Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я понимаю, о чем они думали. Пари-Дюверне пригласил его на
следующий день на обед в сельский домик, где предложил ему этот
проект.
Казанова пошел прогуляться в Тюильри, чтобы обдумать свое
причудливое счастье. Они нуждаются в двадцати миллионах, он
говорит, что может сотворить им сто, без малейшего понятия как
это сделать, и знаменитый делец приглашает его на обед, чтобы
убедить в том, что уже знает проект Казановы. «Это отвечало моему
способу действовать и чувствовать».
К сожалению он совсем не знал жаргон финансистов; часто уже
по жаргону можно усвоить технику или науку.
Пари-Дюверне представил ему семь-восемь господ как друзей
Берниса и де Бургоня. Казанова весь вечер многозначительно
молчал.
После десерта Пари-Дюверне провел его в соседнюю комнату, где
представил управляющего делами короля Сицилии, господина
Кальзабиги из Ливорно, при этом любезно сказал: «Господин
Казанова, это и есть ваш проект!», и вручил ему папку ин фолио.
Казанова прочел заголовок: «Лотерея из девяносто чисел,
выигрыши в ежемесячных тиражах, который может упасть лишь на пять
чисел» и тд.
Он сказал с величайшим спокойствием: «Да, я вижу, что это мой
проект».
«Вас опередили, он принадлежит господину Кальзабиги.»
«Почему вы не согласились?»
«Из-за возможных сильных потерь!»
Казанова возразил и провел дискуссию с наглостью шарлатана, с
основательным опытом профессионального игрока и с настоящими
математическими познаниями. Пари-Дюверне предложил ему защищать
план лотереи на совете министров против всех моральных
возражений. Казанова тотчас заявил, что готов.
Три дня спустя его разыскал Кальзабиги, предложил долю в
лотерее и пригласил на ужин. У дверей Казанова получил записку от
Берниса, тот хотел послезавтра в Версале представить его маркизе
де Помпадур, где он также познакомится с господином де Булонь.
Казанова показал записку господину Кальзабиги, который с
такими связями легко может устроить лотерею. Он и его брат
Раниери напрасно пытались устроить это в течении двух лет.
Раниери показал Казанове кучу письменных расчетов всех проблем
лотереи и торопил его связать себя с ними.
Казанова имел большую охоту к этому; однако он не мог бы
справиться с такими трудностями без братьев, он мог лишь создать
впечатление, что его долго упрашивали.
На ужин он пошел к Сильвии и был сильно расстроен, несмотря
на ежедневно растущую влюбленность в юную Белетти, на золотые
перспективы вместо грязных костей или заляпанных карт искусными
пальцами проделать целую королевскую государственную лотерею.
В Версале господин де Булонь обещал, что декрет о лотерее
должен вскоре появиться, и обещал выпросить для него другие
финансовые поблажки.
В полдень Бернис в небольших апартаментах представил его
госпоже Помпадур и принцу Субизу. Они сказали, что их очень
интересует история побега. Господа «там, наверху» выглядели очень
напуганными. Они надеются, что он поселится в Париже надолго.
«Это было моим величайшим желанием, мадам, но я нуждаюсь в
протекции, и знаю, что таковая представляется лишь таланту, это
придает мне мужество».
«Я, напротив, думаю,что вы можете надеяться на все, потому
что у вас хорошие друзья. Я с удовольствием воспользуюсь случаем
быть вам полезной.»
Дома он нашел письмо от господина Дюверне, он может на
следующий день в одиннадцать часов прийти в Эколе Милитер. Уже в
девять часов Кальзабиги прислал большой лист с полным исчислением
лотереи. Эти подробные исчисления вероятностей были для Казановы
счастливым попаданием. Он пошел в Эколе Милитер, где тотчас по
его появлении началась конференция. Председательствовать
попросили д’Аламбера собственной персоной, как великого
математика. Шарль Самаран утверждает, что и Дидро написал
проспект для этой лотереи.
Конференция продолжалась три часа. Вначале полчаса говорил
Казанова. Потом все остальное время он с легкостью опровергал все
возражения. Восемь дней спустя появился декрет.
Ему дали шесть лотерейных бюро с годовым содержанием в четыре
тысячи франков, выделяемых из дохода лотереи. Эти суммы
соответствовали налогу с капитала в сто тысяч франков, которые он
мог выплатить лишь отказавшись от своих бюро. Казанова тотчас
продал пять бюро по две тысячи франков. Шестое он весьма роскошно
обставил молодому итальянцу.
Назначили день первого тиража и объявили, что выигрыш будет
выплачен через восемь дней в главном бюро. Так как Казанова хотел
привлечь людей в собственное бюро, он объявил, что двадцать
четыре часа после тиража будет возвращать деньги за невыигрышные
билеты. Это дало ему массу клиентов и умножило его доходы; тогда
он получал шесть процентов с выручки. Его первая выручка
составила сорок тысяч франков. Через час после тиража выяснилось,
что он должен получить семнадцать-восемнадцать тысяч франков
комиссионных. Общая выручка составила два миллиона, власти
получили шестьсот тысяч франков. Лотерея завоевала добрую славу.
Кальзабиги сказал, что Казанова достоин первой ренты в сто тысяч
франков. При втором тираже Казанове пришлось занять денег для
выплаты, так как именно у него кто-то вытянул главный выигрыш.
Казанова всегда носил лотерейные билеты в карманах, которыми
подкупал знакомых в больших домах и в театральных фойе. Другие
получатели доходов с лотереи не входили в хорошее общество и не
ездили, как он, в богатых каретах, что является преимуществом в
больших городах, где каждого ценят по производимому блеску. Его
роскошь открывала повсюду все входы и давала кредит. В актах

комитета Эколе Милитер его имя не упомянуто, но Шарль Самаран
подтверждает, что Казанова был одним из устроителей лотереи.
С 15 сентября 1758 года и в течении 1759 года многочисленные
судебные документы характеризуют Казанову как «Директора бюро
лотереи королевской Военной Школы». Однажды упомянуто его бюро на
улице Сан-Мартен; в мемуарах он называет ее улицей Сен-Дени —
ошибка Казановы или актов.
Казанова едва ли не месяц пробыл в Париже, как его брат
Франческо вернулся из Дрездена, где в знаменитой галерее он
четыре года копировал батальные полотна голландцев, особенно
Филипа Вовермана.
На этот раз Франческо имел в Париже потрясающий успех. Фовар,
который жил в одном доме с Балетти, писал по поводу салона 1761
года, что Франческо блистал в нем метеором.
Дидро писал: «Воистину, у этого человека много огня, много
отваги, великолепный цвет… этот Казанова… — великий
художник!»
Королевская академия, отклонившая его 22 августа 1761 года,
купила одно из батальных полотен и приняла его в члены 28 мая
1763 года. В тридцать шесть лет это была слава. И за последующие
двадцать шесть лет Франческо заработал миллионы!
Джакомо побывал с братом у всех друзей и покровителей.
Внезапно Франческо влюбился в Камиллу Веронезе и женился бы на
ней, если бы она была ему верна. Ей назло он женился на
фигурантке с безупречной репутацией из балета Итальянской комедии
Мари Жанне Жоливе, которая от своего любовника, управляющего
церковным имуществом, получила прекрасное приданное и
впоследствии через него же — множество покупателей картин своего
мужа. Брак оказался несчастливым. Джакомо писал о любимом брате:
«Небо отказало ему в способности служить ей мужем, а она имела
несчастье любить его, несчастье, говорю я: потому что она была
верна».
Через два года после ее смерти «художник короля» женился на
Жанне-Катарине Деламо, двадцатишестилетней женщине с двумя детьми
и очень большим приданным от графа Монбари, ее любовника в
течении восьми лет, который вскоре стал военным министром и
устроил супругу бывшей метрессы квартиру свободного художника в
Лувре. Но и этот брак оказался несчастливым. Об этом Дидро писал
некоторым критикам, что было опубликовано впервые после его
смерти.
Франческо во многих отношениях напоминал старшего брата, у
него тоже был талант, ведь все семейство было настоящей семьей
художников; их третий брат, Джованни, художник и директор
академии в Дрездене, учитель Иоханна Иохима Винкельмана и
Анжелики Кауфман, также обладал достаточным талантом, о
многообразных талантах матери лучше помолчим.
Однако, Франческо, как и Джакомо, любил отборную роскошь, он
был до бешенства расточителен, он жил как большой господин, как и
Джакомо с готовностью подписывая множество векселей и попадая в
руки зачастую тех же ростовщиков, что и брат. Хотя за картины и
картоны, которые он готовил для ковровой мануфактуры в Бовэ, он
получал наивысшие цены, его долги и затруднения все
увеличивались, пока Джакомо во время своей последней напрасной
попытки утвердиться в Париже, как говориться, похитил брата у
жены и кредиторов. Он занялся тогда конверсией долгов брата с
большим усердием и ходил к финансистам, герцогам и другим
миллионерам, чтобы пристроить картины брата.
К этому времени Франческо имел международный успех. В 1767
году в лондонском «Свободном обществе художников» он произвел
сенсацию «Ганнибалом в Альпах». Позднее императрица Екатерина II
заказала ему написать победу русских над турками для дворца в
Петербурге. Принц Астурин тоже покупал его картины.
В 1783 году Франческо поселился в Вене, где нашел протектора
в Каунице, в компанию которого он входил и от которого получал
много денег не только как художник, но и как maitze de plaisir
(распорядитель развлечений).
Франческо жил в Кайзергартене на Видене, содержал трех
лошадей, шесть колясок и мадам Пьяццу. После смерти Кауница
кредиторы Франческо в 1803 году устроили ему конкурс. Но еще до
его открытия он умер в своем поместье в Модлинге 8 июля 1803
года. Его многочисленные полотна — битвы, лошади, ландшафты,
портреты и жанровые сцены — все еще находятся в частных собраниях
и музеях в Дюльвихе, Бордо, Лине, Париже, Руа, Ленинграде и Вене.
В марте 1787 красивый молодой человек принес ящик со всеми
манускриптами Казановы, который он когда-то получил от госпожи
Манцони, вместе с ее рекомендательным письмом. Это был
двадцатитрехлетний граф Эдоардо Тиретта из Тревизо, где во время
карнавала растратил порученную ему ссудную кассу и должен был
бежать. У него было лишь два луидора, одежда на теле, железная
воля, с которой он был уверен, что далее будет вести жизнь
порядочного человека, и никаких талантов, кроме того, что немного
играл на флейте.
Казанова обещал помочь вступить ему на правый (то есть
плохой?) путь и отдал ему свой черный костюм.
Некий аббат де ла Коста, который соблазнив одну девушку
женился на другой и снял сутану священника, чтобы стать агентом
финансового вельможи Ла Понелипьера, привел Тиретту и Казанову,
который напрасно хотел продать ему в кредит лотерейные билеты, к
худой привлекательной даме около сорока лет с многочисленными
девичьими ужимками, угольно черными глазами и белой кожей,
которая звалась госпожой Ламбертини и была «вдовой племянника
папы».
Казанова быстро выяснил, что она не вдова, не племянница папы,
известна полиции и обладает страшной привлекательностью
авантюристки для крупных вельмож, богатых англичан и сыновей
президентов счетных палат.
Граф Тиретта, однако, сразу же остался на ночь; она
пригласила его жить с нею. Так как юноша хотел поступить, как
посоветует его друг Казанова, она пригласила обоих господ на
ужин, приняла их радостно и называла Тиретту своим любимым
«графом Sixfois» (шестикратным), в знак признательности его
ночных достижений.
После ужина пришла толстая графиня Монмартель с цветущей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чувственностью, тот соединяет воедино множество жизненных путей.
Но при всем многообразии возможностей и преднамеренных сдвижках
всегда остается истинным полнота жизни этого индивидуума, его
колоссальное чувство жизни, интенсивность его радости бытия и
ощущения счастья, которые собственно и делают людей и писателей
единственными в своем роде.
Что говорили о герцоге Орлеанском, регенте при Людовике XV,
подходит и Казанове: его жизнь была непрестанным упоением,
прерываемым учеными штудиями и интенсивной духовной жизнью.
Поэтому его жизнь выглядит так, как он ее изобразил. Он видел
цель бытия в успехах и наслаждениях, в соединении оргии и духа,
тихих занятий и буйного сладострастия. Его безнравственность и
его интеллект равным образом годились для страсти. Враг
революции, он был одним из типов, которые ее подготовили. Он
писал: «Единственная система, которую я имею, состоит в том,
чтобы заставить меня шевелиться. Мои окольные пути, вероятно,
научат вдумчивого читателя, как можно парить над пропастью. Это
зависит лишь от наличия мужества.»
Казанова был в прекраснейшем возрасте, когда впервые приехал
в Париж. Париж был столицей мира. Людовик XV (Многолюбимый),
правнук и наследник Людовика XIV (Великого), думал, как и его
прадед, что он наместник бога на земле, абсолютный монарх,
который говорит: «Cela durera bien autant que moi» (Пока я есть,
все будет точно таким же.) Когда он умер, радость народа была
безграничной.
Людовик XV в тяжелые моменты всегда прибегал к решительным
мерам. Его девизом было: кто не отваживается, тот не выигрывает.
У него, как и его прадеда Людовика XIV, было честолюбие играть
первую роль среди королей Европы. Он думал, что французскому
королю милостью Господа проститься все, лишь бы он защищал и
приумножал католическую церковь. Среди его многочисленных
возлюбленных выделялись Помпадур и, на двадцать лет моложе,
Дюбарри. Парижанка Помпадур была только на одиннадцать лет моложе
его и умерла за десять дней до него, оставив ему долги Семилетней
войны и расцвет литературы.
Личные и общественные пороки короля Людовика XV, его
абсолютизм в политике, религии и экономике, многочисленные войны,
которые он проиграл из-за ложной внешней политики, потеря Канады
и Индий после Семилетней войны, сделали политические и социальные
реформы требованием дня. Философы критиковали злоупотребления
старого режима, социальные преимущества привилегированных
сословий, духовного и дворянского, которые не исполняли
соответствующей службы. Кроме философии расцвели также музыка,
живопись, литература.
Правили дамы, а с ними сентиментальность, la sensibilite,
которая нашла свое сильнейшее выражение в 1761 году в «Новой
Элоизе» Руссо.
Монтескье писал: «Ни при дворе, ни в городе или провинции не
существует дела, которое не держала бы в руках женщина.»
Кребийон-сын писал (в «La Nuit et le Moment»: «Ночь и
мгновение»): «Никогда не были женщины столь непритворны в
обществе, никогда столь мало не играли в добродетель. Можно
нравиться, можно обниматься. И если наскучили друг другу, то
расставались со столь же малыми церемониями. И обнимались заново
с той же живостью, что и в первый раз, и опять расставались не
ссорясь.»
В такой Париж приехал Казанова. Он плыл в золотом, продажном
потоке и оставался критичным республиканцем из Венеции. Но в
Париже он принял меру большого света. Эта мера ему подходила. Он
приехал в Париж как плут, а покинул его как сноб.
Балетти и Казанова встретились в Турине, где впервые увидели
вблизи короля (короля Сардинии, герцога Савойского) и были
удивлены, что король был сутулый и имел самый обыкновенный вид. В
театре танцевала Жоффруа, о которой Казанова сообщает, не
объясняя когда, где и как, что мадам стала его сотой метрессой.
За пять дней они добрались до в Лиона, где Казанова встретил
знаменитую куртизанку Анчилью и стал вольным каменщиком.
Ложи вольных каменщиком, вероятно последний настоящий
мистический союз Европы, происходили из средневековых цехов
строителей соборов, и объединяли людей без различия религии,
расы, сословия или государственной принадлежности, которые
называли себя братьями и с помощью достойных ритуальных деяний
стремились достичь духовного углубления, нравственного
благородства и истинной человечности. Они делились друг с другом
таинствами, секретными ритуалами и обычаями, словами и знаками. В
реликвиях вольных каменщиков узнают ритуалы рождения и
плодородия, культ умирающего и воскресающего бога, стремление к
мистическому соединению с высшим существом. В восемнадцатом
столетии они удовлетворяли глубокую потребность в гуманности,
терпимости, всемирного братства, но также и в протекции,
тщеславии, таинственности.
Император Франц и король Фридрих II Прусский, Вольтер и лорд
Честерфилд, Гайдн и Моцарт, Лессинг и Гете были вольными
каменщиками, как многие друзья Казановы, как князь де Линь, граф
Ламберг и Опиц.
От «Волшебной флейты» Моцарта и Шикандера и стихов каменщиков
Гете, до «Эрнст и Фальк. Разговоры с вольным каменщиком»
Лессинга, о вольных каменщиках было опубликовано много
глубокомысленного и еще больше вздорного. Их обвиняют во
Французской и в других революциях. Они хотели завершить
воспитание человечества. Их упрекают в замышлении заговоров и
организации покушений. Впрочем, вольные каменщики действительно
сильнейшим образом поддерживали один другого.
Казанова был введен в ложу господином, с которым познакомился
у коменданта Лиона генерал-лейтенанта маркиза де Рошбарона, брата
кардинала де Ларошфуко. Смеясь, говорит он о выдуманных пустяках
масонства. Он стал в Париже братом и мастером, а позднее, как он

