Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так же, как и вчера, и всегда всем сердцем. Если ты не богат, то
я стану упрекать себя.»
«Дозволь мне иллюзию богатства! Не думай, что можешь меня
разорить. Ты рождена для моего счастья. Обещай лишь не покидать
меня.»
«А ты свободен? Я — нет. Если меня обнаружат — это конец. К
счастью, никто не знает меня в Парме. Офицер в Риме был моим
тестем, и вез меня в монастырь. Поэтому я убежала с венгром,
оценившим меня в десять цехинов. Мне казалось долгом отвечать на
его ласки, которые он предпринимал вероятно тоже из чувства
долга, невзирая на свое здоровье. Только в Парме и только с тобой
я стала счастлива. Большего я не хочу рассказывать.»
После счастливой ночи они были влюблены как никогда. Об
Анриетте, которой Казанова поклоняется, он делится с читателем
каждой эротической деталью (если они не сокращены издателем). «И
так мы горели три месяца в радостном упоении счастья.»
В девять утра явился учитель итальянского, учтивейший человек
«превосходно образованный на старомодный манер». Очевидно, уже с
1749 он в образовании пошел под гору.
У портнихи Казанова узнал, что дядя ее мужа — настоятель
собора по имени Казанова. Таким образом эта портниха тоже была
его двоюродной теткой.
Учитель итальянского уверял, что мадам обладает весьма
обширным образованием и знает геральдику, сферическую геометрию,
историю и географию.
Его звали Валентин де ла Айе и по его словам он был инженер и
профессор математики. В жизни Казановы он сыграл заметную роль.
Двадцать три года спустя аббат Боллини писал Казанове: «Де ла Айе
стал глухим и проповедует мораль в кофейнях.»
Казанова особенно любил Анриетту за ум. Человек, который не
может все двадцать четыре часа в сутки делать женщину счастливой,
не имеет права обладать такой женщиной, как Анриетта. С ней
Казанова стал абсолютно счастливым, а в разговорах с ней
счастливее, чем в ее объятиях. Она была начитанна, обладала
логикой математика и грацией ребенка. Ее смех придавал ее
замечаниям налет фривольности. Даже неумные люди в ее обществе
становились остроумными. Она завоевывала все сердца.
В общем, говорит Казанова, он мало ценит красоту, не
сопровождаемую умом. Остроумная дурнушка могла удерживать его
дольше, чем глупая красавица. При этом он не был феминистом, не
любил ученых женщин, и был убежден, что ни одна женщина не
преуспеет в науке так, как мужчина.
Анриетта все еще носила форму. Когда портниха принесла новое
платье, Казанова не решился присутствовать при превращении, пошел
прогуляться и во французской книжной лавке встретил господина 38
лет в парике с буклями, Мишеля Дюбуа-Щательерольта, гравировщика,
который был директором монетного двора герцога Пармы, хотя герцог
и не имел собственной монеты. Казанова целый час болтал с
господином, показавшим ему многие свои гравюры.
В гостинице его уже ждал венгр, пришедший к обеду. Дверь
отворилась. Очаровательная дама грациозно приветствовала их.
Капитан и Казанова «потеряли всякое самообладание».
«Разве я не та же самая?», спросила Анриетта.
Казанова хотел пасть к ее ногам, чтобы вымолить прощение за
недостаток почтения прежде. Добрый капитан вначале окаменел и
смотрел не нее смущенно, а потом беспрерывно благоговейно
кланялся. Она блестяще играла хозяйку дома, обращаясь к капитану
как к другу, а к Казанове как к любимому супругу.
Театрал Казанова был восхищен этой сценой преображения.
Счастье было слишком совершенно, чтобы длиться долго. Музыка
была ее страстью. Но она никогда не слушала итальянскую оперу.
Она боялась быть случайно узнанной, и он взял ложу во втором
ярусе, где не зажигали свечей. Давали комическую оперу
Буранделло. Она восхищалась финалом и Казанова достал ноты. Он
хотел купить клавир, но она не играла.
На четвертый или пятый раз в их ложу пришел Дюбуа. Казанова
его не представил, но заказал золотой медальон. Когда на
следующий день они сидели за столом с де ла Айе, Дюбуа принес
медальон и его представил де ла Айе.
Через месяц Анриетта бегло говорила по-итальянски. Казанова
же выучил с ней французский больше, чем с Далакуа в Риме. Они
десятки раз ходили в оперу, но не заводили знакомств, выезжали на
прогулки в коляске, но ни с кем не заговаривали. Де ла Айе
ежедневно обедал с ними, часто заходил Дюбуа.
«Анриетта философствовала лучше, чем Цицерон в Тускулануме.»
Они жили лишь друг другом и не скучали ни минуты.
Когда закончился оперный сезон, Дюбуа пригласил их на концерт
в свой дом. Среди господ сплошь среднего возраста Анриетта была
единственной дамой. Когда закончил играть виолончелист, Анриетта
попросила попробовать его инструмент. Казанова побледнел от
ужаса. Но она повторила номер виртуоза, вызвав всеобщие
аплодисменты, и сыграла еще шесть пьес. Казанова был восхищен и в
некоей лихорадке должен был выйти в сад, чтобы там заплакать.
Переход от страха к радости был слишком силен. Она рассказала,
что выучилась играть в монастыре, причем по приказу
настоятельницы девушки могли играть на виолончели лишь в каком-то
странном положении. На следующее утро он купил виолончель. Ее
игра очаровала его.
Несколько недель спустя они с Дюбуа поехали в Колорно, где в
часть двора был иллюминирован парк. На вечерней прогулке с ними
заговорил кавалер из свиты инфанта Луи и спросил Анриетту, не
имеет ли он чести быть ею узнанным. Анриетта отрицала. Позднее
Дюбуа сообщил, что господин д’Антуан думал, что узнал Анриетту. С
глазу на глаз она сказала Казанове, что д’Антуан — знаменитое имя
в Провансе. Она стала неспокойна. Казанова предложил уехать в
Геную, а потом в Венецию. Она колебалась. Через четыре дня курьер
принес письмо господину де Фарузи и подождал ответа. Д’Антуан

просит встречи у Казановы, где передаст ему запечатанное письмо
для госпожи д’Арчи. Он просит прощения у Казановы за этот шаг.
Если господин д’Антуан заблуждается, то госпожа д’Арчи может не
отвечать.
Она возбужденно читала письмо. В нем было четыре страницы.
«Не думай обо мне дурно, милый друг», сказала она, «но честь двух
семейств требует, чтобы я не показывала тебе письмо. Я вынуждена
встретиться с господином д’Антуаном, который утверждает, что
является моим родственником.»
Казанова воскликнул: «Итак, начинается последний акт! О, я,
несчастный!»
«Сдержись», просила она, «и пригласи письмом господина
д’Антуана назавтра в три часа. На несколько минут ты оставишь нас
одних. Господин д’Антуан знает всю мою историю, мои упущения.
Если он не примет все мои условия, я не стану возвращаться во
Францию и мою дальнейшую жизнь посвящу тебе. Но если я сочту
необходимым расставание, мы оба должны быть сильными. Верь мне. Я
возьму себе большую долю несчастья, если отрекусь от наверное
единственного человека, которого нежно любила.»
Дует двух эгоистов! Он боялся ее любви до гроба, а она
держалась за него лишь faute de mieux (за недостатком лучшего).
Он сделал, как она хотела, но она стала печальной, а печаль
убивает любовь. Они часами сидели молча друг перед другом и
вздыхали.
Пришел господин д’Антуан, Казанова провел в своей комнате
шесть смертельно длинных часов будто бы за письмом. Дверь между
их комнатами оставалась открытой. В зеркало они могли видеть друг
друга. Д’Антуан и Анриетта провели время в разговорах и
переписке. Они говорили так тихо, что он не понял ни слова.
Когда д’Антуан ушел, слезы стояли в ее глазах. Она хочет
уехать с ним, но через пятнадцать дней снова быть в Парме. Он
проклял день, когда выбрал Парму. В Милане они видели лишь
хозяина и портного. Он купил ей рысью шубу. Она никогда не
спрашивала, сколько у него денег. Но и он не выдавал, что они на
исходе. После возвращения у него оставалось лишь триста-четыреста
цехинов.
На следующий день д’Антуан напросился на обед и после кофе
снова провел шесть часов с ней наедине. Потом Анриетта разрешила
бедному Казанове отвезти ее в Женеву. Он нанял камеристку.
Д’Антуан дал ему в Женеву запечатанное письмо.
В Турине наняли слуг и пересекли Монт Ченис в паланкине. В
долину спускались на горных санях. На пятый день остановились в
Женеве в «Весах». Банкир Тропчин по письму дал тысячу луи, достал
коляску и двух слуг. Она дала Казанове пятьсот луи — он пишет,
это было слабым утешением его сердцу. Последние двадцать четыре
часа она вздыхала. В полном соответствии с формулой поведения
галантных подруг Казановы она просила никогда ее не разыскивать и
если они случайно встретятся, делать вид, что он ее не знает.
Очевидно, общение с ним часто было компрометирующим.
Она дала ему письмо к д’Антуану, не спрашивая, хочет ли он
вернуться в Парму. Она управляла им с твердостью, которую он не
ожидал от изящных дам. На рассвете она отправилась, рядом сидела
спутница, на запятках стоял лакей, курьер бежал сзади.
Он еще долго следил за ней взглядом, даже когда коляска
исчезла в клубах пыли. Весь мир исчез для него. Он упал на
постель и заплакал. Позже почтальон принес письмо. Там стояло
лишь два слова: «Адью. Анриетта.»
В комнате он провел один из самых тяжелых дней своей жизни.
Вечером он обнаружил, что на оконном стекле вырезано острой
гранью брильянта, который подарил он: «Tu oublieras aussi
Henriette» (Ты тоже забудешь Анриетту.)
«Нет!», пишет старый Казанова. «С седой головой я думаю о
тебе, и это бальзам для моего сердца. Только наслаждаясь
воспоминаниями, я понимаю, что моя жизнь была чаще счастливой,
чем несчастной.»
Сомерсет Моэм замечает в «Summing Up», что он наблюдал, как
люди, в основном посвятившие свою жизнь отношениям между полами,
в конце не считают ее напрасной и не знают сожалений.
Несмотря на плохое время года Казанова на муле пересек
Сен-Бернар. Шесть других мулов везли его слугу, чемоданы и тащили
коляску. Он не ощущал ни голода, ни жажды, ни мороза, ни ветра. В
Парме он остановился на плохом постоялом дворе. Случайно он
получил комнату рядом с де ла Айе. На следующий день он отнес
письмо д’Антуану.
Анриетта писала, что три месяца подряд они приносили друг
другу абсолютное счастье. Воспоминаниями об этом она будет
наслаждаться, как если бы они еще лежали грудь на грудь. Пусть он
радуется тому, что до конца своих дней она будет счастлива, как
только можно быть счастливой вдали от него. «Я не знаю, кто ты»,
писала она, «но никто не знает тебя лучше меня. У меня в жизни
больше не будет ни одного любовника.» (Ей было двадцать лет.
Многие критики всю историю считают новеллой.) Она желает ему
новой любви, да — второй Анриетты. Через пятнадцать лет он снова
видел ее и не узнал.
Апатично он улегся в постель. Еще дважды в своей жизни он был
так подавлен: в 1755 году в первую ночь под Свинцовыми Крышами в
Венеции и в 1768 году в тюрьме Бонретиро в Мадриде.
Через сорок восемь часов он почти умирал от истощения. Пришел
де ла Айе, догадался о происшедшем и принудил его выпить чашку
бульона. Избегая упоминать Анриетту, он говорил о суетности мира
и о неприкосновенности жизни. Он устроил небольшой ужин, Казанова
поел, де ла Айе воскликнул: «Виктория!», и весь следующий день
пытался развеселить его. В конце концов Казанова выбрал жизнь.
Ему было двадцать четыре года. Он верил, что жизнью обязан де ла
Айе и заключил с ним дружбу.
Через пару дней в комедии он встретил молодого сицилийца по
имени Патерно, влюбленного в актрису, которая принимала его в
любое время, но во всем отказывала. Патерно из-за нее разорился.
Казанова сказал, что ей цена пятнадцать-двадцать цехинов. Патерно
высмеял его. Казанова пошел в ее ложу, она выпроводила
посетителя, заперла дверь и грациозно присела на его колени.
«В подобном положении не найдется храбрости обидеть женщину.»
Он не нашел ни малейшего сопротивления, которое обостряет

