Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

она может расстроить все предприятие. Из ложного стыда он ответил
ей неискренно. Даже это рассчитала Мария Маддалена.
«Я ждал этого письма, любимая», писал он, «потому что ты
знаешь меня, мои слабости и софизмы. Я доверяю тебе мою невесту.
Она не знает опасностей общества. Надеюсь ты не приведешь ее к
тому, чтобы забрать ее вуаль? Я был бы безутешен…»
Был ли у Маддалены план скомпрометировать Катарину, чтобы
переманить у девушки Казанову? Игра и контригра! Какой талант у
Казановы к интригам и противоинтригам!
Но ему уже казалось невозможным отступить. При этом он видел
насквозь, что Бернис влюблен в Катарину и кичится своим знанием
человеческого сердца часто и невпопад; он мнил себя себя великим
психологом; а не должен ли соблазнитель и быть таковым?
Маддалена, очевидно, не могла противиться Бернису, который
признавался ей, как влюблен в Катарину, да, она должна была
только помогать ему. Она снова нуждалась в содействии Казановы,
но побаивалась предложений, которые пришлось ему сделать.
Несомненно Бернис и Маддалена оговорили заранее свою тактику,
чтобы загнать Казанову в западню. Бернис понимал толк в интригах.
Казанова пришлось лишь делать хорошую мину в плохой игре.
Маддалена, напротив, боялась, что Казанова в конце концов
потеряет свое расположение к обоим женщинам. Поэтому она быстро
предложила ему такое, от чего он не может отступить, так как его
тщеславие сильнее его ревности. Человек, который достаточно глуп,
чтобы хотеть казаться одухотворенным, не должен показывать себя
ревнивым перед человеком, кажущимся более великодушным, чем есть.
Когда на следующий день Казанова посетил Берниса в том самом
казино, они доверительно разговаривали, пока не пришли Маддалена
и Катарина. Катарину захватил врасплох незнакомец мужчина, но
Казанова принял ее так сердечно, что вскоре она радовалась
комплиментам, которые делал ей Бернис на французском языке.
Несмотря на ревность Казанова был еще достаточно тщеславен, как
сильно Катарина нравиться послу. Каждый играл здесь принятую
роль, лишь Катарина была наивна и естественна. Через пять часов
Бернис выглядел самым счастливым, а Катарина самой довольной.
Прощаясь, Бернис сказал, что это самый приятный обед в его
жизни; тотчас Маддалена пригласила его на следующий вечер
поужинать. Бернис между прочим спросил у Казановы: придет ли он
тоже?
На следующее утро у Казановы не было сил разгадать все
расчеты Берниса. Хотя он ни в какой мере не хотел преувеличивать
свою любезность, Казанова предвидел, что его обманут и сделают
Катарину жертвой. Ни соглашаясь, ни противясь, он не мог
решиться. Наконец он положился на то, что Катарину соблазнить
тяжело. Простодушное решение видавшего виды соблазнителя!
Его лихорадило борьбой интриг, он страшился последствий и при
этом был уязвлен злосчастным любопытством и тем фатальным
желанием мнимого решения, конца ужасов, который ускорит
ненавистный процесс. Он предвидел, что второй ужин будет иметь
большие последствия, чем первый, но верил в свою тонкость, как он
изображает это, его честь требовала, чтобы он ничего не менял в
договоренностях. Но как он не мог страшиться нехватки опыта у
Катарины? Его преувеличенная вежливость может привести эту
послушницу к падению. Теперь он возлагал свои последние надежды
на Маддалену, которая не должна его предавать, потому что знает,
что он хочет женится на Катарине. Так безрассуден умнейший, когда
противоречит сам себе. Он беспомощно позволил прийти в движение
всему.
В казино он нашел только своих подруг. Он снял маску и, сев
между ними, дал обоим сотню поцелуев, не предпочитая одну другой
и не становясь слишком непристойным, хотя обе все знали. Целый
час он был очень горд своим хорошим поведением, мешая милые
нежности с весенними разговорами и почувствовал наконец, что
остается неудовлетворенным. Он сильнее желал Маддалену, но не
хотел расстраивать Катарину, так как обязан ей большим вниманием.
Принесли записку от Берниса, к сожалению ему помешали, курьер из
Парижа, дела денежные; может ли он надеяться на новый ужин в том
же обществе в пятницу?
«Ты придешь в пятницу?», спросила Маддалена.
«С удовольствием», ответил Казанова и спросил Катарину,
которая вдруг расстроилась.
«Ты опечалилась, потому что Бернис не пришел?»
Вместо ответа Катарина уселась на колени Маддалены и назвала
ее любимой женой. Женщины ласкали друг друга, пока он заходился
от смеха. Он наслаждался зрелищем.
Маддалена взяла папку с похотливыми эстампами. Казанова понял
ее намерения и, пока подруги готовили пунш, сказал, что груди у
Катарины стали полнее. Маддалена расшнуровала подругу и для
сравнения — себя, Казанова воспламенился, они пошли в спальню, и
Казанова положил на стол перевод порнографического сочинения
семнадцатого века с 36 гравюрами. Маддалена поняла его намерения
и, пока он смеялся от удовольствия, обе женщины разделись. Вскоре
все трое нагими лежали на постели. Вначале была борьба амазонок,
пока он не принял в ней участие и одну за другой расплавил их
любовью и счастьем.
На следующее утро он во всем раскаивался. Маддалена делала
ему комплименты. Она быстро поняла его слабости. Как может он
отказывать в чем-то подобном Бернису, который устроил ему столь
драгоценную ночь? Бернис и Маддалена хорошо рассчитали и
победили. О Катарине они не волновались. Она была игрушкой в
руках Маддалены.
«Бедная молодая женщина!», вздыхает Казанова. Он видел
Катарину на пути к греху и это была его работа. Как раскаивался
он теперь в оргии прошлой ночи!
Что делать? Пойти на ужин и сделать себя смешным, выглядеть
ревнующим, неблагодарным, невежливым? Пойдет он или нет, Катарина
для него потеряна.

В маске он разыскал отель посланников и попросил швейцара
передать курьеру письмо в Версаль. Никакого курьера не было. Это
было всего лишь предлогом. Он убедил себя, что возврата нет.
Катарина должна сама защищать свою невинность. Ее не насиловали.
Он написал Маддалене, что дела с Брагадино к сожалению не
позволяют ему прийти на ужин. В дурном настроении он пошел играть
и проиграл вчистую. На следующий день он получил совместное
письмо от Катарины и Маддалены; обе женщины уже были во всем
заодно.
Катарина писала, что Бернису удалось развеселить их несмотря
на неожиданное отсутствие Казановы, особенно после того как они
выпили пунша с шампанским. Он не может себе представить, как
буйны они были, и как приятна была ночь втроем. Бернис сделал
все, чтобы они его полюбили, но конечно он во всем не достигает
Казановы. Любимый должен быть уверен, что она всегда будет любить
его, что он всегда останется господином ее сердца.
Несмотря на досаду он посмеялся над письмом невинной
развратницы.
Маддалена писала, что хорошо знает, что он лишь из вежливости
отговорился тем, что занят; он понял, чего от него ждали. Но она
принадлежит Казанове и всегда будет ему принадлежать. Все-таки
она сожалеет, что он не пришел; с Бернисом они смеялись меньше; у
него есть некие предрассудки. Поэтому Катарина была настолько
свободной, как и они все; и Казанова должен благодарить
Маддалену, так воспитавшую и сформировавшую Катарину, чтобы она
вернулась к нему с достоинством. Она мечтала, чтобы Казанова
присутствовал тайным соглядатаем в кабинете. Как бы он
насладился! В следующую среду она будет принадлежать ему в казино
одна и без помех!
Казанова цитирует Мольера: «Tu l’a voulu, Georges Dandin!»
(«Ты этого хотел, Жорж Данден!»). Он говорит, что не мог решить
был ли его стиль тогда фальшивым. Он имел наглость, как он сам
это называет, делать комплименты Катарине и предлагать ей
Маддалену в качестве непревзойденного образца. Он хвалит Марию
Маддалену за мастерское искусство, с которым она воспитала
Катарину, но сознается, что как зритель он не вытерпел бы муки.
В среду вечером Маддалена пришла переодетая мужчиной и
потащила его в Ридотто, не заходя в театр. Они вместе проиграли
двенадцать тысяч франков. Чтобы развеселить его, она во всех
подробностях изобразила ночь с послом и Катариной. Обычное
заблуждение; подставляют собственные ощущения другому. Ее
чувственные детали мучили тем сильнее, из-за боязни, что станет с
ней импотентом; а если любовник начинает сомневаться в своей
силе, его сила становиться сомнительной.
Наконец Мария Маддалена попросила его сыграть на деньги из ее
шкатулки — каждому по половине. Он взял все деньги и играл в
мартигал, в котором все время удваивал ставки; до конца карнавала
он выигрывал ежедневно. Но не разу не проиграл шестой карты,
приносящую две тысячи цехинов. В шестой сдаче Казанова рискнул
пятидесятью тысячами франков. Смелая система! Это ему удалось,
сокровище его подруги умножилось.
В «понедельник роз» вчетвером ужинали у Маддалены. Это был
его последний ужин с Катариной. Он решил заняться лишь Марией
Маддаленой, Катарина подражала ему без всякого смущения и
посвятила себя новому любовнику. После ужина Бернис предложил
сыграть в фараон, чтобы девушки могли научится, потому что в
Ридотто играли лишь в бассетт. Бернис положил на стол сто двойных
луидоров и подстроил так, что Катарина выиграла все. Это были ей
деньги на булавки. После этого каждая пара ушла в свою комнату.
Казанова провел ночь тихого наслаждения с Маддаленой. Невесту в
объятиях другого он забыл.
В следующей главе он холодно сообщает, что его чувства и
мнения резко переменились после повторной неверности Катарины. Он
более не думал женится. Но так как он чувствовал себя
ответственным, он решил оставаться ее другому. Только в старости
он понял, что был рабом предрассудков, о которых воображал, что
выше них.
На следующий день великого поста Маддалена написала, что
умерла мать Катарины и что Катарина и Маддалена снова разделены,
так как выздоровела сестра-служанка Маддалены. Поэтому Бернис
больше не может ужинать с Катариной. Маддалена просила Казанову
на следующих ужинах с ней и с Бернисом в каждую пятницу приходить
на два часа позже Берниса, который взамен будет уходить в
полночь, оставляя Маддалену и Казанову спать в алькове. Казанова
понял, что Бернис хочет насладиться первым.
Катарина написала Казанове, что он ее единственный друг и
защитник. Она поклялась ему оставаться верной Маддалене.
В страстную пятницу Бернис сообщил, что должен на месяц
уехать в Вену. Он оставил Маддалене казино, предупредив, что
пользоваться надо осторожно. Нельзя доверять гондольерам:
государственной инквизиции известна дружба между Бернисом и
Марией Маддаленой, они смотрят на все сквозь пальцы только по
государственным соображениям; но когда он уедет, отпадут все
препоны.
Маддалена в слезах одна улеглась в постель. Тогда Бернис
открыл свое сердце Казанове и будто бы сказал, что будет
торговаться с австрийским кабинетом о договоре, про который будет
говорить вся Европа.
Утром Казанова написал Марии Маддалене, что в будущем она
должна жить целомудренно. Ее ответ звучал отчаянно. Она не может
больше обойтись без сладострастия. Как недавно Катарина, так
теперь Маддалена сказала, что он ее единственный друг и защитник.
На следующей неделе Бернис возложил устройство казино на
Казанову. Договорились о прощальном ужине. Когда Казанова пришел,
Маддалена была бледна. Он уехал, сказала она. Она просила
Казанову дважды в неделю приходить к разговорной решетке
монастыря. Оба еще были сильно влюблены. Она полагается на
верность садовницы. Одновесельная лодка с надежным гребцом легко
доставит ее в казино. Казанова отметил со смущением: она
подозревает, что он становится холоднее.
Тогда же Казанова познакомился с патрицием Марко Антонио
Зорзи, юристом, политиком, остроумным местным поэтом, писавшем
куплеты на венецианском диалекте, который перевел Вольтерову