говорит, достиг еще большей степени посвящения. Каждому молодому
человеку хорошего рода, который, путешествуя, хочет узнать мир,
Казанова советует стать вольным каменщиком. Но он должен хорошо
выбрать ложу.
По этому случаю Казанова цитирует из Плутарха историю
Алкивиада, который был приговорен к смерти и конфискации
имущества за то, что в своем доме с Политианом и Теодором
высмеивал Великие Мистерии. Его должны были проклясть жрецы и
жрицы, но одна жрица сорвала это, заявив: я жрица, чтобы
благословлять, а не проклинать.
Казанова жалуется также на «космополитов», «временщиков», для
которых нет ничего святого, все они рассматривают как
незначительное и безрезультатное. Он высказывает обычные
моральные жалобы каждого поколения, которое слабости человечества
приписывают собственному времени.
После возвращения в Венецию Казанова тоже посещал ложи и даже
вербовал на родине новообращенных. Масонство было одной из причин
его ареста государственной инквизицией. После побега он выступал
в Париже в роли масонского мученика.
Многие исследователи Казановы, например Жозеф Ле Грас,
выдвигают гипотезу, что Казанова был агентом Великой Ложи, он
должен был поддерживать международные связи лож, передавать
тайные приказы, составлять собрания, организовывать пропаганду и
защищать тайный союз. Однако власти повсюду уже поднимались
против франкмасонов, хотя многие властвующие сами были вольными
каменщиками. Еще в 1737 году Флери, министр Людовика XV, запретил
собрания масонские собрания. В 1738 году папа Клеменс XII буллой
in eminenti исключил вольных каменщиков из церкви. Во всех
странах масоны усиленно преследовались. Были путешествующие
шпионы лож и против лож.
Ле Грас убежден, что с 1760 года Казанова становится
путешествующим агентом вольных каменщиков, ведь именно после
этого начинаются долгие необъясняемые и ничем другим необъяснимые
неожиданные путешествия Казановы; причины, которые он выдвигает
для поездок, совершенно неопределенны. Со дня на день он
отказывается от планов, любовных приключений, мест пребываний,
когда новый приказ Великой Ложи посылает его в другое место с
новым заданием. С 1760 года деньги тоже перестают играть
какую-либо роль для Казановы, и он расходует большие суммы, никак
не объясняя их происхождение. Он путешествует и одевается с
роскошью, дает великолепные обеды и состязается в расточительстве
с князьями. Игра, аферы, даже выручка от маркизы д’Урфе не дают
достаточного объяснения для таких трат. В отличие от более
раннего времени, с 1760 года он также не упоминает больше вольных
каменщиков. Вероятно, как агент он получал от ложи очень большие
суммы, и может быть ошибался в доверенный ему средствах; поэтому
случилось, что когда он впал в бедность, ложи в свою очередь
совершенно перестали помогать ему.
Казанова и Балетти за пять дней со спешной почтой доехали от
Лиона до Парижа; Казанова считал эту чудовищную скорость опасной
для жизни и был измучен морской болезнью. Он восхищался во
Франции всем: улицами, манерами, официантами и кухней — Франция
была родиной иностранцев.
За две мили до Парижа их встретила мать Балетти, знаменитая
Сильвия, и пригласила Казанову на обед.
С помощью своего друга Балетти с первого шага в Париже он, со
своей склонностью к литераторам и гетерам, был в веселом и
остроумном мире итальянских комедиантов. Через дочь комедиантов
он попадает в общество графов, маркиз, герцогиней, он попадает ко
двору и мадам Помпадур.
В 1680 году итальянские комедианты располагались в Отель де
Бургонь, ставшим знаменитым после Мольера. В конце столетия они
уехали, но в 1716 году герцог Орлеанский дал актеру Риккобони,
известному в Италии под именем Лелио, поручение составить новую
труппу. Лелио и его зять Марио Балетти играли любовников, их
жены, Фламиния, которая была также известным автором комедий, и
Сильвия — любовниц. В 1723 году они получили титул «comediens
ordinaires du roi» (обычная комедия короля). С 1750 года в Париже
расцвела Комеди Итальен; они играли все что угодно: итальянские и
французские комедии, особенно Мариво и Гольдони, трагедии, оперы,
пародии, зингшпили, пантомимы, дивертисменты, парады, балеты.
На узкой улице Моконсиль едва могли разминуться кареты.
Кучера выкрикивали имена благородных хозяев. Балетти жили рядом с
театром, Казанова в Отель де Бургонь.
Зал, где играли, был узок, задымлен, полон шума. Молодые люди
из публики и из актеров устраивали массу безобразий. По
четвергам, в их премьерный день, было так битком набито, что
карманники пачками крали часы и табакерки. Сильвия сверкала в
комедиях своего друга Мариво, который из-за нее предпочитал
Комеди Итальен вместо Театр Франсе. Она была идолом Парижа.
Казанова, который стал добрым другом всего семейства, кроме
Фламинии, выписывает в воспоминаниях восторженный портрет
Сильвии, которая в сорок девять лет стояла на вершине своей
славы. На ее лице не было ни одной особенно красивой черты,
говорит он, но нечто неописуемо интересное хватало вас с первого
взгляда. У нее был ум, элегантная фигура, любезные манеры. Каждый
чувствовал ее неотразимое притяжение, говорит Казанова, и любил
ее.
Ее поведение было безупречно. У нее были друзья, но не было
любовников. Ее соратницы осмеивали такую добрую славу, но это
выглядело жалко. Дамы высшего ранга были ее подругами. Она не
освистывалась капризным партером Парижа.
За два года до ее смерти от свинки Казанова видел ее в роли
Марианны из пьесы Мариво; несмотря на возраст и болезни Сильвия в
пятьдесят шесть лет создавала полную иллюзию юной девушки. Она
умерла на руках дочери Манон, на глазах Казановы; за пять минут
до кончины она дала ей последние советы.
Этот гимн буржуазной добродетели актрисы в стиле Ричардсона,
Дидро или Лессинга весьма редок у Казановы, художника
сладострастия и убийцы невинности. Он ценит мать своей невесты
Манон? Или свою возлюбленную, если верить рапортам парижского
полицейского комиссара Мезнье? Там написано: «Девица Сильвия
живет с Казановой, итальянцем, о котором говорят, что он сын

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

но него и вскрикнула от его вида словно от призрака, однако с
шаловливым смехом убежала.
Он был так возбужден, что пришлось броситься на постель,
чтобы успокоиться. Ему было тридцать пять лет, позади была уже
сотня приключений, неизвестная женщина с кокетливыми кисточками и
большими глазами посмотрела на него, проходя мимо по деревянной
лестнице — и этот атлет должен броситься на постель! Вот это
чувственность!
Он тотчас спланировал: похищение, соблазнение, сближение. Он
посовещался с официантом и со слугой. Он переоделся официантом и
принес дамам обед в комнаты. Его амазонка, баронесса Ролль,
узнала истинного официанта по дорогим кружевам. Потом он
склонился пред нею, чтобы расшнуровать сапог, пока она спокойно
писала за письменным столом. Без приглашения он расстегнул также
пряжки на ее штанишках — она носила рейтузы — и ощупывал ее
«чудесные» икры, пока она его не прогнала. Такое наслаждение,
пишет старый Казанова, он может получить теперь лишь в
воспоминаниях. Знаменитое чудовище проповедует раскаянье. Пусть
они поговорят! Как часто позволял ему милосердный дорогой сон
проводить ночь с его амазонкой.
На следующий полдень прибыл главный настоятель Айнзидельна.
Казанова объяснил, что изменил план своей жизни. Настоятель
поздравил его. Казанова непрерывно думал о красивой женщине. Он
стоял на мосту перед гостиницей и ждал когда она пройдет. Между
тем Джустиниани водил его в один дом, где сводница предлагала ему
молоденьких работниц. При отъезде в Солотурн амазонка бросила ему
взгляд. Поэтому Казанова решил из-за взгляда незнакомки поехать
из Цюриха в Солотурн. У него не было более важного дела, чем
после пятисот женщин последовать за пятьсот первой с не большей
гарантией, чем единственный взгляд. Грозил ли ему отказ, супруг,
отец, брат, соперник, жених, незнакомец? Хотя она, очевидно,
выдала его переодевание своим подругам, но ее взгляд при отъезде
казался грустным, этого было достаточно. Итак, он решил «поехать
в Солотурн, чтобы довести приключение до счастливого конца.»
Успех пришел к нему по праву! Он готовился, как
генерал-квартирмейстер к зимнему походу. Он взял кредитное
письмо, написал маркизе д’Урфе просьбу о рекомендательных
письмах, особенно к французскому посланнику господину де Шовиньи,
это очень важно для розенкрейцера. Он быстренько посетил еще раз
маленьких работниц, но они говорили только на швейцарском
диалекте. «Без наслаждений языка наслаждения любви не заслуживают
этого имени. Я не могу себе представить более мрачного
удовольствия, как с немой, даже если она прекрасна, как богиня.»
С рекомендательными письмами от Луи и Бернарда де Мюральтов
он поехал в Рош, к Альбрехту фон Халлеру.
Бернард де Мюральт писал Альбрехту фон Халлеру 21 июня 1760
года: «Дорогой друг, несколько месяцев здесь у нас есть
иностранец… который зовет себя шевалье де Сенгальт и которого
мне очень тепло представила маркиза де Жантиль на основании
рекомендательного письма одной благородной парижской дамы… Он
приехал в Лозанну, так как хочет посетить: 1.Вас, 2.Салину… Он
заслуживает того, чтобы Вы его увидели. Он будет для Вас
редкостью, потому что он загадка, которую мы не можем
расшифровать… Он не так много знает как Вы, но знает очень
много. Он с огоньком говорит о всем и кажется поразительно много
видевшим и читавшим. Он, должно быть, владеет всеми восточными
языками… Похоже, он не ищет известности. Каждый день он
получает множество писем, каждое утро работает над таинственным
планом, что-то о соединениях селитры. Он говорит по-французски
как итальянец… Он рассказал мне свою историю, которая слишком
длинна чтобы повторять ее здесь. Если Вы пожелаете, он Вам ее
расскажет. Он свободный человек, гражданин мира, говорит он,
который строго следует законам всех правителей, под которыми
живет. В самом деле, он ведет здесь весьма законопослушную
жизнь. Как он дает понять, его интересует главным образом
естественная история и химия. Мой двоюродный брат Луи де Мюральт,
виртуоз, очень привязался к нему и думает что это — граф
Сен-Жермен. Он предоставил мне доказательство столь поразительных
знаний каббалы, что он, должно быть, колдун, если каббала
действительно верна… Короче, это весьма интересная личность…
Одет и украшен он всегда по высшему разряду. После визита к Вам
он хочет также поехать к Вольтеру, чтобы вежливо указать ему на
многочисленные ошибки в его книгах. Я не знаю придется ли столь
любезный господин по вкусу Вольтеру. Вы доставите мне
удовольствие, рассказав, как он Вам показался.»
Альбрехту фон Халлеру, знаменитому анатому, физиологу,
ботанику, врачу и поэту, автору назидательной поэмы «Альпы», было
тогда 52 года, он был увенчан почетом и постами, и звался
«великим Халлером». Как врач, он выступал антиподом Вольтеру и
Руссо, так как заступался за религию и авторитеты, и был
решительным противником этих философов. В бернской библиотеке
хранится его переписка, около четырнадцати тысяч писем.
Казанова, мастер литературного портрета, набросал
выразительный образ великого человека позавчерашнего века:
«Господин фон Халлер был… телесно и умственно разновидностью
великана.»
У Казановы был талант современного репортера задавать
вопросы и дарование салонной дамы участвовать в разговорах. «В то
время как Халлер задавал мне тяжелейшие вопросы, у него был вид
ученика, жаждущего быть наученным.» Халлер спрашивал столь
искусно, что Казанова мог давать точные ответы. Халлер показал
переписку, его протестующие письма к Фридриху II Прусскому,
который хотел отменить изучение латинского языка. Халлер, бюргер
и отец дома, называл добрый пример основой воспитания и хороших
законов. Напрасно поднимал Казанова хитрые религиозные вопросы.
Казанова оставался у него три дня, однако, судя по письмам
Казановы Луи де Мюральту от 25 июня 1760 года о своем визите к