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

науку, потому что ее не существует. Весь этот прекрасный и
радостный день он провел с Эстер и решил, что сможет забыть
Манон, что тоже его очень обрадовало. Эстер играла с ним как с
игрушкой, она просила, чтобы он оделся, как на бал и позволил
причесать себя Ледюку. Вскоре он уже думал, что ненавидит Манон.
В старости ему казалось, что Манон страдала более от своего
тщеславия, чем от любви. Ледюк уже причесал его, когда печальная
Эстер вошла с письмом в руках, прощальным письмом Манон. Она
спросила боязливо, должна ли она быть наказана за тяжкую
нескромность, ведь она открыла причину его страданий.
Все письма Манон и письма Казановы к ней лежали упорядоченные
по датам на его ночном столике. Он показал их Эстер, которая с
некоей жадностью начала читать их, пока он причесывался. Наконец
Ледюк ушел. Воспитательница тихонько постучала в окно. Эстер
сказала, что ничто так не развлекает, как уроки этих писем.
Казанова ответил, что эти письма могли бы стать причиной его
смерти. По просьбе Эстер он подарил ей все собрание, более
двухсот писем, из которых самое короткое было в четыре страницы.
(В архиве Дукса найдено только сорок два письма Манон. К двумстам
письмам Казанова причисляет и свои.)
По желанию Эстер он показал ей портрет Манон. Как может столь
отвратительная душа жить в таком прекрасном теле, спросила Эстер
и захотела посмотреть все картины, которые прислала госпожа
Манцони вместе с рукописями Казановы. Среди них были и портреты
нагих женщин. Ей очень понравились портрет и история О’Морфи.
М.М. как монахиня и как Венера рассмешили ее. Но он отказался
рассказать Эстер историю М.М. Все же Эстер исцелила его. Она ушла
в десять вечера. Они провели счастливейший день без резких
страстей. Он пообещал провести с ней следующий день. После девяти
часов сна он встал свежим и совершенно здоровым.
Она приняла его в постели. На ночном столике лежала переписка
с Манон, которую она читала до двух ночи. Эстер казалась
восхитительной. Легкий платок из индийского муслина лишь
наполовину прикрывал ее грудь, но она упрямо защищалась от его
рук несмотря на сотни поцелуев. Он сел рядом и поклялся, что ее
прелесть заставила его забыть всех Манон на свете. Она спросила,
все ли тело Манон прекрасно. Он сознался, что никогда не видел
Манон нагой. Лишь ее кормилица сказала ему, что Манон безупречна.
Эстер спросила, есть ли у него о ней другие представления. Он
сказал, что став ее мужем легко мог бы избежать касаться ее
родимых пятен. «Я думаю», сказала она, покраснев и обидевшись,
«что, если б Вы заметили что-нибудь, то Выше желание уменьшилось
бы». (Он пытался соблазнить ее, в то время как она была задета в
своем тщеславии.) Однако он прослезился, попросил прощения и
осушил ее слезы губами. В одно мгновение оба воспламенились.
Мудрость Эстер предотвратили полную победу желания. Они
наслаждались три часа в сладчайшем восхищении. Потом Эстер
оделась и они пообедали в обществе бедного секретаря Хопе,
несчастного поклонника Эстер. Казанова признается, что в спальне
влюбленной женщины царит такой сладострастный аромат, что
любовник предпочитает эту спальню раю. Казанова словно цитирует
слова Фауста в спальне Гретхен. Он говорит, что действительно
влюбился в Эстер. В своих чувствах к ней он различал нечто
нежное, утишающее и вместе с тем живое, по сравнению с той
чувственной любовью, которая несвободна от суматошного
возбуждения.
Вечером он повел Эстер на концерт. Она сказала, что на
следующий день не покинет своей комнаты и они могли бы там уютно
поговорить о свадьбе. Это было 31 декабря 1759 года.
Он пошел на свидание с твердым решением не злоупотреблять
доверием девушки. Она лежала в постели. Она выглядела прелестной.
После обеда с ее отцом он нашел ее спящей. Когда она проснулась,
они читали историю Элоизы и Абеляра и совсем воспламенились. Они
говорили о тайнах, которые открыл ему оракул. Она сказала, что
лишь тогда смогла бы открыть свое родимое пятно, если он поищет и
не сможет его почувствовать. Она разрешила ему это исследование,
вначале пальцами, а когда он ничего не обнаружил, то глазами.
Далее они не пошли. Он удовольствовался тысячью поцелуев.
Счастливый, хотя она не предоставила ему высочайшего наслаждения,
после любовной игры, «равной которой нет», он решил сказать ей
правду. Его оракул — это мнимая наука. Знанию о ее двух родимых
пятнах он обязан теории соответствия родимых пятен человеческому
телу. (Лафатер выдвигал такую же теорию.) Эстер лишь сильно
восхищалась им и просила принести все книги об анатомии,
физиологии и астрологии. Она хочет быстро стать ученой, так как
видит, что даже шарлатаны нуждаются во множестве знаний. Вообще
говоря, они могли бы любить друг друга до самой смерти, не
женясь. Он радостно возвратился в гостиницу.
После этого он решил перед возвращением в Париж устроить
маленькое путешествие в Германию. Он добросовестно обещал Эстер
еще до конца года посетить ее, но «обстоятельства оказались
сильнее».
Письмо д’Аффри с отказом выдать французский паспорт, служило
ему в Кельне так же хорошо, как и паспорт. Уже в восемнадцатом
веке нужны были паспорта, удостоверения личности, документы,
рекомендательные письма за границу, и чем безроднее был человек,
чем хуже у него были отношения с властями родины, тем больше
бумаг требовалось, точно так же, как и сегодня. Поэтому Казанова
набивал все карманы рекомендательными письмами и рекомендовал
себя в любом месте всем великим и псевдовеликим. В этом аспекте
его мемуары читаются как история современной политической
эмиграции и ее паспортных трудностей. Казанову тоже высылали из
многих стран, потому что его преследовали родные власти. Он тоже
страдал как человек гражданский среди войны людей в униформе, как
это описывал в то же самое время Лоренс Стерн смешно и печально в
«Сентиментальном путешествии».
С кредитными письмами, пишет Казанова, на более чем сотню

тысяч гульденов, с великолепными украшениями и роскошным
гардеробом, сопровождаемый слугой Ледюком, ехал он в карете
спокойно и весело по Германии в «древний святой Кельн».

Глава пятнадцатая

Визит к Вольтеру

Aultre ne veulx estre.
Мишель Монтень

Nulla mihi est religio.
Гораций

Пришли времена, когда все
философы должны быть братьями,
иначе фанатики и шуты проглотят
их один за другим.
Вольтер к Дюкло,
11.8.1760

Когда я спрашиваю, хотел
бы я возродиться женщиной, то
говорю себе: нет, ибо я
сладострастен к самому себе; у
меня есть радости, которых
женщина не знает, и которые
убеждают меня не менять пол.
Тем не менее я хотел бы, если б
имел возможность родиться еще
раз, родиться не только
женщиной, но даже животным
любого вида, разумеется с моей
памятью, иначе я не был бы
больше собой.
Казанова,
Воспоминания, том XI.

Лишь в несчастье проявляется настоящий Казанова. Он растет
среди разочарований. Он ведет поверхностную жизнь
праздношатающегося и становится все деятельнее. Чем меньше он
делает что-либо сегодня, тем больше он напишет об этом
впоследствии. Один за другим он начинает новые проекты и после
величайшего напряжения мигом отказывается от всех, когда
замечает, что они не могут принести больших результатов. Со все
большей легкостью он меняет свои жизненные пути. Как от сильного
импульса он все бросает и все начинает заново. Он не попадает в
приключения, он создает их. Он ввязывается в них при любом
удобном случае. Пока он рассказывает длинные истории любому
плуту, изображая все любовные авантюры и удалые приключения, он
мало говорит о своих настоящих друзьях, о духовных товарищах, и
совсем ничего о развивающемся самовоспитании, о построении
собственного мира.
В Кельне бургомистерша довезла его в своей карете до отеля
при лунном свете и нежно помогла ему в половине наслаждения.
Красотка убедила его, что не только наслаждается
сладострастием, но и дарит его. Граф Кеттлер обошелся с ним плохо
и не пригласил на бал. По желанию бургомистерши Казанова пришел
без приглашения, генералу представили его, Казанова делал такие
комплименты генералу, что понравился ему. Посетив бургомистершу
заново, Казанова обнаружил, что домашняя капелла имеет прямой
переход к ее комнатам; он составил план через эту капеллу попасть
в ее постель (ведь, как известно, дьявол наибольшую власть имеет
в церкви!), и это ему удалось. Когда она сказала, что муж должен
уехать, он спрятался в исповедальне. Как только пономарь запер
церковь на ночь, он через дверцу скользнул на лестницу, где пять
часов сидел в темноте на нижней ступеньке среди крыс. Ровно в
десять она пришла со свечой. Она была столь неистощима в
наслаждении любовью, что даже он — знаток, нашел чему поучиться.
Они любили друг друга семь часов подряд. Через пятнадцать дней он
наслаждался ею во второй раз; из-за того что супруг спал в
соседней комнате, наслаждение было менее велико; надо было
соблюдать тишину. Из-за двух любовных ночей он оставался в Кельне
два с половиной месяца. Так высоко ценил их Казанова.
Казанова поехал в Кобленц, по дороге в трактире встретил
актрису Тоскани, которая выступала в Штутгарте, но ехала их
Парижа, где ее очень милая дочь целый год брала уроки у большого
танцора Вестриса. Мать с детства воспитывала малютку в метрессы
герцогу Вюртембергскому; она должна была стать главной метрессой
вместо Гарделы. Она и в самом деле ею стала; в 1766 году она
получила на день рождения 20 000 флоринов и грандиозный праздник,
уехав с герцогом в Венецию; у нее были кареты, гайдуки,
скороходы, лакеи.
Старая Тоскани уговорила Казанову поехать в Штутгарт, где он
встретил бы старых друзей, Гарделу и Балетти-брата с молодой
женой, Вулкани, которого Казанова знал по Дрездену, и бывшую
возлюбленную Казановы Бинетти.
Когда Тоскани хвасталась невинностью дочери, до Казановы
дошло, что он должен убедиться в этом собственными глазами,
большего не позволит расторопная мамаша. Он мог бы, хотя она
оставляла его холодным, погасить с нею тот жар, что зажжет
зрелище нагой дочери. Казанова рассчитывал на веселые деньки в
Штутгарте. Это было отвратительно.
«Двор герцога Вюртембергского» , пишет Казанова, «был в те
времена самым блестящим во всей Европе».
Герцог раздавал громадные суммы на строительство театра,
французскую комедию и знаменитых французских танцовщиков и
танцовщиц, неумеренный в великолепии, расточительстве,
наслаждении и тирании. Он продавал своих поданных в наемники, он
преследовал Й. Й. Мозера, Шубарта и Шиллера, темный тиран

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чашку шоколада и салат из крутых яиц с оливковым маслом и винным
уксусом.
Нужны ли ему возбуждающие?, — спросила она. Играя в
непосредственность, он перерыл все выдвижные ящики, пока она
раздевалась, и нашел коробку с резиновыми футлярами для
предотвращения зачатия; она просила ими воспользоваться.
Только Аретино мог бы изобразить сцены, которые следовали до
восхода солнца, говорит Казанова. Она была сильной партнершей.
Оба оказались совершенно истощены. В последний раз она увидела
кровь на своей груди и испугалась. Он отогнал страх многими
безумствами и успокоил ее, проглотив эту каплю крови. Она
покинула его в одежде монахини, но только через полчаса он
услышал, как она выходит из дома, значит она была еще и у своего
любовника.
Мария Маддалена просила его портрет в медальоне. Тот же
художник сделал новый портрет в виде Благовещания: ангел Гавриил
в черных локонах и светлая Мадонна, протягивающая ему руки.
Двенадцать лет спустя в Мадриде ту же идею использовал для своего
Благовещания Рафаэль Менгс.
Мария Маддалена написала, что друг провел великолепную ночь и
влюбился в Казанову. Она же до сих пор, пока не узнала Казанову,
лишь существовала, а не жила. Есть ли хоть одна женщина, которая
останется в его объятьях бесчувственной? Она молится на него, она
его обожествляет. Она посылает ему ключ от шкатулки с
украшениями, там он найдет сверточек, на котором написано: «Моему
ангелу»; это подарок ему, по желанию ее друга.
Он нашел второе письмо и кожаный футлярчик с золоченой
табакеркой, в которой под разными секретными заслонками были два
изображения; одна представляла ее в виде монахини, а другая —
нагой, в позе корреджиевой Магдалины. В шкатулке лежали брильянты
и четыре кошелька с цехинами. Он восхитился ее благородным
доверием, запер шкатулку и честно поставил все на место, чему сам
удивляется и о чем ясно рассказывает. Во втором письме она
писала, что ни одна женщина не смогла бы быть влюбленнее ее.
Восхищение друга Казановой лишь разожгло ее любовь.
В вечер трех волхвов она в маске ходила в оперу и в Ридотто,
где с любопытством разглядывала патрицианок, которые сидели
совершенно открыто. Она сыграла в паре с ним и быстро сорвала
банк. Дома он все пересчитал, она выиграла две тысячи дукатов. Он
повесил ей на шею медальон. Она долго искала тайную кнопку, и
нашла портрет весьма схожим. У нее было только три часа и он
просил ее раздеться. Она предупредила об осторожности. Если бы
она стала матерью, Казанова был бы безутешен, как он признается,
но похитил бы ее и женился на ней в Англии. Ее друг в таком
случае планировал найти подходящего врача, который под предлогом
болезни направил бы ее на воды. Но она предпочла бы разделить
жизнь с Казановой. Есть ли у него за границей богатые средства?
Ему пришлось ответить отрицательно.
В следующую среду он нашел у Лауры письмо от Катарины. Мария
Маддалена носит медальон, который может быть только его и конечно
с его портретом. Она узнала работу ювелира и художника, но не
сказала ей, чтобы не устыдить. Маддалена догадалась о портрете в
кольце Катарины, она дала посмотреть кольцо, но Маддалена вернула
его и сказала, что не смогла найти портрет. «Мой любимый супруг,
как я обрадована! Ты любишь Марию Маддалену. Как жаль, что ты не
можешь доказать ей свою любовь. Если бы ты был на моем месте, ты
был бы вдвое счастливее.»
Он ответил, что она угадала, но чувство к Маддалене не может
умалить чувства к ней.
От Лауры он узнал, что в большой разговорной комнате
монастыря состоится бал. Он оделся как Пьеро, чтобы неузнанным
своими подругами, сравнить их между собой. В Венеции во время
карнавала женским монастырям разрешалось это невинное
удовольствие. Разговорные комнаты монастырей, где сидели дочери
нобилей, и дома куртизанок, где (вместе с полицейскими шпиками)
сидели сыновья нобилей, были единственными местами, где
собиралось венецианское общество; в обоих местах вели себя с
одинаковой свободой. Музыка, застолье, галантность и танцы
господствовали во время долгого карнавала как в разговорных
комнатах женских монастырей, так и в казино. Пьеро Лонгли
изобразил эти сцены. Публика танцевала в разговорной комнате,
монахини наблюдали из-за решеток.
Бал состоялся в тот день, когда вечером он хотел встретить
Марию Маддалену в казино.
Разговорная комната была полна, но так как в Венеции редко
видели Пьеро, то ему нашлось место. Он танцевал с красивой
арлекиной — менуэт в двенадцать форланов. Некий Пульчинелло
наступил ему на ногу. Казанова упал вместе с девушкой, обругал
Пульчинелло и покинул монастырь. Вспотевший, он прыгнул в гондолу
и поплыл в Ридотто, где играл два часа и вернулся в Мурано с
карманами полными серебра и золота.
Он увидел любимою у камина в одежде монахини. Он подкрался к
ней, пригляделся — и окаменел. Это была Катарина. Он боялся
вздохнуть. В смущении он упал в кресло.
Неужели Маддалена сыграла с ним такую шутку? Катарина выдала
его? Или это любезность Маддалены, но тогда это выглядит
презрением. Неужели она так легко отказалась от ночи с ним? Он
долго молчал. Влюбленный в Маддалену, он не мог обнять Катарину,
хотя преклонялся перед ней. Он не мог, однако, всю ночь
оставаться немым Пьеро. Лучше всего он ушел бы. Но мог ли он так
оскорбить свою невесту? Поэтому он снял маску.
Катарина облегченно вздохнула. Он не был готов встретить ее?
Нет? Поэтому он так зол на нее? Но на ней нет вины.
Наконец он обнял ее. Он счастлив видеть ее. Она уже много раз
покидала монастырь?
Нет, в первый раз. Сестра-служанка уже два дня болеет,
поэтому аббатиса разрешила ей спать с Маддаленой, в первый раз.

