерным для типичного бездельника, вмешивался во
все, что его не касалось. Он действительно ненавидел полицию и
был готов с первого взгляда влюбиться в романтическое существо
под одеялом.
«Из какой страны ваша спутница?», спросил он венгра.
«Из Франции, она говорит только по-французски.»
«Значит, вы тоже говорите по-французски.»
«Ни слова!»
«Пантомима — тяжелое искусство?»
«Мы понимаем друг друга.»
«Могу ли я с вами позавтракать?»
«Спросите лучше сами.»
Казанова спросил. Прекрасная головка молодой женщины в
мужском спальном колпаке внезапно вынырнула из-под одеяла.
Казанова сказал, что восхищен ею, она кокетливо ответила, он
пошел за кельнером. Когда вернулся, она была одета в голубой
сюртук и причесана по-мужски. За завтраком венгр непрерывно
говорил с ним. Казанова непрерывно смотрел на француженку.
Потом он пошел к графу Спада. Генерал, не обрадованный
вмешательством священников в свою епархию, приказал адъютанту
вначале пригласить офицера со спутником на обед, а потом
потребовать от епископа удовлетворения в соответствии с
притязаниями капитана.
Когда Казанова пришел с адъютантом, сбиры ретировались.
Капитан пожелал — и получил — тридцать цехинов и
коленопреклоненное извинение хозяина и сбиров. Часом позже
Казанова с венгром и француженкой пришли к графу Спада. Поездку в
Неаполь он отложил. Капитан был близок к шестидесяти, француженке
было двадцать и она была обворожительна. В Парму Казанова хотел
ехать с ней, венгром он уже был сыт.
За столом графа Спада прекрасная француженка выступала, как
мужчина. Но синьора Квирини плавилась от ревности. Старый аббат
уверял, что хозяин и сбиры приходили по заданию инквизиции:
инквизиция не желает, чтобы мужчина спал с кем либо, кроме своей
жены.
Через двадцать лет в Испании Казанова обнаружил, что комнаты
в гостинице запираются снаружи, словно тюремные камеры. Из этого
обстоятельства он проницательно заключил, что наступает угроза
падения монархии, которая и в самом деле рухнула — двести лет
спустя и по другим причинам.
«Можно ли жить вместе, не понимая ни слова?», спрашивала
синьора Квирини. (Уже Монтень писал об итальянских куртизанках,
которые требуют разговоров так же, как и любви.)
Француженка возразила, что для ее дел не требуется ни слова.
«Но ведь ничего не возможно без слов или писем», вскричала
Квирини.
«Игра тоже?»
«Вы и играете вместе?»
«Мы не занимаемся ничем другим, мы играем в фараон и я держу
банк.»
Джульетта Квирини рассыпалась в смехе.
«Велик ли выигрыш у банка?», спросил генерал.
«Ах, выигрыш такой неопределенный, что не стоит разговора.»
Никто не перевел венгру этот ответ. Казанова был очарован
«пикантным» тоном. Он уже думал над «путями и средствами»
завоевания француженки. Неужели венгр выиграл ее без единого
слова? Он предложил ему свою коляску, очень удобную, с двумя
свободными задними сидениями. Когда они согласились, он пошел в
кофейню, где собирались аристократы, и за двести цехинов купил
коляску у графа Дандини, сына того профессора из Падуи, у
которого Казанова слушал пандекты.
За ужином Казанова разговаривал с Анриеттой и обнаружил
поразительные добродетели: тонкость, такт, хорошее воспитание.
Она все более превращалась для него в загадку. Она еще
обмолвилась, что венгр не был ей ни отцом, ни супругом.
Честный венгр оплатил расходы на поездку до Пармы. Казанова
переводил шутки Анриетты, над которыми они непрерывно смеялись,
на латинский, но в переводе соль терялась и добродетельный
капитан из вежливости только улыбался.
В Форли Казанова не отважился спать во второй постели в их
комнате из страха, что посреди ночи Анриетта придет из постели
венгра в его постель, а он не знал точно как это воспримет венгр.
У нее из одежды была лишь форма, и она носила рубашку капитана.
Все казалось ему загадочным.
В Болонье он спросил за ужином: «Как вы стали подругой этого
роскошного старика?»
«Спросите его, но пусть он ничего не пропускает!»
Капитан ушел в шестимесячный отпуск, чтобы с другом посетить
Рим, он думал, что в Риме все образованные люди говорят на
латыни, как в Венгрии, однако даже итальянские священники могут
писать на латыни, но не говорят на ней.
Не въезде в Чивита-Веккью с возницей, понимавшем латынь,
венгр увидел старого офицера и эту девушку в форме, выходящими из
трактира. Она понравилась ему с первого взгляда, но он конечно
забыл бы ее, если б снова не увидел эту пару из окна комнаты.
Рано утром он увидел, как офицер уезжает. Тогда венгр послал
своего чичероне к девушке и велел спросить, не проведет ли она за
десять цехинов час с ним наедине. Она ответила по-французски, что
после завтрака уезжает в Рим, где господин может легко ее найти.
На следующий день венгр получил депеши, деньги и паспорта до
Пармы.
Он уже больше не думал о прекрасной авантюристке, как его
чичероно сказал, что у него есть ее адрес, но она все еще со

старым офицером. Венгр просил его передать, что на следующий день
уезжает. Она ответила, что у городских ворот он сможет посадить
ее в свою коляску.
Она пунктуально стояла у Порто дель Пополо. Жестами она дала
понять, что хочет есть. Они поели в ближайшей гостинице, и много
говорили, не понимая друг друга. После десерта они поняли друг
друга превосходно. Он посчитал дело сделанным и вручил ей десять
цехинов, которые она неожиданно вернула, и ему стало понятно, что
она не хочет назад в Рим, но в Парму, в Парму!
Он обрадовался. Он мог лишь болтать с ней и участвовать в ее
приключениях, не имея понятия, кто она, зная только, что ее зовут
Анриетта, что она француженка, кроткая, как овечка, здоровая и с
хорошими манерами. Ее ум и храбрость он видел в Риме. С помощью
Казановы он очень хотел узнать ее историю. Ему будет тяжело
расстаться с ней в Парме. Казанова должен перевести, что в Парме
он отдаст ей тридцать цехинов епископа из Чезены. Будь он богат,
он дал бы больше.
Казанова спросил, не будет ли точный перевод ей неприятен.
Она просила не пропускать ничего, только покраснела и велела
сказать венгру, что не станет ни рассказывать свою историю, ни
брать у него тридцать цехинов, и в Парме должна остаться одна;
если он ей случайно встретится, он должен сделать вид, что ее не
знает. Потом она обняла его с чувством, большим чем нежность.
Казанова должен сказать ей, что венгр лишь тогда послушается,
когда будет уверен, что это ей не во вред. Казанова должен
сказать ему, что ни в коем случае он не должен больше думать о ее
судьбе.
Все трое печально помолчали. Наконец Казанова пожелал им
доброй ночи.
В своей комнате он начал громко рассуждать сам с собой. Он
устал от латыни. Кем была эта женщина, соединявшая тонкие чувства
с циничной безнравственностью? Она хотела жить в Парме своими
прелестями? Ждала мужа, возлюбленного? У нее почти ничего не
было, но она не хотела ничего брать у человека, которому не
краснея уже оказывала любезности. Она была без средств и без
языка в чужой стране. Почему она не объяснила венгру, что
использовала его только для того, чтобы избавиться от офицера в
Риме? Что она хочет от Казановы? Она знает, что он едет вместе с
ними только из-за нее. Она играет в добродетель?
На следующее утро он должен потребовать от нее тех
доказательств любви, которые она так быстро предоставила венгру,
или в Парме он выкажет ей резкое презрение.
Ночью он так страстно мечтал о ее объятиях, что превратил бы
их в действительность, не будь их комната заперта. Долгий
чувственный сон сделал его совершенно влюбленным. Еще до отъезда
он должен получить ее обещание, или не поедет с ними дальше.
Думаете, он придает слишком большое значение такой мелочи?,
спрашивает Казанова. Старость смирила его страсть, сделав его
бессильным, но сердце остается молодым, память свежей, и самое
большое горе, что женщины больше его не любят.
Он прямо сказал венгру, что влюблен в Анриетту, и не станет
ли тот противодействовать, когда он будет уговаривать Анриетту
стать его возлюбленной? Ему нужно полчаса наедине с ней. Капитан
вышел. Казанова спросил, хочет ли она, чтобы он, как и венгр,
покинул ее в Парме?
«Да», сказала Анриетта.
«Я не могу оставить вас в чужом городе без денег. Я слишком
люблю вас. Обещайте мне полюбить меня в Парме, иначе в поеду в
Неаполь, чтобы забыть вас. Сделайте выбор. Капитан знает все.»
«Знаете ли вы, что когда объясняетесь в любви, то выглядите
очень гневным?», спросила Анриетта, и сказала смеясь: «Да, поедем
в Парму!»
Он целовал ее колени. Вошел капитан, поздравил и сказал, что
приличия заставляют его ехать в Парму одному. Завтра вечером в
Парме он хотел бы с ними поужинать. «Благородный человек!»,
отзывается Казанова.
За ужином Анриетта и Казанова были смущены, почти печальны.
Она знала, что они проведут эту ночь вместе?
Только через четыре дня он отважился спросить, чего она хочет
в Парме. Она ответила, что разочаровалась в браке. В его распаде
повинны муж и свекор. Это чудовища.
В гостинице у ворот Пармы он записался под именем Фарузи,
Анриетта написала: Анна д’Арчи, француженка. В гостинице он
поцеловал ее и вышел погулять.
В Парме сменилась власть. Войска императрицы Марии-Терезии
ушли. Испанский инфант дон Филипп после мира в О-ла-Шапель
получил герцогство Пармы, Пьяченцу и Гуастилью, и 9 марта 1749
года занял их. Все кишело шпионами и контршпионами.
Казанова впервые был на родине отца и никого не знал. На
улицах громко говорили по-французски и по-испански. Итальянцы
лишь шептались.
Он нашел меняльную лавку. Меняла рассказал, что приехала
мадам де Франс, дочь Людовика XV и супруга инфанта дона Филиппа.
В Парме уже правит гнусная смесь испанской суровости и
французской наглости.
Казанова купил тонкого полотна на двадцать четыре дамские
сорочки, бархат на нижнюю юбку и лиф, муслин и батист на
платочки. Прачка рекомендовала швею, швея привела дочь; кроме
того, он купил шелковые чулки и посетил сапожника. Учителем
итальянского сапожник рекомендовал фламандца пятидесяти лет,
сапожник называл его ученым человеком, он брал всего шесть лир за
два часа. Швея рекомендовала другую швею, говорившую
по-французски, и ее сына на роль слуги; его звали Кауданья, как
тетку Казановы. «Забавно», сказал Казанова Анриетте, «если эта
швея — моя тетка, то Кауданья — мой двоюродный брат! Но мы
промолчим!»
Анриетта пожелала, чтобы швея обедала с ними. Казанова дал
Анриетте кошелек с пятидесятью цехинами на карманные расходы. Он
выступал как миллионер. Венгерский капитан, которого Анриетта
звала папочкой, три дня приходил на обед.
«Не тратишь ли ты слишком много?», спросила Анриетта, когда
он купил ей четвертое платье. «Если для того, чтобы завоевать мою
любовь, то ты зря теряешь деньги, потому что сегодня я люблю тебя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