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

наступил на мягкий предмет, заметил зеленый конверт, наклонился,
чтобы поднять и неожиданно для себя столкнул его в щель на
ступеньке, так что достать не смог. Эстер сказала со смехом, что
в своем великолепии он не похож на себя. Но вскоре он понял, что
отец и дочь расстроены. Хопе сказал, что несчастье невелико, у
него есть блестящая возможность перенести свои потери с
терпением. Он потерял на улице толстый конверт, который лучше
было оставить дома, ведь он нужен только завтра. В нем был
вексель на большую сумму, который следовало учесть, кроме того
банкнота английского банка большого достоинства, деньги будут
потеряны, так как все бумаги на предъявителя.
Казанова был весьма доволен, но не показал вида. Он не
сомневался, что потерянный конверт тот, что он по несчастью
сбросил под лестницу. Его первая мысль была о каббале. Повод был
прекрасен. Он покажет хозяину дома возможности своего оракула.
Какое чудо может быть так просто устроено?
После кофе он спросил, хотят ли они играть в карты. Эстер
хотела строить пирамиду. Этого хотел и Казанова. Она сразу
спросила, где отец потерял конверт. Он позволил ей построить
пирамиду. Первый ответ гласил, что конверт еще не найден никем.
Она повисла у отца на шее. Она уверена, что они найдут конверт.
Но Казанова сказал, что оракул останется нем, если она не
поцелует его столько же, сколько и отца. Она с охотой
согласилась.
«Счастливое время», вздыхает старый Казанова.
Наконец, с помощью пирамиды они узнали, что конверт упал в
щель на пятой ступеньке входной лестницы. Они пошли туда.
Господин Хопе показал щель, через которую он мог упасть, зажег
свечу и достал конверт между бочками. Открыв его, он показал
Казанове сорок тысячефунтовых банкнот. Два он дал дочери, а два
заставил принять Казанову, который отдал их на хранение Эстер.
Они радостно поднялись и говорили только об оракуле.
Хопе обещал помочь выручить двадцать миллионов, он и Эстер
пригласили пожить у них. Когда Хопе ушел в кабинет, он просил
Эстер о поцелуе.
«Вы любите меня? Найдите подходящий момент, чтобы
посвататься. Можете не страшиться отказа.»
Хопе хотел назавтра купить на бирже судно за триста тысяч
гульденов. Казанова спросил оракула. Какой сюрприз! Он сам задал
вопрос, сам построил пирамиду, радуясь, какую колоссальную
глупость он может предотвратить. Эстер легко могла перевести
ответ в слова и сделала это. Ответ гласил: вы не должны ни
бояться, ни медлить. Раскаянье было весьма болезненным. Хопе
обнял Эстер и обещал Казанове десять процентов дохода.
На другой день он перебрался к Хопе. Эстер овладела им
полностью. Но у нее были принципы, а у него нет, он шел от
честной неудовлетворенной любви. Четыре-пять дней спустя Хопе от
своего имени и от имени семи других купцов предложил за его
двадцать миллионов франков в акциях десять миллионов франков
наличными и семь миллионов в бумагах, дающих пять-шесть
процентов, со скидкой в один процент за посредничество, кроме
того отказ от миллиона двухсот тысяч гульденов, которые
французская Индийская компания должна Голландской Индийской
компании.
Господин де Булонь призвал его вернуться в Париж, если он не
заимеет лучших предложений.
Он тотчас бы поехал в Париж, но представился случай быть
пророком против своей воли: на бирже узнали, что судно, купленное
господином Хопе за триста тысяч гульденов, пришло в Мадрид. Хопе
тотчас застраховал на небольшую сумму его плавание от Мадейры до
Текселя. Казанова уже мог распоряжаться своими десятью процентами
дохода.
«Теперь», сказал ему Хопе, «вы достаточно богаты, чтобы
сравняться с нами, и благодаря своей каббале, вы в несколько лет
будете еще богаче. Я стану вашим агентом, мой друг, вашим
пайщиком, а вы станете моим сыном, если моя дочь захочет этого и
вам понравится.»
Эстер сияла от счастья. Но непреодолимое сопротивление любому
браку заставило его надолго замолчать, наконец он высказал
благодарность и любовь, только вначале он должен быть в Париже
из-за своих правительственных дел, после возвращения в Амстердам
его судьба решится. Этот длинный доклад понравился всем: Хопе,
его дочери и Казанове.
Через восемь дней Хопе предъявил ультиматум: Франция теряет
девять процентов, Казанова свои комиссионные.
Казанова написал д’Аффри и Шуазелю, что он не может
заработать на таких условиях, и его издержки тотчас должен
компенсировать Версаль. Он проводил все дни с Эстер, каждый день
все влюбленнее и несчастнее. Она любила его, но больше из
принципа, чем из темперамента, и позволяла лишь то, что ничего не
значит: поцелуи. Желание приводила его в ярость. Как все так
называемые порядочные девушки, она говорила, что он конечно не
женится, если она до того даст ему счастье. Как жена она будет
принадлежать ему полностью. Наверное, у него есть сентиментальные
связи в Париже. Он признался в этом, желая потерять все, лишь бы
добиться ее.
Он лгал. Он не мог представить свою жизнь в Голландии. Через
десять-двенадцать дней д’Аффри написал, что он должен быть готов
продать королевскую движимость частями за восемнадцать миллионов
двести тысяч франков.
Наступил час расставания. Эстер дала ему легко доставшиеся:
двести фунтов стерлингов, пятьдесят сорочек, пятьдесят платков,
вексель отца в сто тысяч гульденов на парижский банк и расписку
на двести тысяч гульденов, которые он мог занять у банка.
Не любовь к Манон Балетти, говорит он, а глупое, смешное
тщеславие блистать в Париже побудило его покинуть Голландию.
Через пятнадцать месяцев после Свинцовых Крыш он все еще не

изменился. Некоторые моральные болезни так же неизлечимы, как и
физические. Он поклялся Эстер вернуться к концу года.
В Гааге он завершил дело с послом и обедал с Терезой, которая
в Роттердаме должна была передать ему сына. Он купил у Боаса
бриллиантов и камней на сорок тысяч гульденов. Он любил
драгоценности и при случае торговал ими.
В Париже он снял роскошное жилище на улице Монторгейль и
разыскал Берниса, который отправил его в Версаль к Шуазелю и
Булоню. Он совершил чудо, пусть они удивятся и отстанут от него.
Шуазелю он может сказать, что Бернис посылает паспорт Вольтеру,
которого король делает своим камергером.
Вместо Версаля Казанова вначале направился к госпоже д’Урфе.
Ее гений уже предсказал его появление. Она задрожала от радости
при новости, что он привез из Голландии двенадцатилетнего
мальчика, которого хочет отдать в лучшую школу Парижа.
«Кто он? Как его зовут? Я должна его видеть! Почему вы не
взяли его с собой? Он говорит по-французски?» Казанова хотел
привести его послезавтра.
В Итальянской Комедии он нашел Сильвию с Манон в их ложе. На
поздравление Сильвии он сказал, что работал в Голландии для
Манон. Манон опустила глаза.
В одной из лож амфитеатра но увидел госпожу К.Ц.В. с
семейством. Она была гречанкой, вдовой англичанина, от которого
имела шестерых детей. По ее настоянию он незадолго до смерти
принял католичество, чтобы спасти свою душу, тогда как она и ее
дети вскоре после его смерти, стали прихожанами англиканской
церкви, чтобы спасти наследство в сорок тысяч фунтов стерлингов.
Пять лет назад в Падуе Казанова был влюблен в старшую дочь,
когда они вместе играли комедию в любительском театре. Несколько
месяцев спустя госпожа К.Ц.В. отказала ему в Венеции от дома. Но
он в то время был занят К.К., М.М. и девушкой К.Ц.В., которой
было лишь пятнадцать лет и которая была совершенной красавицей,
прекрасно сложенной, ученицей Альгаротти, камергера Фридриха II
Прусского.
Густав Гугитц и Шарль Самаран доказали, что под инициалами
К.Ц.В. скрывалась Джустиниана Винн, позже ставшая графиней
Орсини-Йозенберг, женой австрийского посла в Венеции. Она
родилась в Венеции в 1736 году, как дочь Анны Гаццини и сэра
Ричарда Винна, который женился на Гаццини только три года спустя.
Джустиниана сразу узнала его, ее мать махнула ему веером, он
подошел к ним, они пригласили посетить их в отеле Бретань (как
пишет Казанова, или отель Голландия, следуя письму Джустинианы к
Меммо). Джустиниана в двадцать лет была очень хороша. Его любовь
проснулась одним ударом. Он предложил ей свои услуги. Джустиниана
знала о его богатстве из его письма к Андреа Меммо на шестнадцати
страницах.
«Мы очень рады», сказала она, «потому что всегда любили вас.»
В это момент пришел господин Ла Попиньер, генеральный
арендатор, который в своем замке «Зверинец Пасси» принимал
эстетов, финансистов, актеров, музыкантов и прекрасных женщин, а
также имел частный оркестр, дирижером которого был Рамо. Он
сказал, что Казанова устроил хаос на парижской бирже.
На обед Казанова пришел к Сильвии, где был встречен радостно,
как родственник. Ему казалось, что их верной дружбе он обязан
всей своей удачей. Он подарил ей бриллиантовые сережки за
пятнадцать тысяч франков, которые она сразу передарила Манон.
Марио он дал золотую трубку, своему другу Балетти табакерку с
эмалью, часы с боем младшему брату, которого он очень любил. Луи
Йозеф Балетти стал танцмейстером в Карлшуле в Вюртемберге, где
учил танцам Шиллера. (Два его письма из Людвигсбурга найдено в
Дуксе).
Шуазель спросил Казанову, не захочет ли он вести переговоры о
новом займе под четыре процента, а когда Казанова спросил о своей
выгоде, то сказал, весь мир говорит, что он заработал двести
тысяч гульденов.
«Полмиллиона франков были бы неплохим началом, но речь не об
этом. Я говорю о своем праве на комиссионные.» Но господин де
Булонь лишь иронически смеялся над требованием Казановы в сто
тысяч гульденов. Известно, что у Казановы триста тысяч гульденов
в векселях на предъявителя.
Казанова пошел в небольшие покои, где маркиза де Помпадур
проводила балетные пробы. Она его сразу увидела, поздоровалась и
сказала, что он удачливый посредник, господа «там внизу» не знают
ничего достойного. Она все еще помнила его слова в театре
Фонтенбло, сказанные восемь лет назад.
Бернис советовал и далее совершать хорошие сделки для
правительства, и сказал, что Ла Поплиньер женится на мисс Винн.
Дома оказалось, что его новый воспитанник исчез: его забрала
благородная дама, он понял, что это была госпожа д’Урфе.
Он посетил семейство Винн. Джустиниана за час заняла в его
сердце место Эстер, но «только потому Эстер отсутствовала.»
Склонность к Манон Балетти не могла удержать его, чтобы не
влюбиться в другую. «В сердце соблазнителя любовь умирает, если
не получает питания, это разновидность чахотки», признается
Казанова. В самом деле, в Дуксе найдено письмо сводницы Брюне тех
же лет, которая предлагает ему недавно привезенных в Париж
молодых девушек.
Маленького Йозефа он нашел в руках госпожи д’Урфе. Она
позволила ему спать с собой, но сразу откажется от этого
удовольствия, если он будет непослушным.
Казанова нашел это превосходным, мальчишка сильно покраснел.
Позже пришел Сен-Жермен и сел за стол, не есть, а говорить. Он
рассказывал невероятные вещи, всегда являясь очевидцем или героем
своих историй. Казанова в голос засмеялся, когда Сен-Жермен
рассказал, как обедал с отцами города Триента. Казанова говорит в
мемуарах, что временами перенимал эту технику Сен-Жермена.
Госпожа д’Урфе рассказала Казанове, что будет ждать
созревания Йозефа, когда она наверное возродиться в Йозефе. Она
отдала его в аристократическую школу, где были ее племянники, и
дала ему имя графа Аранда.
Тиретта посетил Казанову в красивой карете, графиня
Монмартель напрасно предлагала ему свои прелести и богатства в
приданое, если он на ней женится.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