Сегодня Маддалена хотела уйти, а утром вернуться в монастырь,
поэтому послала Катарину через заднюю дверь в сад, а оттуда в
гондолу, где сказала лишь одно слово: «В казино». — Там вы должны
ждать. — Кого? — Вы должны довериться. Она поужинает вечером и
ляжет спать, когда захочет. Смеясь, она отправилась в
неизведанное приключение. Через три четверти часа она увидела
входящего Пьеро. Сердце сказало ей, что это Казанова. Но Пьеро
отшатнулся, увидев ее. Неужели это другой? Она боялась
пошевелиться. Запертая уже восемь месяцев, она не смела обнять
его. С тех пор, как он знает это казино, счастлив ли он?
Маддалена единственная женщина, с которой она сможет разделить
его. Не хочет ли он обнять ее наконец?
Он и в самом деле обнял ее за плечи и уверял многократно, что
не думает больше, о ее вине — вместо того, чтобы извиняться. Это
выворачивание моральной ситуации так же абсурдно, как и вполне
вероятно. Маддалена сыграла с ним злую шутку, уверен он.
«Маддалена хотела сделать нас счастливыми», возразила
Катарина, «потому что создала нам то, о чем любящие горячо
мечтают. Очевидно, она обнаружила нашу связь».
«Наше положение различно», сказал он. «У тебя только я. Я же
свободен и безмерно влюблен в нее. Маддалена это знает. Она из
мести совершила замену».
Чем меньше я обижаюсь, сказала Катарина, на то, что Маддалена
и он любят друг друга, тем меньше обижается Маддалена, что
влюблены Казанова и Катарина. Казанова знает, что она любит
Марию Маддалену, и Катарина часто становится ее женой или ее
маленьким мужем, и делает ее такой счастливой, как может. Ему же
от этого ничего не перепадает. Поэтому и Маддалена не хочет слыть
ревнивой.
Казанова сказал, что дело обстоит совсем по-другому. На
Маддалене он не может жениться, но уверен, что возьмет в жены
Катарину. И тогда любовь между ними вспыхнет заново!
Домоправительница принесла ужин. Была уже полночь. Он не
прикоснулся, она ела с хорошим аппетитом. Ее совершенная красота
оставляла его холодным. Он всегда держался мнения, что нет
заслуги оставаться верным, когда действительно влюблен. Два часа
спустя они уселись возле камина. Она оставалась нежной, без
упрека или соблазна. Что она расскажет Маддалене?
Правду.
Он был оскорблен несправедливостью. Она хочет снова помирить
его с Маддаленой. Она пошлет ему письмо через Лауру.
Ее письма всегда остаются дорогими.
Она любит его не меньше, призналась она, хотя он за всю ночь
не дал ей ни одного доказательства своей любви.
Он любит ее всем сердцем, но болен от печали в этой
ситуации…
Ты плачешь, мой друг?
Будильник зазвенел. Он поцеловал ее и дал свой ключ от
казино, чтобы она от своего имени вернула его Маддалене. Гондола
повезла ее в монастырь. Когда он наконец нашел гондолу для себя,
то они поплыли под сильный ветер на открытой воде. Казанова
бросил пригоршню монет в лодку и велел гребцам задраить верх,
после чего лодка доставили его прямо к палаццо Брагадино на Рио
ди Мария.
Через пять часов его залихорадило. Лаура принесла письмо, он
смог прочитать его лишь вечером. Внутри он с удовольствием нашел
ключ от казино. Мария Маддалена просила забыть ее ошибку. Она
хотела лишь доставить ему удовольствие. Его и Катарину она видела
и слышала из тайного кабинета; но за час до его ухода она к
несчастью заснула. Он должен прийти завтра вечером.
Катарина просит его помириться с Маддаленой. Маддалена
провела адскую ночь. Без него, говорит ей Маддалена, она не может
больше жить. Только Катарина знает его имя, адрес и может ей
помочь. Маддалена думает, что она отнимает у Катарины любовника.
Катарина должна ее ненавидеть, но она любит ее. Маддалена сейчас
знает, как сильно может любить Казанова. Утром ей сказали в
монастыре, что Пьеро утонул; Маддалена упала в обморок. Тетушка
рассказала, что Пьеро чуть не утонул, и что гондольеры говорят —
он сын Брагадино. Катарина пришлось открыть имя Казановы и то,
что он сватался к ней.
К концу письма Казанова был почитателем Катарины и пылким
любовником Маддалены.
Через шесть дней он выздоровел. Еще через два дня, 4 февраля
1754 года, он снова был вместе с Марией Маддаленой. Оба
чувствовали себя виноватыми и не сговариваясь упали на колени
друг перед другом. Безмолвно они поцеловались. Не отрываясь друг
от друга, они упали на софу и смеялись, когда она заметила, что
он любил ее прямо в плаще и в маске.
Она призналась теперь, что Бернис тоже подслушивал его и
Катарину из кабинета. Бернис восхищен Катариной, которая
совершенно невинно сыграла роль адвоката дьявола.
Маддалена напросилась со своим другом на обед в казино
Казановы, так как друг умирает от любопытства познакомиться с
Казановой; она призналась, что это французский посланник,
господин де Бернис.
Он был горд дать обед послу Франции. Казанова хвалит
остроумие и элегантность матери Берниса.
«Я много поездил», пишет он, «я изучал людей поодиночке и
скопом, но настоящую обходительность нашел лишь у французов, они
знают, как шутить».
В разговоре Маддалена набросала портрет Катарины. Бернис
сделал вид, что слышит о ней впервые и сожалел о ее отсутствии.
Маддалена вызвалась пригласить Катарину и Казанову на ужин, так
как в эти дни они спят в одной келье, то это легко осуществить.
Казанова, несмотря на неприятное чувство, пришлось выказать
благодарность, но он ведь просил снисхождения для девушки
пятнадцати лет. Непосредственно после этого он рассказывает
историю О’Морфи…
Через день он написал Катарине, что она должна во всем слепо
следовать Марии Маддалене; но не сообщил ей о присутствии
Берниса.
Маддалена писала ему, полная угрызений совести. Наверное ему
не нравится этот ужин вчетвером? Чтобы его не компрометировать,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знаменитую дуэль с Браницким он должен был хорошо уговорить себя,
и когда ее счастливо выдержал, то двадцать месяцев подряд носил
руку на перевязи, знак дуэли, свидетельство славы.
Женщин теперь надо будет покупать, теряя в качестве. И все
чаще он рассказывает сказки. Лишь слово еще слушается его, и перо
повинуется ему все лучше и быстрее, неистощимое, как слово.
Революция внутри человека чаще всего не дает видимых следов.
Он был другим Казановой после проигранной войны с Шарпийон, но он
был и тем же самым Казановой. Все стало другим, все было как
прежде. Он был счастлив, он был несчастен, он смеялся, он плакал,
женщины и игра, приключения и литература, та же рутина, тот же
поток слов и совершенно другое ощущение жизни, новое чувство
самого себя.
Казанова купил попугая и с большим терпением научил его
говорить: «Шарпийон еще большая шлюха, чем мать». Негр Жарбо все
дни предлагал птицу на бирже за пятьдесят луидоров. Пол-Лондона
смеялось над умной местью, пока любовник Шарпийон не подарил ей
птицу.
В театре он встретил красивую Сару де Муральт с отцом и
матерью. Она еще помнила шутку в постели Дюбуа. Ее отец, Луи де
Муральт, швейцарский резидент в Лондоне, был в долгах, и менял
жилище каждый день. Казанова заплатил судебному исполнителю, взял
все семейство в свой дом, предложил кредит на поездку, и сорвал
пять минут любви с семнадцатилетней Сарой в комнате, которую отец
покинул на пять минут. Он просил ее руки и был отвергнут. Пассано
оклеветал его де Муральту. Он хотел любить Сару авансом, но был
отвергнут. Неужели у него больше нет успеха у молодых женщин:
после Марианны Шарпийон — Сара де Муральт? «Я пришел к выводу,
что мои ласки не нравятся им больше.» Он начинает презирать себя,
потому что его любовью пренебрегают, и пишет с обнаженной
яростью: «Мы, люди, не значим друг для друга ничего». Какое
признание знаменитого любовника!
Одна немецкая графиня, которая искала в Лондоне возмещения
военных убытков своего ганноверского имущества, возникших по
причине британской армии, и впала в долги, не только сама
улеглась в постель, но разослала пять прелестных молодых дочерей
за деньгами к кавалерам, невзирая на то, что девушкам придется
уплатить пагубную цену. Казанова купил девушек по двадцать пять
гиней за штуку, а когда мать посадили в долговую тюрьму,
освободил ее, взял семейство в свой дом, спал со всеми пятью,
истощив свое состояние и себя. Через месяц у него не было больше
денег, не было украшений, не было кредита, а было 400 гиней
долгов. Он не платил ни за стол, ни за виноторговцу, для экономии
обманывал своего негра Жарбо, продал свой орденский крест, чтобы
смочь уплыть морем в Лиссабон, отказался от своего дома, взял
комнатку подешевле и к несчастью взял фальшивый вексель
фальшивого барона по имени Стенау, от любовницы которого он
получил венерическую болезнь. Банкир Ли объяснил ему, что вексель
фальшив, и дал ему 24 часа для защиты. Стенау убежал на
континент. Казанова должен был бежать в тот же день, ему грозила
виселица. Он взял вексель на Альгаротти в Венецию, написал
Дандоло, что он должен уплатить деньги Альгаротти, инкассировал
вексель у какого-то еврея, продал портному золотое шитье от
нового костюма, за десять фунтов освободил из долговой тюрьмы
канатного плясуна по имени Датури и взял его в слуги на место
обманутого Жарбе. Датури был его крестный сын, может быть сын
настоящий, он лишь с трудом вспоминал мать Датури, вероятно у них
была связь 21 год назад, вероятно она была «одной из тысячи моих
возлюбленных.» Он шел по улице и упал, врач сделал ему
кровопускание, и он бежал на континент. В Дюнкерке он встретил
Терезу де ла Мер с шестилетним мальчиком, очевидно это был его
сын. «Я смеялся над собой, что нахожу своих детей рассеянными по
всей Европе.» В Турне он в последний раз видел графа де
Сен-Жермена. Граф обещал излечить его от скверной болезни
пятнадцатью пилюлями за три дня; Казанова предпочел обратиться к
хирургу в Везале, которому потребовалось четыре недели. Едва
излечившись, он наконец заполучил в постель Редегонду, красивую
пармезанку.
В Вольфенбюффеле он провел «в третьей по счету библиотеке
Европы» восемь дней, «которые причисляют к счастливейшим в
жизни». Добродетель всегда имела для него большую
привлекательность, чем грех. Он занимался переводом «Илиады».
В Берлине маршал Кейт посоветовал ему написать королю
Фридриху II прошение на должность. Король назначил Казанове
встречу в парке Сан-Суси в четыре часа, пришел с чтецом и борзой
собакой, не снял шляпу перед Казановой, назвал его по имени и
резко спросил, чего он желает. Пораженный грубым приемом, он не
мог вымолвить ни слова. «Говорите! Разве вы мне не писали?» —
«Да, сир. Но я все забыл в присутствии Вашего величества. Лорд
Кейт должен был меня предупредить.» — «Он знает вас? Но о чем вы
хотите говорить со мной? Что вы скажете о моем парке?» Фридрих II
начал расспрашивать, не давая Казанове времени на ответ: о
Версале и проблемах гидравлики, о венецианском флоте и теории
лотерей Казальбиги, о боге, уравнениях вероятности и налоговых
проблемах. Дуэль двух спорщиков или парад двух дилетантов?
Внезапно Фридрих II остановился и смерил Казанову взглядом с ног
до головы. «Знаете, вы очень красивый мужчина!» Три дня спустя
Кейт сказал, что он понравился королю.
Через шесть недель Казанове предложили место воспитателя в
новой кадетской школе для померанских юнкеров, с шестьюстами
талеров и свободным коштом. Пять воспитателей на пятнадцать
юнкеров должны всегда сопровождать их и появляться при дворе в
костюме с галунами. Казанова пришел в заведение в элегантном
костюме из тафты с украшениями. Кадеты были грязными
двенадцатилетними мальчишками, воспитатели выглядели как слуги.
Неожиданно пришел король с Квинтусом Ицилиусом и, как
унтерофицер, начал бурчать над полным ночным горшком.