зарешеченное отверстие восьми дюймов диаметров, и приказал
Казанове входить.
Казанова увидел железную подковообразную машину, приделанную
к стене. Тюремщик объяснил со смехом: «Если его
превосходительства приказывают задушить заключенного, его сажают
на табуреточку спиной к железному ошейнику, чтобы железо
охватывало половину шеи. Шелковый шнур охватывает другую половину
шеи и проходит в отверстие, оба конца связываются на стержне
поворотного колесика, которое палач вертит так долго, пока
осужденный не отдаст свою душу любимому богу; поэтому исповедник
не покидает его до последнего вздоха».
Чтобы войти в камеру Казанове пришлось согнуться; камера была
ниже, чем он. Его заперли, через зарешеченное отверстие в двери
тюремщик спросил, что он хочет есть. Казанова ответил, что об
этом еще не думал, тогда тюремщик ушел, заботливо запирая за
собой одну дверь за другой.
Наполовину ошеломленный Казанова облокотился на подоконник
зарешеченного окна камеры, два фута в высоту и в ширину.
Чердачная балка, полтора фута шириной закрывала половину
слухового окна и перехватывала свет. Скрюченный, он измерил
шагами свою тюремную нору, которая была только пять с половиной
фута в высоту — в Казанове было шесть футов — и площадью в
полторы квадратных сажени. В одну из стен была встроена ниша, где
могла быть постель, но он не увидел ни постели, ни стола, ни
стула, только кадку и полку шириной в фут, четыре фута над полом.
Он положил на нее свой плащ матового щелка, свой новый костюм,
свою шляпу с испанскими кружевами и красивым белым пером. Жара
была страшной. Слуховое окно он не мог открыть из-за крыс
ненормального размера, начавших прыгать в камеру сквозь оконную
решетку. Он быстро закрыл окно. С подогнутыми конечностями
следующие восемь часов он провел в тихом размышлении. Когда
пробило девять вечера, он очнулся. Ему стало не по себе, потому
что никто не нес ему ни еды, ни питья, ни постели, ни даже воды,
хлеба и стула. Во рту все пересохло. Он чувствовал горький
привкус.
Когда пробило полночь и никто не пришел, он забарабанил
руками и ногами в дверь, кричал и проклинал целый час. Была
полная тьма. Он растянулся на полу во весь рост. Теперь он думал,
что инквизиторы приговорили его к смерти. Он не видел причин для
такого приговора. «Я был развратник, игрок, я вел дерзкие
разговоры, я привык лишь наслаждаться прекрасными мгновениями. Но
был ли я преступником?»
В темнице он анализировал себя. Это было довольно просто, он
был недоволен собой. В ярости он начал ругать деспотов.
Его упрекали, что позже в своем сочинении в защиту Венеции
(«Confutazione… «, Амстердам, 1769 — в действительности
отпечатано в Лугано), которое должно было помочь ему вернуться
домой из все сильнее давящего изгнания, он оправдывает этот
деспотизм. Но не является для деспотов нужда в хвалебной халтуре
самой острейшей их критикой?
Действительно в «Confutazione» более спокойно, но с не
меньшей силой, чем в мемуарах, Казанова изображает деспотизм
венецианской государственной инквизиции.
«Государственная тюрьма, которую называют «I Piombi», это
маленькие запертые комнатки с зарешеченными окнами под крышей
Дворца Дожей. Про заключенных там людей говорят, что они под
свинцовыми крышами, потому что крыша этого дворца покрыта
свинцовыми плитами на балках из лиственницы. Свинцовые плиты
сохраняют в камерах холод зимы и жару лета. Там дышат хорошим
воздухом, получают достаточно еды, все для естественных
потребностей, чтобы уютно спать, одеваться, менять белье по
желанию; дож следит, чтобы служители постоянно присутствовали
там; врач, хирург, исповедник и аптекарь всегда наготове.
Заключенный получает там тройное наказание: во-первых, ему
обычно не дают никакого отчета, за что его заперли, ни даже о
сроке его заключения, что заставляет его думать, если он сам не
очень отчетливо знает свой проступок, что тюремщики, посадившие
его в эту маленькую камеру, знают еще меньше чем он.
Второе наказание состоит в том, что заключенному не дают
свиданий, не позволяют ни получать, ни писать письма. Горячую
пищу можно есть лишь на рассвете, когда тюремщик приносит еду.
Самым худшим является третье наказание, а именно скука
изоляции, отсутствие занятия и необходимость терпения, с которым
он должен ждать конца своего наказания, причем он не знает надо
ли надеяться или страшиться. Он живет в постоянном страхе
худшего; этот страх есть настоящее мучение, пытка сознания,
причина кошмарных снов, творящих действенное устрашение.»
21 августа 1755 года, четыре недели спустя после заключения
Казановы, следующая запись появляется в журнале секретаря
инквизиции: «Трибунал узнал тяжелые проступки, совершенные
Джакомо Казановой, главным образом публичное поношение святой
религии, потому Его превосходительство приказал его арестовать и
посадить под Свинцовые Крыши».
Заметка на полях от 12 сентября гласит: «Вышеназванный
Казанова приговорен к пяти годам под Свинцовыми Крышами».
Приговор был подписан тремя инквизиторами: Андре Диедо, Антонио
Кондулмер, Антонио да Мула.
Несмотря на гнев, голод, жажду и твердый пол, Казанова
заснул, чтобы проснуться через два часа. Он лежал на левом боку и
не переворачиваясь протянул правую руку за платком, который по
его разумению должен был там находиться. Он нащупал во тьме и
схватил ледяную руку. Его волосы встали дыбом. Наконец он убедил
себя, что стал жертвой обмана чувств. Однако, правой рукой он
снова схватил ледяную кисть. От ужаса у него вырвался
пронзительный крик.
Когда он немного успокоился и снова смог думать, ему
почудилось, что в камеру подложили труп задушенного, чтобы

подготовить его к судьбе. Ярость и отчаянье охватили его. Он в
третий раз схватил ледяную руку и хотел встать, причем
облокотился на левый локоть и наконец заметил, что правой рукой
держит собственную левую руку, которая онемела от тяжести тела и
твердости пола и до локтя потеряла тепло, подвижность и ощущение.
Так комично было это приключение и так мало его развеселило.
Он был в таком месте, где ложь казалось правдой, а правда должна
казаться ложью, где разум теряет половину своих привилегий и с
помощью фантазии делается жертвой химерических надежд или
чудовищного отчаянья. Он принял решение вооружиться от этого;
впервые в жизни в тридцать лет он призвал на помощь философию.
«Я думаю», пишет Казанова, «что множество людей умирают без
того, чтобы когда-либо размышлять, не из-за недостатка духа или
разума, но потому что они никогда не получали необходимый шок от
чрезвычайных обстоятельств.»
Он сидел, пока не рассвело. Точное предчувствие говорило ему,
что в этот день его отпустят домой. Он горел жаждой мести, видел
себя во главе народа, истребляющего правительство и безжалостно
убивающего всех аристократов. Он бредил. Он знал виновников
своего несчастья и не щадил никого. В гневе он строил кровавые
воздушные замки. Пол-девятого скрип замка и шум откинутой
задвижки прервал страшную тишину. Тюремщик грубым голосом крикнул
в окошечко камеры: «Нашли время подумать, чего хотите есть?»
Счета Басадоны сохранились и были опубликованя в итальянском
издании «Побега». Однако первый от 1 августа 1755 года
отсутствует, но Р.Фуллен нашел, что последний счет выставлен от 1
октября 1756 года. Общий расход составляет 768 венецианских лир.
Ежедневная еда обходилась вначале в две лиры, позднее лишь в
тридцать су.
Казанова заказал рисовый суп, жареную говядину, жаркое, хлеб,
вино, воду. Басадона был удивлен тем, что Казанова ни на что не
жаловался и не потребовал ни постель, ни других необходимых
принадлежностей. Если он думает, что будет находиться здесь лишь
один день, то жестоко заблуждается.
«Так принесите мне все необходимое!»
«Где мне это потребовать? Напишите мне все!»
Казанова указал, где он должен получить рубашки, брюки,
постель, стол и стул, напоследок потребовал книги, которые забрал
мессир Гранде, а также бумагу, перья, зеркало, бритву и т.п.
Ему пришлось прочесть все это тюремщику, потому что тот не
мог читать. «Вычеркните, вычеркните, господин, вычеркните книги,
перья, зеркало, бритву и так далее; все это запрещено. Теперь
давайте мне деньги, чтобы купить вам обед!»
У Казановы было при себе три цехина, он дал один. В полдень
тюремщик пришел с пятью сбирами, обслуживающими государственную
тюрьму. Они принесли белье, мебель и обед, оставили постель в
нише и еду на маленьком столике. В качестве столового прибора он
получил ложку величиной в локоть, которую купил Лоренцо. Любые
острые инструменты, нож или вилка, были запрещены. Тюремный
служитель спросил, что он хочет есть утром. Секретарь принесет
подходящие книги: те, которые просит Казанова, запрещены.
«Поблагодарите их за милость запереть меня в одиночку.»
«Зря острите.»
«Разве не лучше быть одному, чем вместе с преступниками?»
«Преступники? Здесь лишь порядочные люди, которые должны быть
изолированы от общества по основаниям, известным только их
превосходительствам. Смахивает на наказание, что вы посажены в
одиночку».
Он скоро это заметил. Когда в камере сидишь скрючившись, раз
в день видишь только тюремщика, не можешь ничем заняться в
темноте, то пожелаешь общества самого дьявола. Скоро он захотел
разделить свое одиночество с убийцей, с заразным больным, с
медведем. Если литератор получит бумагу и чернила, его мучения
уменьшаются на девяносто процентов; но палачи отказали ему.
Он едва мог съесть пару ложек супа. Он чувствовал себя
больным. День он просидел в кресле. Ночью он не смог сомкнуть
глаз от ужасного шума крыс и часов Сан Марко, которые слышал в
камере. Тысячи блох пили его кровь и доводили его до
спазматических подергиваний.
В начале каждого нового дня приходил начальник тюрьмы.
«Заметка» от 10 июня 1757 года свидетельствует: «Лоренцо
Басадона, бывший начальник тюрьмы «Piombi», которой сидит в
Камеротти (тюрьме мягкого режима), за пренебрежение долгом,
выразившимся в возможности побега монаха отца Бальби и Джакомо
Казановы 1 ноября прошлого года, из-за незначительного
разногласия совершил убийство Джузеппе Оттавиани, который тоже
был приговорен к заключению в Камеротти. После судебного
разбирательства и признания виновного случай оказался очень
тяжелым. Хотя он заслуживает более тяжелого наказания, мудрость
трибунала сотворила милость: Лоренцо Басадона приговорен к десяти
годам в «Pozzi» (тюрьма строгого режима)».
Лоренцо устроил постель Казановы, перевернул все в камере,
почистил, сбир принес воду для мытья. Казанова тем временем хотел
походить по чердаку, это было запрещено. Лоренцо принес две
толстые книги, которые Казанова из боязни выдать возбуждение
открыл, только когда Лоренцо оставил его. Он быстро съел суп,
прежде чем тот остыл, и жадно открыл книги, подойдя к окошку, где
было достаточно света для чтения. Название одной книги гласило:
«Мистический Град Божий сестры Марии, называемый Агреда», впервые
напечатанный в Виго в 1690 году, в четырех томах. (Французский
перевод попал в Индекс.). В ней автор доказывал, что святая дева
обладала способностью мышления уже в чреве своей матери.
Другую книгу написал иезуит Винсент Каравита
(1681-1734), который доказывал, что сердце Иисуса было ценнейшей
частью его тела и поэтому должна почитаться наибольшим образом,
для этого он предлагал совершенно новую манеру обожания. Книга
была чудовищно скучной.
Через десять дней у Казановы не осталось денег; когда
Басадона спросил, где ему брать деньги, Казанова ответил: нигде.
Лаконизм Казановы рассердил болтливого, жадного до денег и
любопытного начальника тюрьмы; но на следующий день он сообщил,
что трибунал предоставил ему пятьдесят сольди (по акту лишь
тридцать) ежедневно, для чего Басадона в конце каждого месяца