перепечатал сообщение : «Il Duello, episodio autografico»; на
французском: книга II, «Pages Casanoviennes»).
Но когда Казанова возвратился в Варшаву, король приказал
покинуть город в восемь дней. Мадам Жоффрен прибыла в Варшаву и
рассказывала каждому, что в Париже Казанова повешен in effigie,
что он убежал с кассой лотереи Военной Школы и путешествует по
Италии со странствующей труппой. Казанова написал всем друзьям
срочные письма о деньгах и поехал с красивой женщиной через
Бреслау до Дрездена, где выпросил ей место гувернантки у какой-то
баронессы, которую Казанова посетил первый раз в жизни. Не хотите
ли стать моей гувернанткой, говорил Казанова, вначале в шутку,
потом серьезно, и отвязался от Матон в Дрездене, когда открыл,
что она заразила его постыдной болезнью.
«Я жил тогда», пишет он, «не меняя свои привычки, и намеренно
не думая над тем, что я уже больше не молод и на любовь с первого
взгляда, которая так часто выпадала мне на долю, больше нельзя
рассчитывать… Я хотел быть любимым, это было моей идеей фикс.»
В Дрездене он занял весь первый этаж отеля «Сакас». Он
посетил свою мать, брата Джованни с женой-римлянкой Терезой
Роланд, и сестру — жену Петера Августа. Матон, с которой он жил в
отеле, заражала офицеров дюжинами. Тогда он поехал на Лейпцигскую
ярмарку и к неудовольствию всего семейства привез возлюбленную
Кастельбажака в отель в Дрезден. Кастельбажак тотчас призналась,
что она заразилась и он должен вначале ее вылечить, прежде чем
лечь с нею.
Он хотел в Португалию, он всегда хотел в Португалию, в
Лондоне и Варшаве, в Дрездене, Вене и Париже. Но до сих пор он не
видел Лиссабона.
С Кастельбажак он поехал в Вену. Полиция императрицы
Марии-Терезии выслала вначале Кастельбажак, которая уехала на
свою родину в Монпелье, а потом и самого Казанову, за шулерство,
говорит венский полицай-президент граф Шраттенбах, из-за
тринадцатилетней «дочери» Поччини, говорит Казанова. Милая
малышка пришла однажды в его дом, читала уместные и неуместные
латинские стихи и дала свой адрес. Несмотря на свои сорок два
года и жизненный опыт, он пошел туда и застал Поччини с двумя
славонскими разбойниками, которые отняли у него кошелек. Казанова
пошел домой и лег в постель в отчаяньи. Его вызвали в полицию.
Казанова записал свое злое приключение. Шраттенбах смеялся ему в
лицо. Известно, почему он выслан из Варшавы. Его знают. Он играет
в фараон краплеными картами и мечет обоими руками: при этом его
левая рука все еще была на повязке. Однако графиня Сальмур уже
говорила ему без обиняков, что девять месяцев после дуэли все еще
носить руку на повязке это шарлатанство. Домой Казанова шел
пораженный. «Ограбленный, обруганный негодяями всех сортов, не в
состоянии уничтожить ни того, ни другого, подозреваемый юстицией
в преступлениях… Моя левая рука затекала без повязки. Только
через двадцать месяцев после дуэли она зажила полностью.»
Но в Аугсбурге, пишет он, он жил игрой, и «я думал так же над
тем, как мне добыть возлюбленную; что за жизнь без любви?» Дважды
или трижды в неделю он обедал с графом Ламбергом.
Из Спа он написал принцу Карлу Курляндскому и обещал за сто
дукатов безошибочный рецепт, как получить камень мудрости и
делать золото. Когда принца посадили в Бастилию, это письмо
вместе с другими бумагами попало в ее архив и после разрушения
Бастилии было напечатано вместе с другими редкостными документами
(«Memoires historiques et authetiques sur la Bastille») и
переведено на немецкий и английский. Опиц пишет в 1790 году
Ламбергу, что «Journal de Paris» говорит при этом «о знаменитом
авантюристе Казанове». 1 января 1798 года, как пишет Казанова, он
решил включить в свои мемуары это компрометирующее письмо.
Казанова поехал в Мангейм и напрасно хлопотал о должности. Он
поехал в Кельн и посетил бургомистершу, Милли отказала ему в
сватовстве. Он пришел в редакцию «Кельнише Цайтунг», сказал: «Я —
авантюрист Казанова!» и побил редактора Жакмота, который в газете
назвал его авантюристом.
В его гостиницу въехали маркиз дон Антонио де ла Кроче с
женой, камеристкой, двумя секретарями и двумя лакеями. Это был
старый шулер Кроче. Он похитил Шарлотту де Ламотт из монастыря в
Брюсселе, она была на шестом месяце, блондинка семнадцати лет с
прекрасными манерами. Казанова пылко влюбился в беременную
Шарлотту, как он уже влюблялся в беременную Джустиниану Вини. Он
не понимал, что видели столь многие прелестные молодые женщины в
грубом мошеннике Кроче, который не был ни красив, ни умен. Кроче
потерял в игре свои последние деньги, всю одежду, драгоценности и
украшения Шарлотты, которая продолжала любить его как ангела.
Когда у него больше ничего не осталось, он вышел с Казановой за
городские ворота Спа. Он пойдет пешком в Варшаву и оставит ему
свою жену. Казанова ведь молится на нее, он должен позаботиться о
ней и уехать с ней в Париж. У него только три луи серебром. И
обливаясь слезами, Кроче ушел без плаща, в одной рубашке, в
шелковых чулках, в красивом бархатном костюме цвета зеленого
яблока, с тросточкой в руках.
Казанова любил Шарлотту как отец. Кроче часто рассказывал ей
о женщине из Марселя, которую Казанова увел и чье счастье он
устроил. Но Шарлотта говорила, что если Кроче жив, она любит
только его. Часами Казанова держал ее в своих объятьях, но лишь
целовал ее глаза. Их отношения обладали чистотой первой любви.
В Париже он остановился с ней в отеле «Монморенси». Париж был
словно новый мир: новые улицы, новые знакомства, новые связи,
новые вкусы, новые актрисы. 17 октября 1767 года Шарлотта родила
мальчика, которого отдали кормилице Ламарр в воспитательный дом,
где он умер через тринадцать дней. 26 октября на руках Казановы
умерла Шарлотта. Даже в старости он плачет, когда описывает эту
сцену. Едва ее предали земле, он получает от Дандоло сообщение о
смерти Брагадино. Двойная потеря жестоко поражает его. Три дня он
остается в доме брата Франческо. Историю этих двух покинутых

возлюбленных Кроче долго считали сказкой, одной из новелл
Казановы. Но Эдуард Мейналь нашел записи о рождениях и смертях в
83 регистре подкидышей Парижа с именами отца, матери, кормилицы и
точными датами, которые полностью совпадают с именами и датами
Казановы.
На пути в Португалию он хотел побывать в Испании и вооружился
множеством наилучших рекомендаций. Но вдруг на концерте он
услышал позади как молодой человек говорит: «Казанова стоил мне
по меньшей мере миллион, который он украл у моей тетки д’Урфе.»
Казанова обругал его, вышел и долго ждал напрасно, что молодой
человек ответит на вызов.
Когда два дня спустя он обедал у брата Франческо, пришел
посланник короля и дал Казанове бумагу с подписью «Луи», где ему
предписывалось покинуть Париж в двадцать четыре часа и Францию
через три недели. Это было знаменитое леттр-де-каше. Друзья
племянника д’Урфе предотвратили таким способом его дуэль с
Казановой. 20 октября 1767 года при лунном свете он покидал
прекраснейший город Париж. Европа становилась тесной. «Я
наслаждался полным здоровьем, но мое жизнеощущение было
совершенно иным… Я потерял все свои источники помощи; смерть
сделала меня одиноким; я был уже в своих собственных глазах
господином определенно пожилым. В этом возрасте уже мало думают о
счастье, а о женщинах и того меньше.»
В Испании ему так сильно не понравилась война всюду
присутствующей Святой Инквизиции против свободного разума, против
книг и против штанов с разрезами, что он объявил испанскую
революцию необходимой. Перед Мадридом таможенники конфисковали
две его книги: «Илиаду» и Горация. Министр Аранда сказал: «Что же
вы хотите в Испании?» В сорок три года он выучил фанданго,
«сладострастнейший танец мира», и начал любовную связь с доньей
Игнасией, дочерью настоящего благородного холодного сапожника.
Ночью он посетил другую прекрасную соседку, которая нежно
обняла его, откинула полог постели, там лежал труп ее неверного
любовника, которого она убила. В залог любви Казанова должен был
спровадить этот труп. (Эта история стоит лишь в издании Бузони.)
Из-за того что он прятал оружие в своей комнате и был выдан
слугой инквизиции, полицейские чиновники вытащили его из дома
дворцового художника и кавалера Рафаэля Менгса, чтобы привести в
гнусную тюрьму Буэн Ретиро, куда обычно бросали только галерных
каторжников. Казанова написал Аранде и некоторым другим грандам
неистовые огненные письма и был выпущен. Согласно своим привычкам
он оставлял копии своих писем, эти копии можно во множестве найти
в Дуксе.
Его судьба так же редкостна, как он сам. Кавалер Менгс
пригласил его жить в своем доме. Министр принимает его, то же
делают и гранды. Что других разбивает, то для Казановы становится
тропой удачи. Он затевает бойкую фабрикацию прожектов. Для
колонистов из Швейцарии он подыскивает Сьерру Морену — родину дон
Кихота! Казанова набрасывает программу поднятия их духа и морали.
Он приносит министру готовый план табачной фабрики в Мадриде. В
Испании слишком много праздношатающихся, цыган, гитаристов и
нищенствующих монахов? У Казановы есть план внутренней
колонизации. Между делом он пишет текст оперы, посещает Толедо и
бой быков, порывает с Менгсом, спит с доньей Игнасией, сам выдает
Великому Инквизитору свои фривольные крайности, чтобы не быть
выданным кем-то еще, общается с шулерами и смертельно оскорбляет
своего лучшего друга в Испании, секретаря посольства Венеции в
Мадриде графа Мануцци, любимчика посла и сына шпиона инквизиции
Джам Батиста Мануцци, того самого, который своими уловками с
гадальными книгами Казановы выдал его в лапы инквизиции и привел
под Свинцовые Крыши.
Казанова разболтал все тайны своего друга Мануцци какому-то
шулеру, что Мануцци мнимый граф, что посол является женой
Мануцци, и т.п. Шулер за сто цехинов доказал Мануцци, что его
будто-бы друг Казанова является его врагом. А Казанова стыдился
знакомства с Мануцци, и еще больше самого себя за гнусное
предательство, неблагодарность и болтовню. Мануцци «посоветовал»
ему исчезнуть из Испании. Кроме того, у Казановы больше не было
ни монетки. В Португалию он не хотел, «так как не получал больше
писем». Он уже хотел продать часы и табакерку, когда
книготорговец из Генуи занял ему семнадцать сотен франков,
которые Казанова не вернул. Он собирался в Константинополь, чтобы
сделать там свое счастье, без того чтобы стать мусульманином.
В Валенсии он встретил танцовщицу из Венеции Нину Бергонци,
«красивую, как Венера, испорченную, как Сатана», которая
содержалась графом Рикла, генерал-капитаном Каталонии, и более
или менее открыто терпела Казанову. Она пригласила его в
Барселону, он приходил к ней каждый вечер после десяти, когда
уходил ее любовник. 14 ноября 1768 года он пришел к Нине и нашел
там мужчину, продающего ей миниатюры — это был Пассано. Казанова
велел ему убираться. Пассано сказал: «Ты будешь раскаиваться».
Когда на следующий вечер около полуночи Казанова выходил от
Нины, на него во тьме напали двое, он закричал: «Убийцы!», ранил
одного, потерял шляпу и с окровавленной шпагой пришел к своему
швейцарскому хозяину, который посоветовал немедленно бежать.
Казанова улегся в постель и на рассвете, несмотря на
предъявленный паспорт, был заключен в цитадель, а через четыре
дня — в подземную тюрьму, нору, где он не получал ни бумаги с
карандашом, ни лампы, ни приличной еды. Находясь сорок два дня в
этой норе без книг и источников, как он хочет заставить поверить
читателей, он пишет книгу в защиту венецианских порядков
«Confutazione…» против работы Амелота де ла Уссе, сатиры на
Венецию, которой Уссе каялся, сидя в Бастилии. Позднее Казанова
сам создал еще более острую сатиру на республику Венецию в своем
«Иксомероне». Кроме нападок на Уссе, «Confutazione» содержит
аналогичные нападки на Вольтера и сотни отступлений от темы;
мастер отступлений в жизни, в любви и в литературе любил
отступление от основного пути почти так же сильно, как и
распутство.
28 декабря 1768 года Казанова был освобожден с приказом в
течении трех дней покинуть Каталонию. Не поэтому ли он не мог
больше мечтать о Константинополе? Не чудо, что от таких душевных
потрясений он получил в Аи воспаление легких, которое привело его