Казанова поехал в Курляндию с новым слугой, изолгавшимся
лотарингцем по имени Ламберт, который лишь едва понимал
математику, и с двадцатью дукатами, из которых половину он
проиграл в Данциге. Когда в четверке он прибыл в Митау, у него в
кармане еще оставались три дуката. На другое утро в салоне графа
Германа Каузерлинга вследствие внезапной мысли он дал их красивой
горничной как чаевые за чашку шоколада, так как никогда не мог
противостоять своим причудам.
Когда герцогиня курляндская пригласила его на ужин и
маскарад, он не знал как быть дальше. Но тут пришел меняла и
предложил ему две сотни ранддукатов, если Казанова согласен
вернуть их в Санкт-Петербурге в рублях. Казанова очень серьезно
посмотрел на него и возразил, что ему нужно только сто, каковые
меняла ему тут же отсчитал, причем Казанова написал ему перевод
на петербургского банкира, которому едва ли кто дал на него
рекомендацию. Меняла благодарил, а хозяин рассказал слуге
Казановы, что все уже знают, как его хозяин дает горничным по три
дуката чаевых. Таково было решение загадки.
У герцога Курляндии Бирона Казанова воодушевленно говорил о
горных промыслах, тем более безудержно, так как специалистом не
был. По просьбам восхищенного герцога Казанова обещал произвести
четырнадцатидневную инспекционную поездку по пяти медным и
железоделательным заводам в Курляндии. Он рекомендовал
экономические реформы, строительство каналов, осушение долин, и
получил двести дукатов плюс рекомендацию к сыну герцога,
генерал-майору русской службы Карлу Бирону, которому Казанова
понравился и который предложил ему свой стол, конюшню,
развлечения, общество, кошелек и советы. В Риге Казанова узнал,
что барон Стенау казнен в Лиссабоне.
15 декабря 1764 года на шестерке лошадей в
пятнадцатиградусный мороз Казанова въехал в Санкт-Петербург.
«Язык общения там, особенно среди обычных людей, бел немецкий.»
На маскараде при дворе для пяти тысяч гостей он увидел царицу
Екатерину II и продавщицу чулок из Парижа Барет. Он купил у
крестьянина его четырнадцатилетнюю дочь как крепостную, одел ее,
любил ее, бил ее «по русскому обычаю» и позднее оставил
семидесятилетнему итальянскому архитектору. Ему было сорок лет и
он чувствовал себя прекрасно, хотя уже опускался.
В мае 1765 года он поехал в Москву и за восемь дней увидел
все: фабрики, церкви, памятники, музеи, библиотеки — и страдал от
геморроя. Он ездил в Царское Село, Петергоф и Кронштадт, «потому
что в чужой стране надо видеть все». В Летнем Саду он
разговаривал с царицей Екатериной II. Граф Григорий Орлов шел
перед ней. За ней следовали две гоф-дамы. Она, смеясь, спросила
его, нравятся ли ему статуи в парке. (Статуя молодой женщины была
подписана «Сократ», старика — «Сафо».) Казанова хвалил Фридриха
II, но порицал его за то, что он не дает никому говорить.
Казанова сказал, что не любит музыку, так как слышал, что про
царицу говорили, что она ее не любит.
Граф Панин посоветовал ему искать новых встреч с царицей, он
ей понравился, может быть он найдет службу. Казанова не знал, к
чему он лучше пригоден. Его второй разговор с царицей шел о
конных праздниках, Венеции, ее климате, о календарях и Петре
Великом. На третьем разговоре царица, а на четвертом — Казанова,
демонстрировали свои знания календарных проблем, причем она
упрекала венецианцев в склонности к азартным играм.
С актрисой Вальвиль Казанова доехал до Кенигсберга, где она
взяла себе его слугу-армянина, которому Казанова задолжал сто
дукатов. Для этого Казанова одолжил ей пятьдесят дукатов.
В Варшаву он приехал в конце октября 1765 года и посещал
воевод и князей. У князя Адама Чарторыйского Казанова встретил
короля Станислава-Августа Понятовского, который в Париже был
другом мадам Жоффрен, освободившей его из долговой тюрьмы
Форт-л’Эвек, а в Санкт-Петербурге стал любовником Екатерины,
посадившей его на польский трон.
Так как у Казановы больше не было денег на театральных
красавиц и игру, он пошел в библиотеку епископа киевского и
штудировал польскую историю; документы были на латыни. Несмотря
на большую экономию через три месяца он был в долгах. Из Венеции
он получал ежемесячно пятнадцать дукатов. Коляска, жилье, слуги,
хорошая одежда, Заира и die Bapet требовали больше. Он был в
нужде, но не хотел никому открываться. Удача должна сама
позаботиться о нем, удача была его единственным качеством.
Он обедал у мадам Шмидт,подруги короля, который приходил
поговорить о Горации. Казанова пишет следующее: «Тот, кто при
короле молчит о своей бедности, получает больше того, кто говорит
о ней.» На следующий день на мессе король дал ему сверток с
двумястами дукатов и сказал: «Благодарите Горация!»
Бинетти танцевала в Варшаве. Один из поклонников, Ксавьер
Браницкий, друг короля, великий маршал Польши, пришел в
театральный гардероб, когда Казанова был у нее. Казанова
поклонился и пошел к Касаччи. Браницкий пошел за ним и назвал
трусом. Казанова гордо посмотрел и схватился за рукоятку шпаги.
Несколько офицеров были свидетелями. Едва он повернулся, как за
собой услышал, что он — венецианский трус. Перед театром,
возразил он, венецианский трус может убить храброго поляка. Он
напрасно ждал четверть часа. Он написал вызов, который кронмаршал
принял. Браницкий и Казанова выстрелили одновременно. Пуля задела
живот Казановы и вышла через левую ладонь. Казанова поразил
Браницкого между ребер. Спутники Браницкого хотели убить
Казанову, если бы Браницкий не отозвал их. Казанова скрылся в
монастырь (Rekollektenkloster). Три польских врача хотели вначале
ампутировать кисть, а потом и всю руку, грозила гангрена.
Казанова прогнал хирургов. Когда противники вылечились и
помирились, Казанова ходил из салона в салон и ездил по всей
Польше до Лемберга, Подолии и Волыни, рассказывая, наконец,
вместо «Бегства из-под Свинцовых Крыш» новое героическое деяние
«Дуэль с кронмаршалом». Это вызвало в Европе сенсацию,
напечатанную во многих газетах, в «Фоссише Цайтунг» в Берлине, в
«Винер Диариум», в «Паблик Эдвертизер», в «Кельнише Цайтунг», во
французских и итальянских листках, и стало темой писем
современников. До написания мемуаров Казанова изобразил дуэль с
Браницким в «Opuscoli Miscellanei» 1780 года. (Джуз. Поллио

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

его, как и многих других юмористов, которые лучше знают, как
смешны могут быть люди.
От одного насмешливого взгляда донны на свой новый костюм
Казанова потерял все самообладание и весь вечер просидел,
проглотив язык. Этот замечательный проходимец, который всю жизнь
в любом обществе чувствовал себя как дома (но нигде дома не был),
признается читателям, что в любом обществе ему было не по себе,
когда кто-нибудь пристально его разглядывал. Таким неуверенным
был человек, построивший всю свою карьеру на наигранной
уверенности.
Дон Антонио подарил ему золотые часы, доктор Дженнаро Поло
среди непрерывного смеха — шестьдесят дукатов, его сын Паоло —
обещание вечной дружбы. У почтовой кареты «их слезы смешались с
моими».
В почтовой карете он нашел господина лет сорока-пятидесяти,
который на неаполитанском диалекте болтал с двумя красивыми
молодыми дамами, отвечавшими ему на римском диалекте. Казанова
молчал пять часов подряд.
В Капуе по старому итальянскому обычаю все четверо получили
одну комнату с двумя постелями. Неаполитанец объявил, что будет
иметь честь спать в одной постели с господином аббатом. Казанова
с серьезной миной ответил, что господин может делать все по
своему желанию. Дамы засмеялись: Казанова ответил лучше. Он
увидел в этом хороший знак. К чему? Так быстро бежали его мысли к
единственной цели. Кучер шепнул ему, что адвокат Кастелли едет с
женой и невесткой.
В Террачине они получили три постели, жена адвоката, спавшая
с сестрой на средней постели, лежала на расстоянии протянутой
руки от постели Казановы. Весь день он шутил со всеми и смеялся.
Но как только он отважился скользнуть к ним в постель, она встала
и легла с мужем. Ревнивый Казанова на следующий день дулся на
нее. В Сермонетте, идя к обеду, она взяла его под руку. Адвокат и
невестка следовали в отдалении. Казанова и супруга объяснились
намеками, он поцеловал ее руку, а когда она засмеялась — ее губы,
пьяный от счастья.
В Велетри, где кишели солдаты, они получили комнату с
альковом для дам и с отдельно стоящей постелью. Когда адвокат
захрапел, Казанова направился в альков, но адвокат проснулся и
начал его искать, заснул снова и полчаса спустя повторил ту же
игру при новой попытке Казановы.
Вдруг они услышали ружейные выстрелы, шум на лестнице, крики
на улицах, в дверь застучали. Адвокат затряс Казанову, испуганно
говоря: «Что такое?» Дамы громко просили света. Казанова
перевернулся на другой бок. Адвокат выбежал из комнаты за светом.
Казанова запер дверь, защелкнув замок так, что его нельзя было
открыть без ключа. Чтобы успокоить дам, он пробрался в альков и
уже было начал использовать удобный случай, так как у супруги
нашел лишь слабое сопротивление, но вдруг от тройной тяжести
постель развалилась. Тут постучал адвокат. Сестра побрела к
двери. Казанова, уступив просьбам супруги, нащупал дверь и
закричал, что нужен ключ. Когда адвокат ушел за ключом, Казанова
перед дверью дерзнул схватиться с обоими, и был немилосердно
отвергнут одной, но весьма дружественно принят другой. Наконец
заскрипел ключ, все трое пошли в свои постели, адвокат вошел со
светом и с облегчением засмеялся, когда увидел дам в
развалившейся постели.
Он позвал Казанову посмотреть на беспорядок и рассказал, что
немецкие солдаты напали в местечке на испанские войска, что
привело к обмену пулями. Все уже было тихо. Адвокат поблагодарил
Казанову за хладнокровие и улегся рядом с ним.
(Нападение на Велетри произошло на самом деле, однако в
другом году, чем нападение Казановы на супругу адвоката, из чего
многие критики заключили, что он приделал исторические украшения
к эротическому приключению, которое либо запомнилось ему не таким
приятным, либо было хуже на самом деле. По своему обыкновению,
рассказывая историю, он бросил на нее сияющий глянец.)
За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова
насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре
прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она
ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа,
адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года,
ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили
Казанову.
В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании.
Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными
письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так
себе — деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается
построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение
лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из
ничего мог достичь всего.
Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен «быть в Риме
хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен
поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть
холодным». Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию,
считает Казанова.
Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на
него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все
объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский
и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.
Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес
рекомендательное письмо от дона Антонио Казановы, по его
поручению отсчитал сто римских дукатов. Казанова «не мог их
отклонить, да и не хотел». Римляне и чужаки ругали в кофейнях
папу и иностранные войска дерзко, как нигде, и в постный день ели
мясо. Римляне боялись только инквизиции, как парижане своих
lettres de cachet.
1 октября 1743 года Казанова впервые в жизни побрился и

отметил в воспоминаниях день и час.
Кардинал Аквавива осмотрел его и не прочитав
рекомендательного письма отправил к аббату Гама.
Траяно Аквавива из старой неаполитанской семьи был тогда
сорока семи лет и уже двенадцать лет кардиналом, самым
могущественным и великолепным господином в Риме и, как писал
Шарль де Броссе, «un grand debrideur des filles» (большим
любителем девушек), был директором испанских дел при курии,
владел епископатом Монреаля и другими большими доходами.
Аббат Гама, веселый сорокалетний португалец, сказал Казанове,
что он будет жить в Испанском дворце и обедать вместе с
двенадцатью аббатами, сплошь секретарями. Для занятий французским
он рекомендовал адвоката Далакуа, живущего напротив палаццо ди
Спанья. Домоправитель выплатил ему содержание за три месяца,
шестьдесят талеров, и показал, где входная дверь. Лакей провел
в отведенную красивую комнату на третьем этаже.
Однажды утром после мессы Казанова встретил молодого
человека, который вместе с ним брал уроки у Далакуа и ухаживал за
его красивой дочерью Барбарой, часто заменявшей отца.
В крытой галерее близлежащего монастыря молодой человек
рассказал, что уже шесть месяцев любит Барбару, уже три месяца
обладает ею, но пять дней назад Далакуа застал их в постели, его
выгнал, а дочь запер. Написать он ей не может, к мессе она не
пришла ни разу. Он не может к ней посвататься, у него нет
доходов, у нее тоже нет ничего. Казанова посоветовал забыть ее.
На мосту через Тибр юноша подозрительным образом уставился в
поток.
На другой день Барбара, уходя после занятий, уронила письмо.
Казанова поднял, оно предназначалось любовнику. Он решил, что на
следующий день вернет письмо, но она не пришла. Однако в своей
комнате он нашел любовника, образ подлинного горя, и отдал ему
письмо. Из сентиментальности он совершил первую ошибку. Любовник
попеременно целовал то Казанову, то письмо, и попросил передать
совершенно невинный ответ. Так Казанова стал postillon d’amur
(почтальоном любви).
В воскресенье Казанова повел свою Лукрецию с семейством на
прогулку к вилле Лудовичи. Перед обедом они гуляли в саду.
Адвокат сопровождал тещу, Анжелика — жениха, Лукреция взяла под
руку Казанову.
Он признался: «Ты первая женщина, которую я люблю».
«В самом деле? О, несчастье, ты меня покинешь! Ты — первая
любовь моего сердца.»
Они сели на траву и поцелуями стирали слезы друг друга. «Как
сладки слезы любви!», вздыхает старый Казанова.
Она лежала перед ним «в восхитительном беспорядке». Он
спросил, не подозревает ли кто об их любви?
Муж — конечно нет, мать — может быть. Анжелика знает все с
тех пор, как постель развалилась под ними, и жалеет ее. Без него
Лукреция никогда не узнала бы настоящей любви. К супругу она
чувствует лишь ту любезность, к которой ее обязывают супружеские
узы.
Все утро они сотни раз говорили друг другу, как велика их
любовь и как она обоюдна.
После еды они снова ходили парами в лабиринте виллы
Альдобрандини. Ему казалось, что он видит Лукрецию в первый раз.
Ее глаза сверкали любовью к жизни. «Бессознательное желание
привело нас в уединенное место.» Посреди широкой лужайки за
густыми кустами высоко росла трава. Они окинули взглядом большую
открытую лужайку, которую не мог незаметно пересечь даже заяц.
Пешком до них нельзя было дойти даже за четверть часа.
Безмолвно они совлекли друг с друга все покровы. Они любили
друг друга два часа подряд. В едином порыве под конец они
радостно воскликнули: «Любовь! Благодарю тебя!»
Смешно, что Казанова хуже всего пишет там, где изображает
любовь, острое и краткое наслаждение или (иногда) любовь
продолжительную. Тогда он хватается за первые попавшиеся фразы.
Он теряет всю наглядность. Его язык становится сдавленным.
Возможно, разумеется, что эти места были в оригинале ясными и
прозрачными, а мы читаем только плохую перезапись добродетельного
обработчика.
Возвращаясь, Лукреция и Казанова провели два сладких часа
визави в двухместной коляске. Они вызвали природу на соревнование
и должны были прервать пьесу перед заключительным актом уже в
Риме. («Я вернулся домой немного уставшим.»)
Далакуа был болен, и две недели подряд уроки французского
давала Барбара. Казанова открыл в себе новое чувство к юным и
красивым девушкам: сострадание. Он начал побаиваться любовной
истории Барбары. Но было поздно.
По совету своего кардинала как-то утром он поехал в
Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы, и вошел в комнату, где в
одиночестве сидел Бенедикт XIV — Просперо Ламбертини, друг
литературы. Казанова поцеловал крест на туфле его преосвященства.
«Кто ты?», спросил Бенедикт. «Я слышал о тебе. Как ты попал в
дом такого высокопоставленного кардинала?»
И вот Казанова уже посреди рассказа, у папы от смеха
выступают слезы, а Казанова все рассказывает одну историю за
другой так живо, что святой отец просит его приходить снова и
дает ему разрешение читать любые запрещенные книги (к досаде
Казановы лишь устное).
Во второй раз он увидел папу на вилле Медичи, Бенедикт
подозвал его, с удовольствием слушал его остроты, и освободил
(опять устно) от запрета скоромной пищи во все постные дни.
В конце ноября жених Анжелики пригласил всю семью и Казанову
в свой дом в Тиволи. Лукреция сумела устроить так, что вместе с
сестрой Анжеликой они провели ночь в комнате рядом со спальней
Казановы. Адвокат спал с пятнадцатилетним братом Лукреции, донна
Чечилия со своей младшей двенадцатилетней дочерью. Жених
Анжелики, дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его
спальню и торжественно пожелал доброй ночи. Всю свою жизнь
Казанова любил комедию.
Анжелика не знала, что Казанова был их соседом, но он и
Лукреция с проницательностью влюбленных тотчас поняли все. Его
первым порывом было поглядеть на них через замочную скважину. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Друзья-критики Казановы — Да Понте и князь де Линь не
сомневались в факте побега. Да Понте пишет в своих мемуарах: «Он
чудесным образом убежал из-под Свинцовых Крыш».
Князь Шарль де Линь пишет: «Эта работа носит печать правды,
которую впрочем мне подтверждали многочисленные венецианцы».
Несомненно «История моего побега», кроме небольших
разночтений и редакционных поправок, правдива и является
замечательным примером знаменитых и подлинных побегов.
В тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным
человеком. Он стал политическим эмигрантом. Он стал жертвой
ненавистной инквизиции. Он стал в Европе полугероем. Он стал
искателем приключений нового типа, решительным и зрелым.
Последняя магия юности была позади. Он стал в самом деле новым
человеком.