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

действовало даже на него, так что он был готов к крайностям,
заговаривая о женитьбе, после чего быстро и без рассуждений
устраивал концовку, как будто бы хотел покарать женщин за то, что
они ему, а не он им так сильно нравились.
Казанова есть превосходное доказательство, что очень многие
женщины никоем образом не являются прихотливыми в любви, а,
напротив, боязливы, инертны, в них отсутствует фантазия, они
неопытны. Тот, кто добивается женщины, забывая обо всем, кроме
нее и себя, имеет большие шансы ее завоевать. Если женщина
нравится мужчине, то в большинстве случаев и он нравится ей. Это
очень легко — завоевать благосклонность людей. Большинство людей
лишь ждут соблазнения. Странным образом большинство людей
вследствие естественной потребности нравиться, не принося при
этом жертв и без риска, едва ли готовы при этом к усилиям, чтобы
завоевать людей и достичь своей цели.
Казанова везде м всегда выступает тотальным смакователем
жизни, одухотворенным дилетантом жизненного искусства. Поэтому он
также извлекает из жизни, из игры, и, напоследок, из литературы
все, что может извлечь лишь экстраординарный человек. Вместе с
другими страстями им двигало также желание мудрости, законное и
незаконное любопытство, связанное с извращенным педагогическим
импульсом. Он хотел быть учителем мудрости, философом, пророком —
не только из обмана. Обманщик обычно слишком гнил, слишком
бездуховен, без воображения, слишком общественно несостоятелен,
чтобы достичь своей цели законными средствами. Казанова
принадлежал к тем редкостным обманщикам в шутку, которые любят
игру с людьми из-за ощущения собственного превосходства.
Как и большинство учившихся с удовольствием и любовью, он был
также вдохновенным учителем. Этот удивительный педагог был
временами сам по себе небольшим университетом, с легким, всегда
готовым красноречием, вечно втянутым в диалог, когда нужно — в
диалоге с собой, мнимый монологист и неподдельный рассказчик
монологов; именно потому великие спорщики часто являются лишь
монологическими долгоговорителями.
Но даже шарлатан Казанова из чистой радости диалога временами
выдавал свои опаснейшие тайны, как об Эстер Хопе.
Любовь — тоже удовольствие диалогическое. Казанова был
соблазнителем не только женщин, ни и бесчисленных мужчин, которых
он «соблазнял» не сексуально, а духовно, которых заинтриговал,
развеселил, развлек, склонил на свою сторону прекрасно
вышколенным шармом, жизненной силой и полнотой бытия, властью
своей личности, звучной радостью, остроумием и скабрезностью.
Годы учения Казановы никогда не закончились. Годы странствия
Казановы, который хвастал, что «изучил мир в путешествиях»,
начались в ранней молодости и закончились в старости лишь против
его воли.
Ему было сорок четыре года, он был крепок умственно и
физически, когда, став в Париже банкротом, поехал в Голландию,
чтобы добыть новых денег.
Золото и драгоценности у него все еще были во всех карманах.
Его слуга ехал впереди. Его сопровождал швейцар. Казанова читал
философскую книгу. В Париже невеста Манон ждала его возвращения.
В Амстердаме ждала Эстер, готовая стать его невестой. Наконец, в
Париже он оставил изрядно бушующих преследователей, неблагодарных
кредиторов и свежие жертвы своего прекрасно найденного «гения»;
толпы их искали защиты в торговом суде.
Выпущенный из долговой тюрьмы и убегая из Парижа, чтобы
избежать грозящего приказа об аресте, Казанова тем не менее вез с
собой твердую рекомендацию министра иностранных дел Франции
герцога Шуазеля французскому посланнику в Гааге господину
д’Аффри. Не должен ли был он тогда странствовать по свету в
светлейшем расположении духа и смеяться над всеми: мошенниками,
министрами и женщинами? Странника по свету не так просто
разыскать судебным исполнителям и своих ловцов он побил
дерзостью. Он обещал Манон добыть для нее состояние, чтобы на ней
жениться. Он обещал маркизе д’Урфе найти ей в широком мире
необходимые элементы для «Великой Операции» (второго рождения
маркизы в виде мальчика с ее умом и ее душой).
Он оставался в Голландии четыре-пять месяцев. Обстановка была
менее счастливой, чем в первый раз.
В Гааге за столом Казанова встретил двух французов, один
сказал: «Знаменитый Казанова должен сейчас быть в Голландии».
Другой ответил: «Если я его встречу, я привлеку его к
ответственности».
«Вы знаете Казанову?», спросил его Казанова. «Конечно»,
самодовольно ответил француз.
«Господин, вы его не знаете, потому что я и есть Казанова.» —
«Черта с два!», дерзко возразил француз. «Вы сильно
заблуждаетесь, если думаете, что только один Казанова существует
в мире!» (Это звучало пророчески.) Дошло до дуэли. «Прямой выпад,
который мне не изменил», легко ранил француза в грудь.
Банкир Хопе ввел Казанову в бургомистерскую ложу вольных
каменщиков, где он обедал с двадцатью четырьмя господами,
располагавшими более чем тремястами миллионами гульденов.
Хопе обратился к оракулу Казановы из-за дела, предложенного
ему, как сообщает Казанова, «другом Луи XV», графом Сен-Жерменом.
Казанова предостерег от этого дела, стомиллионной ссуды под залог
алмазов французской короны без участия французского министра.
Хопе пошел с триумфом и через несколько часов возбужденный
вернулся, пробежав через все комнаты, ударяя себя по лбу, и
принудил Казанову и Эстер обняться и поцеловаться, что Казанова
охотно сделал бы и без принуждения. Д’Аффри именем короля
потребовал высылки графа Сен-Жермена. В полночь полиция нашла,
что птичка уже упорхнула. Очевидно, один из членов голландского
правительства сделал намек. Без оракула Казановы Хопе и его
друзья выплатили бы сотни тысяч гульденов за прекрасные алмазы
короны. Теперь у них остался лишь этот залог. Что с ним делать?

Оракул Казановы объявил, что камни фальшивые. Хопе, закричав
что это невозможно, помчался прочь; камни в самом деле оказались
фальшивыми. Сен-Жермен сбежал в Англию. Предполагают, что
Сен-Жермен был агентом частной политики Людовика XV и Помпадур в
Голландии или французским агентом по заключению мира, что
подозревал также Вольтер. Друг Казановы граф Ламберг говорит в
«Мемуарах космополита» о поддельных алмазах короны, которые
Сен-Жермен показывал в Голландии. Бентинк, президент
провинциального сословия Голландии, почти в открытую помог
Сен-Жермену бежать.
В рождественскую ночь Казанова был в особенно радостном
расположении духа, что старухами не считается хорошим
предзнаменованием; Казанова, ни о чем не подозревавший, получил
письмо и большой пакет из Парижа от Манон, открыл оба и думал,
что умрет от боли. Манон Балетти писала: «Будьте благоразумны и
хладнокровно примите следующее сообщение. Пакет содержит все Ваши
письма и Ваш портрет. Верните мне мой портрет, и если у Вас
сохранились мои письма, то любезно сожгите их. Я рассчитываю на
Ваше приличие. Забудьте меня! Долг заставляет меня сделать все,
чтобы вы меня забыли, потому что завтра в этот час я стану женой
господина Блонделя, архитектора короля и члена его Академии. Вы
очень меня обяжете, если по Вашем возвращении в Париж будете
добры делать вид будто меня не знаете, если мы случайно
встретимся.»
Казанова был как в безумии и два часа не мог прийти в себя.
Из пакета он вначале достал собственный портрет и, хотя он на нем
смеялся, портрет показался ему угрюмым и угрожающим. Он лег в
постель в лихорадке, строил тысячи безрассудных планов, набросал
двадцать писем с угрозами «неверной» и разорвал их. Он бушевал
против неизвестного господина Блонделя, против его отца и
братьев. Двадцать четыре часа он провел в бреду. После этого он
начал читать письмо Манон.
Он читал: «Наша дружба… может составить в итоге наше
счастье и наше несчастье… Это так трудно — любить? … мне
снится, что я говорю: Я люблю тебя…
Я нахожу бесконечное удовольствие в том, чтобы беседовать с
Вами обо всем, и пусть так будет всегда… Они утверждают, что за
месяц я сменю предмет своей любви… Нет, будьте уверены, что я
никогда не стану неверна, что я люблю Вас и наконец решилась
сказать Вам это… Я чувствую, что сделаю для Вас почти все. А
Вы, мой любимый друг?.. Да, я верю, Вы меня любите и я хочу,
чтобы Вы были уверены в такой же моей любви; мои чувства могут
измениться лишь тогда, когда я буду уверена в Вашей неверности
(чего я нимало не предполагаю), а сама я думаю, что никогда не
перестану любить Вас. Будьте счастливы, мой любимый, мой друг.
Любите меня больше! Пусть Вам это приснится, потом Вы мне
расскажете…
Правда я думаю, что Ваша любовь слабеет…
Однако мы пишем друг другу приятнейшие в мире вещи, а когда
мы вместе, мы всегда спорим. Хо-хо, должно быть, это правильно и
ничего не значит, мой милый друг. Этим вечером мы стали дуться
друг на друга исключительно из-за мелочи. Но почему же, любимый,
если Вы так сильно меня любите, как говорите, Вы гневаетесь из-за
пустяка?»
Письмо Манон даже слишком отчетливо передавало историю их
любви. Во-первых, они любили друг друга в тайне и не признавались
друг другу. Манон вначале совершенно не осознавала, что она его
любит. Она слушала его речи и рассказы, находя его интересным;
когда он однажды не пришел, то ей его не хватало, она
опечалилась. Она даже испугалась. Она была обручена с музыкантом
Клементом, а любила другого, который, как она предполагала,
ничего из себя не представлял — какое несчастье!
Потом они признались друг другу в любви и Клемент получил
отставку. Теперь они любили тайно от других. Семья ничего не
замечала, это было ужасно, писала она, он тоже не должен был
открыто держать ее любовные письма — ее брат бывал у него и мог
найти письмо. Позднее Сильвия открыла любовь Манон и помогла ей.
После смерти Сильвии и отъезда Казановы в Голландию Манон хотела
ждать его в монастыре. Вначале ей не хватило мужества уйти в
монастырь, потом она не решилась. Ей делали множество
предложений, она смертельно скучала, она поклялась Казанове, что
выйдет замуж только за него. Они делали друг другу обычные упреки
любящих в мрачном состязании любви, неверности, ревности, смене
холода и огня, он писал ей недостаточно, он делал ей ненавистные
упреки, он обходился с ней холодно, он предпочел ей другую. Она
писала, что должна играть в Комеди Франсез. Он пригласил ее в его
отсутствие побыть в сельском доме в Пти-Полони.
Вследствие «чудовищных слухов, сообщений, клеветы» и потому
что в Париже говорили, что Казанова вместо отъезда скрывается в
Пти-Полони, 23 октября 1759 года она покинула его дом. Она
писала: «Если бы я не любила Вас так, я погребла бы себя в
монастыре… Как плох мир и как я несчастлива. Мой дорогой
Казанова, отомстите за меня, отомстите за себя, очиститесь от
недостойной клеветы прежде, чем женитесь на мне… Я одна в мире,
без друзей, без утешения, Цель всей злобы как Ваших, так и моих
врагов. Я боюсь за Ваш испорченный желудок, поэтому не курите так
много. Вы счастливы, потому что можете лечиться устрицами,
которых я не могу есть… и любите меня всегда. Вершиной моих
несчастий будет, когда Вы меня покинете; но нет, Вы к этому
неспособны. Вы любите меня, и конечно сделаете все, чтобы
обладать мною. Я считаю себя самой несчастной на земле: из-за
моего сердца, моей чести и даже моих доходов… Наверное Вам
становится скучно всегда выслушивать мои жалобы.»
Когда Казанова в тоске по Манон целыми днями оставался в
постели, как-то утром в девять к нему пришла Эстер со спутницей.
Ее взгляд сказал ему многое. Он признался, что несколько дней
лишь изредка питался бульоном и шоколадом. Так как она не знала
причины его горя, то предложила денег и посоветовала спросить
своего оракула. Он конечно засмеялся.
Она спросила, обрадуется ли он, если она останется возле него
на весь день. Она приготовила ему свое любимое блюдо: кабельжу.
Она сказала, что готова к последней жертве, если он откроет ей
все тайны своего оракула. Однако, он не мог разделить с ней эту