Халлеру за день до этого кажется, что он был приглашен Халлером
на обед и был там лишь один день. С Вольтером, говорит Халлер, он
его познакомит, хотя многие, в противоречии с физическими
законами, вдали кажутся ему большими, чем вблизи. Казанова
должен написать ему свое мнение о Вольтере, это письмо стало
началом переписки между Казановой и Халлером. Казанова владел
двадцатью двумя письмами Халлера и последнее письмо было получено
за шесть месяцев до смерти Халлера. Не найдены ни эти письма в
Дуксе, ни письма Казановы в Берне, однако Херман фон Ленер
считает, что набожные наследники могли уничтожить письма
компрометирующих корреспондентов.
В этом месте Казанова говорит: «Чем старше я становлюсь, тем
больше сожалею о своих бумагах. Это настоящее богатство, которое
связывает меня с жизнью и делает смерть еще ненавистнее.» Этот
жизнепоклонник ненавидел смерть, как ненавидят ее лишь молодые
люди.
В Лозанне Казанова увидел одиннадцати-двенадцатилетнюю
девочку, столь красивую, что через тридцать пять лет он при
воспоминаниях об девочке пишет эссе о красоте, особенно об
одухотворенной красоте женщины, смотрящей на себя в зеркало. При
этом он не знает, что есть собственно красота, ommepulchrum
difficile.
В Женеве он остановился в «Весах». Было 20 августа 1760 года.
внезапно его взгляд упал на оконное стекло, на котором он прочел
вырезанные алмазом слова: «Tu oublierae Henriette» (ты забудешь
Анриетту). С ужасной силой он вспомнил то мгновение тридцать лет
назад, когда Анриетта написала эти прощальные слова и волосы
поднялись у него дыбом. Здесь он жил с ней, пока она не уехала в
Прованс, а он в Италию. Разбитый упал он в кресло и предался
«тысячам мыслей». Где она, нежная Анриетта, которую он так сильно
любил? И что стало с ним, с его жизнью, с его лучшей частью себя?
Это один из тяжелейших мигов самопознания в жизни Казановы.
Начиная отсюда эти мгновения самокритики и раскаянья возвращаются
все чаще, разумеется только мгновения!
Он сравнил себя с тогдашним Казановой. Ему кажется, что он
потерян. Разве не стал он менее ценен? Он еще способен любить. Но
его тогдашняя нежность исчезла. Сильное чувство, которое могло бы
оправдать заблуждение разума, исчезло тоже. Его прежняя кротость
характера, его тогдашняя несомненная честность, перевешивавшая
многие слабости — все исчезло. Главным образом его ужаснула
потеря старой огромной жизненной силы. Лучшая часть его жизни
была позади.
Когда необходимо, он способен даже к благороднейшим чувствам,
он лишь меняет их в сказочной спешке, с которой меняет подруг.
Ничто не остается при нем надолго, ни доброе, ни дурное. Он был
калейдоскопической натурой, козлом отпущения всех возможных
ощущений и чувственных впечатлений.
Господин Виллар-Шандье привел шевалье де Сенгальта к
Вольтеру, где «его ждали несколько дней».
Разговор между Вольтером и Казановой есть блестящее место в
мемуарах и один из знаменитых «диалогов» мировой литературы,
остроумная комедия двух протагонистов и хора. Он дает
замечательные портреты Вольтера и Казановы, живой обзор
главнейших тем литературы и политики того времени, насыщен
остроумием обоих, массой острот и блестящих описаний, это школа
тщеславия и меткая картина поведения двух литераторов на публике
и без нее. Это встреча всемирной славы со славой скандальной,
француза и итальянца, поэта и авантюриста, встреча двух людей,
представлявших два разных мира, но имевших поразительно много
общего, встреча миллионера и ловца удачи, двух спекулянтов,
каждый из которых назвался не своим именем: не месье Вольтер и не
шевалье де Сенгальт. Оба были мнимыми аристократами. Один был
предтечей революции, другой — предвестником реакции, и оба
революционизировали, каждый по своей мере, на свой манер и на
своем поле, застоявшееся мышление Европы.
Казанова литературно ценился очень мало, а тогда почти ничего
— неизвестный провалившийся автор. Вольтер был неоспоримый кумир
и патриарх европейской литературы, «единственный». К нему
устраивали паломничество, и Казанова приехал тоже.
Вольтер принял его не как блестящего «человека моды» , но как
курьез, который смешон. Казанова быстро понял, чем можно
завоевать расположение великого человека, но понял и цену этого!
Он оскорбился тщеславием тщеславнейшего, в то время как Вольтер
умудрился сделать из своего обожателя пожизненного врага, правда
такого, которого он мог игнорировать.
Эдуард Мейналь, написавший основательное исследование этого
разговора, сомневается, что о визите Казановы было сообщено
заранее, но считает разговор подлинным, с обычным расхождением
некоторых деталей и тем с точным текстом Казановы. Но сцена
описана точно, ее историческое значение, ее документальность
неоспоримы.
Казанова говорит, что провел часть ночи и весь следующий день
после разговора с Вольтером, записывая его, получился целый том,
из которого теперь он делает только выдержки.
21 августа 1760 года Казанова был представлен точно, когда
Вольтер шел на обед. В своем доме он допускал лишь собственный
культ. Толпы любопытных путешественников и иностранцев приносили
жертвы его европейской славе. Казанова не был обычным гостем. За
пять лет до того побег из-под венецианских Свинцовых Крыш сделал
его известным. Некоторые салоны спорили из-за него. Министр
Бернис, герцог де Шуазель, курфюрст Клеменс Август просили
рассказать о побеге. Он был равен в славе Мильсу. Он был одним из
первых глобтроттеров, бродяг по миру. У него была также
специфическая бойкая слава прожигателя жизни и игрока.
Естественно его репутация тем лучше, чем меньше его знали. Со
временем больше изнашивалась добрая, чем дурная слава.
Казанова повел себя у Вольтера с большими претензиями. Туда
пришел великий Казанова, шевалье де Сенгальт, знаменитый
соблазнитель девушек и мужчин, который грацией своего дерзкого
духа уже заслужил классическую репутацию. С первого же мига
разговор пошел для него плохо. Как многие остряки, он не
переносил острот в свой адрес. Этому способствовали вероятно
горечь, плохое настроение и резкий тон, которые против всех своих

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

влюбленные в Землю и во все человечество; они хотели на все
посмотреть по-новому и все сделать заново: нового бога и новую
логику, новую свободу и демократию, горы нового знания и нового
сознания, новые машины и новые шутки, и, кроме политических,
социальных, религиозных, технических и интеллектуальных революций
совершить также революцию половой жизни, эротики, земной любви.
Столетие весьма просто сотворило условия для нового типа
личности, и наоборот дало новому человеку новый тип влечения. Как
Наполеон благодаря революционному массовому ополчению доказал
свой военный гений в качестве массового потребителя мужчин, так в
Казанове возник новый эротический гений, массовый потребитель
женщин. «Массы решают все.»
Фигура соблазнителя проявилась в классической древности
божественно-юмористически: Юпитер в похотливых превращениях от
быка до золотого дождя всегда комичен.
Христианство с кровавой серьезностью сделало
архисоблазнителем Сатану; он проделывает это как со старыми так и
с молодыми ведьмами; в Вальпургиеву ночь в качестве массового
потребителя дьявол превосходит все прижизненные достижения и
Казановы и Дон Жуана.
Позднее образ соблазнителя стал более человечным. В Провансе
он стал поэтом, трубадуром; в других местах — демонизировался,
как Фауст — немецкий мистик, или как Дон Жуан — испанский
аристократ с бухгалтерским комплексом, презирающий женщин.
Казанова придал соблазнению божественно-языческий,
греховно-христианский, демонически-поэтичный характер. Небесные
мифы, адский грех, земную трагедию любви он превратил в
сексуальное приключение, в эротическую проделку, в сатиру, в
страстную игру чувств. Сладострастие без греха, любовь без
трагедии.
«Настоящая юношеская проделка», — говорит он о прекраснейшей
любовной истории, над которой хочет лишь смеяться, и приглашает
читателя посмеяться вместе с ним. В любви один обманывает
другого, говорит он. Но после того как он здесь и там обманывал
женщин, они отомстили ему: ведь он не прекращал любить их, а они
больше не любили его никогда.
Неустанный гедонист сделал из счастья карьеру. Он пришел из
ничего и хотел иметь все, всем наслаждаться и быть любимцем богов
и людей. Он так сильно прославлял свои успехи, как если бы сам в
них сомневался. Он постоянно жаждал новых приключений, знакомств
с новыми людьми и овладения новыми женщинами. У него всегда было
лишь одно побуждение — духовное и чувственное удовольствие, по
любой цене, без раскаянья или моральных сомнений.
Самый светлый герой рококо, желающий лишь развлекать себя и
других, не оставлял после себя груды жертв, как древние
соблазнители, но напротив — радостных счастливиц, которым он
богато отплатил равным наслаждением. Вместо того, чтобы рушить
сердца и клятвы, красть девственность и приданное, обманывать
супругов и женихов и вводить в отчаянье целые семейства, он почти
всегда делал своих возлюбленных счастливыми, как мы слышим из его
собственных уст и читаем в сохранившихся и опубликованных
подлинных письмах его подруг. Многие женщины продолжали любить
его, хотя он давно их покинул. С ним они побывали в волшебной
стране счастья.
Способный в один день со свежим пылом влюбиться сразу во
многих, он всегда верил новому, верил что на этот раз он будет
любить как никогда прежде, и заражал возлюбленную трогательной
верой в чудо.
Мот, он дарил каждой новой подруге все свои силы и соки со
всегда новым экстазом, расточал деньги не экономя, а чувства и
слова без счета; поэтому среди всех плутов он самый красноречивый
и болтливый. Недаром из человека, соблазнившего многих женщин
лишь искусством разговора, получился эротический писатель,
соблазняющий читателя искусством изображения и возбуждающий его
чувственность всего лишь словами.
Старый соблазнитель видел в каждом свежем соблазнении
наслаждение для себя и для своей жертвы. Когда его упрекают,
писал он, что он горячит фантазию читателей слишком отчетливым
описанием любви, то именно этого он и хочет; читатель — его друг,
и он желает ему настоящего удовольствия.
Казанова, кроме изнасилования и убийства, не пренебрегал ни
единым средством, чтобы овладеть женщиной, и ни единым, чтобы
снова покинуть то, чего только что добился при помощи сотни
уловок. Тонкий эгоист, знавший бесчисленные технические приемы и
трюки, как добиться женщины, был, как он уверяет, в блаженстве,
когда делал ее счастливой.
Его главным прекрасным и сильным оружием были мотовство и
счастье. Он растрачивал колоссально много и особенно свое время.
Для поимки женщины необходим досуг. И ощущение счастья, которое
он возбуждал и разделял, было единственным в своем роде. Каждой
женщине льстило, что столь малым (если так можно выразиться)
можно сделать мужчину столь бесконечно счастливым. Как редко
любовь делает женщину по-настоящему счастливой. Любовь вообще
редко приносит счастье.
Половина его жизни с небольшими паузами была сплошным
наслаждением и он разделил его с сотней-двумя женщин. Иногда он
хотел жениться, но так и не пошел на это. Многим женщинам он
устроил хорошую партию — самозабвенный сводник, он был (на
собственный манер) таким же самозабвенным любовником, но в итоге
жизни оказался обманутым обманщиком. Легендарный герой массовой
любви, любовник целого полка женщин, называл себя их жертвой, la
dupe des femmes.
Это дитя театра жило всегда как бы на сцене. Он всегда хотел
быть первым героем. Он всегда хотел играть: в карты, чужой
судьбой, собственным счастьем. Он хотел играть сотни ролей и
выступать в сотнях масок. Но в каждой роли он представлял одного
и того же пестрого Казанову в сверкающем глянце. Театром была его