Книга вторая

«Зрелый Казанова»

Глава тринадцатая

«Миллионер»

«Дьявол: я не могу
удержать этих прихожан
(обожателей) жизни.»
Джордж Бернард Шоу
«Человек и сверхчеловек»

«О, если и там, в
вечности, есть время для шутки,
я уверен, что мысль о моих
тощих ногах и закапанных брюках
станет блаженным развлечением.»
Серен Аби Кьеркегор
«Дневники»

Казанова снова был свободен. Он всегда любил свободу: ходить
куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться,
думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и
собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного
праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят
делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям
приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.
Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным
для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который
только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких
воспоминаний.
До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом,
молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину,
когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог
возвратиться.
Теперь он был как Вечный Жид, непрерывно травимый, без родины
и угла, со всей Европой для изгнания. От игорного стола он
путешествовал к игорному столу, ездил из замка в замок, из
гостиницы в гостиницу, в новые города, в новые страны. Все, что
Казанове в юности доставалось, как говориться, играючи, стало
теперь прозою жизни: соблазнение и мошенничество, магия и каббала,
шарлатанство, секретные союзы, бытие тайного агента, торопливые
связи, образ жизни и литература.
Что выглядело произволом, стало непринужденным характером.
Предрасположение стало неврозом. Он наблюдал острее, охотился за
материальными благами горячее, находил все более глубокими
удовольствия от знаменитых людей и от больших гешефтов мира. В
столице западной цивилизации, в Париже, который его очаровал, он
был теперь решительно настроен встать на «дорогу приключений», и
все сильнее оставался беспокойным литератором, смеющимся
репортером восемнадцатого столетия, его частных и особенно
эротических обычаев. Он все систематичнее путешествовал в
интеллектуальном мире. Со своим бешеным беспокойством и нервозным
любопытством он действовал, как незаконный предтеча лорда Байрона
и Стендаля или некоторых бессонных журналистов от цивилизации и
мировых философов двадцатого века.
Что за нетерпение двигало Казановой?
В Бозене он шесть дней отсыпался в постели, пока не пришли
сто цехинов от Брагадино. Тотчас он заново одел себя и Бальби,
хотя сбежавший монах ежедневно говорил, что Казанова обязан ему
половиной свободы и поэтому половиной доходов.
Влюбленный в каждую служанку и уродливый Бальби получал и
выносил с монашеским смирением множество пощечин, которые совсем
не удерживали его, чтобы через двадцать четыре часа посвататься
заново.
Семидесятилетняя графиня Коронини из Венеции добилась у
курфюрства Баварии для Казановы, но не для беглого монаха, права
убежища в Мюнхене.
В церкви, где Казанова наблюдал чудо покойной императрицы,
вдовы Карла VII, у которой даже у мертвой были теплые ступни, в
то время как у Казановы всю жизнь мерзли ноги, он встретил
танцора Михеля дель Агата, супруга красивой танцовщицы Гардела, с
которой он познакомился шестнадцать лет назад у сенатора
Малипьеро; она написала своему другу, канонику Басси из Болоньи,
который был дискантом в Аугсбурге, и просила его принять Бальби,
в то время как Казанова посадил его в коляску до Аугсбурга.
Казанова, который после заключения и побега страдал нервами,

лечился, как обычно, трехнедельной диетой.
На пути в Париж он задержался в Аугсбурге (что подтверждает
заметка в «Augsburger Zeitung») и в доме дисканта Басси
встретился с Бальби в одежде аббата в напудренном парике,
который, сытый и хорошо устроенный, обрушился на Казанову с
упреками, потребовав, чтобы он взял его в Париж.
Три месяца спустя Басси написал Казанове, что Бальби ушел
вместе со служанкой, некой суммой денег, золотыми часами и
дюжиной серебряных столовых приборов. Позднее Казанова узнал, что
Бальби в Шуре, столице Граубюндена, обратился в кальвинистскую
веру и получил признание своего брака с соблазненной служанкой,
которая, однако, когда вышли деньги, отколотила его и бросила,
после чего он уехал в Брешию, город республики Венеция, чтобы
объявить губернатору о своем имени, своем побеге и своем
раскаяньи, и с его помощью заслужить прощение в Венеции. Подеста
скованным доставил его в трибунал, где мессир Гранде заново
отправил его под Свинцовые Крыши. Отпущенный через два года в
монастырь, еще через шесть месяцев Бальби сбежал оттуда в Рим,
где бросился к стопам папы Реццонико, который освободил его от
обета монашества, после чего Бальби вел в Венеции бесцельную
жизнь в качестве свободного духовного лица.
В среду 5 января 1757 года Казанова прибыл в Париж. Он
квартировал на улице Пти Лион Сен Савер у своего друга Балетти
под каббалистическим именем Паралис. Все семейство приняло его с
открытыми объятиями. «Я никогда не был более искренно любим как в
этом интересном семействе». Через пять лет он вновь обнял
Сильвию. Он с восхищением увидел ее дочь Манон, которую оставил
ребенком и которая теперь была красивой молодой девушкой
семнадцати лет (Казанова говорит — пятнадцати), полной таланта и
грации. Воспитанная как девушка из знатного дома в монастыре
урусулинок в Сен-Дени, она была начитанной, обладала своеобразием,
восхитительно танцевала, играла комедию и владела музыкальными
инструментами. Казанова снял жилище вблизи Балетти и взял фиакр к
отелю Бурбон, чтобы разыскать аббата Берниса, который через пару
месяцев стал министром иностранных дел. Бернис был в Версале.
Казанова поехал туда. Бернис уже вернулся в Париж, Казанова
взобрался в свою коляску и услышал крики слева и справа: «Убили
короля!». Казанову забрали на вахту, где за три минуты собралось
двадцать человек. Он не знал, что подумать, казалось, что он во
сне. Невиновные выглядели смущенными и не доверяли другим. Пять
минут спустя офицер отпустил всех. Король был ранен, его отвели в
апартаменты, покушавшийся пойман.
На пути домой коляску Казановы обогнали галопом по меньшей
мере две сотни курьеров, каждый кричал новейшие сообщения для
публики. Последний сообщил, что рана незначительна.
Казанова был влюблен не только в женщин, но и в большие
города, особенно в Венецию и в Париж, его «вторую родину, …
несравненно прекрасный город», где живут в величайшей бедности,
где можно добыть великое счастье.
«Поют на площадях Венеции», пишет в Париже Карло Гольдони,
другой венецианский эмигрант и юморист, в своих равным образом
по-французски написанных мемуарах, «танцуют на улицах и каналах.
Разносчики поют, предлагая свои товары, рабочие, покидая работу,
гондольеры — ожидая своих господ или клиентов… Веселье — это
душа венецианца, дерзкая шутка — настоящий характер их языка».
Веселье и шутка цвели также в Париже Людовика XV и Помпадур.
Чтобы сделать в Париже карьеру, Казанова решил напрячь все
физические и моральные силы, познакомиться с большими людьми,
обладающими властью, и принять окраску, которая им нравится. Он
начал избегать все «плохие компании», отказался от всех старых
привычек и претензий, которые делали ему врагов или могли
характеризовать его, как несолидного человека. Это было легче в
городе, где его хорошо не знали и где за семь лет до этого он уже
завоевал друзей и связи. Впервые в жизни Казанова стремился к
доброй славе.
Он мог рассчитывать на месячную ренту в сто талеров, которую
переводил «приемный отец» Брагадино; в Париже можно было и с
меньшими деньгами пускать пыль в глаза, надо было лишь следовать
моде и иметь красивое жилище.
Повсюду в Париже он уже рассказывал историю своего побега,
«работа почти столь же трудная, как сам побег»; поэтому он
определил два часа на рассказ, когда не позволял себе вдаваться в
детали; однако ситуация вынуждала его каждому идти навстречу.
Конечно, наивернейшее средство нравиться людям, говорит Казанова,
это высказывать свою благосклонность каждому.
Бернис принял его любезно и показал письмо от Марии Маддалены
с неверными подробностями об аресте, заключении и побеге Казановы
и печальными подробностями о браке Катарины. Бернис вложил в его
руку сто луи, на которые Казанова обставился. За восемь дней он
написал для Берниса правдивую историю своего побега.
Три недели спустя Бернис позвал его; он дал прочитать историю
побега маркизе де Помпадур и хочет его представить; возможно, он
пойдет к господину де Шуазелю, любимцу де Помпадур, и к господину
де Булонь. Впрочем, ему надо придумать нечто полезное для
государственных финансов, без осложнений и химеры, если набросок
будет коротким, Бернис выскажет ему свое мнение.
Казанова ничего не понимал в финансовых проблемах. Он долго
думал над этим. Его не осенило. Господин де Шуазель спросил
Казанову о побеге. Финансовый интендант господин де Булонь
рассказал Казанове, что Бернис знаменит своими финансовыми
познаниями; он ждет от него устных или письменных предложений к
улучшению государственных финансов. Потом он представил
знаменитого финансиста и нарушителя закона, господина Иосифа
Пари-Дюверне. Это был первый интендант Эколе Милитер, основанной
по инициативе маркизы де Помпадур в 1751 году, в которой
воспитывались для армии пятьсот юных аристократов, у него больше
расходов, чем прибыли; сейчас он срочно искал двадцать миллионов.
Казанова бойко утверждал, что в голове у него есть идея,
которая принесет королю подати на сто миллионов, а обойдется лишь
в издержки выпуска.
«Итак, нация может праздновать приход?», — спросил
Пари-Дюверне
Да, но добровольно.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

аппетит, и дал ей двадцать цехинов, слишком много для грызущего
раскаянья, когда через три дня он почувствовал дурные
последствия. Де ла Айе нашел хирурга, который был и дантистом.
Казанова начал приносить жертвы богу Меркурию (то есть проходил
курс лечения ртутью) — и вынужден был провести в постели шесть
недель в конце 1749 или в начале 1750 года. Это было в шестой
раз.
Во время лечения де ла Айе заразил его другой отвратительной
болезнью — ханжеством. Он приписывает свою восприимчивость к ней
воздействию ртути. Он принял решение начать новую жизнь. Он
плакал с де ла Айе, который доказывал, что это — причина его
излечения. Де ла Айе говорил о рае с подробностями очевидца.
Казанова не раз смеялся. По мнению Казановы де ла Айе был тайный
иезуит. Как-то раз де ла Айе рассказал ему свою жизнь. После того
как он двадцать пять лет преподавал в Парижском университете, он
служил в армейском инженерном корпусе, анонимно издал множество
школьных учебников, чтобы в конце концов закончить службу и стать
воспитателем. Сейчас он жил без места, но с верой в бога. Четыре
года назад молодой кальвинист, барон Бавуа из Лозанны, сын
генерала, стал его учеником. Он обратил его в католичество,
представил в Риме папе Бенедикту XIV, который добыл барону место
лейтенанта у герцога Модены, где Бавуа из-за своих двадцать пяти
лет получает лишь семь цехинов в месяц. На это он прожить не
может. Родственники ничего отступнику не дают. Поэтому де ла Айе
вынужден поддерживать его милостыней чужих людей, он, который сам
беден и без места. Добрый юноша пишет ему дважды в неделю.
Казанова плакал, когда читал эти письма. Де ла Айе отошел к окну,
чтобы осушить свои слезы. Казанова растроганно плакал вместе с
ним и просил пользоваться его кошельком бессчетно в интересах
благочестивого юноши.
«Фанатиком я стал на пустой желудок. Ртуть сотворила мой
религиозный фанатизм.» Он превратился в иезуита, не заметив
этого, и тотчас заразил своих трех покровителей, которым
предложил пригласить в Венецию де ла Айе и его протеже.
Ежедневно со своим наставником он ходил в церковь к мессе и
глотал каждую проповедь как лекарство .
Брагадино написал, что его дело забыто и он может тихо
вернуться.
Три покровителя Казановы после года разлуки, когда он был
вдалеке, приняли его как ангела спасения. Новые нравы Казановы
поразили их в высшей степени. Каждый день он ходил к мессе, часто
ходил на проповедь, не посещал казино и был лишь в тех кофейнях,
где сидели люди благочестивые. Когда он не был у трех
покровителей, то целыми днями читал книги. Он выплатил долги без
помощи Брагадино.
Молодой барон Бавуа конечно был в восхищении от Казановы,
которому пришлось восемь дней подряд пристально изучать его,
чтобы разглядеть насквозь. Это был хорошо развитый,
светловолосый, красивый молодой человек возраста Казановы,
надушенный и остроумный, благодаривший Казанову словесным
водопадом. Но в конце концов Казанова понял то, что без приступа
благочестия увидел бы сразу: Бавуа любил женщин, игру и
расточительство, находился в бедности в основном по милости
женщин, не имел никакой веры и не скрывал этого.
«Как вы можете обманывать де ла Айе?», спросил Казанова.
«Упаси меня бог, обманывать людей. Де ла Айе мудр. Он меня
знает. Он влюблен в мою душу. Я благодарен ему за его
благодеяния. Но у нас договоренность, что он никогда не надоедает
мне спасением моей души и своей верой. Поэтому мы живем как
добрые друзья.»
Казанова покраснел от стыда, что иезуит смог его околпачить.
Он немедленно вернулся к старым привычкам.
Как-то раз, когда три патриция, Казанова, де ла Айе и другие
гости сидели за столом, появился восьмидесятилетний судебный
курьер государственной инквизиции — пресловутый Игнасио
Бельтраме, и передал Казанове, что семидесятилетний судья и
инквизитор Контарини даль Цаффо на следующий день будет в
таком-то доме возле церкви Мадонна дель’Орто и хочет поговорить с
ним. Казанова был поражен.
Брагадино, как член Совета Десяти, был когда-то
государственным инквизитором и знал порядки. Он объяснил
Казанове, что пока бояться нечего, ведь судебный курьер пришел не
в служебной форме и инквизитор вызывает его не на службу. Однако
при всех обстоятельствах Казанова должен говорить только правду.
Густав Гугитц считает возможным, что Казанова покинул Венецию
из-за этих опасных разговоров с инквизитором. Так же возможно,
что де ла Айе донес на Казанову государственному инквизитору,
из-за чего позднее в своих воспоминаниях Казанова так жестоко с
ним обходится. Де ла Айе открыто говорил позднее, что он передал
Казанове предостережение инквизиторов. Однако такое
предостережение не исключает доноса.
На карнавале 1750 года Казанова выиграл в лотерею три тысячи
дукатов. Осенью он держал банк в казино, где не решался играть ни
один венецианский нобиль, так как банкометом был офицер родом из
Испании. Казанова много выиграл и, как сообщает Мануцци, написал
на это сатиру.
Казанова решил уехать в Париж к Балетти.
Своим покровителям он обещал вернуться через два года. Брата
Франческо, который учился у батального художника Симинини иль
Пармеджано, он обещал вызвать в Париж и сдержал слово. Де ла Айе
стал воспитателем молодого нобиля и уехал с ним в Польшу.
В двадцать пять лет Казанова опять пустился в мир, вначале в
Реджио, пока там проходила ярмарка, потом в Турин, пока там
праздновали свадьбу герцога Савойского с дочерью короля Испании
Филиппа V, а потом в Париж на самый великолепный праздник,
намечавшийся на ожидаемое рождение дофина. Но не только ярмарки,
княжеские свадьбы и дни рождений были у него в голове там, куда