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чья любовь пережила его.
Потом появились воспоминания. И он стал всемирно известен и
живет после смерти дольше, чем большинство современников и
литераторов, всю жизнь презиравших и осмеивавших его. Конечно он
ведет лишь ненадежную жизнь тени и имеет лишь ненадежную зыбкую
славу литературного бытия. Люди, не прочитавшие ни одной книги,
произносят его имя и знают — этот венецианец восемнадцатого века
был мужчиной, который любил женщин и наслаждался ими, это был
соблазнитель, казанова.
Он писал свои воспоминания с 1791 по 1798 год, между
шестьдесят шестым и семьдесят третьим годом жизни. Это было
счастьем его старости, наслаждением его сердца, мечтой его вечно
юной души. Всю свою жизнь он готовился к этой работе, живя и
любя, читая и собирая. Для этого всю свою жизнь он хранил
материалы: женские письма, письма врагов и друзей, квитанции
отелей и старые долговые расписка, фальшивые векселя и настоящие
локоны, любовные записки и воспоминания. С наслаждение и страстью
он писал свои мемуары, в которых еще раз прожил жизнь, только
пламеннее, романтичнее, правдивее. Это было его воскрешением, как
говорит Жозеф Ле Грас. Часто он хотел сжечь эти воспоминания, как
советовал ему маркиз д’Аргенс, который свои мемуары сжег.
В комнате замка Дукс эта беспокойная душа проделала
путешествие сквозь всю свою жизнь, совершила поиск потерянного
времени и при этом нашла и правду, и всемирную славу. Потому что
посреди своей постыдной развращенности он хранил чувство к
великим идеалам жизни и литературы, стремление к человечеству, в
особенности к отдельной половине человечества, радость к правде и
к полноте жизни, удовольствие от удовольствий.
Он работал по тринадцать часов в день. Он работал одержимо,
корректировал и писал заново, в поиске совершенства, красоты и
прежде всего правды, потому что правда была идеалом старого
шулера, усталого мошенника и сиятельного шарлатана. Он имел в
виде литературную правду, так как эта правда гораздо серьезнее
чем большинство добродетелей. Что сказал бы этот всю жизнь
неудачливый венецианский литератор Казанова, восстав во плоти,
как он возродился в духе, и увидев прорву литературы о Казанове,
или, лучше, прочитав ее со своим неистощимым любопытством? Чтобы
он сказал при этом, он, который не мог пристроить свои книги,
принужденный издавать их по подписке и за собственный счет,
крошечными тиражами, оставшимися в основном нераспроданными, если
бы мог увидеть многочисленные биографии, сотни специальных
трактатов, бесчисленные новые издания своих мемуаров?
Он был тем не менее достаточно самоуверен и предсказывал, что
в будущем его мемуары будут читать на многих языках. Вероятно, он
не был бы столь удивлен, как мы, этим поздним чудом. Вероятно,
этот дерзкий и гордый венецианец сказал бы: Какое чудо? Разве я
не великий писатель и даже гораздо больше — благодетель
человечества? Благодетели человечества отнюдь не всегда
моралисты. Оцивилизовывание сексуального влечения задает основу
семьи, государства, общества и нашей цивилизации. Но эксцессы
этого величественного развития ведут от упорядочения природного
влечения к его осуждению и выматывающей нервы борьбе фанатиков
против человеческой природы, против чувственных удовольствий и
радости жизни, и к войне против земной любви, даже разрешенной
законами, и тем более против любви свободной. Она ведет к
истериям, к сексуальному безумию и всяческим извращениям, к
зелотизму, религиозному помрачению и отчаянью перед жизнью, к
онанизму в буквальном и переносном смысле. И если сегодня вы
снова живете в условиях определенной сексуальной свободы, то мои
мемуары принадлежат к великим освободителям и реформаторам, и я
сам, венецианец Джакомо Казанова. Разве не помог я расширить
знания сексуальных обычаев и сексуальной жизни моего столетия?
Разве я не способствовал расширению знаний людей своими
сомнительными, многими поносимыми и многих изумляющими
воспоминаниями? Разве не был я со всей своей ложью и
фальсификациями, со всеми пародиями и подражаниями верным другом,
слугой, поощрителем правды? И Казанова вероятно сказал бы эти или
другие похожие слова, но конечно с большим смехом, потому что
этот остроумный писатель полон изысканности, комической игры слов
и ума.
Конечно и я писал эти строки со смехом. Это ведь хорошая
шутка причислить Джакомо Казанову, циника и шарлатана,
бесстыдного литератора и бесстыдного соблазнителя, к благодетелям
человечества, как было дерзким и комичным, когда он называл себя
благодетелем женщин. Но иногда в шутке приоткрывается правда.

К О Н Е Ц

Послесловие

В журнале «Акцент» в 1971 году Герман Кестен заявил: «В том,
что написано проявляется автор — закутанный и обнаженный». Разве
не подходит это к его биографии Казановы? Но позволительно ли
выуживать из книги ключи к истории жизни и своеобразию личности
автора? Тогда можно было бы ожидать зачаровывающего, богатого
событиями писательского существования.
Мы сразу натыкаемся на противоречие: в книге воспоминаний
«Художник в кафе» Кестен изображает фантастическую встречу между
собой и знаменитым соблазнителем, который набрасывает свой
портрет и смеясь заключает: «Итак, вы не игрок, как я, не
любовник, как я, не выпивоха, курильщик, искатель приключений, не
бродяга или аферист.» И продолжает: «Очевидно, вам не хватает
настоящих честных грехов, к тому же вы женились лишь в двадцать
девять лет и слывете у друзей ‘деликатным женопоклонником’, а не