жизнь, составившая из импровизированных актов комедию дель арте,
которую он всю жизнь рассказывал и пересказывал со всеми сочными
подробностями. Когда он был весел, он рассказывал, чтобы
позабавить других; когда был в нужде — чтобы других растрогать. В
конце концов в старости он собрал все рассказы в мемуарах в стиле
шаловливой комедии Бомарше «Фигаро», состязаясь с пикантными
историями Лесажа в «Жиль Бласе», чувственно светлых, как музыка
Россини, и полных двусмысленных шуток и рискованных ситуаций,
способных заполнить целую эротическую библиотеку.
Его сценой были женские монастыри Венеции и Авиньона, гарем
Константинополя, парижские салоны, лондонские игорные залы,
королевские замки Варшавы и Потсдама, парки императрицы Екатерины
Второй в Санкт-Петербурге, дом Вольтера в Ферне, бордели Вены,
виллы банкиров в Амстердаме, оперные балы Кельна и Мадрида,
хижины крестьян в Италии и России, тюрьмы многих стран, кабинеты
министров и лавки ростовщиков, жилища актрис и храмы, театральные
гардеробные и кофейни всей Европы.
Действующие лица его мемуаров — это кишение всемирноизвестных
фигур и провинциальных глуповатых масок — они охватывают все
классы и состояния, это короли и проститутки, мошенники и
герцогини, танцоры и монахини, папы и шарлатаны. Он знал весь
мир.
Он любил в любом месте: в постели, в карете, на лестнице, в
бане, на природе. Он ухитрялся любить во всех положениях: стоя,
сидя, лежа, с одной женщиной, с двумя, двое мужчин с одной
женщиной, с мнимым евнухом, со своей племянницей, со своей
собственной дочерью, со старыми подругами, встреченными тридцать
лет спустя, с десятилетней, с семидесятилетней (причем ему
придавал силы вид его обнаженной двадцатилетней подруги),
одновременно с матерью и дочерью, с проститутками и
девственницами, которых он же и лишал их девственности. Он любил
со смехом, он любил со слезами, он любил с клятвами и с
фальшивыми обещаниями, с искренними обетами и с правдивыми
словесными каскадами, на свету и в темноте, с деньгами, без
денег, для денег, а когда он не любил, он говорил о любви, и
вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон
единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью
любви, звучным гимном всему женскому роду.
Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины,
половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все
восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и
разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так
живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу,
ощущению.
Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж
и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его
мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил
все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие,
совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из
них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой
новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так
близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает
мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит
на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного
соблазнителя.
Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой
Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый
педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или
шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг,
которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет
подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец,
во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии
чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по
имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает
внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной
гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на
прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что
капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно
вернулся.
И устно и с пером в руках Казанова был великолепным
рассказчиком. Он обладал завораживающим талантом всех настоящих
эпиков: видеть все так, как будто он видит это первым, все
переживать, как будто он переживает это впервые. Именно поэтому
он шел на многие приключения: он нуждался в них только затем,
чтобы их пересказать.
Шуточные истории о тайнах, об интригах, о запутанных любовных
приключениях и сюрпризах, о масках и шпионах Казанова нашел уже в
своей родной Венеции, в ее комедиях, в волшебных кулисах которых
он вырос. Время обеда, вход в ворота, встреча в таверне, люди на
улице и в театре — все вело к увлекательным приключениям, все
запутывалось загадочным и поразительным образом, все вело к любви
и в постель, к игорному дому и к дуэли, к маскараду и бегству, и
к сожалению все ближе к полиции, к заключению, к высылке, а
иногда и к подножию виселицы.
Люди, о которых мы слишком много знаем, становятся иногда
гораздо загадочнее, чем люди, о которых мы знаем немногое.
Таинственный Казанова рассказал будто бы «все», не стыдясь ни
себя ни других. Однако, все в его рассказе сомнительно, даже там,
где он говорит правду, а ведь он почти всегда говорит именно ее.
Ничто не звучит столь неправдоподобно, как чистая правда.
Жизнь человека невозможно рассказать полностью и точно, так
как нельзя повторить ни протяженности этой жизни в пространстве и
во времени, ни климат и атмосферу бытия, ни все подробности и
ощущения. Сокращение ведет к фальши.
Роман от этого не страдает: ведь именно выдумка — его главная
ценность.
Биография же должна примириться с этим недостатком; она имеет
перед собой единичный, уникальный характер; вместо исчезнувших
правдивых реальностей она может дать лишь правдоподобный образчик
человека.
Для автобиографа время и его течение это опасные подводные
камни. Что он должен выбрать? Что существенно? Его ежедневная
головная боль или парочка континентальных войн? Впрочем, ни один

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«Девственницу», имел красивую жену и литературных врагов. Зорзи
написал тогда комедию, которая по его мнению была освистана в
Венеции коварством аббата Пьетро Кьяри, придворного поэта герцога
Модены и сочинителя для театра Сан Анджело. Поэтому Зорзи
набрасывался как враг и преследователь на все сочинения Кьяри, а
пьесы и романы Кьяри были тогда распространены широко и часто
переводились; Кьяри был в венецианском театре врагом и преемником
Гольдони.
Казанова чувствовал, что легко стать приверженцем Зорзи, у
которого был выдающийся повар и милая жена. Мария Тереза Дольфин
Зорзи и ее муж долго переписывались с Казановой. Одно из писем
госпожи Зорзи 1757 года напечатано в четырнадцатом томе
воспоминаний Казановы — «Письма женщин Казанове», издательство
Георг Мюллер, Лейпциг и Мюнхен, 1912. Это письмо, как и еще одно
(не напечатанное) письмо Зорзи, адресованного господину Паралису,
у г. Балетти, итальянского актера, улица Львенка, Париж. Паралис
было каббалистическое имя Казановы и его гения. Письмо подписано:
Ваша возлюбленная служанка.
Зорзи оплачивал клакеров, которые без пощады, без смысла и
понимания освистывали пьесы Кьяри написанные свободным стихом.
Одна такая сатира находится в архиве Дукса. Даже в 1797 году
Казанова сделал выпад против Кьяри в своих «Письмах к Снетлажу».
Из-за Кьяри врагом Казановы стал также Антонио Кондулмер,
совладелец театра Сан Анжело, так как после провалов Кьяри
театральные ложи можно было продать лишь задешево. Кроме того,
Кондулмер ухаживал за женой Зорзи, пока Казанова не завладел всей
ее благосклонностью.
Антонио Кондулмер ди Пьетро, кроме того, был врагом Гольдони,
хотя и посвятил ему свою пьесу «Близнецы из Венеции», и был
членом Совета Десяти (который, вообще говоря, состоял из
семнадцати членов: десяти собственно советников, шести советников
дожа и самого дожа). Как советник дожа 15 февраля 1755 года
пятидесятитрехлетний Кондулмер стал «красным инквизитором» на
восемь месяцев. Кондулмер, который считался маленьким святым,
потому что каждое утро плакал перед распятием на мессе в Сан
Марко, был ростовщиком, игроком, бабником, говорит Казанова.
Между тем стал известен большой альянс между Францией и
Австрией, продолжавшийся потом сорок лет. Кауниц, Помпадур и
Бернис имеют в этом наибольшие заслуги. Бернис в 1757 году стал
министром иностранных дел.
Через девять месяцев после отъезда из Венеции Бернис, как
рассказывает Казанова, поручил ему продать казино и передать
выручку Марии Маддалене. Только сладострастные книги и картины
надо было переслать в Париж Бернису.
Теперь у Маддалены и Казановы не было казино. У нее было
около двух тысяч цехинов и драгоценности, которые она позднее
продала, чтобы купить пожизненную ренту. Игорную кассу она отдала
Казанове для совместного владения, он сам имел в ней три тысячи
цехинов. Маддалена и Казанова виделись лишь у разговорной
решетки. Сверх того она тяжело заболела и отдала ему на
сохранение шкатулку со всеми алмазами, письмами и
предосудительными книгами. Катарина пришлось писать за нее, и
письма были его единственным утешением. Оба плакали. Он любил ее
как «богиню».
Он обещал и ей тоже жить в Мурано до ее выздоровления.
Посланница Лаура устроила ему дешевое жилище у одного старика и
прислала дочь Тонину, прелестного ребенка пятнадцати лет, в
качестве домохозяйки. Он тотчас решил, что не зайдет так далеко,
как, очевидно, желает мать. Тонина принесла письмо Катарины, она
писала, что у Маддалены лихорадка. Когда Тонина вечером накрыла
стол, он попросил поставить второй прибор, так как хотел, чтобы
она составила ему компанию. «Я сам не знаю, почему, собственно, я
так делал: у меня не было… никаких задних мыслей…»
Когда он смотрел, закрыта ли входная дверь, то пришлось
пройти через прихожую, где в постели лежала Тонина и спала или
делала вид, что спит. Ему было тридцать, ей пятнадцать. Он понял
величину своего горя по собственному равнодушию к этой красивой
девушке в постели. Он давал ей ежедневно цехин на обед, она
экономила от него три четверти. Она целовала ему руки, а он
остерегался обнять ее, чтобы не засмеяться и не унизить своей
боли.
Вечером он позвал ее, чтобы дать письмо, которое надо было
доставить ранним утром, она пришла в нижней юбочке. Невольно он
сказал себе, что девушка очень красива. Мысль о том, как она
легко могла бы его утешить, огорчила его. Его страдание было ему
дорого. Тонина не была лекарством. Он решил попросить Лауру о
менее соблазнительной домоправительнице, но он был слаб и не
хотел, чтобы Тонина была наказана за его слабость.
Пятнадцать дней ждал Казанова сообщения о смерти Марии
Маддалены. Во вторник на масляницу Катарина написала, что Мария
Маддалена получила последнее причастие и у нее нет больше сил
читать его письма. Он писал письма и плакал, оставаясь весь день
в постели. Тонина ухаживала за ним и покинула его только к
полуночи. Утром он получил письмо Катарины, доктор дает Маддалене
только пятнадцать дней жизни. Он боялся сойти с ума; Тонина
умоляла его на кончать с собой от горя. Весь день она осушала его
слезы.
Он написал Катарине, что не сможет пережить смерть Марии
Маддалены. Как только она выздоровеет, он ее похитит, а иначе
умрет. У него есть четыре тысячи цехинов, алмазы Маддалены стоят
шесть тысяч. С этим они могли бы жить в Европе всюду. Маддалена
ответила через Катарину: она согласна. Так обманывались оба в
честных убеждениях, и оба выздоровели. Вскоре он шутил над
наивными речами Тонины.
В конце марта Маддалена написала, что думает на пасху
покинуть больничную комнату. Он ответил, что останется в Мурано,
пока не увидит ее у решетки и не договорится о похищении.