стекались праздношатающиеся всей страны, очевидно поводы были
большими — для кого? Для профессионального игрока? Соблазнителя?
Веселого друга праздников?
1 июня 1750 года Казанова выехал в пеоте из Венеции в Феррару
и остановился в самой лучшей гостинице «Сан Марко». Начиналось
новое приключение.

Глава десятая

Годы учения в Париже

Кто воспитан, воспитан для
чего-то.
Лессинг, «Воспитание
рода человеческого»

Казанова сказал все, иногда
слишком много, а иногда много
неправды.
Лоренцо да Понте
в письме к Паманти,
Нью-Йорк, 28.11.1828

Я слишком люблю ее, чтобы
хотеть ею обладать.
Жан-Жак Руссо,
«Исповедь»

По мне любовь — это болезнь…
Николя Ретиф де ла
Бретон

Никто не чернил Казанову сильнее, чем сам Казанова. Часто
кажется, что он силится сделать себя хуже.
Писатель Казанова и его литературное тщеславие виноваты, что
развитие его жизни оставляет столь двусмысленное, а иногда
неприятное впечатление. Он часто хвастает своими грехами с таким
преувеличенным рвением, что можно предположить, что недостойные
склонности раздувает заплутавшее честолюбие. Конечно, у него было
много поводов для самообвинений. Однако в его огненной фантазии
прослеживается комедийная идея Uomo universale (человека
всеобщего) Ренессанса. У него были также ложные представления о
сатанинском блеске аморалиста, впрочем скорее, имморалиста. Он
хотел быть специалистом в сотне областей, он хотел все знать, все
уметь, обо всем говорить, быть героем женщин и тысячасторонним
художником, выглядеть как ангел и дьявол одновременно, хвастать
достоинствами и грехами, стыдясь длящегося литературного
поражения.
Если бы он изобразил свою жизнь как протекающее бытие некоего
литератора, который не думает ни о чем, кроме своего труда,
который хочет лишь развить свой талант, он мог бы рассказать ту
же самую жизнь, с теми же приключениями, с тем же материальным и
моральным банкротством, и это было бы достаточно трогательно,
обладало бы настоящей поэтической силой, чтобы стать историей
страстей литератора-неудачника, который узнал новые времена и
чувствовал себя вправе пополнить ряды писателей, имевших больший
успех, нежели он.
Казанова слишком мало преуспел своими книгами и пьесами,
переводами и стихами. Поэтому он вынужден был хвастать бешеными
успехами в других областях.
Должен ли был он открыто высказать, что напрасно творил,
напрасно всю жизнь мыслил, напрасно писал стихи? Тогда лучше
выдать себя за успешного афериста, за непобедимого шулера, за
бесподобного соблазнителя.
У Вольтера и Руссо была слава и тиражи. А Казанова мог
колдовать, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Он был
профессиональным игроком, как Джон Лоу, финансовым спекулянтом,
как знаменитые братья Пари, у него был гарем, как у Великого
Турка, он вел сенсационную дуэль с кронмаршалом Польши Браницким,
из его постели женщины переходили в постели короля Франции
Людовика XV и кайзера Римской империи Германской нации Йозефа II.
Он показывал, как легко великие господа, кичившиеся своим
превосходством, были водимы им за нос. Он посещал некоего
Вольтера, некоего Руссо, Альбрехта фон Халлера, Фонтенеля, и
приходил к ним не как мелкий литератор, а как могущественный
господин. Шевалье де Сенгальт болтал с кайзерами и королями, с
царицей и папами. Великий Кребийон был его учителем французского.
Аббат Галиани с ним обедал. Мадам де Помпадур смеялась над его
остротами и помнила их через двенадцать лет. Герцогиня Шартрская
внимала его предсказаниям. Кардинал де Бернис делил с ним
монахиню М.М. Князь де Линь, граф Ламберг, лорды, маршалы,
художник Рафаэль Менгс, герцог Курляндский, исследователь
древностей Винкельман были его лучшими друзьями. Маркиза д’Урфе
слепо слушалась его. Он был большим господином, между прочим
занимавшимся литературой. Франческо Казанова, знаменитый
батальный художник, был всего лишь братом великого Джакомо
Казановы, шевалье де Сенгальта. Как легко он обращался с
властителями! Маршал Кейт, паша Карамании, кардинал Аквавива,
маркиза дю Румен, герцог Маталоне, принц Боргезе, известная
писательница супруга австрийского посла графа Розенберга, и сотни
других подобных кукол в театре Казановы. Как основательно он
наслаждался своей жизнью!
Казанова охотнее играл литературного дилетанта, чем
признавался, что между двадцатью пятью и двадцатью семью годами
своей жизни он напрасно трудился в Париже, стремясь сотворить
литературную карьеру, и что в Итальянской Комедии в Париже он
поставил оперу, которая провалилась. При этом он не лжет, или
лжет лишь в мелочах, которые не важны. Он говорит правду. Но так
много способов сказать правду. Существует также много правд. Кто
так одинок. кто живет так интенсивно, с такой фантазией и такой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

старинного сорта, спавший с дочерьми и женами стражи, отец страны
в буквальном смысле слова.
В каждом городе первым делом Казанова шел в театр. Рядом с
так называемым хорошим обществом актрисы образовывали собственную
ассоциацию, как и ловцы удачи, профессиональные игроки, адепты
экзотических верований, розенкрейцеры, гороскописты, и другие
авантюристы. Они натягивали свою сеть над Европой, от Москвы до
Мадрида, от Лондона до Неаполя и Вены. Это был мир его детства.
Когда он лениво стучался в гримерные примадонн и примабалерин, он
совершал нечто вроде семейного визита.
В Штутгарте Казанова тоже сразу же пошел в оперу, дававшую
даровый концерт для публики, и аплодировал евнухам в присутствии
герцога, что противоречило нравам двора. Герцог позвал его в свою
ложу, и дал ему однако явное разрешение аплодировать. Офицеру
герцога, которого ему хотела представить «мадам» (фаворитка
Гардела), Казанова сказал в необдуманном капризе, что она его
кузина, «в Штутгарте я совершал лишь тяжелые глупости».
Она пригласила его к обеду, ее мать находила его шутки
неуместными, ее родители не желали быть комедиантами. Потом
Казанова спросил о ее сестре, которая была толстой слепой
нищенкой на одном из мостов Венеции. Когда он выходил из дома
Гарделы, портье объявил, что ему навсегда отказано от дома.
На другой день он завтракал у танцовщицы Билетти, подруги
австрийского посланника барона фон Ридта, и обещал дамам Тоскани
поездку в Людвигсбург.
Три офицера, с которыми он познакомился в кофейне, пригласили
его на партию в карты с исключительной итальянской красоткой. В
бедной комнате на третьем этаже уродливого дома он увидел обоих
племянниц Поччини, бесстыдно повисших у него на шее. Офицеры
начали оргию, ложный стыд помешал ему уйти. Подали дрянную еду,
он выпил два-три бокала венгерского вина. Играли в фараон.
Казанова не знал, что герцог Карл-Евгений имеет доход от игорных
банков своих офицеров, что над его армией издевается вся
Германия, особенно Фридрих Прусский, что каждый бюргер перед
часовым должен снимать шляпу.
Казанова проиграл пятьдесят-шестьдесят луидоров, сколько было
при нем. Его голова кружилась. Он чувствовал необычное опьянение.
Он хотел уйти, но был слишком слаб, он играл в долг, проигрывая и
проигрывая. К полуночи он проиграл сто тысяч франков под честное
слово. В гостиницу его несли в портшезе, хотя он не пил больше ни
капли. Ледюк сказал, что у него нет ни золотых часов, ни
табакерки.
Он отказался уплатить карточный долг, так как его заманили в
бордель и одурманили отравленным венгерским вином. Офицеры под
предлогом долга хотели отобрать все имущество: коляску, украшения
драгоценности, одежду, оружие — и требовали долгового
обязательства. Герцог не хотел ничего и слышать о нем, потому что
Казанова оскорбил его фаворитку. Казанова три дня проспал в доме
Билетти и австрийского посланника, чтобы избежать ареста.
Государственный министр фон Монмартен по поручению герцога
просил посланника, не давать Казанове приют.
На другое утро в комнату Казановы в гостинице пришел офицер,
отобрал шпагу, поставил часового перед комнатой, он оказался под
долговым арестом. Он был ошеломлен. Отравленный бокалом вина,
ограбленный, оболганный, под угрозой выплатить сто тысяч франков
и конфискации имущества, он находил утешение лишь у танцовщиц и
танцовщиков, посещавших его. У него было драгоценностей и камней
на сто тысяч франков, но он не хотел ими жертвовать. Адвокат,
которого он нанял, посоветовал сделку: можно привести свидетелей,
что он профессиональный игрок и затащил трех офицеров к своему
земляку Поччини. Тогда его вещи продадут с аукциона, потеря будет
выше чем сто тысяч франков, остаток уйдет на судебные издержки,
иначе эти офицеры для покрытия долга запишут его простым солдатом
в пресловутую армию. Казанова окаменел от страха и ярости. Он
даже не заметил когда адвокат ушел.
Он написал полицай-президенту и офицерам, что готов к сделке,
выиграл этим несколько дней и подготовил бегство со всем добром.
Было тяжело, но он был не под Свинцовыми Крышами Венеции. Оба
Тоскани, молодой Балетти и его жена, и танцор Билетти под своей
одеждой в следующие дни вынесли его одежду, содержимое его
шкатулок и его кофр. Ледюк напоил часового, стоявшего в передней
у Казановы, и незадолго до полуночи на несколько минут погасил
свечу. Казанова проскользнул мимо, сбежал по лестнице и пошел в
дом Билетти, примыкавший к городской стене. По веревке из окна
Билетти он спустился в ров за городской стеной, куда молодой
Билетти привел коляску. Слуга Билетти сидел там, как бы
снаряженный в поездку. Пока почтальон пил пиво, Казанова занял
место слуги. Возница ехал в через Тюбинген в Фюрстенберг, где
Казанова был в безопасности. Когда Ледюк, который из-за своего
хозяина на пару дней попал в тюрьму и был избит там, наконец
догнал его, Казанова распрощался с красивыми дочерьми хозяина, с
которыми он между тем развлекался, и уехал в Цюрих, где
остановился в гостинице «У леса».
Он убежал в Штутгарт 2 апреля 1760 года, в свой день
рождения. Ему было тридцать пять лет. Он снова убежал на
героически-трагический манер. На этот раз он бежал не от
инквизиции, а от кредиторов. Хотя это были всего лишь игорные
долги, но он сам был игроком и весьма просто загребал свои
большие и сверхбольшие выигрыши, даже когда они были достигнуты
далеко не безупречными средствами. Когда он проиграл, то завопил:
воры и негодяи, потому что его непорочного подпоили. Но какой из
людей не ведет временами двойную моральную бухгалтерию? У
Казановы была не двойная, а двадцатикратная моральная
бухгалтерия.
В цюрихской гостинице «У леса» , которая с 1612 года
принадлежала семейству Отт, ночевали Моцарт, Маттисон, Гете,
Йоханнес Мюллер, Калиостро, Луи Филипп, Луи Наполеон, царь