ненасытным ‘женопожирателем’, как я»
Тем не менее Герман Кестен прожил волнующую, временами
отважную жизнь. Прежде всего о самой ранней дате: родился 28
января 1900 года в Нюрнберге, сын торговцы; юношеская любовь к
Шекспиру, Шиллеру, Гейне и сказкам братьев Гримм; в гимназические
времена, проведенные в родном городе, сочинение любовных стихов и
трех никогда не публиковавшихся театральных пьес. С 1919 по 1923
год учился в университетах, вначале юриспруденции и национальной
экономике в Эрлангене с целью стать «защитником бедняков»,
позднее — германистике, философии, всеобщей истории и истории
искусств во Франкфурте-на-Майне. Глядя назад, писатель замечает:
«Я вел себя так, словно хотел стать uomo universale, человеком
энциклопедическим». Когда Кестен признается: «Я хотел быть
свободным от нравов, традиций, соглашений, обычаев, законов… Я
хотел стоять и ходить, смотреть и слушать, думать и смеяться — в
полнейшей бесполезности», — это тоже похоже на Казанову, который
великие идеалы Возрождения очевидно воспринял лишь «комедийно».
Соответственно, он и влюблялся «многократно» и объездил
«пол-Европы» вплоть до Северной Африки, иногда сопровождаемый
Тони Варовиц (1904 — 1977), с которой был в бездетном браке с
1929 года.
Связи с коллегами возникли лишь тогда, когда с 1927 по 1933
год он работал в лекторате издательства «Кипенхойер» и быстро
стал литературным редактором. Так он способствовал появлению и
редактировал сочинения Анны Зегерс «Восстание рыбаков
Санта-Барбары», Арнольда Цвейга «Споры о сержанте Грише», Лиона
Фейхтвангера «Успех», драматические «Опыты» Берта Брехта и «Марш
Радецкого» Йозефа Рота.
Как многие художники-гуманисты антифашистский автор-еврей
Герман Кестен с началом нацистского господства должен был
эмигрировать. Он посвятил себя задаче «бороться против
загрязнения немецкого языка, немецкой истории, немецкой мысли,
… против крови и тирании», и в июне 1933 года вместе с
Вальтером Ландауэром в рамках амстердамского издательского дама
Аллерта де Ланча основал первое немецкое издательство в изгнании.
Здесь он дал новую литературную родину Брехту и Брукнеру,
Польгару и Кишу. В последующем он в основном находился в Париже,
Брюсселе и Санари-сюр-Мер, где встречался с братьями Манн, с
Фейхтвангером, Бруно Франком, Рене Шикеле, Эрнстом Толлером и др.
Осенью 1934 года совместно с Генрихом Манном и Йозефом Ротом он
снял дом в Ницце; на прогулках три писателя преимущественно
говорили о «законах» исторического романа, все трое тогда писали:
Г.Манн «Генриха IV», Й.Рот наполеоновский роман «Сто дней» и
Г.Кестен испанский роман «Фердинанд и Изабелла».
Потом разразилась вторая мировая война и, после
многонедельного интернирования и капитуляции Голландии, в мае
1940 года Герман Кестен совершает авантюристическое бегство через
Париж в Нью-Йорк. Там он немедленно предоставляет себя в
распоряжение только что созданного Emergency Rescue Committee
(комитета чрезвычайного спасения), чтобы впоследствии (по его
словам) «были спасены несколько тысяч европейских антифашистских
и антинацистских интеллектуалов». Вместе с Томасом Манном он
информирует эту организацию о подвергающихся опасности немецких
или австрийских художниках, ученых и политиках; при его
персональном и энергичном участии получили американские срочные
визы Г.Манн, А.Деблин, Ф.Верфель, Б.Брехт и Марк Шагал. Он всегда
выказывал солидарность и необычайную готовность к помощи, так что
Стефан Цвейг называл его в связи с этим «отцом-защитником и
почти-что святым-защитником для всех рассеянных по миру».
Высокое уважение он завоевал не только как хороший товарищ и
коллега, но и как значительный автор. Его наследие включает более
дюжины романов, почти тридцать новелл, шесть драм, восемь томов
эссеистики, две биографии и собрание стихов. Уже в 1928 году
Герман Кестен привлек внимание первым романом «Йозеф ищет
свободу», где несентиментально, холодно и конкретно описывает
жизненные обстоятельства и тщетный процесс эмансипации
тринадцатилетнего мальчика Йозефа Бара. Известные критики хвалили
книгу и следующие романы «Распутник» (1932), «Счастливчики»
(1931) и «Шарлатан» (1932), как существенный вклад в «новую
вещность» и пожимали руку автора за устранение иллюзий,
соединение пафоса с иронией и «точность стиля». Позже он
соглашался с остротой Андре Жида: «С красивыми чувствами делают
плохую литературу».
Как эмигрант во Франции Кестен в основном занимался испанской
историей. Как и другие писатели (например, Г.Брох в «Смерти
Вергилия», Л.Фейхтвангер в трилогии об Иосифе, Б.Франк в
«Сервантесе», Ф.Верфель в «Муса-Даге») он следовал духу времени и
в печальной действительности вспоминал примеры или аналогии из
прошлого. Так в «Фердинанде и Изабелле» он с большим подтекстом
рассказал о бессовестной правящей паре, которая в конце XV века
обескровила дворянство в объединенном андалузско-кастильском
королевстве, провела грабительскую войну, ввела инквизицию,
начала преследовать евреев и мавров. После этого (развивая
Шиллера, Шарля де Костера и Г.Манна) он набрасывает грандиозный
роман-портрет Филиппа Второго (1938), ортодоксального противника
гугенотов, нидерландского Свободного Союза и среднеевропейской
реформации. В исторических костюмах Кестен, этот «скептический
моралист», дискутирует проблемы соотношения силы и духа, хаоса и
порядка, свободы и необходимости.
К его известнейшим книгам причисляют и роман «Дети Герники»
(1939), где он ищет литературное выражение, символически
представленное Пикассо в его всемирно знаменитой картине,
фашистскому разрушению баскского города паломников. При этом он
впервые в современной беллетристике описывает эпизоды испанской
республиканской войны за независимость и связывает их с
изображением трагической судьбы семейства с точки зрения бедного,
не по годам умного и храброго юноши.
Эпические сочинения Г.Кестена с 1945 года часто порицали за
клише, «нудность» и «тенденцию к описательности». Тем не менее
ему удались в романах «Время дураков» (1966) и «Человек
шестидесяти лет» (1972) актуальные общественно-критические
зарисовки, которые звучат многозначительно и могут захватить
читателя. Автор всегда следует тому, чтобы «улучшить мир, чтобы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Как-то она захотела примерить ему пару белых чулок, которые
для него связала, но вначале вымыть ему ноги. Она села на
постель, намылила его ноги, но простерла свои прекрасные усилия
немного дальше чем следует, что вызвало в нем сладострастное
чувство, которого еще никогда не было, потому что она не делала
этого раньше.
Он почувствовал себя виноватым и сокрушенно попросил у нее
прощения. Такого она не ожидала. Она мягко сказала, что сама
виновата и больше не будет так делать.
Тогда Джакомо отчетливо понял, что нарушил законы
гостеприимства и обманул доверие семьи; только женитьбой он
сможет искупить свое преступление, конечно если Беттина захочет
взять в мужья такого развратника.
Таким невинным был когда-то Казанова.
Беттина его больше не навещала, и он догадался, что она любит
его, и написал ей, чтобы смягчить муки ее совести и воодушевить
ее любовь. Но она не пришла.
Однажды, когда сапожник и его ученый сын уехали в деревню к
умирающему двоюродному брату, Джакомо попросил, чтобы Беттина
навестила его ночью, он оставит дверь открытой. Напряженно он
ждал ее в темноте. Снег бился в окно. За час до рассвета он в
носках спустился по лестнице. Вдруг ее дверь открылась. Оттуда
выскочил Кордиани и так ударил его в живот, что Джакомо согнувшись
упал на снег через распахнувшуюся входную дверь. Когда Джакомо
снова подбежал к двери Беттины, та была заперта. Залаяла собака.
Джакомо побежал в свою комнату и униженный лег в постель. Он
хотел отравить Кордиани или Беттину, или донести на них ее брату.
Но мать Беттины вдруг закричала, что ее дочь при смерти.
У постели Беттины Джакомо нашел всех домочадцев.
Полуобнаженная, она била руками и ногами. Наконец пришли врач и
акушерка. Они констатировали судороги.
В сумочке Беттины, которую он бесцеремонно обыскал, Джакомо
нашел записку Кордиани, что он как обычно придет ночью. Джакомо
понял, что его предают.
Мать Гоцци думала, что Беттину заколдовала старуха-служанка.
Доктор Гоцци надел облачение и перед постелью Беттины заклинал
дьявола. Врач повторил, что у Беттины судороги, и недовольный
ушел. Вдруг Беттина стала произносить латинские и греческие
слова. Тут все поняли, что она в самом деле одержима бесом. Мать
привела старого уродливого капуцина, который был знаменитым
экзорцистом. Но Беттина лишь издевалась над ним. На другой день
пришел второй заклинатель дьявола, тридцатилетний доминиканец,
красивый, как Аполлон, но печальный. Про патера Манция ходил
слух, что он обуздывает каждую одержимую женщину.
Он побрызгал на нее святой водой. Она, увидев
красавца-мужчину, зажмурилась в ожидании. Патер надел ритуальное
облачение и столу, положил святую реликвию на нагую грудь
Беттины, призвал присутствующих преклонить колени и полчаса
молился. Затем он попросил оставить его наедине с одержимой
девушкой. Дверь оставалась приоткрытой. Но кто отважился бы их
потревожить? Три часа подряд царила глубокая тишина.
В полдень монах созвал семейство. Беттина лежала тихая и
чуть-чуть утомленная. Заклинатель дьявола сказал, что он надеется
на лучшее.
В воскресный полдень все семейство ушло в церковь. Лишь
Джакомо, поранивший ногу, остался лежать в постели. Вдруг вошла
Беттина, села не постель и спросила, не сердится ли он на нее. Он
вернул ей взятую когда-то предательскую записку Кордиани и обещал
хранить ее тайну. И тут Джакомо разразился очень длинной речью,
что он не любит ее больше, и что если она соблазнила Кордиани,
как и его, то по меньшей мере не должна делать Кордиани
несчастным.
Беттина возразила, что это Джакомо ее соблазнил, что она
ненавидит Кордиани, который с чердака просверлил дыру в потолке
Казановы, все подсмотрел и грозил, что расскажет брату и
родителям, если она не проделает с ним то, что делала с Джакомо.
Поэтому она не могла больше приходить к Джакомо, и чтобы
задержать Кордиани должна была раз в неделю ночью говорить с ним
через дверь. В ту роковую ночь Кордиани все время уговаривал ее
сбежать с ним в Феррару к его дяде и там пожениться. Если бы она
отдалась Кордиани, то он через час ушел бы удовлетворенный, но
лучше ей умереть, сказала она, и начала плакать.
Джакомо был растроган, но не убежден. Беттина печально
взглянула на него и сказала, плача: «Ах, я бедная и несчастная!»
После обеда служанка сообщила, что у Беттины лихорадка, ее
постель перенесли в кухню. Джакомо расценил это как новую злую
шутку. Но на четвертый день у Беттины выступили оспины. Только
Джакомо, у которого уже была оспа, осмелился остаться с ней. Хотя
болезнь ее сильно обезобразила, он перенес свой стул и стол к
постели Беттины. На девятый день она получила причастие, на
двенадцатый ожидали ее смерти. Никто не ухаживал за ней, кроме
Джакомо. Она лежала в поту и грязи — никто не осмеливался мыть
ее. Она выглядела ужасно, но вызывала у него чистую нежность. Он
любил ее как никогда. «Сердце человека — это бездна», говорит
Казанова.
До пасхи она не могла встать с постели. С той поры три оспины
остались на ее лице. Она выздоровела. Они любили друг друга, но
оставались в границах. Потом он очень сожалел об этом; она вышла
замуж за сапожника, который растратил ее приданное и бил ее, пока
брат не забрал ее обратно.
Когда в 51 или в 52 года Казанова разыскал своего старого
учителя, он нашел Беттину смертельно больной старухой, которая
умерла через двадцать четыре часа после его появления.
Она была первой в галерее его возлюбленных. Он прожил с ней
дольше, чем с какой-либо женщиной позднее, хотя и «не сорвал ее
цветка» — как он (или его издатель) написал на поэтическом языке
старомодных развратников.

Казанова пишет, что Беттина представлялась ему чудесной, как
героини романов. Из романов она заимствовала свою психологию,
говорит он, и советует читать хорошие романы. Это сложное
любовное приключение ранней молодости, пишет он, было хорошей
школой для него, однако всю жизнь женщины водили его за нос, и
даже ближе к 60 он хотел жениться в Вене на легкомысленной особе.
Казанова подробно изображает истерию Беттины и даже называет ее
помешанной на мужчинах. Она наполовину совратила его и плохо
кончила.
На пасху 1737 Дзанетта возвратилась из Санкт-Петербурга в
сопровождении знаменитого арлекина. В Падуе она пригласила сына и
его учителя на ужин в гостиницу и подарила Беттине рысью шкуру, а
Гоцци — шубу.
Через шесть месяцев она снова вызвала сына и учителя в
Венецию перед отъездом в Дрезден в придворный театр и, конечно, в
объятия Августа III, тогдашнего курфюрста Саксонии и короля
Польши, большого любителя комедии и комедианток. Контракт
Дзанетты в театре был пожизненным. Сыну Дзанетто, которого она
взяла с собой, было восемь лет и он горько плакал при прощании,
тогда как его брат Джакомо равнодушно расстался с Дзанеттой и
Дзанетто.
После прощания с матерью Казанова возвратился в Падую. Вскоре
он поступил в университет, где завел дружбу с известными, а мы
скажем — дурнейшими, студентами: игроками, пьяницами, кутилами,
драчунами и развратниками. В таком обществе он научился держаться
свободно. Вскоре он начал играть и делать долги. Его опыт с
Беттиной предостерег его от дурных женщин. Чтобы уплатить долги,
он заложил и продал все что имел, и написал бабушке просьбу о
новых деньгах. Легкая на подъем, она приехала и забрала его в
Венецию.
Доктор Гоцци на прощание «весь в слезах» подарил ученику
реликвию, которая Джакомо «и в самом деле спасала в большой
нужде, когда он относил ее в ломбард — она была оправлена в
золото».
Впрочем, в университете ему пришлось много выучить, много
прочесть, много увидеть. Наряду с чужими городами и женщинами он
везде и всегда изучал старые и новые книги, и любил их, и со
своей замечательной памятью из каждой что-нибудь да помнил. Его
жажда знания и истины всегда была так велика, как и его голод по
жареной и по нарумяненной плоти. Уже в молодые годы он был ученым,
свободно цитировал классиков, знал Горация наизусть и всегда
выглядел сведущим.

Глава третья

Господин аббат

O utinam Possem Veneris
languecare motu dum moriar
Ovid.