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

влюбленные в Землю и во все человечество; они хотели на все
посмотреть по-новому и все сделать заново: нового бога и новую
логику, новую свободу и демократию, горы нового знания и нового
сознания, новые машины и новые шутки, и, кроме политических,
социальных, религиозных, технических и интеллектуальных революций
совершить также революцию половой жизни, эротики, земной любви.
Столетие весьма просто сотворило условия для нового типа
личности, и наоборот дало новому человеку новый тип влечения. Как
Наполеон благодаря революционному массовому ополчению доказал
свой военный гений в качестве массового потребителя мужчин, так в
Казанове возник новый эротический гений, массовый потребитель
женщин. «Массы решают все.»
Фигура соблазнителя проявилась в классической древности
божественно-юмористически: Юпитер в похотливых превращениях от
быка до золотого дождя всегда комичен.
Христианство с кровавой серьезностью сделало
архисоблазнителем Сатану; он проделывает это как со старыми так и
с молодыми ведьмами; в Вальпургиеву ночь в качестве массового
потребителя дьявол превосходит все прижизненные достижения и
Казановы и Дон Жуана.
Позднее образ соблазнителя стал более человечным. В Провансе
он стал поэтом, трубадуром; в других местах — демонизировался,
как Фауст — немецкий мистик, или как Дон Жуан — испанский
аристократ с бухгалтерским комплексом, презирающий женщин.
Казанова придал соблазнению божественно-языческий,
греховно-христианский, демонически-поэтичный характер. Небесные
мифы, адский грех, земную трагедию любви он превратил в
сексуальное приключение, в эротическую проделку, в сатиру, в
страстную игру чувств. Сладострастие без греха, любовь без
трагедии.
«Настоящая юношеская проделка», — говорит он о прекраснейшей
любовной истории, над которой хочет лишь смеяться, и приглашает
читателя посмеяться вместе с ним. В любви один обманывает
другого, говорит он. Но после того как он здесь и там обманывал
женщин, они отомстили ему: ведь он не прекращал любить их, а они
больше не любили его никогда.
Неустанный гедонист сделал из счастья карьеру. Он пришел из
ничего и хотел иметь все, всем наслаждаться и быть любимцем богов
и людей. Он так сильно прославлял свои успехи, как если бы сам в
них сомневался. Он постоянно жаждал новых приключений, знакомств
с новыми людьми и овладения новыми женщинами. У него всегда было
лишь одно побуждение — духовное и чувственное удовольствие, по
любой цене, без раскаянья или моральных сомнений.
Самый светлый герой рококо, желающий лишь развлекать себя и
других, не оставлял после себя груды жертв, как древние
соблазнители, но напротив — радостных счастливиц, которым он
богато отплатил равным наслаждением. Вместо того, чтобы рушить
сердца и клятвы, красть девственность и приданное, обманывать
супругов и женихов и вводить в отчаянье целые семейства, он почти
всегда делал своих возлюбленных счастливыми, как мы слышим из его
собственных уст и читаем в сохранившихся и опубликованных
подлинных письмах его подруг. Многие женщины продолжали любить
его, хотя он давно их покинул. С ним они побывали в волшебной
стране счастья.
Способный в один день со свежим пылом влюбиться сразу во
многих, он всегда верил новому, верил что на этот раз он будет
любить как никогда прежде, и заражал возлюбленную трогательной
верой в чудо.
Мот, он дарил каждой новой подруге все свои силы и соки со
всегда новым экстазом, расточал деньги не экономя, а чувства и
слова без счета; поэтому среди всех плутов он самый красноречивый
и болтливый. Недаром из человека, соблазнившего многих женщин
лишь искусством разговора, получился эротический писатель,
соблазняющий читателя искусством изображения и возбуждающий его
чувственность всего лишь словами.
Старый соблазнитель видел в каждом свежем соблазнении
наслаждение для себя и для своей жертвы. Когда его упрекают,
писал он, что он горячит фантазию читателей слишком отчетливым
описанием любви, то именно этого он и хочет; читатель — его друг,
и он желает ему настоящего удовольствия.
Казанова, кроме изнасилования и убийства, не пренебрегал ни
единым средством, чтобы овладеть женщиной, и ни единым, чтобы
снова покинуть то, чего только что добился при помощи сотни
уловок. Тонкий эгоист, знавший бесчисленные технические приемы и
трюки, как добиться женщины, был, как он уверяет, в блаженстве,
когда делал ее счастливой.
Его главным прекрасным и сильным оружием были мотовство и
счастье. Он растрачивал колоссально много и особенно свое время.
Для поимки женщины необходим досуг. И ощущение счастья, которое
он возбуждал и разделял, было единственным в своем роде. Каждой
женщине льстило, что столь малым (если так можно выразиться)
можно сделать мужчину столь бесконечно счастливым. Как редко
любовь делает женщину по-настоящему счастливой. Любовь вообще
редко приносит счастье.
Половина его жизни с небольшими паузами была сплошным
наслаждением и он разделил его с сотней-двумя женщин. Иногда он
хотел жениться, но так и не пошел на это. Многим женщинам он
устроил хорошую партию — самозабвенный сводник, он был (на
собственный манер) таким же самозабвенным любовником, но в итоге
жизни оказался обманутым обманщиком. Легендарный герой массовой
любви, любовник целого полка женщин, называл себя их жертвой, la
dupe des femmes.
Это дитя театра жило всегда как бы на сцене. Он всегда хотел
быть первым героем. Он всегда хотел играть: в карты, чужой
судьбой, собственным счастьем. Он хотел играть сотни ролей и
выступать в сотнях масок. Но в каждой роли он представлял одного
и того же пестрого Казанову в сверкающем глянце. Театром была его

жизнь, составившая из импровизированных актов комедию дель арте,
которую он всю жизнь рассказывал и пересказывал со всеми сочными
подробностями. Когда он был весел, он рассказывал, чтобы
позабавить других; когда был в нужде — чтобы других растрогать. В
конце концов в старости он собрал все рассказы в мемуарах в стиле
шаловливой комедии Бомарше «Фигаро», состязаясь с пикантными
историями Лесажа в «Жиль Бласе», чувственно светлых, как музыка
Россини, и полных двусмысленных шуток и рискованных ситуаций,
способных заполнить целую эротическую библиотеку.
Его сценой были женские монастыри Венеции и Авиньона, гарем
Константинополя, парижские салоны, лондонские игорные залы,
королевские замки Варшавы и Потсдама, парки императрицы Екатерины
Второй в Санкт-Петербурге, дом Вольтера в Ферне, бордели Вены,
виллы банкиров в Амстердаме, оперные балы Кельна и Мадрида,
хижины крестьян в Италии и России, тюрьмы многих стран, кабинеты
министров и лавки ростовщиков, жилища актрис и храмы, театральные
гардеробные и кофейни всей Европы.
Действующие лица его мемуаров — это кишение всемирноизвестных
фигур и провинциальных глуповатых масок — они охватывают все
классы и состояния, это короли и проститутки, мошенники и
герцогини, танцоры и монахини, папы и шарлатаны. Он знал весь
мир.
Он любил в любом месте: в постели, в карете, на лестнице, в
бане, на природе. Он ухитрялся любить во всех положениях: стоя,
сидя, лежа, с одной женщиной, с двумя, двое мужчин с одной
женщиной, с мнимым евнухом, со своей племянницей, со своей
собственной дочерью, со старыми подругами, встреченными тридцать
лет спустя, с десятилетней, с семидесятилетней (причем ему
придавал силы вид его обнаженной двадцатилетней подруги),
одновременно с матерью и дочерью, с проститутками и
девственницами, которых он же и лишал их девственности. Он любил
со смехом, он любил со слезами, он любил с клятвами и с
фальшивыми обещаниями, с искренними обетами и с правдивыми
словесными каскадами, на свету и в темноте, с деньгами, без
денег, для денег, а когда он не любил, он говорил о любви, и
вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон
единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью
любви, звучным гимном всему женскому роду.
Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины,
половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все
восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и
разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так
живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу,
ощущению.
Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж
и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его
мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил
все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие,
совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из
них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой
новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так
близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает
мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит
на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного
соблазнителя.
Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой
Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый
педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или
шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг,
которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет
подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец,
во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии
чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по
имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает
внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной
гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на
прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что
капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно
вернулся.
И устно и с пером в руках Казанова был великолепным
рассказчиком. Он обладал завораживающим талантом всех настоящих
эпиков: видеть все так, как будто он видит это первым, все
переживать, как будто он переживает это впервые. Именно поэтому
он шел на многие приключения: он нуждался в них только затем,
чтобы их пересказать.
Шуточные истории о тайнах, об интригах, о запутанных любовных
приключениях и сюрпризах, о масках и шпионах Казанова нашел уже в
своей родной Венеции, в ее комедиях, в волшебных кулисах которых
он вырос. Время обеда, вход в ворота, встреча в таверне, люди на
улице и в театре — все вело к увлекательным приключениям, все
запутывалось загадочным и поразительным образом, все вело к любви
и в постель, к игорному дому и к дуэли, к маскараду и бегству, и
к сожалению все ближе к полиции, к заключению, к высылке, а
иногда и к подножию виселицы.
Люди, о которых мы слишком много знаем, становятся иногда
гораздо загадочнее, чем люди, о которых мы знаем немногое.
Таинственный Казанова рассказал будто бы «все», не стыдясь ни
себя ни других. Однако, все в его рассказе сомнительно, даже там,
где он говорит правду, а ведь он почти всегда говорит именно ее.
Ничто не звучит столь неправдоподобно, как чистая правда.
Жизнь человека невозможно рассказать полностью и точно, так
как нельзя повторить ни протяженности этой жизни в пространстве и
во времени, ни климат и атмосферу бытия, ни все подробности и
ощущения. Сокращение ведет к фальши.
Роман от этого не страдает: ведь именно выдумка — его главная
ценность.
Биография же должна примириться с этим недостатком; она имеет
перед собой единичный, уникальный характер; вместо исчезнувших
правдивых реальностей она может дать лишь правдоподобный образчик
человека.
Для автобиографа время и его течение это опасные подводные
камни. Что он должен выбрать? Что существенно? Его ежедневная
головная боль или парочка континентальных войн? Впрочем, ни один