Александр I, кайзер Йозеф II, король Фридрих Вильгельм III,
Густав Адольф IV, мадам де Сталь, Шлегель, Фихте, Уланд, Виктор
Гюго, Александр Дюма, Карл Мария фон Вебер, Лист, Брамс, Ней,
Массена, Дюмурье и Казанова. Большинство имен хвастливо отмечено
на фронтоне здания, но не Казанова, который описал гостиницу и
сделал ее знаменитой. Но хозяева гостиниц и городов часто
неблагодарны.
Он словно упал с облаков. Он совсем не хотел ехать в
Швейцарию. Он предался тысячам раздумий о своем теперешнем
положении и о прошедшей жизни. Он виновен в собственном
несчастье. В последний миг он вытащил голову из силка. Он дрожал
от одного представления: он — рядовой солдат проклятого князька!
Как всегда в отвратительные моменты жизни, он принял
величественное моральное решение. Он не хочет подвергать себя и
свою жизнь произволу любой случайности. Он подвел баланс. У него
есть триста тысяч франков. Это кажется ему достаточным для начала
мирной жизни. Ему снилось ночью, что он гуляет в красивой
местности. Он проснулся разочарованным, торопливо оделся и вышел
предрассветной ранью из дома без завтрака. По красивой местности
меж высоких гор он вышел на плоскогорье, где слева увидел вдалеке
великолепную церковь. Он пошел туда, послушал последнюю мессу,
пообедал в полдень с аббатом, и узнал что является гостем
настоятеля аббатства Нашей Всеблагой Богородицы в Айнзидельне,
который одновременно был князем Священной Римской Империи.
Следуя издателю мемуаров Вильгельму фон Шютцу на сорок
километров от Цюриха до монастыря Айнзидельн Казанове требовалось
шесть часов. Это весьма изрядный марш, даже для такого атлета как
Казанова.
Густав Гугитц считает также сомнительным триста тысяч
франков, которые Казанова якобы имел по прибытии в Цюрих. Именно
он нашел в Дукском архиве Казановы следующую ломбардную
квитанцию — «Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что предъявителю
сего и восьмидесяти луидоров по указанию господина шевалье де
Сенгальта я отдам голубой, отделанный горностаем костюм с жилетом
белого шелка и штанами, далее жилет, сюртук и бархатные штаны
четырех цветов, меховую муфту, золотую зубочистку, две муслиновые
сорочки с кружевными манжетами, пару английских кружевных манжет,
кольцо с гербом, печатку с видом Геркулеса, еще с двумя
римлянами, еще одну с Гальбой, еще с двумя лицами и с двумя
головами, еще пол-магнита, маленькое золотое украшение, золоченый
брелок, изображающий две ноги, еще один с тремя башнями, флакон
из горного хрусталя с золотом и эмалью, бонбоньерку из горного
хрусталя, оправленную в золото, золоченую трость из букового
дерева, нож с золоченым и стальным клинками, аметистовую шпильку,
украшенную маленьким бриллиантом, золоченый штопор. Все эти вещи
находятся в моих руках. Написано в Цюрихе 24 апреля 1760 года. Й.
Эшер из Берга».
Гугитц думает, что Казанова хотел стать монахом в монастыре
Айнзидельне из бедности. Ф. Вальтер Ильгес утверждает, что
Казанова стал кочующим шпионом, который в это время был раскрыт в
Швейцарии и заложил одежду и драгоценности в ломбард, чтобы
вынырнуть в другом костюме и украшениях и не быть узнанным.
Потому в это же время он сменил имя Казанова, от которого
зависел, потому что под именем Джакомо Казановы он имел славу в
Европе, как жертва венецианской инквизиции и как вырвавшийся
из-под Свинцовых Крыш, на новое придуманное им имя шевалье де
Сенгальт, как следует из ломбардной квитанции, очевидно после
Сент-Галена и наверное под влиянием успешного прототипа в высшем
мошенничестве графа Сен-Жермена. Однако уважаемый швейцарский
патриций Луи де Муральт в двух письмах к Альбрехту фон Халлеру
называет его графом де Сен-Гальт, там же он сообщает фон Халлеру,
что по инициативе Казановы Халлер избран в члены римской академии
Аркадия, как до того сам Луи де Муральт. Казанова был ее членом
под аркадским именем Эуполемо Пантерено. Она была основана в 1690
году для развития поэзии.
За столом в монастыре Айнзидельне Казанова попросил
исповедаться у главного настоятеля Николаса Имфельда фон Сарпен.
Им овладел непостижимый каприз: он хочет стать монахом. Он
передал главному настоятелю письменное прошение.
«Это внезапное решение», пишет Казанова, «было моей причудой,
я думал следовать законам своей судьбы».
Казанова планировал вложить десять тысяч талеров в качестве
душевой ренты. В то время как он просил разрешения носить одеяние
святого Бенедикта, из страха позднейшего раскаянья он просил
десятилетнего послушничества и во всех формах говорил, что не
стремится ни к какому посту, ни к какому духовному сану, а только
к покою!
Настоятель отослал Казанову в своей коляске назад в Цюрих и
обещал через четырнадцать дней лично принести ему свой ответ в
Цюрих.
Когда Ледюк увидел своего господина он в голос рассмеялся.
Казанова заинтересовался причиной веселости слуги. Ледюк думал
что Казанова пустился в новую любовную авантюру и едва ли в
Швейцарии, так как его два дня не было в отеле.
В Цюрихе каждое утро Казанова три часа учил немецкий язык,
его учитель генуэзец Джустиниани, капуцин, был протестантом из
чистого отчаяния и жестоко поносил по-немецки и по-итальянски все
религиозные братства.
Впрочем, через двадцать пять лет Казанова тоже планировал
удалиться от шума мира, когда в шестьдесят лет в Вене он
отчаивался и в том и в этом
Учитель языка и взгляд иностранки покончили с набожными
намерениями Казановы!
За день до прибытия главного настоятеля, который должен был
принести свое решение, он в шесть вечера стоял у окна и смотрел
на мост Лиммат, как увидел коляску, заряженную четверкой лошадей,
проезжавшую быстрым ходом, где сидели четыре хорошо одетые дамы.
Одна, наряженная амазонкой, элегантная и красивая, понравилась
ему, это была молодая брюнетка с большими глазами и в шляпе
голубого атласа с серебряными кистями над ушами. Он далеко
наклонился из окна, она взглянула вверх и смотрела пол-минуты,
словно он ее позвал.
Он спустился по лестнице и увидел ее. Случайно она оглянулась

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Герман Кестен
Казанова

Copyright (c), перевод, Гужов Е., 1991

Предисловие

«Я не раскаиваюсь.»
Казанова в 73 года.

Джакомо Казанова, автор и герой всемирно известных
воспоминаний, так же загадочен и глубоко комичен, как и его
сладострастные любовные приключения и вся его чудесная жизнь.
Фигура Казановы сегодня соединяет в себе как
Казанову-человека, много пожившего и много любившего, так и некую
выдуманную фигуру, ставшую одним из типажей человечества. Он
юморист — и одновременно персонаж юмориста. Он самый радостный
авантюрист восемнадцатого века, сенсационный бестселлер века
девятнадцатого, ставший типическим представителем человечества в
веке двадцатом.
Почти все сказанное этим курьезным человеком было потом
оспорено. Редок человек, так безудержно рассказывающий о своей
жизни то, что другие пытаются боязливо спрятать. Однако некоторые
критики называли его самым бесстыдным лжецом мировой литературы.
Его существование отрицали. Его воспоминания объявляли наглой
фальшивкой. Парижский библиофил уверял, что распознал в мемуарах
Казановы руку Стендаля, писателя с сотней псевдонимов.
Зато немецкий гелертер написал два толстенных тома, чтобы
доказать, что мемуары Казановы являются весьма достоверным
историческим источником восемнадцатого столетия. Дюжины
исследователей в дюжине стран перепахали громадные библиотеки и
архивы, донесения послов Венеции и протоколы полицейских участков
в полусотне городов Европы, чтобы подтвердить наконец, что
Казанова сотни раз говорил правду, лишь случайно путая дату или
место, слегка сдвигая во времени исторические события, там
немного опуская, здесь немного добавляя и, в частности, по
соображениям важным только для педантов, он не мог иметь связи с
дочерью амстердамского банкира Хопе, т.к. у своенравного банкира
вообще не было дочери, а только сын…
Был ли этот идол женщин по крайней мере красивым мужчиной? По
суждению своего остроумного друга Шарля де Линя «он был бы очень
хорош, если б не был так безобразен». Но был ли Казанова в самом
деле величайшим соблазнителем всех времен? За сорок лет,
описанных в воспоминаниях, Казанова называет имена всего ста
шестнадцати возлюбленных. Это дает в среднем по три возлюбленные
в год — для холостяка, непрестанно разъезжающего по Европе,
знающего тысячи и знаемого тысячам людей всех классов и
национальностей, сознающего себя рожденным для прекрасного пола.
Кроме того, из его рассказов получается, что увлекать многих
женщин ему удавалось лишь с очень большими усилиями, что он
малоразборчив и не содрогнется ни перед каким возрастом,
положением и приносимыми жертвами, что многих женщин он подкупил
деньгами, подарками или благодеяниями, многих завоевал счастливым
случаем, многих других взял дерзкими уловками или искусством
осады, а некоторых соблазнил изощренно-точными психологическими
уловками.
Что делает его прототипом всех соблазнителей? Техника?
Страстность? Жеребчик в штанах (как сказал Барби д’Орвиль)? Был
ли он энциклопедистом чувственной любви? Сексуальным атлетом?
Были ли уловки и хитрости его техники соблазнения столь
неотразимы? Была ли это напряженность, с которой он проводил, а
потом и описывал свои реальные и мнимые соблазнения? Или у него
были совершенно новые идеи в той области, где неустанный
исследовательский дух человечества так плачевно пасует?
В одном из введений к воспоминаниям, в апологии
двенадцатитомной апологии, он объявляет, что писал мемуары не для
славы, а как сатиру на самого себя. Несмотря на пылающую
чувственность, его нельзя назвать чувственным человеком, так как
из-за чувственных удовольствий (которые, тем не менее, были
главным делом его жизни) он не забывал свои обязанности, когда
они у него были. Он был неутомимым любителем, но не
профессиональным любовником или соблазнителем.
Он не так экстравагантен, как Сафо или некоторые друзья
Сократа. Его методы не столь ударны, как у маркиза де Сада. Он
менее утончен, чем Шодерло де Лакло в романе «Опасные связи».
Несмотря на мгновенно возникающие и быстро высыхающие слезы,
которые Казанова проливает в своих мемуарах по каждому поводу,
состязаясь с литературными потоками слез своих подруг и друзей,
он менее чувствителен, чем Жан Жак Руссо.
Вероятно типичным делает его как раз та взволнованная
банальность, с которой он понимает и проводит любовь. Как упрямый
спортсмен, он настойчиво занимается, если так можно выразится,
голым повторением одного и того же акта с постоянно меняющимся
объектом.
Это же и делает его столь современным: всегда нервозная
готовность, бурная капитуляция увлеченного атлета перед каждой
развевающейся юбкой, гипербанальная идея-фикс человека во многих
областях способного, который немедленно хочет соединиться
физически с каждой очаровательной персоной женского пола.
Казанова обобщил и типизировал себя прежде всего
литературными средствами. Он сильнейший самопропагандист всех
времен.
Не в пример Дон Жуану, легендарному коллекционеру и охотнику
за сексуальными скальпами, которым, похоже, двигал тайный страх
перед импотенцией, Казанова не мономан, а скорее шутник. Этот
морализующий аморалист был циником, который на одном и том же
вздохе хвастался как своим христианством, так и своим пороком. В

понимании чести, нравственности и совести он применялся к своему
тогдашнему окружению.
Его философия была кокетливым модным предметом. Гедонист
объявил себя стоиком. Будучи в юности анархистом, он позднее стал
вольным каменщиком, а масоны, как и энциклопедисты, были отцами
будущих революций; в возрасте он стал решительным врагом
революции и Возрождения, однако тогда он жил среди аристократов и
писал для «хорошего общества».
Наряду с возбуждающими, всепоглощающими любовными
приключениями, Казанова вел жизнь как полную деятельности, так и
полную праздности; но он предавался и другим времяпожирающим
страстям, он вообще занимался многочисленными времяпожирающими
делами. Он был более деятельным, более живым, чем дюжина
обывателей. Он был любителем с сотней интересов, дилетант в
пятидесяти областях.
В столетии, когда путешествия были длительными и чрезвычайно
тягостными, он перемещался неустанно, как Вечный Жид. Одаренный
блестящей памятью, он с величайшей легкостью учился всякой
всячине и следил за совершенно различными областями литературы
своей эпохи, вел в течении многих лет всевозраставшую переписку
со многими знаменитыми и выдающимися современниками и писал на
трех языках — итальянском, латинском и французском.
Он перевел «Илиаду» Гомера итальянскими терцинами, перевел
Вольтера и других французских авторов итальянской прозой и
стихами. Он напечатал за свою жизнь две дюжины книг на
французском и итальянском языках, среди которых беллетристика,
исторические, математические, астрономические, экономические,
философские трактаты, показывающие солидные знания и личный опыт.
Он издавал журнал, основал фабрику, заведовал лотерейным бюро и
устраивал лотереи в военной школе. Он был секретарем адвоката,
секретарем кардинала, капитаном галеры, послом, библиотекарем. Он
ездил по поручениям масонов и розенкрейцеров. Он был
дипломатическим агентом короля Португалии, финансовым агентом
короля Франции, он получил от короля Пруссии приглашение на место
воспитателя в кадетской школе. Он был шпионом многих правительств
и венецианской государственной инквизиции, заключенным которой он
тоже побывал однажды. Он был профессиональным игроком и
ассистентом профессиональных шулеров, директором театра и
журналистом, скрипачом, офицером, вечным создателем прожектов, в
вечном поиске золота и сокровищ, лжецом, колдуном и шарлатаном.
Литератор, всю жизнь терпевший неудачи, которому приходилось
издавать свои книги либо по подписке, либо за собственный счет,
чьи пьесы ставились в Париже, Дрездене и Генуе без какого-либо
заметного успеха, среди многих прочих рукописей оставил
ненапечатанными и свои воспоминания, а тридцать лет спустя после
своей смерти нашел таки из-за них славу. Мемуары, изданные
вначале на французском языке одним пропавшим в безвестности
итальянцем, изуродованные в переводе на немецкий язык и вскоре
снова изуродованные в обратном переводе на французский, наконец
«очищенные» переработкой лейпцигского издателя, завоевали
гигантский массовый успех и последующую мировую литературную
славу.
Казанова написал двенадцать томов мемуаров, пылающих огнем
юности и сладострастия, будучи при этом глубоким стариком между
65 и 73 годами, в замке Дукс, где с 60 лет он был библиотекарем
богемского графа Вальдштайна.
Двадцать пять лет они оставались в безвестности, пока один из
племянников Казановы не предложил их издательству Брокгауз, и в
течении года они произвели фурор в Европе, как у обычной публики,
так и у поэтов, таких, как Людвиг Тик, Генрих Гейне, Стендаль,
Мюссе и Сент-Бев, и немедленно были перепечатаны. Тем не менее во
многих странах с тех пор они всегда печатались только в
выдержках, полный текст был недоступен для публикации, потому что
издательство Брокгауз, владелец оригинальных рукописей и первый
их издатель, не было удовлетворено предлагаемой ценой.
Лишь самые яркие герои истории и легенды — Нерон и Наполеон,
Фауст и Дон Жуан — получали такую поразительно широкую славу.
Кто же стал так знаменит? Кто получил такую славу?
Один человек в трех различных исторических эпохах — в первой
половине своей жизни, в старости и после смерти — выполнил три
различные задачи наилегчайшими средствами. Играючи (как и любил)
он трижды достигал своей цели. «Человек, который движет сам
себя», в молодые годы он со своим сангвиническим темпераментом
следовал каждому капризу от одного счастливого случая к другому и
любил со всей радостью сердца одну прелестную женщину за другой,
а часто и двух женщин в одной постели. Его система состояла в
том, чтобы не иметь никакой системы. Его причудой была попытка
продлить сладострастие.
В старости юморист Казанова с помощью пера создал из себя
Казанову — юного ловца счастья, тип архисовратителя, и, кроме
того, наслаждался, что в воспоминаниях о своей жизни еще раз
вернул себе все удовольствия и мысленно во второй раз соблазнил
всех своих девушек и женщин.
Так, уже после смерти, он воссоздал себя — если может умерший
обладать творческой силой, — и получил от самого фривольного из
своих сочинений всемирную славу и третье существование. Именно
прославлением своей индивидуальной жизни Казанова создал из себя
классический тип: и разнузданной радостью от собственной персоны,
и неистощимыми рассказами. Безудержной откровенностью и безмерной
самовлюбленностью Казанова из авантюрной жизни очаровательного
плута создал сюрреально громадную историю о неотразимом
соблазнителе. Так он стал легендой.
Но Казанова жил на самом деле. И сам написал свои мемуары. Он
был естественным сыном жизнерадостного восемнадцатого века,
венецианским бастардом и космополитом.
Везде он любил и везде был любим. Его уста и его перо были
переполнены всеми идеями и всеми предрассудками своего века. Он
вторгался всюду и не принадлежал никому, король паразитов, вечный
жених, вечно налегке.
Новое распределение власти и богатства в обществе
восемнадцатого столетия потрясло все господствующие соглашения.
Век Возрождения кроме яркого света создал также и новые
предрассудки. Среди сыновей века появились безмерные оптимисты,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