В пятнадцать лет Казанова увидел родной город Венецию словно
впервые. Тысячелетняя патрицианская республика жила в зеркальном
свете ушедшего величия. Еще дож надевал тиару на голову и
торжественно брал в жены море. Но море уже слушало новых господ и
торговля Венеции угасала.
На каждом углу стояла церковь, но прихожане приходили с игры
и шли на разврат. Более четырехсот мостов было простерто через
сто пятьдесят каналов. Город на сотне островков посреди лагуны в
четырех километрах от материка был кипучим предместьем Европы.
Шулеры в масках встречались здесь с настоящими королями.
Художники и матросы были замечательно живописны. На всех улицах и
во всех театрах играли импровизированные комедии. Не только в
ложах играли в азартные игры, но и в салонах, казино и кофейных
домиках. Весь мир казался влюбленным.
С фальшивыми окнами, с бесчисленными причалами и гондолами, с
никуда не ведущими переулками, с неожиданно открывающимися
кулисами, с беззвучно закрывающимися потайными дверцами, с
тысячами балконов и сотнями тайных ходов Венеция была раем
авантюристов и влюбленных. Каждые полгода устраивали карнавал.
Sior maschera (господин в маске)- звали дожа, sior maschera —
гондольера.
От церковного алтаря на площадь Риальто, от святыни к
проституткам, с запада на восток, с маскарада под свинцовые крыши
тюрьмы всегда был только шаг. Лестница Гигантов вела к месту
флирта. Траты на искусство были колоссальны, как и любовь к
жизни.
В самой реакционной из республик Европы, где бедность и
богатство шествовали неприкрыто и локтями задевали друг друга,
Казанова был никем и ничем, внук вдовы сапожника, наследник
умершего танцора, сын комедиантки, уехавшей заграницу.
В соборе святого Марка патриарх творил отлучения, на площади
танцевал народ. В театральных ложах пировали аббаты с женами
аристократов и дочерьми плебса. Панталоне проказничал, Арлекино
хихикал. Карло Гоцци писал сказки, Карло Гольдони поставил две
сотни комедий. Гондольеры пели песни на слова Тассо и Ариосто.
Сладострастие шествовало обнаженным и под маской. Сладострастие
изображал Джамбаттиста Тьеполо. Бальдассари Галуппи смеялся над
ним в семидесяти комических операх. Сладострастие звучало из
открытых дверей церкви в тающих мелодиях церковных хоров, днем и
ночью лилось в баркаролах, разносящихся над водой. В Венеции
Гендель и Глюк писали оперы. Моцарт шел на карнавал.
О небесных голосах венецианских певцов мечтали Гете и Руссо,
чья Джульетта вероятно была той, что обменивалась с Казановой
рубашками, панталонами и поцелуями. Месье де Брос грезил о земной
любви венецианских монахинь. Каналетто, Гуарди и Лонги изображали
венецианские дворцы и обычаи, тающие краски вечеров и
«felicissima notte» (счастливейшей ночи) этого нептунического
города.
Джакомо вернулся из Падуи на краешке юбки своей бабушки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так же, как и вчера, и всегда всем сердцем. Если ты не богат, то
я стану упрекать себя.»
«Дозволь мне иллюзию богатства! Не думай, что можешь меня
разорить. Ты рождена для моего счастья. Обещай лишь не покидать
меня.»
«А ты свободен? Я — нет. Если меня обнаружат — это конец. К
счастью, никто не знает меня в Парме. Офицер в Риме был моим
тестем, и вез меня в монастырь. Поэтому я убежала с венгром,
оценившим меня в десять цехинов. Мне казалось долгом отвечать на
его ласки, которые он предпринимал вероятно тоже из чувства
долга, невзирая на свое здоровье. Только в Парме и только с тобой
я стала счастлива. Большего я не хочу рассказывать.»
После счастливой ночи они были влюблены как никогда. Об
Анриетте, которой Казанова поклоняется, он делится с читателем
каждой эротической деталью (если они не сокращены издателем). «И
так мы горели три месяца в радостном упоении счастья.»
В девять утра явился учитель итальянского, учтивейший человек
«превосходно образованный на старомодный манер». Очевидно, уже с
1749 он в образовании пошел под гору.
У портнихи Казанова узнал, что дядя ее мужа — настоятель
собора по имени Казанова. Таким образом эта портниха тоже была
его двоюродной теткой.
Учитель итальянского уверял, что мадам обладает весьма
обширным образованием и знает геральдику, сферическую геометрию,
историю и географию.
Его звали Валентин де ла Айе и по его словам он был инженер и
профессор математики. В жизни Казановы он сыграл заметную роль.
Двадцать три года спустя аббат Боллини писал Казанове: «Де ла Айе
стал глухим и проповедует мораль в кофейнях.»
Казанова особенно любил Анриетту за ум. Человек, который не
может все двадцать четыре часа в сутки делать женщину счастливой,
не имеет права обладать такой женщиной, как Анриетта. С ней
Казанова стал абсолютно счастливым, а в разговорах с ней
счастливее, чем в ее объятиях. Она была начитанна, обладала
логикой математика и грацией ребенка. Ее смех придавал ее
замечаниям налет фривольности. Даже неумные люди в ее обществе
становились остроумными. Она завоевывала все сердца.
В общем, говорит Казанова, он мало ценит красоту, не
сопровождаемую умом. Остроумная дурнушка могла удерживать его
дольше, чем глупая красавица. При этом он не был феминистом, не
любил ученых женщин, и был убежден, что ни одна женщина не
преуспеет в науке так, как мужчина.
Анриетта все еще носила форму. Когда портниха принесла новое
платье, Казанова не решился присутствовать при превращении, пошел
прогуляться и во французской книжной лавке встретил господина 38
лет в парике с буклями, Мишеля Дюбуа-Щательерольта, гравировщика,
который был директором монетного двора герцога Пармы, хотя герцог
и не имел собственной монеты. Казанова целый час болтал с
господином, показавшим ему многие свои гравюры.
В гостинице его уже ждал венгр, пришедший к обеду. Дверь
отворилась. Очаровательная дама грациозно приветствовала их.
Капитан и Казанова «потеряли всякое самообладание».
«Разве я не та же самая?», спросила Анриетта.
Казанова хотел пасть к ее ногам, чтобы вымолить прощение за
недостаток почтения прежде. Добрый капитан вначале окаменел и
смотрел не нее смущенно, а потом беспрерывно благоговейно
кланялся. Она блестяще играла хозяйку дома, обращаясь к капитану
как к другу, а к Казанове как к любимому супругу.
Театрал Казанова был восхищен этой сценой преображения.
Счастье было слишком совершенно, чтобы длиться долго. Музыка
была ее страстью. Но она никогда не слушала итальянскую оперу.
Она боялась быть случайно узнанной, и он взял ложу во втором
ярусе, где не зажигали свечей. Давали комическую оперу
Буранделло. Она восхищалась финалом и Казанова достал ноты. Он
хотел купить клавир, но она не играла.
На четвертый или пятый раз в их ложу пришел Дюбуа. Казанова
его не представил, но заказал золотой медальон. Когда на
следующий день они сидели за столом с де ла Айе, Дюбуа принес
медальон и его представил де ла Айе.
Через месяц Анриетта бегло говорила по-итальянски. Казанова
же выучил с ней французский больше, чем с Далакуа в Риме. Они
десятки раз ходили в оперу, но не заводили знакомств, выезжали на
прогулки в коляске, но ни с кем не заговаривали. Де ла Айе
ежедневно обедал с ними, часто заходил Дюбуа.
«Анриетта философствовала лучше, чем Цицерон в Тускулануме.»
Они жили лишь друг другом и не скучали ни минуты.
Когда закончился оперный сезон, Дюбуа пригласил их на концерт
в свой дом. Среди господ сплошь среднего возраста Анриетта была
единственной дамой. Когда закончил играть виолончелист, Анриетта
попросила попробовать его инструмент. Казанова побледнел от
ужаса. Но она повторила номер виртуоза, вызвав всеобщие
аплодисменты, и сыграла еще шесть пьес. Казанова был восхищен и в
некоей лихорадке должен был выйти в сад, чтобы там заплакать.
Переход от страха к радости был слишком силен. Она рассказала,
что выучилась играть в монастыре, причем по приказу
настоятельницы девушки могли играть на виолончели лишь в каком-то
странном положении. На следующее утро он купил виолончель. Ее
игра очаровала его.
Несколько недель спустя они с Дюбуа поехали в Колорно, где в
часть двора был иллюминирован парк. На вечерней прогулке с ними
заговорил кавалер из свиты инфанта Луи и спросил Анриетту, не
имеет ли он чести быть ею узнанным. Анриетта отрицала. Позднее
Дюбуа сообщил, что господин д’Антуан думал, что узнал Анриетту. С
глазу на глаз она сказала Казанове, что д’Антуан — знаменитое имя
в Провансе. Она стала неспокойна. Казанова предложил уехать в
Геную, а потом в Венецию. Она колебалась. Через четыре дня курьер
принес письмо господину де Фарузи и подождал ответа. Д’Антуан

просит встречи у Казановы, где передаст ему запечатанное письмо
для госпожи д’Арчи. Он просит прощения у Казановы за этот шаг.
Если господин д’Антуан заблуждается, то госпожа д’Арчи может не
отвечать.
Она возбужденно читала письмо. В нем было четыре страницы.
«Не думай обо мне дурно, милый друг», сказала она, «но честь двух
семейств требует, чтобы я не показывала тебе письмо. Я вынуждена
встретиться с господином д’Антуаном, который утверждает, что
является моим родственником.»
Казанова воскликнул: «Итак, начинается последний акт! О, я,
несчастный!»
«Сдержись», просила она, «и пригласи письмом господина
д’Антуана назавтра в три часа. На несколько минут ты оставишь нас
одних. Господин д’Антуан знает всю мою историю, мои упущения.
Если он не примет все мои условия, я не стану возвращаться во
Францию и мою дальнейшую жизнь посвящу тебе. Но если я сочту
необходимым расставание, мы оба должны быть сильными. Верь мне. Я
возьму себе большую долю несчастья, если отрекусь от наверное
единственного человека, которого нежно любила.»
Дует двух эгоистов! Он боялся ее любви до гроба, а она
держалась за него лишь faute de mieux (за недостатком лучшего).
Он сделал, как она хотела, но она стала печальной, а печаль
убивает любовь. Они часами сидели молча друг перед другом и
вздыхали.
Пришел господин д’Антуан, Казанова провел в своей комнате
шесть смертельно длинных часов будто бы за письмом. Дверь между
их комнатами оставалась открытой. В зеркало они могли видеть друг
друга. Д’Антуан и Анриетта провели время в разговорах и
переписке. Они говорили так тихо, что он не понял ни слова.
Когда д’Антуан ушел, слезы стояли в ее глазах. Она хочет
уехать с ним, но через пятнадцать дней снова быть в Парме. Он
проклял день, когда выбрал Парму. В Милане они видели лишь
хозяина и портного. Он купил ей рысью шубу. Она никогда не
спрашивала, сколько у него денег. Но и он не выдавал, что они на
исходе. После возвращения у него оставалось лишь триста-четыреста
цехинов.
На следующий день д’Антуан напросился на обед и после кофе
снова провел шесть часов с ней наедине. Потом Анриетта разрешила
бедному Казанове отвезти ее в Женеву. Он нанял камеристку.
Д’Антуан дал ему в Женеву запечатанное письмо.
В Турине наняли слуг и пересекли Монт Ченис в паланкине. В
долину спускались на горных санях. На пятый день остановились в
Женеве в «Весах». Банкир Тропчин по письму дал тысячу луи, достал
коляску и двух слуг. Она дала Казанове пятьсот луи — он пишет,
это было слабым утешением его сердцу. Последние двадцать четыре
часа она вздыхала. В полном соответствии с формулой поведения
галантных подруг Казановы она просила никогда ее не разыскивать и
если они случайно встретятся, делать вид, что он ее не знает.
Очевидно, общение с ним часто было компрометирующим.
Она дала ему письмо к д’Антуану, не спрашивая, хочет ли он
вернуться в Парму. Она управляла им с твердостью, которую он не
ожидал от изящных дам. На рассвете она отправилась, рядом сидела
спутница, на запятках стоял лакей, курьер бежал сзади.
Он еще долго следил за ней взглядом, даже когда коляска
исчезла в клубах пыли. Весь мир исчез для него. Он упал на
постель и заплакал. Позже почтальон принес письмо. Там стояло
лишь два слова: «Адью. Анриетта.»
В комнате он провел один из самых тяжелых дней своей жизни.
Вечером он обнаружил, что на оконном стекле вырезано острой
гранью брильянта, который подарил он: «Tu oublieras aussi
Henriette» (Ты тоже забудешь Анриетту.)
«Нет!», пишет старый Казанова. «С седой головой я думаю о
тебе, и это бальзам для моего сердца. Только наслаждаясь
воспоминаниями, я понимаю, что моя жизнь была чаще счастливой,
чем несчастной.»
Сомерсет Моэм замечает в «Summing Up», что он наблюдал, как
люди, в основном посвятившие свою жизнь отношениям между полами,
в конце не считают ее напрасной и не знают сожалений.
Несмотря на плохое время года Казанова на муле пересек
Сен-Бернар. Шесть других мулов везли его слугу, чемоданы и тащили
коляску. Он не ощущал ни голода, ни жажды, ни мороза, ни ветра. В
Парме он остановился на плохом постоялом дворе. Случайно он
получил комнату рядом с де ла Айе. На следующий день он отнес
письмо д’Антуану.
Анриетта писала, что три месяца подряд они приносили друг
другу абсолютное счастье. Воспоминаниями об этом она будет
наслаждаться, как если бы они еще лежали грудь на грудь. Пусть он
радуется тому, что до конца своих дней она будет счастлива, как
только можно быть счастливой вдали от него. «Я не знаю, кто ты»,
писала она, «но никто не знает тебя лучше меня. У меня в жизни
больше не будет ни одного любовника.» (Ей было двадцать лет.
Многие критики всю историю считают новеллой.) Она желает ему
новой любви, да — второй Анриетты. Через пятнадцать лет он снова
видел ее и не узнал.
Апатично он улегся в постель. Еще дважды в своей жизни он был
так подавлен: в 1755 году в первую ночь под Свинцовыми Крышами в
Венеции и в 1768 году в тюрьме Бонретиро в Мадриде.
Через сорок восемь часов он почти умирал от истощения. Пришел
де ла Айе, догадался о происшедшем и принудил его выпить чашку
бульона. Избегая упоминать Анриетту, он говорил о суетности мира
и о неприкосновенности жизни. Он устроил небольшой ужин, Казанова
поел, де ла Айе воскликнул: «Виктория!», и весь следующий день
пытался развеселить его. В конце концов Казанова выбрал жизнь.
Ему было двадцать четыре года. Он верил, что жизнью обязан де ла
Айе и заключил с ним дружбу.
Через пару дней в комедии он встретил молодого сицилийца по
имени Патерно, влюбленного в актрису, которая принимала его в
любое время, но во всем отказывала. Патерно из-за нее разорился.
Казанова сказал, что ей цена пятнадцать-двадцать цехинов. Патерно
высмеял его. Казанова пошел в ее ложу, она выпроводила
посетителя, заперла дверь и грациозно присела на его колени.
«В подобном положении не найдется храбрости обидеть женщину.»
Он не нашел ни малейшего сопротивления, которое обостряет