Уже семь недель Брагадино не видел его, он, вероятно,
тревожился. Без плаща Казанова поплыл в Венецию; там он надел
домино. Он провел сорок восемь дней в комнате, в слезах и в горе,
много дней без еды, много ночей без сна. Юная девушка, мягкая как
ягненок, влюбленная в него и, чтобы ему понравится, готовая
провести всю ночь в кресле возле его постели, ухаживала за ним,
несмотря на свои пятнадцать лет, как мать, ни разу не поцеловав
его, не раздевшись в его присутствии. Он вел борьбу сам с собой.
Ныне победитель был горд. Ему лишь не нравилось, что никто не
поверит в эту победу, ни Катарина, ни Мария Маддалена, ни Лаура.
В «Истории моего побега» Казанова пишет: «В марте месяце 1755
года я снял квартиру в доме одной вдовы. Настоящая причина, по
которой я покинул палаццо Брагадино, заключалась в желании стать
соседом одной женщины, которую я любил».
Однажды Казанова получил анонимное письмо. Вместо того, чтобы
наказать аббата Кьяри, пусть он лучше подумает о себе, ему грозит
непосредственная опасность. Казанова же угрожал отколотить Кьяри
из-за его романа.
В это время с ним познакомился некий Жан Баптист Мануцци. Он
был продавцом драгоценных камней, шлифовщиком алмазов и шпионом
государственной инквизиции. Он вызвался устроить кредит на алмазы
Казановы, посещал его, смотрел книги, особенно манускрипты о
магии, как-то пришел позднее обычного и уверял, что некий
покупатель, которого он не мог назвать, хотел бы уплатить
Казанове тысячу цехинов за пять книг о сношениях с элементарными
духами, но он сперва хочет убедиться, подлинные ли они. Мануцци
обещал, что вернет их в двадцать четыре часа, и уверял на
следующий день, что незнакомец считает их фальшивыми. Лишь
позднее Казанова узнал, что Мануцци носил их секретарю инквизиции
и донес на него, как на колдуна.
Мануцци следил за ним по приказу инквизиции. Его первое
сообщение было от 11 ноября 1754 года:
«Говорят, что он литератор; но, прежде всего, он обладает
гением интриги; он втерся к Его превосх. Зуану Брагадино в Санта
Марино и стоил ему многих денег; он съездил в Англию и в Париж,
где появлялся в обществе кавалеров и женщин, от которых получал
запретные выгоды; его обычаем было всегда жить за чужой счет…
он любил распутство… он игрок. Он знает патрициев, иностранцев
и людей любого сословия. В настоящее время он посещает Его
превосх. Бернандо Менно, с которым почти всегда вместе. Его
превосх. Бенедето Пизани говорил мне, что Казанова «iperbolano»
(хвастун). Он вытянул из его превосх. Зуане Брагадино много
денег, ибо заставил его верить, что станет «ангелом света», и
Пизани удивлен, что человек играющий важную роль в политических
кругах, используется таким аферистом. В настоящее время Казанова
посещает кафе Менегаццо, и его содержатель Филиппо говорил мне,
что этот самый Казанова ведет много разговоров с Его превосх.
Марком Антонио Зорзи, Бернардо Меммо и Антонио Брайда; он также
думает, что они готовят сатиры на аббата Кьяри. Филиппо узнал
все, когда сервировал кофе Его превосх. Антонио Кондулмеру,
защитнику Кьяри, в Боттеда Баттинелли».
Следующие рапорты от 16 и 30 ноября 1754 года заняты лишь
литературными раздорами. Мануцци, похоже, забыл свою жертву.
Только четыре месяца спустя, 22 марта 1755 года, посылает он
новый рапорт, очевидно побуждаемый Кондулмером, который уже с 15
февраля был красным инквизитором.
«Сильвестро Бонкузен, содержатель отеля, который знает
Казанову, сказал мне, что после того как тот снял рясу, он был
виолончелистом в Германии, служил в бюро адвоката Марко да
Лецце… и что он не знает, какой религии Казанова принадлежит…
Дон Джованни Батта Цинни из церкви Сан Самуэле, друг Казановы,
сказал мне…, что считает Казанову готовым ко всему, кроме
шулерства; что он без зазрения совести знакомится с иностранцами,
чтобы приводить их играть с патрициями. Цинни сказал мне, что
дружба Казановы с Зорзи и братьями Меммо идет от того, что все
они философы одного сорта. Я нажал на него, чтобы он объяснился
лучше. Он признался, что они большие эпикурейцы… Я затратил
много стараний, чтобы добыть эти сведения».
После длительного молчания рапорты Мануцци от 17, 21 и 24
июля довели его жертву до краха. Сообщение от 17-го говорит о
магических искусствах Казановы, которого Бернандо Меммо по
«Млечному пути ввел в религию адептов». Проклятым надувательством
розенкрейцеров и «ангелов света» он заколдовал других патрициев,
чтобы вытаскивать из них деньги… У него много знакомств среди
иностранцев и благородных молодых людей; он посещает
многочисленных молодых девушек, женщин и дам другого света, что
дает ему возможность развлекаться на все лады… За несколько
дней он проиграл в Падуе более шестидесяти цехинов. Мне сообщил
Джакомо Капаль и некий Чезарино, игрок в фараон, что в
понедельник вечером в таверне «Роланд-триумфатор» Казанова читал
атеистическую поэму на венецианском диалекте, над которой он
сейчас работает. Я не думаю, что можно хуже относиться к религии
или думать о ней; Казанова считает всех, кто верит в Иисуса,
придурками. Кто бы не говорил с Казановой, находят неверие,
дерзость, бесстыдство и распутство в таких количествах, что
содрогаются».
20 июля 1755 года объявляется короткий приказ: «Мануцци
должен напрячься, заполучить и доставить эту поэму!»
Мануцци не смог это сделать. В сообщении от 21 июля 1755 года
он пишет: «У него множество дурных книг, а внутри стенной ниши
редкие предметы, и среди прочих разновидность кожаного фартука,
который носят люди в так называемых ложах, зовущие себя
каменщиками.»
Казанова в мемуарах не упоминает об этих атрибутах масонства.
Все сошлось в этом злосчастном месяце, чтобы уничтожить его.
Мать братьев Андреа, Бернандо и Лоренцо Меммо обратились к
старому рыцарю Мочениго, дяде Брагадино, что не могут больше
выносить Казанову-совратителя и его племянника. Госпожа Меммо
обвинила Казанову, что он совращает ее сыновей атеизмом. Если
вмешаются святейшие власти, то Казанова тотчас может кончить
аутодафе.
Андреа Меммо, сенатор, падуанский провведиторе (правовед),
посол в Риме, потом в Константинополе, вольнодумец, бонвиван,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

на край могилы. Он излечился благодаря заботам женщины, которую
ни он, ни хозяин, ни врач не звали, и которую не знал никто.
В гостинице он встретил паломника, около двадцати пяти лет,
небольшого и хорошо сложенного, и красивую паломницу с распятием
в шесть дюймов в руках. Паломника звали Бальзамо. Десять лет
спустя Казанова видел его в Венеции; его звали Калиостро или граф
Пеллегрини и красивая женщина все еще была с ним. Казанова
посоветовал ему ехать в Рим, где его заключили в тюрьму, а его
жену заперли в монастырь. Казанова описал Калиостро в памфлете
«Soliloque d’un penseur» («Одинокие размышления мудреца»), Прага,
1786.
Маркиз д’Аргенс, друг Фридриха II, подарил Казанове свои
сочинения и не советовал ему писать мемуары. Правду нельзя
высказать. Казанова знал, что правда — это центральная проблема
мемуаристов, да, вероятно, и всей литературы.
На пути в Марсель он въехал в замок Анриетты и узнал, что она
уже шесть месяцев находится в Аи и ей он обязан сиделкой, которую
узнал в замке. Он написал ей, она ответила, обещала писать и
объяснила, что он ее видел и не узнал, потому что она располнела.
Она потребовала, чтобы он письменно рассказал свою жизнь, она
сделала то же, он получил от нее сорок писем. В Дуксе не найдено
ни одного.
Анриетта, «племянница» в Марселе, граф де ла Перуз, Рамберти
в Турине — все говорили ему, что он постарел. Ему было сорок пять
лет. В Турине он собрал подписчиков на свои «Confutazione»,
получил три тысячи франков подписных сборов и велел отпечатать
это сочинение в Лугано у доктора Аньели тиражом в 1200
экземпляров, работая над корректурой по десять часов ежедневно;
он хотел не столько получить деньги за книгу, сколько с ее
помощью завоевать прощение инквизиторов Венеции. У него была
тоска по дому, как у швейцарца, он устал от Европы. Везде его
преследовали полиция и кредиторы. Отовсюду он бывал выслан и
везде был заключен. Он тосковал по родине, по венецианской
лагуне, по чувственным девушкам, по остроумным господам. Он видел
в Венеции земной рай. После четырнадцатилетней ссылки он хотел
милости. Он должен был ждать еще пять лет — и терпеть нужду. С
его большими успехами было покончено, покончено с его блеском,
покончено с его счастьем. Даже с лошади он упал, раны
кровоточили, с той поры он больше не ездил верхом. Везде он
встречал мошенников, которые брали его в кассу и надували
(kujonieren). Всю жизнь Казанова был любимцем трех
интернациональных групп: танцовщиц, высшей аристократии и
мошенников. С помощью Берлендиса, венецианского резидента в
Турине, Казанова официально послал свое сочинение в инквизицию.
Она приказала Берлендису строго следить за Казановой. В Турине у
него не было больше ни одной любовной связи. Он читал. Он читал,
не любя.
Он опускался все ниже. Он поехал в Ливорно с «фантастической
идеей». Он хотел помочь завоевать Константинополь флоту русского
адмирала графа Орлова, «тогда он, вообще говоря, не знал, чем
должен жить», как два года спустя он написал князю Любомирскому.
И баронесса Ролль, которую он встретил в Лугано, уверяла его,что
он стареет; ужаснувшись, он подавил всякое желание к ней. Он был
обречен идти от разочарования к разочарованию. Граф Марулли и
господин да Лолио, когда-то друг Дзанетты, оклеветали его перед
Орловым, и адмирал не захотел больше знать о нем. В Неаполе один
англичанин вызвал его на соревнование в плавании. Он проиграл. Он
выпрашивал у князя Любомирского какую-нибудь должность в Польше,
но словно говорил с глухим.
Во Флоренции он искал должность секретаря, но напрасно. Он
хотел в покое заниматься литературой. Но пришел молодой Морозини
из Венеции, заплатил за старого господина и вовлек его в
водоворот удовольствий. Потом пришли Зановиц, Дзен и Медини,
молодые и старые плуты, обобрали лорда Линкольна на двенадцать
тысяч стерлингов и все четверо были высланы из Флоренции:
Зановиц, Дзен, Медини и Казанова. Казанова кричал, особенно в
мемуарах, что с ним поступили несправедливо.
Он начал повсюду занимать небольшие суммы и все меньшие
суммы. У нищенствующего актера, который был парикмахером и звался
графом де л’Этуаль, он увел женщину, легендарную англичанку
Бетти, школьную подругу Софи Корнелис. В Неаполе Он стал
подыгрывать шулерам Гудару и Медини, с которыми рассорился,
причем с Медини он дрался на дуэли дважды и трижды. От Агаты он
получил назад серьги, которыми когда-то отплатил ей за ее
преданность. Агата устроила ему возлюбленную — Каллиену. Он сам
отмечает повторение реальности или сюжетных поворотов. «Это было
четвертое приключение такого вида.» Его сексуальные страдания
были непереносимы. «Мне было сорок пять лет, я все еще любил
прекрасный пол, хотя с меньшим огнем, у меня было больше опыта и
меньше мужества к дерзким предприятиям; так как я все больше
выглядел как папа, чем как юноша, то считал себя имеющим все
меньше прав и выдвигал притязания все незначительней.»
В 1771 году он покинул Рим, еще раз решив начать новую жизнь.
После тридцати лет бешеной радости он устал от удовольствий. У
него больше не было денег. Его старый друг и покровитель Барбаро
тоже умер. Он отказался от всякой роскоши. Это был злой счет от
жизни. Тем не менее он никогда не был профессиональным
соблазнителем. Этим он чванился. Но как странен и как
отвратителен его сексуальный порыв, желания стареющего плута. В
Неаполе или Салерно он встретил свою настоящую дочь Леониду; она
была замужем за импотентом после импотента-друга, герцога де
Монталонна, который уже умер. Маркиза хотела ребенка: Казанова
любил свою дочь раз, второй, третий, она родила мальчика, он
позже видел его, это был красивый юноша.
В Риме он посетил Бернис и ее подругу, княгиню Сан-Кроче, в
которую Казанова влюбился; он однако не решился сказать ей это
или показать, в то время как княгиня одевалась и раздевалась

перед ним, как перед слугой, и, вероятно, у него был шанс.
И в конце своих мемуаров, почти в пятьдесят лет, он снова
встретил в Триесте Ирену, дочь графа Ринальди, которую он
когда-то лишил девственности; у нее была дочь девяти лет, которая
очень ему нравилась и позволяла ласкать себя; девятилетнюю
девочку у него увидел также другой любитель детишек, барон
Питтони, и тоже выпросил себе посещение малышки и ее матери. И
мемуары Казановы кончаются стилистически выдержанно: «Ирена
покинула Триест с труппой, три года спустя я снова нашел ее в
Падуе с дочерью, которая стала прелестной и с которой я
возобновил нежные отношения». Но и отвратительный, опускающийся,
стареющий развратник — тоже Казанова и тоже принадлежит картине.
Он тоже подданный Эроса.
Эти последние годы перед возвращением в Венецию и годы после
второго бегства из Венеции были каруселью страданий, мук,
разочарований, унижений и литературных попыток. В Пизе ему
пришлось продать крест ордена Золотой Шпоры. В Риме он стал
членом академии «Неплодовитых». В Болонье он издал памфлет против
двух памфлетов болонских профессоров, из которых один называл
uterus животным, а другой ему оппонировал. Он напечатал это в
1772 году, речь шла о психофизических проблемах дам. Во Флоренции
он перевел «Илиаду» итальянскими стихами. Другая брошюра, которая
утеряна, стала причиной двадцатишестилетней переписки с Пьетро
Дзагури и является основным источником сведений о последних годах
жизни Казановы. Дзагури два года подряд добивался помилования
Казановы. По его совету Казанова приехал в Триест, чтобы быть
совсем близко к Венеции. Там он исполнял определенную агентурную
службу для венецианского правительства и работал над польской
историей: «Istoria delle turbulente della Polonia della mocte di
Elisabetta Petrowna fino alla pace fra la Rusia el a Porta
Ottomana…», Герц, 1774, 3 тома. Сочинение должно было состоять
из семи томов, но другие тома из-за разногласий между автором и
издательством не вышли. Из переписки Казановы (изданной
Мальменти) следует, что он окончил труд еще в 1771 году.
В Триесте Казанова жил экономно, у него не было денег, только
пятнадцать цехинов дохода из Венеции от двух его друзей.
Венецианский консул в Триесте поддерживал усилия больного
ностальгией Казановы. Наконец Казанова получает охранное письмо
от 3 сентября 1774 года, которое разрешает ему свободное
возвращение в Венецию. 14 сентября он сходит на берег в Венеции.
На этом столь интересном месте Казанова прерывает свои
воспоминания в двенадцатом томе.
Его радость была чудовищной, как и его разочарование. Самым
худшим было то, что на родине ему было гораздо тяжелее добывать
свой ежедневный хлеб, чем на чужбине. От Барбаро он унаследовал
месячную ренту в шесть цехинов. Равным образом шесть цехинов он
получал от Дандоло. Снова он искал службу, маленькое место,
крошечную безопасность. Это была нагая бедность. Это была
печальная жизнь. Конечно у него были друзья, он наслаждался
родным языком, родным воздухом, родным небом. У него были
кофейни, отечественные комедии, он мог, как всегда и везде,
говорить обо всех великих князьях и лордах, своих старых друзьях.
Он цитировал Дюбарри, царицу Екатерину II, Людовика XV, герцогиню
Нортумберлендскую, своего друга, короля Польши.
Он вернулся домой, но слишком поздно, в пятьдесят лет,
«старик».
Но у этого старого человека его лучшее время, его величие,
было впереди. Пятидесятилетний начал, наконец, свою настоящую
карьеру — литературную. Для женщин наслаждением был наверное
двадцатилетний, тридцатилетний. Для мужчин он стал приятен только
теперь, человек зрелый, человек мудрый, знаток мира, «философ»,
великолепный рассказчик.
В «Истории моего побега» Казанова рассказывает, как он
начинал этим наслаждаться, что показал себя целому городу, став
разговором целого города. Он посетил каждого инквизитора, каждый
приглашал его к столу, чтобы услышать истории его побега и его
дуэли в Польше. Он посетил патрициев, которые его особенно
поддерживали: Дандоло, Гримальди, Дзагури, Моросини. Возвращение
на родину доставило ему несколько счастливейших часов… Но далее
каждый ожидал, что службу ему даст Венеция. Девять лет подряд он
утруждался напрасно. Тогда он сказал себе: «Либо я не создан для
Венеции, либо Венеция не для меня. Придется провести новую
схватку, заново покинуть родину, как покидают приятный дом, где
есть злой сосед.»
В 1776 году Казанова становится специальным тайным агентом
суда инквизиции, который оплачивается в зависимости от важности
своих сообщений. А с 1780 года в пятьдесят пять лет он становится
платным шпионом той самой инквизиции, которая когда-то приказала
заточить его под Свинцовые Крыши. Он служит инквизиции за
пятнадцать дукатов в месяц. Его задачей было доносить инквизиции
о проступках против религии и добрых нравов. Он жаловался
официально, чаще всего тайно, на частоту разводов, на упражнения
пальцев молодых людей в темных ложах театров, на обнаженные
модели художественных школ. Он доносил на своих друзей, которые
читали Вольтера или Руссо, Шаррона, Пиррона или Баффо, Ламеттри
или Гельвеция. Он подписывал шпионские сообщения «Антонио
Пратолини».
В конце января 1781 года он теряет и эту службу. И Казанова
пишет униженное письмо государственным инквизиторам из-за пары
дукатов, суммы, которую он когда-то давал нищему или слуге. Он
пишет: «Полный смущения, скорби и раскаянья, я сознаю, что
абсолютно недостоин составлять своей продажной рукой письмо
Вашему превосходительству, и сознаю, что при всех обстоятельствах
я упустил свой долг, но все же я, Джакомо Казанова, взываю на
коленях к милости моих князей, я умоляю из сострадания и милости
предоставить мне то, в чем не может отказать справедливость и
превосходство. Я умоляю о княжеской щедрости, что придет мне на
помощь, чтобы я мог существовать и крепко посвятить себя в
будущем службе, в которую я введен. По этой почтительнейшей
просьбе мудрость Вашего превосходительства может судить, каково
расположение моего духа и каковы мои намерения.» Благодаря этому
письму он получил еще одно месячное содержание.
В Венеции он также нашел одну постоянную подругу, Франческу