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Так иронически показывает Казанова жизнь и мир. Наивный
обманутый всегда говорит меткие сентенции. Слепой не нуждается в
правде. Заблуждающийся напрасно ищет плоды мудрости.
К началу поста Казанова хотел приехать в деревню. До того она
не должна никому выдавать его имя и его намерения. Священник дал
ему метрику Христины и опись ее приданного.
Влюбленным ехал Казанова в Венецию, решив сдержать свое
слово. Дандоло и Барбаро уже беспокоились, ведь он опаздывал на
три дня. Брагадино успокаивал их, говоря что Казанова стоит под
защитой ангела по имени Паралис.
На следующее утро Казанова решил, что лучше устроить счастье
Христины, а не жениться на ней. Старания, которые он затратил
после этого, доказывают, что он был совсем не ординарный
соблазнитель и не совсем пропащий человек.
В те десять или двадцать часов, когда он любил ее больше
себя, он хотел на ней жениться. «После наслаждения мое себялюбие
стало сильнее, чем любовь.» Представление, что можно жениться из
себялюбия, было ему совершенно чуждым.
Но ведь Христина дала залог своей любви. Бросить ее на
произвол судьбы было для него так же непосильно, как и жениться
на ней. Поэтому он должен найти ей мужа. Она была красива, имела
в деревне хорошее имя и четыре тысячи дукатов.
Он заперся на совещание с тремя своими покровителями. Ангел
Паралис повелел: доверяй каждую знакомую девушку Серенусу.
Серенус было каббалистическое имя Брагадино. Поэтому Казанова
попросил его получить у святого отца разрешение на брак во время
поста для сельской девушки. Он дал ему метрику Христины. Паралис
же разыщет ей супруга.
Богатый связями сенатор тотчас написал венецианскому
посланнику в Риме и представил это государственным делом.
Брагадино пророчествовал, что ангел Паралис определит в
супруги одного из трех друзей или Казанову. Казанова еле
удержался от смеха. Он должен поженить Христину с каким-нибудь
патрицием. Оракул приказал господину Дандоло найти для девушки
молодого, умного и красивого супруга, состоящего на службе
республики. Конечно Дандоло должен при этом следовать советам
Казановы. У него в запасе четырнадцать дней. У девушки четыре
тысячи дукатов. Брагадино радовался от сердца, что ангел Паралис
не доверил ему столь сложную задачу, и так же от сердца смеялся
над редкостными интересами ангела Паралиса.
Были ли патриции дураками? Мудрость не защищает от
сумасбродства! Мы все позволяем временами слегка нас обманывать,
особенно любезным молодым людям. А суеверия лишь меняют одежду.
Казанова передал свои заботы ангелу Паралису и трем
покровителям и использовал остаток карнавала, чтобы найти деньги.
Счастье улыбнулось. Он выиграл тысячу цехинов. Он заплатил долги.
Через десять дней из Рима пришло разрешение. Казанова возместил
Брагадино сто римских талеров, столько стоило разрешение. Ему
не хватало «пустяка»: супруга. Наконец Дандоло нашел подходящего:
милого молодого человека хорошего поведения двадцати двух лет.
Карло был писцом в морском ведомстве, сиротой и крестным сыном
породнившегося c Дандоло графа Альгаротти. Карло на приданное
хотел выкупить место писца.
Казанова не хотел сам выкупать кольцо из ломбарда в Тревизо и
вызвал туда священника с племянницей. Она обняла его как невеста.
И как только священник удалился он, несмотря на благородные
намерения, снова взял ее в постель.
Он вручил священнику папское разрешение. Христина, как наивно
объясняет Казанова своим читателям, не могла знать, что оно
выписано на другого. В ее присутствии он не решался от нее
отказаться и не хотел пока ее разочаровывать. Он дал священнику
деньги и закладную на кольцо, и занял другую комнату.
Когда на следующее утро он зашел в комнату Христины,
священник уже ушел в ломбард. Христина нежилась в постели. Так
как он хотел переубедить ее, он нежно ее обнял, «но остался
разумным», целый час борясь с собой. Она недоумевала, но была
влюблена и не противоречила. Она безропотно оделась. Дядя принес
кольцо. После веселого завтрака втроем, Христина писала под его
диктовку. Она в самом деле научилась писать. Казанова обещал
вернуться через восемь-десять дней.
Дандоло пригласил Карло на ужин. Молодые господа читали друг
другу свои стихи. Казанова курьером сообщил священнику, что
приедет с другом. Между тем он рассказал Карло, как на пути в
Местре он познакомился со священником и девушкой, на которой он
хочет жениться, если найдет место. Более он ничего не хотел
говорить молодому человеку.
За два часа до полудня они приехали к священнику. Через
четверть часа пришла Христина, обрадовавшись при виде Казановы.
Она мельком кивнула Карло и поинтересовалась, умеет ли он тоже
писать. Потом она предложила Казанове и его другу еще раз
испытать ее в новом для нее искусстве письма.
У матери Христины они увидели врача, который поздоровался с
Карло, так как был врачом его сестры. Когда Карло вышел проводить
врача, Казанова очень хвалил своего друга и называл его будущую
жену счастливой. Мать считала, что он выглядит хорошим юношей.
Казанова не хотел терять времени и просил Христину быть за
столом внимательной. По-видимому, Карло станет ей небом
назначенным супругом.
«Мне назначенным?»
«Вам! Вы будете с ним гораздо счастливее, чем со мной.»
«Представьте себе мои муки», пишет Казанова, «когда я говорил
ей это…». Он пишет о своих мучениях!
Внешне девушка осталась спокойной. А у него слезы
наворачивались на глаза!
Он увидел, что не знает сердца Христины. Он советовал ей не
возбуждать подозрений об их связи.
«Все это очень странно», ответила Христина. «Мой дядя знает?»

«Нет.»
«И если я ему понравлюсь, он захочет на мне жениться?»
«Через восемь или десять дней. Я предусмотрел все. Через
неделю ты снова увидишь меня.»
Когда Карло вернулся, она отвечала не его вопросы с
наивностью, вызывающей смех, но чаще с большим разумом.
После обеда Карло сказал, что она создана, чтобы осчастливить
принца.
Она ответила, что будет рада, если он будет достойным, чтобы
сделать ее счастливой.
Эти слова должны были обрадовать Казанову, а вместо этого
опечалили. Карло был восхищен и тотчас обнял Казанову. На
обратном пути он только и говорил о своем счастье. Он влюбленно
смеялся от радости (или от неожиданности?), когда Казанова
рассказал о папском разрешении. Так доверчивы были жертвы интриг
Казановы, именно нехватка недоверчивости превращала их в жертвы.
Когда Казанова снова приехал в деревню, он советовал
Христине, как держать себя с будущим мужем, его сестрами и
теткой. Покраснев, он говорил, что мужу надо оставаться верной, и
с некоторым стыдом просил прощения за то, что соблазнил ее.
«Когда вы обещали мне жениться, вы уже тогда хотели оставить
меня?»
«Клянусь, нет.»
«Поэтому вы меня не обманули. Я благодарна за то, что вы
нашли мне мужа. Что я должна сказать вашему другу в свадебную
ночь?»
«Карло достаточно деликатен, чтобы не задавать таких
вопросов. Но все же скажите, что у вас не было любовников: все
девушки так делают. Даже опытные обманываются в этом.»
«Обними меня в последний раз», просила она. Он не решился.
Они были одни. Его добродетель была слаба.
Тогда она сказала: «Не плачьте, милый друг. На самом деле
меня это не трогает.»
Тогда он снова засмеялся.
Карло пригласил его на свадьбу. После некоторого колебания он
пришел, гордый своим делом, но также ревнуя и завидуя. На
свадьбе, увидев ее, он заплакал. В сельском наряде она была
очень красива. Карло выказывал благодарность. Казанова
подчеркивал, что он не при чем, а в воспоминаниях продолжает
скромным тоном: «Для меня настоящая радость — приносить счастье
людям.»
На утро после свадебной ночи Карло обнял его. Христина перед
всеми протянула ему руку и сказала: «Господин Казанова. Я
счастлива, и рада благодарить вас.»
Господин Брагадино весело смеялся над этой свадьбой. «Весьма
ученый господин сделал сотню как глубоких, так и абсурдных
рассуждений об этом брака. Я смеялся про себя; только я владел
ключом к тайне, только я видел весь комизм.» Так пишет юморист.
Как Руссо мечтал о «дитя природы», так Казанова мечтал о
чарах наивной сельской девушки. Через некоторое время он снова
увидел Христину в венецианском костюме, ее черные волосы покрывал
белый напудренный парик, она уже говорила на венецианском
диалекте и показалась ему гораздо менее прелестной. Через год
после свадьбы она родила сына. При встрече она рассказала
Казанове, Карло признался, как кто-то сообщил ему, что два дня
подряд она оставалась наедине с Казановой. Она считала Карло
ангелом. Казанова называет его порядочным человеком и через
двадцать пять лет берет у него взаймы.
Как богатый молодой господин едет Казанова на площадь святого
Марка. Локоны белы от пудры. Шпоры, кольца и глаза сверкают.
Платье пестро. Во всех карманах звенят дукаты. Он проигрывает и
выигрывает во всех казино. Он спит с танцовщицами, графинями,
деревенскими девушками. Он маг в палаццо Брагадино. Три
влиятельных покровителя балуют его как собственного сына.
Таков он в двадцать три года: игрок понарошку, домашний
колдун, гуляка с литературными интересами, добродушный
соблазнитель, опьяненный сладострастием. Он нравился молодым
девушкам и большим господам. Он нравился и самому себе.
Только его проделки становятся все сомнительней, пока две
выходки не переполняют чашу.
Осенью 1747 года Теньоло де Фабрис ввел его в сельское
семейство, где все любят карты и женщин и каждый устраивает
проделки каждому. Кто не смеется над тем, что постели
разваливаются и появляются призраки, что девушек кормят
вспучивающими сахарными пастилками, того называют педантом. Эти
шутки заходят слишком далеко, так по крайней мере считает старый
Казанова.
Грек — торговец овощами, в лучшие года звавшийся Деметрио, у
которого Казанова увел хорошенькую горничную (еще одна горничная
в донжуанском списке Казановы!), тайком подпилил доску над
грязной канавой на излюбленном пути Казановы. Казанова с
несколькими молодыми женщинами по уши оказался в нечистотах. Их
вытаскивали крестьяне. Его вышитый по новейшей моде наряд,
кружева, чулки были безнадежно испорчены. Но когда девушки еще
подавленно молчали, он уже смеялся, чтобы не прослыть педантом.
Деньгами и угрозами выявив зачинщика, он долго думал над
достойной отплатой, пока не устроил его ложные похороны. После
полуночи он прокрался на кладбище, выкопал недавно погребенного
мертвеца, и не без труда, как он говорит, охотничьим ножом
отрезал мертвую руку до плеча.
Боялся ли он? Но ради своей чести он стократно рисковал
жизнью. Этот нежный юноша, которого каждое расставание, каждое
тонкое чувство доводило до слез, в ярости мог превозмочь свои
недостатки. Тогда он не боялся ни мертвецов, ни призраков. Однако
Густав Гугитц замечает, что Казанова совершенно не страшится
заимствовать эту историю из седьмой новеллы Антофранческо
Граццини.
На следующий вечер с мертвой рукой под мышкой он тайно
прокрался под кровать грека и стянул с него одеяло. Когда грек со
смехом сказал, что не верит в привидения и снова натянул одеяло,
то через пять минут Казанова повторил трюк. Грек потянулся за
рукой, утаскивающей одеяло, Казанова подсунул руку мертвеца, за
которую грек смеясь ухватился, тогда Казанова резко выпустил руку