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

будет давать ему счет; сэкономленные деньги Казанова может
тратить по своему усмотрению.
Казанова хотел дважды в неделю получать «Лейденскую газету»,
которая выходила с 1680 года и пользовалась авторитетом в Европе;
это было запрещено.
Казанове не надо было семьдесят пять (или сорок пять)
венецианских лир в месяц, так как из-за страшной жары,
недостатка движения и воздуха, плохого питания и изнурения у него
не было аппетита. Это были собачьи дни. Он сидел, как в парилке,
голым на стуле, пот ручьями тек с него справа и слева.
После четырнадцати дней в этом аду он не мог больше сидеть на
стуле. Природа требовала свое. Он чувствовал, что наступает его
последний час. Геморроидальные вены так распухли, что причиняли
непереносимую колющую боль. Начиная с этого времени он страдал
геморроем.
На пятнадцатый день у него началась сильная лихорадка. На
следующий день он не прикоснулся к еде. Лоренцо привел врача.
«Если Вы хотите остаться здоровым», сказал врач, «то отгоните
печаль!» Врач обещал оздоровительные книги, приготовил легкий
лимонад, прописал бульон и лекарства, дал клистирный шприц, и
послал хирурга, сделавшего кровопускание. Кавалли прислал Боэция,
римского философа, который в темнице перед казнью написал
«Утешение философа». Казанова говорит благодарно, что Боэций
более ценен, чем Сенека, воспитатель Нерона, которого Нерон
принудил к самоубийству.
В один из дней Лоренцо разрешил ему выйти на чердак, пока
убирали камеру. Десять минут Казанова ходил взад-вперед так
резво, что разбегались крысы. Лоренцо посчитал, что должен ему
тридцать лир, на которые Казанова просил заказать мессу. Казанова
предполагает, что Лоренцо заказал мессу в остерии.
Со дня на день Казанова надеялся на свободу, в конце концов
он начал ждать ее к первому октябрю, когда вступают в должность
новые инквизиторы. Это были Алвизо Барбариго, Лоренцо Гримани,
Франческо Сагредо — тот Сагредо, который позже разрешил Казанове
вернуться из изгнания. Секретарь инквизиции должен представить
своим новым господам записку об их предшественниках и персонале,
о тюремщиках и заключенных, и об отпускаемых на них средствах.
Секретарь Казанову не допрашивал, не проверял, не уличал и не
объявлял ему приговора; поэтому Казанова думал, что с новыми
инквизиторами его заключение окончится. Он считал невероятным,
что его могли приговорить без его участия и не сказав ему
причины. Достаточно, что инквизиторы пошли на то, чтобы сделать
его виноватым. О чем с ним говорить? Раз он приговорен, зачем
сообщать ему приговор? Мудрость не дает отчета; венецианский
трибунал приговаривает и осуждает молча. Казанова знал, каков
этот суд, но впервые выступал жертвой его тирании.
Первого октября Лоренцо пришел, как обычно, и ушел как
обычно. Через пять дней бушующих сомнений Казанова наконец понял,
что его приговорили к пожизненному заключению. Это понимание
заставило его рассмеяться; он почувствовал себя свободным: бежать
или умереть, «deliberata morte ferocior», как говорит Гораций в
«Одах».
В начале ноября он окончательно решил силой вырваться с того
места, куда заключен силой. Это стало его идей фикс. Он составил
сотни планов. Однажды он стоял в камере, глядел на чердачное окно
и толстые балки, и увидел, что они колеблются, толчком смещаясь
вправо и медленно равномерно возвращаясь на свое старое место.
Он потерял равновесие и понял, что это удар землетрясения.
Лоренцо и сбиры, которые были на службе, тоже покинули свои
каморки, чувствуя колебания. Он почувствовал радость, но не
позволил ее заметить. Через четыре-пять секунд толчок повторился.
Казанова закричал невольно: «Un altra, un altra, gran Dio! ma рiu
forte! — Еще, еще, великий боже, только сильнее!»
Сбиры, ужаснувшись гнусности мнимого безумца, убежали. Однако
в его положении свобода это все, а жизнь — ничто или очень мало.
В сущности, он начинал сходить с ума.
Землетрясение было дальним отголоском того, которое разрушило
Лиссабон 1 ноября 1755 года в девять часов двадцать минут утра.
Гугитц, однако, не верит, что его можно было почувствовать в
Венеции.
Чтобы понять побег из-под Свинцовых Крыш, надо прежде всего
представить себе место события. Всегда, когда Казанова
рассказывал об этом великом деянии, ему требовалось по меньшей
мере два-три часа на детали места, участников, обстоятельства.
Лишь в деталях заключено напряжение, как в большинстве хороших
историй.
Под Свинцовые Крыши можно было войти только через ворота
Дворца Дожей, либо через здание, где содержались обычные
заключенные, либо через Мост вздохов. Ход шел через зал, где
заседали государственные инквизиторы; только у секретаря был
ключ, который он лишь на короткое время доверял привратнику,
обслуживающему заключенных на рассвете. Прислужники тюрьмы не
должны были показываться людям, которые вели дела в Совете
Десяти, собиравшихся каждый день в смежном зале, называющемся
«буссола», через этот зал должны были ходить и прислужники.
Тюремные камеры были распределены между стропилами двух
фасадов дворца. Три смотрели на запад, среди них и камера
Казановы, четыре на восток. Желоб западной стороны вел во двор
дворца, другой вертикально в канал, называемый Рио-ди-Палаццо.
Эти камеры были очень светлыми и достаточно высокими по сравнению
с камерой Казановы, которая по гигантской опорной балке звалась
«ла траве»; ее пол был потолком зала инквизиторов, которые обычно
собирались только ночью, немедленно после заседания Десяти.
Казанова знал место заседания и обычаи инквизиторов.
Единственный путь наружу вел сквозь пол его камеры в зал
инквизиторов. Поэтому он нуждался в инструментах, которые в
месте, где были запрещены посещения и письма, достать было очень

тяжело. У него не было денег, чтобы подкупить одного из сбиров. И
если бы даже Казанова голыми руками задушил бы ключника и двух
тюремщиков, то третий вахтер всегда стоял перед дверью коридора,
открывая ее лишь по паролю тюремщиков.
Казанова больше не читал Боэция. Он верил, что человек с
идеей фикс может достичь всего, стать великим визирем или папой,
или свергнуть монархию, если только начнет в правильное время и
обладает достаточной настойчивостью и умом; поэтому счастье
презирает старость; а без счастья нельзя ничего достичь. «И
поэтому старики ни для чего не годятся».
В середине ноября Лоренцо сказал, что новый секретарь Пьетро
Бузинелло послал нового заключенного в наихудшую камеру, то есть
в камеру Казановы. Бузинелло был на пути в Лондон в качестве
посланника, когда Казанова встретил его в Париже, как он пишет в
«Мемуарах»; он встретил его и в Лондоне во время «изгнания».
После полудня Лоренцо и два сбира привели очень красивого
молодого человека со слезами на щеках. Он был камердинером у
графа Марчезини в Венеции, и ежедневно причесывал племянницу
графа, которую в конце концов соблазнил. Любовники хотели
убежать, но были открыты. Он оплакивал лишь потерю подруги.
Казанова разделил с юношей свой обед. Лоренцо мог экономить
деньги на питании и за это разрешил им ежедневно полчаса
прогуливаться по чердаку. Это было очень полезно для здоровья
Казановы и для его побега одиннадцать месяцев спустя.
В одном из углов чердака валялась старая мебель, два ящика со
старыми актами процессов о соблазнениях девственниц, детей на
исповеди, учеников и опекаемых, а также водяная грелка, кочерга,
старый фонарь, какие-то горшки, наконечник клистира и очень
прямая железная задвижка, толщиной в палец и в полтора фута
длиной.
Казанова был опечален потерей молодого друга, когда через
несколько дней за ним зашли, чтобы отвести в подземную тюрьму,
называемую «I quatro», где горели масляные лампы. Однако Казанова
мог продолжать получасовые прогулки по чердаку. Он получше
исследовал кучу и нашел кусок черного полированного мрамора,
толщиной в дюйм, шесть дюймов в длину и три дюйма шириной, и
спрятал его под одеждой. Вскоре Лоренцо объявил о новом товарище
по камере, так как в других шести камерах уже сидело по два
человека.
По этому случаю Лоренцо спел похвалу самому себе. «Я не вор и
не скряга, я не злой и не грубый, как мой предшественник. От
бутылки вина во время жажды я становлюсь только бодрее. Если бы
отец научил меня читать и писать, я был бы сегодня мессиром
Гранде. Господин Андреа Диедо ценит меня. Моя жена, ей всего
двадцать четыре года, все дни готовит для него и ходит к нему,
когда хочет, он позволяет ей входить запросто, даже когда лежит в
постели — благосклонность, которую он не оказывает никакому
сенатору. Милость трибунала беспримерна, господин. Он находит
запрет писать и принимать посетителей жестоким: но всему свое
время. Он не может ничего сделать, но о других мы не можем ничего
утверждать».
На другой день пришел новый заключенный и отвесил Казанове
глубокий поклон, вероятно из-за его бороды, которая уже была
длиной в четыре дюйма; брить бороду было запрещено, но Казанова
привык к этому, как привыкают ко всему. Временами он выпрашивал у
Лоренцо ножницы, чтобы постричь ногти.
Новичок, около пятидесяти лет, высокий, сутулый, худой, с
большим ртом, гнилыми зубами, маленькими серыми глазами под
большими бровями, что придавало ему вид совы, с готовностью
разделил с Казановой еду, но не сказал ни слова. Казанова тоже
молчал. В конце концов новичок рассказал свою историю, все так
делают. Сгуальдо Нобили (его акты тоже еще сохранились в Венеции)
был сыном крестьянина, который выучился писать и читать, продал
маленький дом и пару акров земли, оставленных ему отцом, и уехал
в Венецию, где стал брать заклады и быстро многократно умножил
свое состояние, особенно после того как он взял в заклад книгу,
после того, как прочитал ее заглавие: «Мудрость»; это был Пьер
Шаррон.
«Тут я увидел», рассказывал Сгуальдо Нобили, «какое это
счастье уметь читать. Потому что эта книга, господин, которую вы
вероятно не знаете, уравновешивает все книги мира, содержит все
ценности знаний и освобождает от предрассудков, от веры в ад и
других ужасов о смерти. Можно узнать путь к счастью и стать
мудрее. Достаньте себе эту книгу и смейтесь над всеми дураками!»
Казанова узнал этого человека.
Столкнувшись с ростовщиком, Пьер Шаррон освободил его от
последних угрызений совести. Через шесть лет у него было шесть
тысяч цехинов. Казанова не следовало удивляться; в Венеции тогда
было полно игроков, влюбленных бездельников и расточителей!
Казанова воспринимал это точно так же, как и мы. Он писал:
«Избегайте человека, который читает только одну книгу».
1 января 1756 года Казанова получил новогодний подарок:
спальный халат на лисьем меху, шелковое одеяло на вате и ножной
мешок на медвежьем меху. Казанова страдал от холода, как ранее от
жары. Секретарь велел ему сказать, что он может теперь каждый
месяц по своему желанию тратить шесть цехинов, и может покупать
все книги, какие хочет, и получать газету. Все это подарок
господина Брагадино.
В первую секунду Казанова, тронутый благодарностью, простил
своих подавителей и был близок к тому, чтобы отказаться от планов
побега. Так легко несчастье унижает человека.
Лоренцо рассказал Казанове, что Брагадино пал на колени перед
тремя инквизиторами и со слезами на глазах умолял об этой
милости, если Казанова еще жив.
Как-то утром Казанова понял, каким хорошим оружием является
задвижка от чердака. Он взял ее, спрятал под одеждой и унес в
камеру, где пристроил в углу.
Эта работа была ему внове. Но ему нужно было оружие для
защиты и для нападения. Почти в темноте он тер задвижку перед
окном своим куском мрамора, держа его в левой руке. За восемь
дней он отшлифовал восемь пирамидообразных скосов, которые
сходились так, что образовывали настоящее острие; скосы были
длиной в полтора дюйма. С острием задвижка превращалась в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