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанову, получившего отказы от графини Бонафеде, от маркизы Дж.,
от племянницы священника Анджелы, от куртизанки Джульетты, и
вероятно также от госпожи Вида и Барбары Далакуа.
К двадцати годам у него были лишь две настоящие возлюбленные:
шестнадцатилетняя Нанетта, восемнадцатилетняя Лукреция. Обе
покорились слишком быстро, если не сказать что сами соблазнили
его. На первой же девушке, захваченной им настойчивостью и
дерзостью, он сразу же хотел жениться и только обстоятельства
предотвратили это.
Он остановился в Анконе в лучшей гостинице, поругался с
хозяином, который в постный день не хотел подать ему мясо и
рассказал кастильскому поставщику испанской армии в Италии Санчо
Пико, с которым познакомился в гостинице, что он секретарь
кардинала Аквавивы, кем уже больше не был.
Многие критики утверждали, что он там не был, и что его
пребывание в Калабрии, Неаполе и Риме протекало по-другому. Все
даты были перепроверены и было найдено, что он не слишком ими
манипулировал. Следуя Густаву Гугитцу, Казанова возвратился в
Анкону не 25 февраля 1744 года, как написано в воспоминаниях, а в
начале 1745 года, когда уже шла война за австрийское наследство
между испанскими и австрийскими войсками в северной Италии. К
счастью в своем окружении Казанова встречал меньше скептиков, чем
в потомках.
«Вы любите музыку?», спросил Санчо Пико. «Рядом живет
примадонна.» Казанова последовал за ним, он любил примадонн.
За столом сидела пожилая женщина, две хихикающие девушки и
два картинно-красивых мальчика. Старший, кастрат, и был
«примадонной», ему было самое большее семнадцать лет. Как и во
всем церковном государстве, в Анконе певицы театра тоже ценились
за невыносимое побуждение к греху. Младший сын, Петронио,
выступал в качестве танцовщицы. Чечилия учила музыку, Марина
занималась танцами; Казанова, который из молодых женщин всегда
ценил и предпочитал самых молодых, давал им одиннадцать и
двенадцать лет.
Семейство происходило из Болоньи, жило своими талантами и
было по обычаю болонских комедиантов столь весело, что Казанова
был опьянен их яркой радостью. Кастрат Беллино сел к клавиру и
чарующе спел. Он был похож на Лукрецию и на маркизу Дж., у него
была красивая грудь, жгучие глаза и Казанова мог поклясться, что
Беллино — женщина в мужском платье.
Чтобы разрешить эту эротически смущающую загадку, Казанова
откладывал отбытие со дня на день, тратил цехины на детей и на
мать, страдавших от бедности и от злости театрального директора,
по просьбе Беллино взял Петронио слугой, приглашал семейство на
кофе, на обед, на кипрское вино и тем не менее находил у Беллино
холодный отклик. Он получил только поцелуй от Петронио, который
прикоснулся полуоткрытыми губами, но когда Казанова объяснил, что
это не в его вкусе, этот Гитон, этот профессиональный
сладострастник совершенно расстроился.
Джакомо всего лишь хотел безвредно провести время с
молоденькими девушками и распределял за столом кипрское вино и
поцелуи направо и налево Марине и Чечилии, и ко взаимному
удовольствию ощупывал их сверху донизу, при этом он ухватился за
кружевное жабо Беллино и открыл красивейшую грудь, как он говорит
«доказательство пола Беллино».
«Этот недостаток», возразил Беллино, «я разделяю с товарищами
по судьбе». Когда же Казанова запечатлел на этой груди поцелуй,
Беллино убежал.
Когда перед сном Казанова запирал дверь, пришла Чечилия, уже
наполовину раздетая. Не возьмет ли господин Беллино с собою в
Римини, где тот выступит в опере?
Только если он получит желанное объяснение!
Чечилия убежала и сразу вернулась. Беллино уже в постели, но
завтра утром он выполнит желание господина, если господин
отсрочит отъезд еще на двадцать четыре часа.
Только если Чечилия проведет с ним ночь!
«Вы любите меня?», восхищенно спросила девушка. Он очень ее
любит. Она побежала к матери, спросить разрешения, и вернулась
сияя от радости — мать считает его благородным человеком. Она
считает его щедрым. Чечилия поклялась, что девственница, мигом
заперла дверь и бросилась в его объятия. Она была милой, но он не
был влюблен. Утром он осчастливил мать, подарив Чечилии три
дублона.
Из-за этого днем дулась Марина. Ночью он спал с Чечилией.
Утром он уедет с Беллино. Ею пренебрегли.
«Ты хочешь денег?», смеясь спросил Казанова.
«Речь идет о любви», возразила она.
«Ты еще слишком мала.»
«Я сильнее Чечилии и еще не имела возлюбленного.» Он
наполовину пообещал. Радостная она побежала к матери за свежими
простынями на утро, чтобы в гостинице ничего не заметили.
Удивленный плодами театрального воспитания, он нашел свою шутку
весьма удавшейся.
На прогулке с Беллино они забрели в гавань и из любопытства
взошли на турецкое судно. Первой, кого они увидели на борту, была
греческая рабыня из лазарета. Она стояла рядом со старым
капитаном. Не подарив ей даже взгляда, он спросил капитана, что у
него на продажу, и капитан провел Казанову и Беллино в свою
каюту. Казанова сделал вид, что не находит ничего существенного,
и наконец попросил прекрасную жену капитана выбрать для него
что-нибудь. Турок засмеялся. Она что-то сказала по-турецки. Тогда
он вышел из каюты.
В следующее мгновение она бросилась на шею Казановы и
вскричала: «Вот он, миг счастья!» Он сразу принял подходящую позу
и в спешке сделал с ней то, что ее господин пять лет не делал.
Прежде чем он закончил, она услышала, что идет турок, со вздохом
освободилась и так искусно встала перед Казановой, что он смог

привести свою одежду в порядок, иначе это приключение стоило бы
ему многих денег или даже жизни. Несмотря на свое возбуждение, он
втайне смеялся над Беллино, который дрожал всеми членами от
неожиданности и смущения.
Позднее Беллино объяснил, что это невероятное представление
дало ему особое понимание характеров гречанки и Казановы.
Казанова же не объяснил ничего. Беллино должен был понять, что
любовный акт для Казановы значит мало.
Вечером Казанова ужинал с семейством, Чечилия и Беллино пели
неаполитанские песни. В полночь Казанова попросил Беллино
объясниться. Но Марина уже ждала под дверью. Она вошла боязливо,
думая что Казанова может быть не в духе, сомневаясь в ее
девственности. Казанова успокоил ее, дал ей утром три дублона и
пошел к своему банкиру. Ему нужны были деньги для Беллино, если
тот окажется женщиной. Вечером после ужина, после кипрского вина
и песен он предпринял новую атаку на Беллино и с отвращением
отдернул руку. Ему показалось, что он наткнулся на мужчину. Он
отослал его, утром он с ним уедет, Беллино больше нечего бояться.
Они отправились со слезами девушек и благословением матери,
которая с венком из роз в руках бормотала «Отче наш», повторяя:
«Dio provedera» (Помоги, Господь). Господь помог уже скоро.
Многие из тех, кто живет запрещенным промыслом, контрабандисты и
сводницы, обладают таким прекрасным доверием к богу. Уже у
Горация воры просят помощи у богов.
По дороге Казанова опять забыл все свои намерения и сказал
Беллино: «Признайся, что ты — женщина!» Он угрожал насилием.
Беллино расплакался и хотел выйти. Казанова растрогался. Но перед
Синигалией его опять разобрало. Сомнение грызло его. Беллино
избегал любой проверки; тогда Казанова захотел сделать кастрата
женщиной в постели или самому стать ему женщиной в
противоестественном разврате.
«Мои муки были невероятны», наивно говорит Казанова. Он
признается, что любовь и гнев приводят к фальшивой логике.
В Синигалии он остановился в лучшей гостинице и так как в
комнате была только одна постель, спросил «с очень спокойным
лицом», не хочет ли Беллино развести в соседней комнате огонь.
Когда Беллино мягко возразил, что хочет разделить постель с
Казановой, тот сдержал радость. Он твердо решил оставить кастрата
в неприкосновенности. Он узнает силу своей воли.
За столом Беллино сладострастно смеялся. Казанова нетерпеливо
встал. Беллино принес ночник, скромно разделся и лег в постель.
Когда Казанова улегся, Беллино прильнул к нему, поначалу
безмолвно. Их уста слились и Казанова был на вершине наслаждения,
которого никогда еще не испытывал. Влечениями Беллино говорила
чистая любовь. Новый пыл, море наслаждения. Казанова удвоил свое
счастье счастьем Беллино. Следуя своей арифметике, он находит
четыре пятых своего наслаждения в наслаждении, которое он
доставляет возлюбленной. Старость потому отвратительна, что еще
наслаждаясь сама, не может более доставлять наслаждение.
«Ты рад? Я была достаточно влюблена?», спрашивала Беллино. «Я
не ошибаюсь?», спрашивал Казанова. Какая неожиданность и какая
прелесть.
Беллино начала рассказывать: «Меня зовут Тереза.» У ее отца,
бедного чиновника в Болонье, жил знаменитый кастрат Салимбени,
который дебютировал в Милане в опере Хассе. Молодой и красивый,
он обучал двенадцатилетнюю Терезу. Целый год она аккомпанировала
ему на клавире и в постели. Уже целый год она была его
возлюбленной, когда ее отец умер, а Салимбени «плача» сообщил,
что должен ее покинуть. Она плакала. Салимбени решил отправить ее
в Римини в пансион учителя музыки, где уже жил мальчик по имени
Беллино в возрасте Терезы, которого изувечил его многодетный
больной отец, чтобы после смерти отца мальчик содержал других
детей своим певческим искусством. В Римини Салимбени узнал, что
мальчик Беллино днем раньше умер. Тогда Салимбени отдал Терезу
под видом кастрата в пансион матери Беллино, чтобы там она
выучилась петь и через четыре года под видом кастрата приехала в
Дрезден, где он будет выступать в королевской опере. Никто в
Болонье ее не знал. Братья и сестры Беллино помнили его только
маленьким. Мать ублаготворилась деньгами. Тереза надела одежду
мальчика, обещала ни в чьем присутствии не раздеваться и
назвалась именем Беллино. Когда развилась грудь, это приписали
увечью. С помощью маленькой штучки, которую дал Салимбени, она
создавала иллюзию, способную устоять перед поверхностным
ощупыванием. За год до того, как она узнала Казанову, Салимбени
умер, а их мать нашла в театре Анконы место для Беллино-певца и
для Петронио-танцора.
Тереза призналась, что покорялась Салимбени лишь из
благодарности, что Казанова первым превратил ее в женщину, что он
ее первый настоящий возлюбленный. Ради него она хотела бы снять
фальшивую одежду, сменить фальшивый пол, фальшивое имя, и
зарабатывать свой хлеб как певица. Она сыта преследованиями
мужчин, которые подозревают в ней женщину, и тех, которые ищут
удовлетворения с кастратом. Он должен спасти ее. Она хочет жить
благонравно и будет ему верна.
Казанова пролил слезу, смешавшуюся с ее слезами. Он обещал,
что никогда не покинет ее.
«Как ты могла допустить, чтобы я спал с твоими сестрами?»,
спросил он.
«Вспомни нашу бедность! И разве я не видела твое легкомыслие
с греческой рабыней? Ты ветреный, без чувства верности. Ты обижал
меня не сто ладов, любимый.»
Наконец, она сказала ему правду.
Он просил, чтобы в Венецию она приехала с ним в женском
костюме. Она была готова ко всему. После счастливой ночи он
смотрел на спящую женщину. Он решил жениться на Беллино.
Ее талант был золотым источником. Он не хотел жить на него.
Он устроил ей испытание. Едва она открыла глаза, он начал длинную
речь. Он хочет, чтобы она знала всю правду. Когда он истратит
деньги из кошелька, у него в этом мире не останется более ничего.
Его происхождение еще незначительнее, чем ее. У него нет никакого
таланта, никакого места, никаких шансов на деньги, нет родителей
или друзей, никаких прав на что-либо, никакого плана в жизни.
Короче, у него есть лишь здоровье и молодость, храбрость и ум,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