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«Девственницу», имел красивую жену и литературных врагов. Зорзи
написал тогда комедию, которая по его мнению была освистана в
Венеции коварством аббата Пьетро Кьяри, придворного поэта герцога
Модены и сочинителя для театра Сан Анджело. Поэтому Зорзи
набрасывался как враг и преследователь на все сочинения Кьяри, а
пьесы и романы Кьяри были тогда распространены широко и часто
переводились; Кьяри был в венецианском театре врагом и преемником
Гольдони.
Казанова чувствовал, что легко стать приверженцем Зорзи, у
которого был выдающийся повар и милая жена. Мария Тереза Дольфин
Зорзи и ее муж долго переписывались с Казановой. Одно из писем
госпожи Зорзи 1757 года напечатано в четырнадцатом томе
воспоминаний Казановы — «Письма женщин Казанове», издательство
Георг Мюллер, Лейпциг и Мюнхен, 1912. Это письмо, как и еще одно
(не напечатанное) письмо Зорзи, адресованного господину Паралису,
у г. Балетти, итальянского актера, улица Львенка, Париж. Паралис
было каббалистическое имя Казановы и его гения. Письмо подписано:
Ваша возлюбленная служанка.
Зорзи оплачивал клакеров, которые без пощады, без смысла и
понимания освистывали пьесы Кьяри написанные свободным стихом.
Одна такая сатира находится в архиве Дукса. Даже в 1797 году
Казанова сделал выпад против Кьяри в своих «Письмах к Снетлажу».
Из-за Кьяри врагом Казановы стал также Антонио Кондулмер,
совладелец театра Сан Анжело, так как после провалов Кьяри
театральные ложи можно было продать лишь задешево. Кроме того,
Кондулмер ухаживал за женой Зорзи, пока Казанова не завладел всей
ее благосклонностью.
Антонио Кондулмер ди Пьетро, кроме того, был врагом Гольдони,
хотя и посвятил ему свою пьесу «Близнецы из Венеции», и был
членом Совета Десяти (который, вообще говоря, состоял из
семнадцати членов: десяти собственно советников, шести советников
дожа и самого дожа). Как советник дожа 15 февраля 1755 года
пятидесятитрехлетний Кондулмер стал «красным инквизитором» на
восемь месяцев. Кондулмер, который считался маленьким святым,
потому что каждое утро плакал перед распятием на мессе в Сан
Марко, был ростовщиком, игроком, бабником, говорит Казанова.
Между тем стал известен большой альянс между Францией и
Австрией, продолжавшийся потом сорок лет. Кауниц, Помпадур и
Бернис имеют в этом наибольшие заслуги. Бернис в 1757 году стал
министром иностранных дел.
Через девять месяцев после отъезда из Венеции Бернис, как
рассказывает Казанова, поручил ему продать казино и передать
выручку Марии Маддалене. Только сладострастные книги и картины
надо было переслать в Париж Бернису.
Теперь у Маддалены и Казановы не было казино. У нее было
около двух тысяч цехинов и драгоценности, которые она позднее
продала, чтобы купить пожизненную ренту. Игорную кассу она отдала
Казанове для совместного владения, он сам имел в ней три тысячи
цехинов. Маддалена и Казанова виделись лишь у разговорной
решетки. Сверх того она тяжело заболела и отдала ему на
сохранение шкатулку со всеми алмазами, письмами и
предосудительными книгами. Катарина пришлось писать за нее, и
письма были его единственным утешением. Оба плакали. Он любил ее
как «богиню».
Он обещал и ей тоже жить в Мурано до ее выздоровления.
Посланница Лаура устроила ему дешевое жилище у одного старика и
прислала дочь Тонину, прелестного ребенка пятнадцати лет, в
качестве домохозяйки. Он тотчас решил, что не зайдет так далеко,
как, очевидно, желает мать. Тонина принесла письмо Катарины, она
писала, что у Маддалены лихорадка. Когда Тонина вечером накрыла
стол, он попросил поставить второй прибор, так как хотел, чтобы
она составила ему компанию. «Я сам не знаю, почему, собственно, я
так делал: у меня не было… никаких задних мыслей…»
Когда он смотрел, закрыта ли входная дверь, то пришлось
пройти через прихожую, где в постели лежала Тонина и спала или
делала вид, что спит. Ему было тридцать, ей пятнадцать. Он понял
величину своего горя по собственному равнодушию к этой красивой
девушке в постели. Он давал ей ежедневно цехин на обед, она
экономила от него три четверти. Она целовала ему руки, а он
остерегался обнять ее, чтобы не засмеяться и не унизить своей
боли.
Вечером он позвал ее, чтобы дать письмо, которое надо было
доставить ранним утром, она пришла в нижней юбочке. Невольно он
сказал себе, что девушка очень красива. Мысль о том, как она
легко могла бы его утешить, огорчила его. Его страдание было ему
дорого. Тонина не была лекарством. Он решил попросить Лауру о
менее соблазнительной домоправительнице, но он был слаб и не
хотел, чтобы Тонина была наказана за его слабость.
Пятнадцать дней ждал Казанова сообщения о смерти Марии
Маддалены. Во вторник на масляницу Катарина написала, что Мария
Маддалена получила последнее причастие и у нее нет больше сил
читать его письма. Он писал письма и плакал, оставаясь весь день
в постели. Тонина ухаживала за ним и покинула его только к
полуночи. Утром он получил письмо Катарины, доктор дает Маддалене
только пятнадцать дней жизни. Он боялся сойти с ума; Тонина
умоляла его на кончать с собой от горя. Весь день она осушала его
слезы.
Он написал Катарине, что не сможет пережить смерть Марии
Маддалены. Как только она выздоровеет, он ее похитит, а иначе
умрет. У него есть четыре тысячи цехинов, алмазы Маддалены стоят
шесть тысяч. С этим они могли бы жить в Европе всюду. Маддалена
ответила через Катарину: она согласна. Так обманывались оба в
честных убеждениях, и оба выздоровели. Вскоре он шутил над
наивными речами Тонины.
В конце марта Маддалена написала, что думает на пасху
покинуть больничную комнату. Он ответил, что останется в Мурано,
пока не увидит ее у решетки и не договорится о похищении.

Уже семь недель Брагадино не видел его, он, вероятно,
тревожился. Без плаща Казанова поплыл в Венецию; там он надел
домино. Он провел сорок восемь дней в комнате, в слезах и в горе,
много дней без еды, много ночей без сна. Юная девушка, мягкая как
ягненок, влюбленная в него и, чтобы ему понравится, готовая
провести всю ночь в кресле возле его постели, ухаживала за ним,
несмотря на свои пятнадцать лет, как мать, ни разу не поцеловав
его, не раздевшись в его присутствии. Он вел борьбу сам с собой.
Ныне победитель был горд. Ему лишь не нравилось, что никто не
поверит в эту победу, ни Катарина, ни Мария Маддалена, ни Лаура.
В «Истории моего побега» Казанова пишет: «В марте месяце 1755
года я снял квартиру в доме одной вдовы. Настоящая причина, по
которой я покинул палаццо Брагадино, заключалась в желании стать
соседом одной женщины, которую я любил».
Однажды Казанова получил анонимное письмо. Вместо того, чтобы
наказать аббата Кьяри, пусть он лучше подумает о себе, ему грозит
непосредственная опасность. Казанова же угрожал отколотить Кьяри
из-за его романа.
В это время с ним познакомился некий Жан Баптист Мануцци. Он
был продавцом драгоценных камней, шлифовщиком алмазов и шпионом
государственной инквизиции. Он вызвался устроить кредит на алмазы
Казановы, посещал его, смотрел книги, особенно манускрипты о
магии, как-то пришел позднее обычного и уверял, что некий
покупатель, которого он не мог назвать, хотел бы уплатить
Казанове тысячу цехинов за пять книг о сношениях с элементарными
духами, но он сперва хочет убедиться, подлинные ли они. Мануцци
обещал, что вернет их в двадцать четыре часа, и уверял на
следующий день, что незнакомец считает их фальшивыми. Лишь
позднее Казанова узнал, что Мануцци носил их секретарю инквизиции
и донес на него, как на колдуна.
Мануцци следил за ним по приказу инквизиции. Его первое
сообщение было от 11 ноября 1754 года:
«Говорят, что он литератор; но, прежде всего, он обладает
гением интриги; он втерся к Его превосх. Зуану Брагадино в Санта
Марино и стоил ему многих денег; он съездил в Англию и в Париж,
где появлялся в обществе кавалеров и женщин, от которых получал
запретные выгоды; его обычаем было всегда жить за чужой счет…
он любил распутство… он игрок. Он знает патрициев, иностранцев
и людей любого сословия. В настоящее время он посещает Его
превосх. Бернандо Менно, с которым почти всегда вместе. Его
превосх. Бенедето Пизани говорил мне, что Казанова «iperbolano»
(хвастун). Он вытянул из его превосх. Зуане Брагадино много
денег, ибо заставил его верить, что станет «ангелом света», и
Пизани удивлен, что человек играющий важную роль в политических
кругах, используется таким аферистом. В настоящее время Казанова
посещает кафе Менегаццо, и его содержатель Филиппо говорил мне,
что этот самый Казанова ведет много разговоров с Его превосх.
Марком Антонио Зорзи, Бернардо Меммо и Антонио Брайда; он также
думает, что они готовят сатиры на аббата Кьяри. Филиппо узнал
все, когда сервировал кофе Его превосх. Антонио Кондулмеру,
защитнику Кьяри, в Боттеда Баттинелли».
Следующие рапорты от 16 и 30 ноября 1754 года заняты лишь
литературными раздорами. Мануцци, похоже, забыл свою жертву.
Только четыре месяца спустя, 22 марта 1755 года, посылает он
новый рапорт, очевидно побуждаемый Кондулмером, который уже с 15
февраля был красным инквизитором.
«Сильвестро Бонкузен, содержатель отеля, который знает
Казанову, сказал мне, что после того как тот снял рясу, он был
виолончелистом в Германии, служил в бюро адвоката Марко да
Лецце… и что он не знает, какой религии Казанова принадлежит…
Дон Джованни Батта Цинни из церкви Сан Самуэле, друг Казановы,
сказал мне…, что считает Казанову готовым ко всему, кроме
шулерства; что он без зазрения совести знакомится с иностранцами,
чтобы приводить их играть с патрициями. Цинни сказал мне, что
дружба Казановы с Зорзи и братьями Меммо идет от того, что все
они философы одного сорта. Я нажал на него, чтобы он объяснился
лучше. Он признался, что они большие эпикурейцы… Я затратил
много стараний, чтобы добыть эти сведения».
После длительного молчания рапорты Мануцци от 17, 21 и 24
июля довели его жертву до краха. Сообщение от 17-го говорит о
магических искусствах Казановы, которого Бернандо Меммо по
«Млечному пути ввел в религию адептов». Проклятым надувательством
розенкрейцеров и «ангелов света» он заколдовал других патрициев,
чтобы вытаскивать из них деньги… У него много знакомств среди
иностранцев и благородных молодых людей; он посещает
многочисленных молодых девушек, женщин и дам другого света, что
дает ему возможность развлекаться на все лады… За несколько
дней он проиграл в Падуе более шестидесяти цехинов. Мне сообщил
Джакомо Капаль и некий Чезарино, игрок в фараон, что в
понедельник вечером в таверне «Роланд-триумфатор» Казанова читал
атеистическую поэму на венецианском диалекте, над которой он
сейчас работает. Я не думаю, что можно хуже относиться к религии
или думать о ней; Казанова считает всех, кто верит в Иисуса,
придурками. Кто бы не говорил с Казановой, находят неверие,
дерзость, бесстыдство и распутство в таких количествах, что
содрогаются».
20 июля 1755 года объявляется короткий приказ: «Мануцци
должен напрячься, заполучить и доставить эту поэму!»
Мануцци не смог это сделать. В сообщении от 21 июля 1755 года
он пишет: «У него множество дурных книг, а внутри стенной ниши
редкие предметы, и среди прочих разновидность кожаного фартука,
который носят люди в так называемых ложах, зовущие себя
каменщиками.»
Казанова в мемуарах не упоминает об этих атрибутах масонства.
Все сошлось в этом злосчастном месяце, чтобы уничтожить его.
Мать братьев Андреа, Бернандо и Лоренцо Меммо обратились к
старому рыцарю Мочениго, дяде Брагадино, что не могут больше
выносить Казанову-совратителя и его племянника. Госпожа Меммо
обвинила Казанову, что он совращает ее сыновей атеизмом. Если
вмешаются святейшие власти, то Казанова тотчас может кончить
аутодафе.
Андреа Меммо, сенатор, падуанский провведиторе (правовед),
посол в Риме, потом в Константинополе, вольнодумец, бонвиван,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанова снял сельский домик за Мадлен, называвшийся «Пти
Полонь», Маленькая Польша. Он стоял на небольшом холме, рядом с
королевской охотой, позади садов герцога Грамона. Там были два
сада, простиравшиеся террасообразно, три большие комнаты, широкая
конюшня, прекрасный подвал, баня, чудесная кухня. Владелец
Маленькой Польши звался «королем масла», причем так и
подписывался, потому что Людовик XV однажды останавливался у него
и хвалил его масло. Он оставил Казанове превосходную кухарку,
«жемчужину» мадам Сен-Жан. Казанова приобрел доброго кучера, две
красивые коляски, пять лошадей, конюха и двух лакеев.
Тогда же через графа д’Эргвиля он познакомился с графиней дю
Румен. Она была скорее мила, чем красива, царственно сложена, ее
любили за кротость, искренность и любезность к друзьям. Она
запрашивала оракула Казановы гораздо чаще госпожи д’Урфе.
Казанова любил ее, но не отваживался на объяснение.
Когда венецианец Реццонико стал папой Клементом XI, он дал
Бернису сан кардинала. Людовик XV дал Бернису берет и двумя днями
позже выслал в Суассон. Такова дружба королей. Казанова потерял
своего лучшего покровителя.
У госпожи д’Урфе тогда появилось желание познакомится с Жан
Жаком Руссо. Она посетила его с Казановой в Монморенси под
предлогом дать ему ноты для копирования, что он делал
превосходно. Ему платили вдвое другого копииста, но он
гарантировал безошибочную работу. На это он тогда жил.
«Мы нашли человека», пишет Казанова, «простого и скромного
вида, говорившего разумно, но в общем не выделявшегося ни как
личность, ни духом. Руссо показался нам любезным человеком, но,
тем не менее, не обладавшим изысканной вежливостью хорошего
общества, поэтому госпожа д’Урфе нашла его неотесанным. Мы видели
также женщину, с которой он жил, на виду у которой мы говорили.
Но она едва бросила на нас взгляд. Когда мы ушли, удивительное
поведение философа стало веселой темой наших разговоров.»
С некоторого времени различные спекуляции духа занимали
Казанову, словно против его воли. Этот типичный прожектер
восемнадцатого столетия хотел ради разнообразия вложить
собственные деньги в большой проект, а именно основать фабрику,
печатающую шелковую материю с красивыми рисунками, которую
получали в Лионе лишь медленным и трудным методом ткачества. Он
надеялся дешевыми ценами добиться большого торгового оборота. Он
обладал всеми необходимыми химическими знаниями и достаточными
средствами, чтобы достичь предпринимательского успеха. Со знанием
дела он следовал схожим экспериментам Сен-Жермена и посетил
знаменитую мануфактуру в Аббевиле. Он связался с одним из
технических и коммерческих специалистов, которого сделал
директором фабрики.
Он сообщил проект принцу Конти, который воодушевился и обещал
как свою защиту, так и все желательные налоговые скидки. Это
имело решающее значение. В округе дю Тампль он снял большой
красивый дом за тысячу талеров в год.
Enclos du Tample был известным убежищем злостных должников,
которые при некоторых условиях могли жить здесь нетревожимые
юстицией, это было «привилегированное местечко». Торговцы были
там свободны от всех сборов в пользу своих товариществ и
ремесленников и поэтому теснились в лавках. Весь Париж шел сюда,
чтобы купить подешевле и достать товары, которые из-за запретов
на ввоз или других препятствий негде было больше взять.
Принц Конти, который жил там в качестве великого приора
Франции, был судьей этого округа, он был также любителем
удовольствий.
Дом Казановы состоял из большого зала для работниц, помещения
склада, множества спален для служащих и красивых жилых комнат для
них же. Он определил на службу врача, взяв его управляющим
складом, который переехал со всем семейством. Он нанял четырех
слуг, служанку, вахтера и бухгалтера, смотревшего за двумя
писцами. Директор определил на службу двадцать набожных и очень
милых девушек, которые должны были красить материю. Казанова
привез на склад триста кусков тафты и камлота. Он все оплатил
наличными. Он рассчитывал, что за год до начала продажи
израсходует около трехсот тысяч франков, и надеялся на годовой
доход по крайней мере в двести тысяч.
Конечно, эта фабрика могла разорить его, если бы он не нашел
сбыта. Меньше, чем за месяц, он израсходовал шестьдесят тысяч
франков на обстановку дома. Недельные траты достигли двенадцати
тысяч.
Литераторы во Франции восемнадцатого века нередко становились
промышленниками или филантропами, например, Вольтер или Бомарше.
С удовольствием Казанова обходил свой гарем: двадцать
отборных симпатичных фабричных работниц, которые зарабатывали в
день лишь по двадцать четыре су. Манон Балетти из-за этого очень
серьезно злилась на него, хотя он уверял, что ни одна из девушек
не ночует в доме.
Казанова как фабрикант — это должно было кончиться гаремом из
работниц, индустриальной опереттой! Увы, это кончилось
банкротством.
Фабрика чрезвычайно повысила его чувство собственного
достоинства.
В эти парижские годы Казанова вел прямо-таки княжескую жизнь.
Однако его расточительство ежедневно приносило ему новые
трудности. Его фабрика страдала от всеобщего недостатка денег во
Франции из-за несчастливой Семилетней войны. Четыреста
покрашенных кусков скопилось на складе. Вплоть до заключения мира
он не мог их продать, но мир казался дальше чем бы то ни было.
Ему грозило банкротство. По необходимости он написал Эстер, не
захочет ли ее отец стать совладельцем. Хопе ответил, что
перекупит фабрику и выплатит ему половину дохода, если Казанова
переведет ее в Голландию. Но Казанова любил Париж.
Больше, чем вся Маленькая Польша с пышными пирами для маркиз