она может расстроить все предприятие. Из ложного стыда он ответил
ей неискренно. Даже это рассчитала Мария Маддалена.
«Я ждал этого письма, любимая», писал он, «потому что ты
знаешь меня, мои слабости и софизмы. Я доверяю тебе мою невесту.
Она не знает опасностей общества. Надеюсь ты не приведешь ее к
тому, чтобы забрать ее вуаль? Я был бы безутешен…»
Был ли у Маддалены план скомпрометировать Катарину, чтобы
переманить у девушки Казанову? Игра и контригра! Какой талант у
Казановы к интригам и противоинтригам!
Но ему уже казалось невозможным отступить. При этом он видел
насквозь, что Бернис влюблен в Катарину и кичится своим знанием
человеческого сердца часто и невпопад; он мнил себя себя великим
психологом; а не должен ли соблазнитель и быть таковым?
Маддалена, очевидно, не могла противиться Бернису, который
признавался ей, как влюблен в Катарину, да, она должна была
только помогать ему. Она снова нуждалась в содействии Казановы,
но побаивалась предложений, которые пришлось ему сделать.
Несомненно Бернис и Маддалена оговорили заранее свою тактику,
чтобы загнать Казанову в западню. Бернис понимал толк в интригах.
Казанова пришлось лишь делать хорошую мину в плохой игре.
Маддалена, напротив, боялась, что Казанова в конце концов
потеряет свое расположение к обоим женщинам. Поэтому она быстро
предложила ему такое, от чего он не может отступить, так как его
тщеславие сильнее его ревности. Человек, который достаточно глуп,
чтобы хотеть казаться одухотворенным, не должен показывать себя
ревнивым перед человеком, кажущимся более великодушным, чем есть.
Когда на следующий день Казанова посетил Берниса в том самом
казино, они доверительно разговаривали, пока не пришли Маддалена
и Катарина. Катарину захватил врасплох незнакомец мужчина, но
Казанова принял ее так сердечно, что вскоре она радовалась
комплиментам, которые делал ей Бернис на французском языке.
Несмотря на ревность Казанова был еще достаточно тщеславен, как
сильно Катарина нравиться послу. Каждый играл здесь принятую
роль, лишь Катарина была наивна и естественна. Через пять часов
Бернис выглядел самым счастливым, а Катарина самой довольной.
Прощаясь, Бернис сказал, что это самый приятный обед в его
жизни; тотчас Маддалена пригласила его на следующий вечер
поужинать. Бернис между прочим спросил у Казановы: придет ли он
тоже?
На следующее утро у Казановы не было сил разгадать все
расчеты Берниса. Хотя он ни в какой мере не хотел преувеличивать
свою любезность, Казанова предвидел, что его обманут и сделают
Катарину жертвой. Ни соглашаясь, ни противясь, он не мог
решиться. Наконец он положился на то, что Катарину соблазнить
тяжело. Простодушное решение видавшего виды соблазнителя!
Его лихорадило борьбой интриг, он страшился последствий и при
этом был уязвлен злосчастным любопытством и тем фатальным
желанием мнимого решения, конца ужасов, который ускорит
ненавистный процесс. Он предвидел, что второй ужин будет иметь
большие последствия, чем первый, но верил в свою тонкость, как он
изображает это, его честь требовала, чтобы он ничего не менял в
договоренностях. Но как он не мог страшиться нехватки опыта у
Катарины? Его преувеличенная вежливость может привести эту
послушницу к падению. Теперь он возлагал свои последние надежды
на Маддалену, которая не должна его предавать, потому что знает,
что он хочет женится на Катарине. Так безрассуден умнейший, когда
противоречит сам себе. Он беспомощно позволил прийти в движение
всему.
В казино он нашел только своих подруг. Он снял маску и, сев
между ними, дал обоим сотню поцелуев, не предпочитая одну другой
и не становясь слишком непристойным, хотя обе все знали. Целый
час он был очень горд своим хорошим поведением, мешая милые
нежности с весенними разговорами и почувствовал наконец, что
остается неудовлетворенным. Он сильнее желал Маддалену, но не
хотел расстраивать Катарину, так как обязан ей большим вниманием.
Принесли записку от Берниса, к сожалению ему помешали, курьер из
Парижа, дела денежные; может ли он надеяться на новый ужин в том
же обществе в пятницу?
«Ты придешь в пятницу?», спросила Маддалена.
«С удовольствием», ответил Казанова и спросил Катарину,
которая вдруг расстроилась.
«Ты опечалилась, потому что Бернис не пришел?»
Вместо ответа Катарина уселась на колени Маддалены и назвала
ее любимой женой. Женщины ласкали друг друга, пока он заходился
от смеха. Он наслаждался зрелищем.
Маддалена взяла папку с похотливыми эстампами. Казанова понял
ее намерения и, пока подруги готовили пунш, сказал, что груди у
Катарины стали полнее. Маддалена расшнуровала подругу и для
сравнения — себя, Казанова воспламенился, они пошли в спальню, и
Казанова положил на стол перевод порнографического сочинения
семнадцатого века с 36 гравюрами. Маддалена поняла его намерения
и, пока он смеялся от удовольствия, обе женщины разделись. Вскоре
все трое нагими лежали на постели. Вначале была борьба амазонок,
пока он не принял в ней участие и одну за другой расплавил их
любовью и счастьем.
На следующее утро он во всем раскаивался. Маддалена делала
ему комплименты. Она быстро поняла его слабости. Как может он
отказывать в чем-то подобном Бернису, который устроил ему столь
драгоценную ночь? Бернис и Маддалена хорошо рассчитали и
победили. О Катарине они не волновались. Она была игрушкой в
руках Маддалены.
«Бедная молодая женщина!», вздыхает Казанова. Он видел
Катарину на пути к греху и это была его работа. Как раскаивался
он теперь в оргии прошлой ночи!
Что делать? Пойти на ужин и сделать себя смешным, выглядеть
ревнующим, неблагодарным, невежливым? Пойдет он или нет, Катарина
для него потеряна.

В маске он разыскал отель посланников и попросил швейцара
передать курьеру письмо в Версаль. Никакого курьера не было. Это
было всего лишь предлогом. Он убедил себя, что возврата нет.
Катарина должна сама защищать свою невинность. Ее не насиловали.
Он написал Маддалене, что дела с Брагадино к сожалению не
позволяют ему прийти на ужин. В дурном настроении он пошел играть
и проиграл вчистую. На следующий день он получил совместное
письмо от Катарины и Маддалены; обе женщины уже были во всем
заодно.
Катарина писала, что Бернису удалось развеселить их несмотря
на неожиданное отсутствие Казановы, особенно после того как они
выпили пунша с шампанским. Он не может себе представить, как
буйны они были, и как приятна была ночь втроем. Бернис сделал
все, чтобы они его полюбили, но конечно он во всем не достигает
Казановы. Любимый должен быть уверен, что она всегда будет любить
его, что он всегда останется господином ее сердца.
Несмотря на досаду он посмеялся над письмом невинной
развратницы.
Маддалена писала, что хорошо знает, что он лишь из вежливости
отговорился тем, что занят; он понял, чего от него ждали. Но она
принадлежит Казанове и всегда будет ему принадлежать. Все-таки
она сожалеет, что он не пришел; с Бернисом они смеялись меньше; у
него есть некие предрассудки. Поэтому Катарина была настолько
свободной, как и они все; и Казанова должен благодарить
Маддалену, так воспитавшую и сформировавшую Катарину, чтобы она
вернулась к нему с достоинством. Она мечтала, чтобы Казанова
присутствовал тайным соглядатаем в кабинете. Как бы он
насладился! В следующую среду она будет принадлежать ему в казино
одна и без помех!
Казанова цитирует Мольера: «Tu l’a voulu, Georges Dandin!»
(«Ты этого хотел, Жорж Данден!»). Он говорит, что не мог решить
был ли его стиль тогда фальшивым. Он имел наглость, как он сам
это называет, делать комплименты Катарине и предлагать ей
Маддалену в качестве непревзойденного образца. Он хвалит Марию
Маддалену за мастерское искусство, с которым она воспитала
Катарину, но сознается, что как зритель он не вытерпел бы муки.
В среду вечером Маддалена пришла переодетая мужчиной и
потащила его в Ридотто, не заходя в театр. Они вместе проиграли
двенадцать тысяч франков. Чтобы развеселить его, она во всех
подробностях изобразила ночь с послом и Катариной. Обычное
заблуждение; подставляют собственные ощущения другому. Ее
чувственные детали мучили тем сильнее, из-за боязни, что станет с
ней импотентом; а если любовник начинает сомневаться в своей
силе, его сила становиться сомнительной.
Наконец Мария Маддалена попросила его сыграть на деньги из ее
шкатулки — каждому по половине. Он взял все деньги и играл в
мартигал, в котором все время удваивал ставки; до конца карнавала
он выигрывал ежедневно. Но не разу не проиграл шестой карты,
приносящую две тысячи цехинов. В шестой сдаче Казанова рискнул
пятидесятью тысячами франков. Смелая система! Это ему удалось,
сокровище его подруги умножилось.
В «понедельник роз» вчетвером ужинали у Маддалены. Это был
его последний ужин с Катариной. Он решил заняться лишь Марией
Маддаленой, Катарина подражала ему без всякого смущения и
посвятила себя новому любовнику. После ужина Бернис предложил
сыграть в фараон, чтобы девушки могли научится, потому что в
Ридотто играли лишь в бассетт. Бернис положил на стол сто двойных
луидоров и подстроил так, что Катарина выиграла все. Это были ей
деньги на булавки. После этого каждая пара ушла в свою комнату.
Казанова провел ночь тихого наслаждения с Маддаленой. Невесту в
объятиях другого он забыл.
В следующей главе он холодно сообщает, что его чувства и
мнения резко переменились после повторной неверности Катарины. Он
более не думал женится. Но так как он чувствовал себя
ответственным, он решил оставаться ее другому. Только в старости
он понял, что был рабом предрассудков, о которых воображал, что
выше них.
На следующий день великого поста Маддалена написала, что
умерла мать Катарины и что Катарина и Маддалена снова разделены,
так как выздоровела сестра-служанка Маддалены. Поэтому Бернис
больше не может ужинать с Катариной. Маддалена просила Казанову
на следующих ужинах с ней и с Бернисом в каждую пятницу приходить
на два часа позже Берниса, который взамен будет уходить в
полночь, оставляя Маддалену и Казанову спать в алькове. Казанова
понял, что Бернис хочет насладиться первым.
Катарина написала Казанове, что он ее единственный друг и
защитник. Она поклялась ему оставаться верной Маддалене.
В страстную пятницу Бернис сообщил, что должен на месяц
уехать в Вену. Он оставил Маддалене казино, предупредив, что
пользоваться надо осторожно. Нельзя доверять гондольерам:
государственной инквизиции известна дружба между Бернисом и
Марией Маддаленой, они смотрят на все сквозь пальцы только по
государственным соображениям; но когда он уедет, отпадут все
препоны.
Маддалена в слезах одна улеглась в постель. Тогда Бернис
открыл свое сердце Казанове и будто бы сказал, что будет
торговаться с австрийским кабинетом о договоре, про который будет
говорить вся Европа.
Утром Казанова написал Марии Маддалене, что в будущем она
должна жить целомудренно. Ее ответ звучал отчаянно. Она не может
больше обойтись без сладострастия. Как недавно Катарина, так
теперь Маддалена сказала, что он ее единственный друг и защитник.
На следующей неделе Бернис возложил устройство казино на
Казанову. Договорились о прощальном ужине. Когда Казанова пришел,
Маддалена была бледна. Он уехал, сказала она. Она просила
Казанову дважды в неделю приходить к разговорной решетке
монастыря. Оба еще были сильно влюблены. Она полагается на
верность садовницы. Одновесельная лодка с надежным гребцом легко
доставит ее в казино. Казанова отметил со смущением: она
подозревает, что он становится холоднее.
Тогда же Казанова познакомился с патрицием Марко Антонио
Зорзи, юристом, политиком, остроумным местным поэтом, писавшем
куплеты на венецианском диалекте, который перевел Вольтерову

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71