науку, потому что ее не существует. Весь этот прекрасный и
радостный день он провел с Эстер и решил, что сможет забыть
Манон, что тоже его очень обрадовало. Эстер играла с ним как с
игрушкой, она просила, чтобы он оделся, как на бал и позволил
причесать себя Ледюку. Вскоре он уже думал, что ненавидит Манон.
В старости ему казалось, что Манон страдала более от своего
тщеславия, чем от любви. Ледюк уже причесал его, когда печальная
Эстер вошла с письмом в руках, прощальным письмом Манон. Она
спросила боязливо, должна ли она быть наказана за тяжкую
нескромность, ведь она открыла причину его страданий.
Все письма Манон и письма Казановы к ней лежали упорядоченные
по датам на его ночном столике. Он показал их Эстер, которая с
некоей жадностью начала читать их, пока он причесывался. Наконец
Ледюк ушел. Воспитательница тихонько постучала в окно. Эстер
сказала, что ничто так не развлекает, как уроки этих писем.
Казанова ответил, что эти письма могли бы стать причиной его
смерти. По просьбе Эстер он подарил ей все собрание, более
двухсот писем, из которых самое короткое было в четыре страницы.
(В архиве Дукса найдено только сорок два письма Манон. К двумстам
письмам Казанова причисляет и свои.)
По желанию Эстер он показал ей портрет Манон. Как может столь
отвратительная душа жить в таком прекрасном теле, спросила Эстер
и захотела посмотреть все картины, которые прислала госпожа
Манцони вместе с рукописями Казановы. Среди них были и портреты
нагих женщин. Ей очень понравились портрет и история О’Морфи.
М.М. как монахиня и как Венера рассмешили ее. Но он отказался
рассказать Эстер историю М.М. Все же Эстер исцелила его. Она ушла
в десять вечера. Они провели счастливейший день без резких
страстей. Он пообещал провести с ней следующий день. После девяти
часов сна он встал свежим и совершенно здоровым.
Она приняла его в постели. На ночном столике лежала переписка
с Манон, которую она читала до двух ночи. Эстер казалась
восхитительной. Легкий платок из индийского муслина лишь
наполовину прикрывал ее грудь, но она упрямо защищалась от его
рук несмотря на сотни поцелуев. Он сел рядом и поклялся, что ее
прелесть заставила его забыть всех Манон на свете. Она спросила,
все ли тело Манон прекрасно. Он сознался, что никогда не видел
Манон нагой. Лишь ее кормилица сказала ему, что Манон безупречна.
Эстер спросила, есть ли у него о ней другие представления. Он
сказал, что став ее мужем легко мог бы избежать касаться ее
родимых пятен. «Я думаю», сказала она, покраснев и обидевшись,
«что, если б Вы заметили что-нибудь, то Выше желание уменьшилось
бы». (Он пытался соблазнить ее, в то время как она была задета в
своем тщеславии.) Однако он прослезился, попросил прощения и
осушил ее слезы губами. В одно мгновение оба воспламенились.
Мудрость Эстер предотвратили полную победу желания. Они
наслаждались три часа в сладчайшем восхищении. Потом Эстер
оделась и они пообедали в обществе бедного секретаря Хопе,
несчастного поклонника Эстер. Казанова признается, что в спальне
влюбленной женщины царит такой сладострастный аромат, что
любовник предпочитает эту спальню раю. Казанова словно цитирует
слова Фауста в спальне Гретхен. Он говорит, что действительно
влюбился в Эстер. В своих чувствах к ней он различал нечто
нежное, утишающее и вместе с тем живое, по сравнению с той
чувственной любовью, которая несвободна от суматошного
возбуждения.
Вечером он повел Эстер на концерт. Она сказала, что на
следующий день не покинет своей комнаты и они могли бы там уютно
поговорить о свадьбе. Это было 31 декабря 1759 года.
Он пошел на свидание с твердым решением не злоупотреблять
доверием девушки. Она лежала в постели. Она выглядела прелестной.
После обеда с ее отцом он нашел ее спящей. Когда она проснулась,
они читали историю Элоизы и Абеляра и совсем воспламенились. Они
говорили о тайнах, которые открыл ему оракул. Она сказала, что
лишь тогда смогла бы открыть свое родимое пятно, если он поищет и
не сможет его почувствовать. Она разрешила ему это исследование,
вначале пальцами, а когда он ничего не обнаружил, то глазами.
Далее они не пошли. Он удовольствовался тысячью поцелуев.
Счастливый, хотя она не предоставила ему высочайшего наслаждения,
после любовной игры, «равной которой нет», он решил сказать ей
правду. Его оракул — это мнимая наука. Знанию о ее двух родимых
пятнах он обязан теории соответствия родимых пятен человеческому
телу. (Лафатер выдвигал такую же теорию.) Эстер лишь сильно
восхищалась им и просила принести все книги об анатомии,
физиологии и астрологии. Она хочет быстро стать ученой, так как
видит, что даже шарлатаны нуждаются во множестве знаний. Вообще
говоря, они могли бы любить друг друга до самой смерти, не
женясь. Он радостно возвратился в гостиницу.
После этого он решил перед возвращением в Париж устроить
маленькое путешествие в Германию. Он добросовестно обещал Эстер
еще до конца года посетить ее, но «обстоятельства оказались
сильнее».
Письмо д’Аффри с отказом выдать французский паспорт, служило
ему в Кельне так же хорошо, как и паспорт. Уже в восемнадцатом
веке нужны были паспорта, удостоверения личности, документы,
рекомендательные письма за границу, и чем безроднее был человек,
чем хуже у него были отношения с властями родины, тем больше
бумаг требовалось, точно так же, как и сегодня. Поэтому Казанова
набивал все карманы рекомендательными письмами и рекомендовал
себя в любом месте всем великим и псевдовеликим. В этом аспекте
его мемуары читаются как история современной политической
эмиграции и ее паспортных трудностей. Казанову тоже высылали из
многих стран, потому что его преследовали родные власти. Он тоже
страдал как человек гражданский среди войны людей в униформе, как
это описывал в то же самое время Лоренс Стерн смешно и печально в
«Сентиментальном путешествии».
С кредитными письмами, пишет Казанова, на более чем сотню

тысяч гульденов, с великолепными украшениями и роскошным
гардеробом, сопровождаемый слугой Ледюком, ехал он в карете
спокойно и весело по Германии в «древний святой Кельн».

Глава пятнадцатая

Визит к Вольтеру

Aultre ne veulx estre.
Мишель Монтень

Nulla mihi est religio.
Гораций

Пришли времена, когда все
философы должны быть братьями,
иначе фанатики и шуты проглотят
их один за другим.
Вольтер к Дюкло,
11.8.1760

Когда я спрашиваю, хотел
бы я возродиться женщиной, то
говорю себе: нет, ибо я
сладострастен к самому себе; у
меня есть радости, которых
женщина не знает, и которые
убеждают меня не менять пол.
Тем не менее я хотел бы, если б
имел возможность родиться еще
раз, родиться не только
женщиной, но даже животным
любого вида, разумеется с моей
памятью, иначе я не был бы
больше собой.
Казанова,
Воспоминания, том XI.

Лишь в несчастье проявляется настоящий Казанова. Он растет
среди разочарований. Он ведет поверхностную жизнь
праздношатающегося и становится все деятельнее. Чем меньше он
делает что-либо сегодня, тем больше он напишет об этом
впоследствии. Один за другим он начинает новые проекты и после
величайшего напряжения мигом отказывается от всех, когда
замечает, что они не могут принести больших результатов. Со все
большей легкостью он меняет свои жизненные пути. Как от сильного
импульса он все бросает и все начинает заново. Он не попадает в
приключения, он создает их. Он ввязывается в них при любом
удобном случае. Пока он рассказывает длинные истории любому
плуту, изображая все любовные авантюры и удалые приключения, он
мало говорит о своих настоящих друзьях, о духовных товарищах, и
совсем ничего о развивающемся самовоспитании, о построении
собственного мира.
В Кельне бургомистерша довезла его в своей карете до отеля
при лунном свете и нежно помогла ему в половине наслаждения.
Красотка убедила его, что не только наслаждается
сладострастием, но и дарит его. Граф Кеттлер обошелся с ним плохо
и не пригласил на бал. По желанию бургомистерши Казанова пришел
без приглашения, генералу представили его, Казанова делал такие
комплименты генералу, что понравился ему. Посетив бургомистершу
заново, Казанова обнаружил, что домашняя капелла имеет прямой
переход к ее комнатам; он составил план через эту капеллу попасть
в ее постель (ведь, как известно, дьявол наибольшую власть имеет
в церкви!), и это ему удалось. Когда она сказала, что муж должен
уехать, он спрятался в исповедальне. Как только пономарь запер
церковь на ночь, он через дверцу скользнул на лестницу, где пять
часов сидел в темноте на нижней ступеньке среди крыс. Ровно в
десять она пришла со свечой. Она была столь неистощима в
наслаждении любовью, что даже он — знаток, нашел чему поучиться.
Они любили друг друга семь часов подряд. Через пятнадцать дней он
наслаждался ею во второй раз; из-за того что супруг спал в
соседней комнате, наслаждение было менее велико; надо было
соблюдать тишину. Из-за двух любовных ночей он оставался в Кельне
два с половиной месяца. Так высоко ценил их Казанова.
Казанова поехал в Кобленц, по дороге в трактире встретил
актрису Тоскани, которая выступала в Штутгарте, но ехала их
Парижа, где ее очень милая дочь целый год брала уроки у большого
танцора Вестриса. Мать с детства воспитывала малютку в метрессы
герцогу Вюртембергскому; она должна была стать главной метрессой
вместо Гарделы. Она и в самом деле ею стала; в 1766 году она
получила на день рождения 20 000 флоринов и грандиозный праздник,
уехав с герцогом в Венецию; у нее были кареты, гайдуки,
скороходы, лакеи.
Старая Тоскани уговорила Казанову поехать в Штутгарт, где он
встретил бы старых друзей, Гарделу и Балетти-брата с молодой
женой, Вулкани, которого Казанова знал по Дрездену, и бывшую
возлюбленную Казановы Бинетти.
Когда Тоскани хвасталась невинностью дочери, до Казановы
дошло, что он должен убедиться в этом собственными глазами,
большего не позволит расторопная мамаша. Он мог бы, хотя она
оставляла его холодным, погасить с нею тот жар, что зажжет
зрелище нагой дочери. Казанова рассчитывал на веселые деньки в
Штутгарте. Это было отвратительно.
«Двор герцога Вюртембергского» , пишет Казанова, «был в те
времена самым блестящим во всей Европе».
Герцог раздавал громадные суммы на строительство театра,
французскую комедию и знаменитых французских танцовщиков и
танцовщиц, неумеренный в великолепии, расточительстве,
наслаждении и тирании. Он продавал своих поданных в наемники, он
преследовал Й. Й. Мозера, Шубарта и Шиллера, темный тиран

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71