и для ветреных девушек, стоили ему его маленькие работницы, чего
никто не знал. Они разорили его. При его потребности к
разнообразию двадцать соблазнительных парижанок были опасным
подводным камнем. Любопытный до каждой и не обладая терпением, он
вынужден был слишком дорого платить каждой за ее благосклонность.
Пример первый послужил всем образцом, чтобы требовать деньги,
украшения, мебель и маленький домик. Его влюбленность длилась
едва ли неделю, чаще три-четыре дня. Следующая всегда казалась
самой лучшей. Как только он желал новую, он больше не смотрел на
другую, но всегда удовлетворял ее притязания, и она уходила
прочь.
Манон Балетти мучила его ревностью. Она по праву не могла
понять, говорит Казанова, почему он все оттягивал женитьбу, если
ее действительно любит. Она обвинила его в обмане.
Ее мать Сильвия умерла от свинки на руках у Казановы. За
десять минут до кончины она указала ему на Манон. Он совершенно
искренне обещал ей жениться. «Судьба решила иначе.» К Сильвии он
испытывал самую задушевную дружбу, он считал ее возвышенной
женщиной, ее доброе сердце и нравственная чистота заслужили
уважение всех. Он три дня оставался с семейством и делил их горе.
Подруга Тиретты тоже умерла от мучительной болезни. За четыре
дня до этого, поддавшись попам, она прогнала его с кольцом и
двумя сотнями луидоров. Месяц спустя Казанова дал ему
рекомендацию к Хопе в Амстердам, который отправил его на корабле
в Батавию. Там Тиретта затесался в заговор и должен был бежать. В
1788 году Казанова слышал от родственника Тиретты, что он богачом
живет в Бенгалии.
Казанова, похоже, имел интимную связь с любовником герцога
Эльбефа, одна из заметок в замке Дукс гласит: «Моя страсть к
любовнику герцога Эльбефа. Педерастия с Базеном и его сестрой.
Педерастия с Х в Дюнкерке.»
Не исключили ли издатели Шютц и Лафорг некоторые описания
гомосексуальных приключений Казановы?
В издании Шютца такая история рассказывает о молодом русском
Лунине, любовнике секретаря кабинета Теплова, который был
знаменит тем, что мог совратить всех мужчин, и попробовал свои
чары на Казанове в присутствии парижанки Ла Ривьер, которая
разъединила соперников. Казанова рассказывал ей, что воспринимал
Лунина как провокатора, потому что он показывал свою белую грудь
и вызывал дам на соперничество показывать свои груди, от чего она
отказывалась, юный русский при этом весьма определенно доказал
Казанове свою симпатию, Казанова ответил в той же манере, и «они
поклялись друг другу в вечной любви и верности.»
С другой стороны, князь де Линь после чтения рукописи первых
двух томов мемуаров, упрекал Казанову: «Над третью этих
прелестных двух томов, дорогой друг, я смеялся, треть возбудила
во мне похоть, треть — задумчивость. За две первые части вас
будут бешено любить, последней частью — восхищаться. Вы любили
Монтеня. В моих устах это чрезвычайная похвала. Вы убедили меня
как искусный «физик» и превзошли — как глубокий метафизик, но вы
разочаровали меня как боязливый антифизик [то есть,
гомосексуалист] и показали себя менее достойным своей страны.
Почему вы отказали Исмаилу, пренебрегли Петронио и стали,
наконец, счастливы, лишь когда узнали, что Беллино — девушка?»
(Письма князя, без даты — «Труды», 1889.).
В начале ноября за пятьдесят тысяч франков он продал часть
своей фабрики некоему прядильщику, который за это взял часть
покрашенного материала, за счет торгового товарищества
организовал экспертизу и через три дня перевел деньги. Ночью врач
и управляющий складом вскрыли сейф и исчезли. Это было тем более
тяжко, что обстоятельства Казановы были уже «в беспорядке».
Прядильщик через суд потребовал вернуть пятьдесят тысяч и объявил
договор расторгнутым. Торговец, который поручился за врача, был
банкротом. Прядильщику через конфискацию отошел весь склад, а
также Маленькая Польша короля масла, лошади, коляски и другое
имущество Казановы.
Казанова уволил рабочих и слуг, и конечно работниц — большая
экономия! Cобственный адвокат предал его, не опротестовав
денежного начета прядильщика и не послав ему два других судебных
решения об оплате, так что внезапно его арестовали за неявку в
суд.
В восемь утра он был арестован на улице Сен-Дени в
собственной коляске, один полицейский сел к нему, другой к
кучеру, третий встал сзади, так они доставили его в тюрьму
Фор-Левек.
Через два дня Казанова вышел на свободу и уехал в Голландию.
8 июня графиня Габриель дю Румен пишет «господину де
Сенгальту» в ответ на письмо Казановы, которое ей передал
Балетти, она огорчена, что предательство, вызванное историей с
векселями, не позволяет ему вернуться в Париж. Ее адвокат,
обладающий разумом и многими знаниями, уверял, что сто луи могут
выкинуть эту историю из памяти света. Она сожалеет, что не может
достать ему этих денег, но не мог бы он собрать их у своих
должников в Париже? Когда с этим делом будет покончено, он сможет
безбоязненно возвратиться. Справедливость всегда ближе, когда вы
рядом. Он должен спросить оракула о совсем деле и все чувства
говорят ей, что он выиграет. (Том XIV, Георг Мюллер «Письма
женщин Казанове»)
В актах торгового суда и парламента находятся и другие жалобы
на Казанову от нетерпеливых кредиторов или бедняг, попавшихся на
его фальшивых векселях. Среди его обычных сотоварищей по векселям
находятся фейерверкер Геновини, художник Франческо Казанова, оба
Балетти, отец и сын, имя директора монетного двора в Париже
Мореля-Шательро и имя экс-иезуита, короткое время наставлявшего
Казанову, Анри де ла Айе.
Действительно, Казанова через несколько лет после этого
события приезжал в Париж, но всегда лишь на короткое время.
Успокоил ли он своих кредиторов? Заплатила ли за него графиня дю
Румен или маркиза д’Урфе?
Во всяком случае в мемуарах Казанова рассказывает, как
начальник тюрьмы Фор-Левек сообщил ему, что надо заплатить
пятьдесят тысяч франков или найти поручителя на эту сумму, чтобы
освободиться.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

на край могилы. Он излечился благодаря заботам женщины, которую
ни он, ни хозяин, ни врач не звали, и которую не знал никто.
В гостинице он встретил паломника, около двадцати пяти лет,
небольшого и хорошо сложенного, и красивую паломницу с распятием
в шесть дюймов в руках. Паломника звали Бальзамо. Десять лет
спустя Казанова видел его в Венеции; его звали Калиостро или граф
Пеллегрини и красивая женщина все еще была с ним. Казанова
посоветовал ему ехать в Рим, где его заключили в тюрьму, а его
жену заперли в монастырь. Казанова описал Калиостро в памфлете
«Soliloque d’un penseur» («Одинокие размышления мудреца»), Прага,
1786.
Маркиз д’Аргенс, друг Фридриха II, подарил Казанове свои
сочинения и не советовал ему писать мемуары. Правду нельзя
высказать. Казанова знал, что правда — это центральная проблема
мемуаристов, да, вероятно, и всей литературы.
На пути в Марсель он въехал в замок Анриетты и узнал, что она
уже шесть месяцев находится в Аи и ей он обязан сиделкой, которую
узнал в замке. Он написал ей, она ответила, обещала писать и
объяснила, что он ее видел и не узнал, потому что она располнела.
Она потребовала, чтобы он письменно рассказал свою жизнь, она
сделала то же, он получил от нее сорок писем. В Дуксе не найдено
ни одного.
Анриетта, «племянница» в Марселе, граф де ла Перуз, Рамберти
в Турине — все говорили ему, что он постарел. Ему было сорок пять
лет. В Турине он собрал подписчиков на свои «Confutazione»,
получил три тысячи франков подписных сборов и велел отпечатать
это сочинение в Лугано у доктора Аньели тиражом в 1200
экземпляров, работая над корректурой по десять часов ежедневно;
он хотел не столько получить деньги за книгу, сколько с ее
помощью завоевать прощение инквизиторов Венеции. У него была
тоска по дому, как у швейцарца, он устал от Европы. Везде его
преследовали полиция и кредиторы. Отовсюду он бывал выслан и
везде был заключен. Он тосковал по родине, по венецианской
лагуне, по чувственным девушкам, по остроумным господам. Он видел
в Венеции земной рай. После четырнадцатилетней ссылки он хотел
милости. Он должен был ждать еще пять лет — и терпеть нужду. С
его большими успехами было покончено, покончено с его блеском,
покончено с его счастьем. Даже с лошади он упал, раны
кровоточили, с той поры он больше не ездил верхом. Везде он
встречал мошенников, которые брали его в кассу и надували
(kujonieren). Всю жизнь Казанова был любимцем трех
интернациональных групп: танцовщиц, высшей аристократии и
мошенников. С помощью Берлендиса, венецианского резидента в
Турине, Казанова официально послал свое сочинение в инквизицию.
Она приказала Берлендису строго следить за Казановой. В Турине у
него не было больше ни одной любовной связи. Он читал. Он читал,
не любя.
Он опускался все ниже. Он поехал в Ливорно с «фантастической
идеей». Он хотел помочь завоевать Константинополь флоту русского
адмирала графа Орлова, «тогда он, вообще говоря, не знал, чем
должен жить», как два года спустя он написал князю Любомирскому.
И баронесса Ролль, которую он встретил в Лугано, уверяла его,что
он стареет; ужаснувшись, он подавил всякое желание к ней. Он был
обречен идти от разочарования к разочарованию. Граф Марулли и
господин да Лолио, когда-то друг Дзанетты, оклеветали его перед
Орловым, и адмирал не захотел больше знать о нем. В Неаполе один
англичанин вызвал его на соревнование в плавании. Он проиграл. Он
выпрашивал у князя Любомирского какую-нибудь должность в Польше,
но словно говорил с глухим.
Во Флоренции он искал должность секретаря, но напрасно. Он
хотел в покое заниматься литературой. Но пришел молодой Морозини
из Венеции, заплатил за старого господина и вовлек его в
водоворот удовольствий. Потом пришли Зановиц, Дзен и Медини,
молодые и старые плуты, обобрали лорда Линкольна на двенадцать
тысяч стерлингов и все четверо были высланы из Флоренции:
Зановиц, Дзен, Медини и Казанова. Казанова кричал, особенно в
мемуарах, что с ним поступили несправедливо.
Он начал повсюду занимать небольшие суммы и все меньшие
суммы. У нищенствующего актера, который был парикмахером и звался
графом де л’Этуаль, он увел женщину, легендарную англичанку
Бетти, школьную подругу Софи Корнелис. В Неаполе Он стал
подыгрывать шулерам Гудару и Медини, с которыми рассорился,
причем с Медини он дрался на дуэли дважды и трижды. От Агаты он
получил назад серьги, которыми когда-то отплатил ей за ее
преданность. Агата устроила ему возлюбленную — Каллиену. Он сам
отмечает повторение реальности или сюжетных поворотов. «Это было
четвертое приключение такого вида.» Его сексуальные страдания
были непереносимы. «Мне было сорок пять лет, я все еще любил
прекрасный пол, хотя с меньшим огнем, у меня было больше опыта и
меньше мужества к дерзким предприятиям; так как я все больше
выглядел как папа, чем как юноша, то считал себя имеющим все
меньше прав и выдвигал притязания все незначительней.»
В 1771 году он покинул Рим, еще раз решив начать новую жизнь.
После тридцати лет бешеной радости он устал от удовольствий. У
него больше не было денег. Его старый друг и покровитель Барбаро
тоже умер. Он отказался от всякой роскоши. Это был злой счет от
жизни. Тем не менее он никогда не был профессиональным
соблазнителем. Этим он чванился. Но как странен и как
отвратителен его сексуальный порыв, желания стареющего плута. В
Неаполе или Салерно он встретил свою настоящую дочь Леониду; она
была замужем за импотентом после импотента-друга, герцога де
Монталонна, который уже умер. Маркиза хотела ребенка: Казанова
любил свою дочь раз, второй, третий, она родила мальчика, он
позже видел его, это был красивый юноша.
В Риме он посетил Бернис и ее подругу, княгиню Сан-Кроче, в
которую Казанова влюбился; он однако не решился сказать ей это
или показать, в то время как княгиня одевалась и раздевалась