семнадцатилетней племянницей Терезой де ла Мер. Пока остальные
играли в карты, Казанова с девушкой уселся в углу зала у камина и
рассказал ей историю графа Шестикратного во всех деталях и с
эксгибиционистским иллюстративным материалом и вскоре столь
интимно дал волю рукам с малышкой, о чьей невинности при этих
обстоятельствах он вовсе не хотел думать, что она вся покраснев
наконец стала уверять его, что чувствует к нему отвращение,
позволяя при этом пламенно целовать руки. Через месяц ее послали
в монастырь.
Тиретта перебрался к Ламбертини. Через несколько дней
Казанова получил в лотерейном бюро следующее письмо от девицы де
ла Мер:
«Моя тетка набожна, любит игру в карты, богата и
несправедлива. Так как я не хочу носить покров монахини, она
обещала меня богатому купцу из Дюнкерка, которого вы не знаете.
Если вы не презираете меня за то, что случилось между нами, я
предлагаю вам свое сердце и руку и семьдесят пять тысяч франков,
вместе с такой же суммой после смерти тети. Отвечайте мне в
воскресенье через госпожу Ламбертини. У вас будет четыре дня на
раздумье. Что касается меня, не знаю, люблю ли я вас; знаю,
однако, что по собственной воле предпочитаю вас другому мужчине.
Если мое предложение вам не нравится, я прошу вас избегать тех
мест, где мы можем встретиться. Вы должны понять, что я могу
стать счастливой, либо забыв вас, либо став вашей супругой. Будте
счастливы. Я уверена, что увижу вас в воскресенье».
Письмо красивой и, очевидно, умной девушки взволновало его.
Он каялся, что почти соблазнил ее, и думал, что станет причиной
смерти, отвергнув ее. И приданное тоже было видным. Но он
вздрагивал от одной мысли о браке. Он не смог прийти к решению,
поэтому пошел к госпоже Ламбертини. Набожная племянница папы была
еще на мессе. Тиретта играл на флейте. Бравый юноша вернул ему
деньги за черный костюм, но предупредил, что не выдержит здесь
долго, так как с отвращением относится к настоящему занятию
Ламбертини — заядлому шулерству.
После ужина пришла толстая тетка с Терезой де ла Мер, которая
при виде Казановы покраснела от удовольствия. Она была так
хороша, что он отбросил свои колебания. Тетушка рассказала, что
купец из Дюнкерка приедет в конце следующего месяца. Казанова
пригласил дам посмотреть из окна казнь покушавшегося на короля
Дамьена на площади де Грев. Когда сели играть партию в пике, он
устроился с Терезой у камина и сказал, что она будет его женой,
но вначале ему надо обставить дом, она должна спокойно дать
отставку купцу, он избавит ее от несчастья. Она объяснилась ему в
любви, при этом он чувствовал себя неудобно.
Рано утром 28 марта он заехал за дамами к Ламбертини. Три
дамы тесно стали одна к другой у окна на площадь де Грев и
опираясь на руки наклонились наружу, чтобы господам стоявшим
позади не загораживать вид. Четыре часа они смотрели на зрелище.
Казанова пришлось отвернуться и лишь ушами воспринимать крики
Дамьена, от которого скоро осталась лишь половина тела.
Ламбертини и толстая тетушка не отрывали взгляда. Однако Казанова
обнаружил, что всю экзекуцию Тиретта особым образом обходился с
тетушкой. Чтобы не наступить на что, он приподнял ее юбку; без
сомнения это было учтиво, он лишь поднял свою учтивость чересчур
высоко. Два часа подряд Казанова восхищался столь сильному
аппетиту Тиретты, его дерзостью и более всего прекрасному
безразличию набожной тетушки. На прощание необычно разгоряченная
тетушка пригласила Казанову посетить ее и совсем не поблагодарила
Тиретту.
Казанова повел Тиретту в знаменитый ресторан Лондель. «Тебе
не оказали уважения!», — сказал он.
«Дамы не всегда оказывают уважение, мой друг, ну и что? Разве
я не могу рассчитывать на полное взаимопонимание после четырех
актов проведенных без малейшего сопротивления? А она не захотела
даже говорить об этом».
«Ты не знаешь набожных, особенно если они безобразны. Не
представляешь, сколько сладострастия они извлекают из подобных
обстоятельств».
Тиретта рассказал, что после драки Ламбертини с одураченным
игроком, он решил покинуть его на следующий день. Казанова
комментирует: «у Тиретты благородная душа».
Казанова рассказал благочестивой графине Монмартель, что
Тиретта снова живет с ним. Она потребовала удовлетворения,
особенно за то что у окна на площадь де Грев он занял не ту
позицию. Он обещал оплатить долги ее справедливого негодования,
но при этом выговорил себе, что может тихо подождать в соседней
комнате, пока друг не вернется к жизни. Они полностью поняли друг
друга.
После оперы друзья отправились к оскорбленной добродетели.
Казанова оправдался быстро. В соседней комнате он нашел
племянницу, которой во всех деталях и со многими жестами
рассказывал приключение Тиретты, пока целовал ее. Так как
Казанова был голоден, она накрыла маленький стол на двоих с
рокфором, ветчиной и двумя бокалами Шамбертена. Через два с
половиной часа он попросил у нее одеяло, чтобы заснуть на канапе,
но вначале хотел посмотреть ее постель. Она показала ему свою
комнату. Он сказал, что она чересчур мала. Чтобы показать, как ей
уютно, она прилегла. Восхищенно он попросил ее остаться лежать,
чтобы дать посмотреть на себя. Нежно гладил он ее груди, она
расшнуровалась… «кто же тогда сдержит желание?»
«Мой друг», сказала она, «я не могу защищаться, но ведь потом
вы не будете меня любить».
«Всю свою жизнь!» обещал он торопливо и ласкал прекрасные
груди, она раскрыла объятия, добившись обещания, что он будет ее
беречь… «и кто бы возразил?». Через час влюбленной возни,
которая лишь разгорячила неопытную девушку, он понял, что впадет
в отчаянье, когда должен будет ее покинуть и вздохнул, огонь в

камине погас, она пригласила согреться в ее постели и встала,
нагая и влекущая, чтобы разжечь огонь. Он встал за нею, обнял ее,
они повторили каждую ласку…. они любили друг друга до утра.
Потом она ускользнула в свою комнату.
В полдень вошла толстая графиня в кокетливом неглиже.
«Добрый день, мадам! Ну как мой друг?»
«Он теперь мой друг. Он переселился ко мне. Я вам бесконечно
благодарна. Если бы вы знали, как этот молодой человек любит
меня! Я дам ему годичный пенсион. Ему будет хорошо. Мы едем
сегодня в Ла Вилетт, где у меня красивое поместье и где вы, если
вам понравиться, найдете хорошую комнату и прекрасную постель.»
Казанова пошел в Итальянскую Комедию. Конечно он был влюблен
в Терезу де ла Мер, но Манон, с которой он имел лишь удовольствие
обедать в семейном кругу, ограничивала любовь к Терезе, не давшей
ему желать большего. Не желают того, чем владеют, говорит
Казанова, и женщины правы, когда отказывают, только почему не
отказываются мужчины?
Дочь Сильвии любила его, знала, что он ее любит, не
признаваясь ему, потому что не была уверена в своей сдержанности
и знала свое непостоянство.
Вначале она была помолвлена с композитором Шарлем Франсуа
Клементом, чья оперетта «La Pipee» ставилась в 1756 году в
Итальянском театре; три года он давал ей уроки на клавире, был
двадцатью годами старше и очень в нее влюблен. Она смотрела на
него с восхищением, пока не пришел Казанова. Она ждала объяснения
от Казановы и не заблуждалась. Отъезд девицы де ла Мер
способствовал его решению. После объяснения они расстались с
Клементом. Казанове стало еще хуже. Мужчина, говорящий о своей
любви женщине, иначе, чем пантомимически, говорит Казанова,
должен еще ходить в школу. Он сам не брал свои максимы всерьез.
Через три дня после отъезда Тиретты Казанова собрал свои
пожитки и получил комнату напротив девицы де ла Мер. За ужином
толстая графиня обращалась к нему, как к куму, и так играла
девочку перед Тиреттой, что ему становилось тошно.
Позже пошли визиты, среди них госпожа Фавар и аббат Вуазен.
Казанова едва лег в постель, как появилась его возлюбленная. Эта
ночь была лучше первой; удовольствие уже не смешивалось с
невинностью неопытной девушки.
Несколько дней спустя Тиретта пригласил своего друга к
графине на обед с купцом из Дюнкерка. Казанова был вне себя от
горя. Банкир Корнман ввел жениха; красивого, элегантного мужчину
около сорока лет. После еды тетушка с двумя господами скрылась на
два часа в свою комнату. Потом она пригласила всех назавтра на
обед. Тереза вежливо сказала, что будет рада снова увидеть
господина П. завтра.
Казанова остался на ночь. Прошло только четверть часа, как он
лег в постель, когда вошла Тереза, к его изумлению полностью
одетая. Она должна поговорить с ним, прежде чем разденется. Без
обиняков, должна ли она выйти замуж за купца?
«Как он тебе?»
«Я не испытываю неприязни.»
«Иди за него!»
«Этого достаточно. Адью. В это мгновение кончается наша
любовь; начинается наша дружба. Ложитесь спать. Я пойду в свою
постель».
Казанова просил, чтобы их дружба началась с утра.
Она призналась, что очень любит его, но если должна стать
женой другого, то должна быть этого достойна. Может быть, она
сделает счастливым другого? С явным трудом она оторвалась от
него.
Он не мог сомкнуть глаз. Он был сам себе отвратителен. Какая
из его вин больше: что он соблазнил ее или что отдал другому? Тем
не менее, он остался на обед. Тереза блистала в беседе. Казанова,
как обычно, отговорился зубной болью. Она не сказала ему ни
слова, не удостоила ни единым взглядом.
После еды графиня с племянницей и купцом ушла в свою комнату.
Через час вошла Тереза. Ее можно поздравить. Через восемь дней
она после свадьбы уедет с мужем в Дюнкерк. Назавтра все
приглашаются к банкиру Корнману, где будет подписан брачный
контракт.
Казанова думал, что свалится на месте. Дома он испытывал
адские муки. Он должен помешать свадьбе или умереть. Он написал
пламенное письмо девице де ла Мер. Через четыре часа он получил
ее ответ: «Поздно, мой друг. Вы решили мою судьбу. Я не могу
отступить… Наша любовь слишком рано познала счастье… Я умоляю
вас не писать мне больше».
Из ревности, из уязвленного тщеславия, полубесчувственный, он
думал, что она внезапно влюбилась в купца, и решил убить его,
чтобы отомстить неверному чудовищу. Он решил рассказать все
купцу; если это не подействует, то вызвать его на дуэль; если
купец откажется, то убить его.
Утром он оделся быстро, но очень тщательно, сунул в карманы
два заряженных пистолета и пошел к банкиру Корнману.
Купец спал. Казанова подождал с четверть часа, лишь
укрепившись в своем решении. Вдруг его соперник появился в
шлафроке с распростертыми объятиями и сказал дружеским тоном, что
ждал визита Казановы; ведь он друг его невесты и он сам конечно
станет другом Казановы и всегда будет разделять чувства Терезы к
Казанове.
К счастью, купец говорил целую четверть часа. Вошел господин
Корнман, подали кофе, Казанова сказал несколько учтивых слов.
Кризис миновал.
Жаркие характеры привязываются друг к другу слишком
напряженными нитями, замечает Казанова, и либо раздирают друг
друга, либо теряют свою гибкость.
Он ушел и смотрел на себя с большим удивлением, обрадовавшись
дружескому разрешению и одновременно униженный тем, что должен
благодарить лишь случай, что не стал убийцей.
Бесцельно шатаясь по улицам, он случайно встретил брата. Это
полностью успокоило его. Казанова пошел с ним на обед к Сильвии и
остался до полуночи. Он вскоре понял, что юная Балетти уже забыла
его «неверность».
Казанова верил, что наконец он ухватил счастье. Ему не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

актрисы. Она содержит его…» («Архив Бастилии», 17 июля 1753
года и далее).
Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел
имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он
был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но
они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны
Калло де Понткарре, маркизы д’Урфе.
Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там
он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и
порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал
их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть
его мошенником, что делает честь их острому взгляду.
Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать
Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где
Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.
Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского
комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух
знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в
Венеции секретарем французского посла, то с помощью
государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего
договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором
томе своей «Исповеди». Незадолго до смерти Казанова вспоминал
комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под
заголовком: «Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского
университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского
университета, 1797.»
Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел
Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками
были принцы. Казанова, «человек незначительный», как он себя
называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости,
ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда
его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.
Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль,
где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы
прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним
столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку,
представил молодого человека, которого назвал знатоком
итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски,
он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо.
Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. «Я тоже был
им», признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской,
Казанова — о французской литературе. Они обменялись адресами.
Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента,
родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал
комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в
поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы
вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще
ничего не опубликовал.
В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова
рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже
скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской
революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко
позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги,
который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до
Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности
парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения
служат лишь фоном его истории.
У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента
Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет,
признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним
познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы
белыми стихами прекраснейших тирад из «Зенобии» и «Радамиста».
Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний
автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в
подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров.
Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его
французский язык — переодетым итальянским, и предложил ему
изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель.
Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.
Кребийон был колоссом шести футов ростом, «на три дюйма выше»
Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего
остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и
не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл
со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая
домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему
отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским
цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове.
Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и
подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто
они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты.
Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора:
«Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени
выправить вашу рукопись!» Целый год Казанова трижды в неделю
ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от
итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот
хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о
Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в
плагиате.
Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько
бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые.
Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во
французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в
партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел
Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго,
которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями
писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц
считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале

своей карьеры она танцевала без них).
Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они
«как бешеные» стучали палочками налево и направо, как будто
заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее
в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому
времени итальянские дирижеры переняли у французских.
Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки.
В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно
она смотрит ушами, а слушает глазами.
Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как
гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в
воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже
давал в сообщении «Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo
Casanova Veneziano») Все иностранные послы и театр следовали за
двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля.
Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами,
среди них с венецианским посланником Морозини.
Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в
оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не
зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон,
маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова
чрезмерно хвалил ее в своем сочинении «Confutazione …».)
В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого
сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с
голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил,
их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: «Из
Венеции.»
«Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер.»
«Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей,
которые препятствовали вашему смеху.»
Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она
спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?
«De la-bas, Madam?» (Откуда, мадам?)
«Из Венеции!»
«Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху…»
Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила,
лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у
Казановы был насморк, тот же господин — это был маршал Ришелье,
чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно.
Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и
он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка
произнес calfoutre. (cal foutre — замазаны калом).
Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по
его мнению красивее?
Казанова указал.
«Но у нее некрасивые ноги!»
«Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь
проверить красоту женщины, то ноги — первое, что я отбрасываю в
стороны.»
Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный
господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.
Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом,
послом короля Пруссии.
Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем
восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел
короля, опиравшегося рукой на плечо министра д’Ардансона. В
другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для
двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева
Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она
была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела
старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку
с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании
полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди
них.
Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо
она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: «Месье
Левендаль.» Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед
и сказал: «Мадам?»
«Я думаю, что это куриное фрикасе.»
«Я того же мнения, мадам.»
Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь
вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева
закончила завтрак и ушла.
Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный
бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель
комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.
Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны,
пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет
Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские
любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не
слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые
вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.
В свои двадцать пять — двадцать шесть лет он поразительно
часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница
художника Самсона, герцогиня Шартрская.
Курьезным образом он ничего не говорит об игре.
Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы
пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не
находил прелести в этой женщине, но «кто же возражает другу?»
Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у
Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать
ночь на канапе.
Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле
ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый
талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в
своей каморке.
«И это ты называешь постелью?»
«У меня нет другой.»
«Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера.»
«Вы хотите раздеться?»
«Конечно.»
«Что за причуда! У нас нет простыней.»
«Ты что, спишь в одежде?»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было
прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который
более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль
звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось
настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент.
Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у
Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер,
сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно
радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по
истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова,
если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с
жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у
Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед
остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь
оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением
Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один.
Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий
интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices»
возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому
было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы.
В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту
и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер
рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка
прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более
любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер,
блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное.
Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени
знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду
возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и
Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать
равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их
рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать
графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают,
возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он
знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал
Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим»,
попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти
послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле
Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный
галлицизмов.-
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском,
полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему,
что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию.
— Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова
тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер,
Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы
знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя
четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему
кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был
весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не
смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал
бы самым молодым из всего человечества.
Тогда Вы были бы счастливее, чем самый старый старик, ответил
Вольтер и перешел в атаку после второй тактической ошибки
Казановы, который хвастался своей молодостью перед стариком, а до
этого хулил друга Вольтера Альгаротти. Может ли он спросить, к
какому жанру литературы относит себя господин де Сенгальт?
Так как Вольтер уже показал себя знатоком новейшей
итальянской литературы, этот вопрос означает: кто вы, аноним?
Казанова не хотел ссылаться на свою пьесу в Париже, свою
оперу в Дрездене, свои стихи в «Меркюр де Франс» и т.д. Он играл
благородного дилетанта. Читая и путешествуя, он для своего
удовольствия изучает людей. — Превосходно, замечает Вольтер,
только эта книга слишком велика. Путь по истории легче.
Да, если бы она не лгала, возражает Казанова ударом на удар
господина де Вольтера, который горд быть историком. Моим
путеводителем является Гораций, которого я наизусть знаю. — Он
любит поэзию? — Это его страсть. — Тогда Вольтер, враг сонета,
расставляет ему западню. — Вы написали много сонетов? — Две-три
тысячи, хвалится Казанова, из которых десять-двенадцать я
особенно ценю. — Вольтер сухо замечает, что в Италии сонетное
помешательство. — Склонность придавать мысли гармоническое
выражение, возражает Казанова. — Прокрустово ложе, поэтому так
мало хороших сонетов, а на французском ни одного, на что Казанова
отвечает, что бонмо принадлежит к эпиграммам.
На вопрос о любимых итальянских поэтах Казанова говорит, что
Ариосто единственный кого он любит. — Однако, знаете ли вы
других? спрашивает Вольтер. — Всех, но они бледнеют перед
Ариосто. Когда за пятнадцать лет до этого он прочитал нападки
Вольтера на Ариосто, он сказал себе, Вольтер будет переубежден,
если вначале прочитает Ариосто.
Вольтер поблагодарил за мнение, что он написал об Ариосто, не
читав его! Итальянским ученым он благодарен лишь за свое
предубеждение перед Тассо. Сейчас он преклоняется перед Ариосто.
— Казанова предложил, чтобы Вольтер вывел из обращения книгу, где
он высмеивал Ариосто. — Зачем? спросил Вольтер, тогда все книги
надо удалить, и он процитировал разговор Астольфа с апостолом
Иоанном, два длинных абзаца, и комментировал эти места лучше, чем
самые ученые итальянские комментаторы.

Всей Италии, воскликнул Казанова, он хотел бы сообщить свое
истинное восхищение. — Всей Европе хочет сделать Вольтер
сообщение о своем новом восхищении перед Ариосто, величайшим
духом Италии. Ненасытный на похвалу, на следующий день Вольтер
дал ему свой перевод стансов Ариосто. Вольтер декламировал и все
аплодировали, хотя никто не понимал по-итальянски.
Племянница Вольтера, мадам Дени, возлюбленная его и многих
других, получившая замечательное литературное и музыкальное
образование, а к свадьбе с военным министром Дени получившая от
дяди 30 000 ливров, жившая с Вольтером с 1749 года до его смерти
в 1780 и позволившая ему умереть как собаке, после того как всю
жизнь обманывала его со слугами и секретарями, мадам Дени
спросила, принадлежат ли эти стансы к лучшим у Ариосто. Казанова
подтвердил. Но всех прекраснее другие, однако они не поднимают
его в небо. — О нем говорят что он святой? спросила Дени. Все
засмеялись, и Вольтер первым, но Казанова удержался. Вольтер
спросил, из-за которого места Ариосто зовут божественным.
Казанова назвал тридцать шесть стансов, где Роланд становится
безумным. Вольтер вспомнил место. Госпожа Дени попросила Казанову
почитать их. Вольтер спросил, знает ли он их наизусть. Казанова
заверил, что с шестнадцати лет ежегодно два-три раза перечитывает
Ариосто и невольно выучил его наизусть. Но только Горация знает
он наизусть хорошо, хотя многие эпистолы его слишком прозаичны и
хуже, чем у Буало. Вольтер возразил, Буало временами чересчур
хвалят. Горация он тоже любит, но знать всего Ариосто наизусть,
сорок длинных песен…
Пятьдесят одну, сказал Казанова (сорок шесть, говорит Гугитц,
а первое издание «Неистового Роланда» Ариосто 1516 года содержит
и в самом деле сорок песен). Но Вольтер промолчал, пишет
Казанова. Он начал читать тридцать шесть стансов, не декламируя
как итальянцы, не сентиментально как немцы, не манерно как
англичане, но как читают актеры ритмическую прозу. Он даже
испустил поток слез. Слушатели всхлипывали! Вольтер и Дени обняли
его. Казанова с печальной миной принимал комплименты. Короче, сын
актера был прирожденным декламатором, прекрасным чтецом и через
тридцать лет успех делал его гордым и счастливым. Вольтер обещал
на следующий день декламировать то же место и плакать, как
Казанова, и сдержал слово. Они говорили о «Schottin». Казанова
сказал, что хочет уехать назавтра. Вольтер заявил, что сочтет за
оскорбление, если он не останется по меньшей мере на неделю.
Господин де Вольтер, сказал Казанова, я только для того
прибыл в Женеву, чтобы увидеть Вас. Вольтер спросил: Вы прибыли,
чтобы сказать мне что-то, или чтобы я Вам что-то сказал? Казанова
ответил: Чтобы поговорить с Вами и выслушать Вас. Вольтер
попросил: Тогда оставайтесь по меньшей мере еще три дня,
приходите ежедневно к столу и мы поговорим друг с другом.
Казанова не мог отказаться, он пошел в гостиницу, чтобы написать.
Вольтер разгадал также, что Казанова создал гораздо больше, чем
хотел показать Вольтеру.
Едва Казанова вошел в дом, как пришел городской синдик,
который с изумлением присутствовал при стычке между Вольтером и
Казановой. Они обедали вместе.
Назавтра Казанова пошел в «De liсеs» герцога де Вильяра,
который пришел консультировать доктора Трошена, ученика великого
Боерхаава, друга Вольтера, Руссо и Дидро. Этот герцог был
педерастом, его называли l’ami de l’homme.
Во время еды Казанова молчал. За десертом Вольтер обрушился
на Венецию, но преследуемый Казанова доказал, что ни в одной
стране нельзя жить свободно. Вольтер сказал, только если быть
немым. Он взял его под руку и показал сад с великолепным видом на
Монблан. Казанова, которого каждая чувственная гримаса волновала
до слез, смотрел на природу лишь рассеянным взглядом салонного
льва. Монблан — гора, он уже видел горы. Вольтер снова перешел на
итальянскую литературу, он рассказывал, как говорит Казанова, с
большим воодушевлением и чувством множество вздора и судил весьма
фальшиво, особенно о Гомере, Петрарке и Данте, которых ценил
мало. Казанова позволил ему говорить, проводил его в спальню, где
Вольтер сменил парик и шапочку, в кабинет с сотней связок бумаг,
около пятидесяти тысяч писем с копиями ответов на них. Казанова
цитировал макаронические стихи Мерлина Коччаи, знаменитого
Коччаи. Вольтер их не знал. Казанова обещал подарить ему утром
свой экземпляр. Снова в большом обществе Вольтер не щадил ни кого
своим остроумием, но никого не обижал. Его домашнее хозяйство
было в блестящем состоянии, что редкость для поэтов.
Шестидесятишестилетний мэтр имел сто двадцать тысяч франков
ренты.
Утром Казанова послал Вольтеру письмо белыми стихами вместе с
Коччаи (собственно, Фоленго). К обеду он пришел туда, Вольтер не
показывался. Дени хотела послушать рассказ Казановы о побеге из
под Свинцовых Крыш, он отложил это, так как рассказ займет
слишком много времени. Около пяти часов пришел Вольтер с письмом
маркиза Франческо Альбергати Капачелли, который ему только что
обещал пьесы Гольдони, болонскую колбасу и переводы. Снова
бестактно Казанова назвал Альбергати нулем, богатым театральным
глупцом, его пьесы несъедобными, он хорошо пишет по-итальянски и
является болтуном. Вольтер спросил: А Гольдони? — Итальянский
Мольер, сказал Казанова, хороший сочинитель комедий, ничего
более, он мой друг, бледен в обществе, очень кроток, очень мягок
Ему хотели давать ежегодную пенсию, но отказались из опасения,
что он тогда не будет больше писать.
На следующий день Казанова пришел к Вольтеру, который в этот
день искал схватки, был язвительно настроен, даже зол. «Он знал,
что я назавтра уезжаю».
Четыре часа Вольтер читал Коччаи, четыре часа глупости. Он
ставит это рядом с «Pucelle» Шаплена. Казанова тотчас похвалил
этот поэтический эпос, хотя знал, что Вольтер тоже написал одну
«Pucelle», и сослался в похвале на своего учителя Кребийона-отца,
о котором Вольтер отозвался презрительно, и спросил, каким
образом он стал учителем Казановы. Он учился у Кребийона
французскому, целых два года, и перевел его «Радамеса» итальянским
гекзаметром. Он — первый итальянец, который начал писать
гекзаметром. Вольтер оспорил эту честь для своего друга Мартелли,
Казанова наставлял его, что стихи Мартелли четырнадцатисложные и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71