перед ним, как перед слугой, и, вероятно, у него был шанс.
И в конце своих мемуаров, почти в пятьдесят лет, он снова
встретил в Триесте Ирену, дочь графа Ринальди, которую он
когда-то лишил девственности; у нее была дочь девяти лет, которая
очень ему нравилась и позволяла ласкать себя; девятилетнюю
девочку у него увидел также другой любитель детишек, барон
Питтони, и тоже выпросил себе посещение малышки и ее матери. И
мемуары Казановы кончаются стилистически выдержанно: «Ирена
покинула Триест с труппой, три года спустя я снова нашел ее в
Падуе с дочерью, которая стала прелестной и с которой я
возобновил нежные отношения». Но и отвратительный, опускающийся,
стареющий развратник — тоже Казанова и тоже принадлежит картине.
Он тоже подданный Эроса.
Эти последние годы перед возвращением в Венецию и годы после
второго бегства из Венеции были каруселью страданий, мук,
разочарований, унижений и литературных попыток. В Пизе ему
пришлось продать крест ордена Золотой Шпоры. В Риме он стал
членом академии «Неплодовитых». В Болонье он издал памфлет против
двух памфлетов болонских профессоров, из которых один называл
uterus животным, а другой ему оппонировал. Он напечатал это в
1772 году, речь шла о психофизических проблемах дам. Во Флоренции
он перевел «Илиаду» итальянскими стихами. Другая брошюра, которая
утеряна, стала причиной двадцатишестилетней переписки с Пьетро
Дзагури и является основным источником сведений о последних годах
жизни Казановы. Дзагури два года подряд добивался помилования
Казановы. По его совету Казанова приехал в Триест, чтобы быть
совсем близко к Венеции. Там он исполнял определенную агентурную
службу для венецианского правительства и работал над польской
историей: «Istoria delle turbulente della Polonia della mocte di
Elisabetta Petrowna fino alla pace fra la Rusia el a Porta
Ottomana…», Герц, 1774, 3 тома. Сочинение должно было состоять
из семи томов, но другие тома из-за разногласий между автором и
издательством не вышли. Из переписки Казановы (изданной
Мальменти) следует, что он окончил труд еще в 1771 году.
В Триесте Казанова жил экономно, у него не было денег, только
пятнадцать цехинов дохода из Венеции от двух его друзей.
Венецианский консул в Триесте поддерживал усилия больного
ностальгией Казановы. Наконец Казанова получает охранное письмо
от 3 сентября 1774 года, которое разрешает ему свободное
возвращение в Венецию. 14 сентября он сходит на берег в Венеции.
На этом столь интересном месте Казанова прерывает свои
воспоминания в двенадцатом томе.
Его радость была чудовищной, как и его разочарование. Самым
худшим было то, что на родине ему было гораздо тяжелее добывать
свой ежедневный хлеб, чем на чужбине. От Барбаро он унаследовал
месячную ренту в шесть цехинов. Равным образом шесть цехинов он
получал от Дандоло. Снова он искал службу, маленькое место,
крошечную безопасность. Это была нагая бедность. Это была
печальная жизнь. Конечно у него были друзья, он наслаждался
родным языком, родным воздухом, родным небом. У него были
кофейни, отечественные комедии, он мог, как всегда и везде,
говорить обо всех великих князьях и лордах, своих старых друзьях.
Он цитировал Дюбарри, царицу Екатерину II, Людовика XV, герцогиню
Нортумберлендскую, своего друга, короля Польши.
Он вернулся домой, но слишком поздно, в пятьдесят лет,
«старик».
Но у этого старого человека его лучшее время, его величие,
было впереди. Пятидесятилетний начал, наконец, свою настоящую
карьеру — литературную. Для женщин наслаждением был наверное
двадцатилетний, тридцатилетний. Для мужчин он стал приятен только
теперь, человек зрелый, человек мудрый, знаток мира, «философ»,
великолепный рассказчик.
В «Истории моего побега» Казанова рассказывает, как он
начинал этим наслаждаться, что показал себя целому городу, став
разговором целого города. Он посетил каждого инквизитора, каждый
приглашал его к столу, чтобы услышать истории его побега и его
дуэли в Польше. Он посетил патрициев, которые его особенно
поддерживали: Дандоло, Гримальди, Дзагури, Моросини. Возвращение
на родину доставило ему несколько счастливейших часов… Но далее
каждый ожидал, что службу ему даст Венеция. Девять лет подряд он
утруждался напрасно. Тогда он сказал себе: «Либо я не создан для
Венеции, либо Венеция не для меня. Придется провести новую
схватку, заново покинуть родину, как покидают приятный дом, где
есть злой сосед.»
В 1776 году Казанова становится специальным тайным агентом
суда инквизиции, который оплачивается в зависимости от важности
своих сообщений. А с 1780 года в пятьдесят пять лет он становится
платным шпионом той самой инквизиции, которая когда-то приказала
заточить его под Свинцовые Крыши. Он служит инквизиции за
пятнадцать дукатов в месяц. Его задачей было доносить инквизиции
о проступках против религии и добрых нравов. Он жаловался
официально, чаще всего тайно, на частоту разводов, на упражнения
пальцев молодых людей в темных ложах театров, на обнаженные
модели художественных школ. Он доносил на своих друзей, которые
читали Вольтера или Руссо, Шаррона, Пиррона или Баффо, Ламеттри
или Гельвеция. Он подписывал шпионские сообщения «Антонио
Пратолини».
В конце января 1781 года он теряет и эту службу. И Казанова
пишет униженное письмо государственным инквизиторам из-за пары
дукатов, суммы, которую он когда-то давал нищему или слуге. Он
пишет: «Полный смущения, скорби и раскаянья, я сознаю, что
абсолютно недостоин составлять своей продажной рукой письмо
Вашему превосходительству, и сознаю, что при всех обстоятельствах
я упустил свой долг, но все же я, Джакомо Казанова, взываю на
коленях к милости моих князей, я умоляю из сострадания и милости
предоставить мне то, в чем не может отказать справедливость и
превосходство. Я умоляю о княжеской щедрости, что придет мне на
помощь, чтобы я мог существовать и крепко посвятить себя в
будущем службе, в которую я введен. По этой почтительнейшей
просьбе мудрость Вашего превосходительства может судить, каково
расположение моего духа и каковы мои намерения.» Благодаря этому
письму он получил еще одно месячное содержание.
В Венеции он также нашел одну постоянную подругу, Франческу

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

человек не может рассказать о себе всей правды и очень немногие
читатели смогли бы ее вынести. Для многих читателей Казанова —
это истина, поданная как непристойность.
Казанова — один из самых подробных и нескромных мемуаристов,
оправдывал неполноту мемуаров своей сдержанностью по сравнению с
другими писателями и с их интересами. Ему не хватало цинизма
мизантропа, поэтому некоторые истории он не мог рассказать.
Вдобавок, он разделял все предрассудки «хорошего общества».
Хотя он был сыном бедного актера и, стало быть, выскочка,
десятикратно опускавшийся и поднимавшийся вновь, он стоял на
стороне богатых людей и старого режима, хотя знал его всесторонне
и побывал в его застенках. Он ненавидел больших демагогов,
революционеров и их великих предшественников, Вольтера и Руссо,
потому что рано понял, что они подведут черту под всеми
удовольствиями столетия, под всей эпохой шелковых чулок и
прекрасных манер, сверкающих клинков и веселых приключений.
Вместо бедности он побратался с наслаждением: изменник,
спавший с комедиантками всей Европы, игравший и пивший с
маркизами и герцогами, предатель своего класса, но не Тартюф. Он
обманывал всех: врагов и подруг, и главным образом своих друзей,
но так же часто он выставлял на всеобщее обозрение свои
недостатки, как свои шелковые штаны, золоченую табакерку и
дукаты, которыми он звенел во всех карманах, свою всегда готовую
шпагу, а он был готов еще с ранней молодости, и фальшивый титул,
и поддельный орден.
Кем же был подлинный Казанова?
Он сам называл себя легкомысленным, но храбрым и в основе
своей приличным человеком. Казанова думал, что имеет право
показать себя в неглиже, а иногда и совершенно нагим.
Как мы должны понимать его? Жадный до жизни авантюрист,
посещавший пап и королей, победоносный конкурент Калиостро и
графа Сен-Жермена?
Скрытый писатель с проблесками гения, сладострастный
автобиограф, сатирический самопародист и неумолимый бытописатель
восемнадцатого столетия, энциклопедический дилетант, полный
остроумия, самый утонченный и самый бесстыдный рассказчик своего
времени?
Был он стократно обанкротившимся художником жизни и великим
сексуальным клоуном восемнадцатого века?
Это постоянное театральное настроение, всегда сверхускоренный
темп комедии, целый развлекающийся мир, изобилующее жизнью
желание и всегда повторяемое сладострастие, которое само по себе
так сильно, словно оно было творцом собственного принципа,
огненный дух веселья, стократный юмор и далеко раздающийся
дерзкий хохот, это козлоногое эхо восемнадцатого века — есть ли
все это творение одного старого подагрика, который был лишь в
состоянии писать мемуары в богемской деревне и романтически
украшать карьеру плута?
А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле
только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не
мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать
сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего
балагура и паразита любви?
Или приапические мемуары являются волшебным отблеском
необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени
подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью
эротического гения?

Книга первая
============

Молодой Казанова
================

Глава первая

Два отца и мать

«Я был рожден для дружбы»
Жан Жак Руссо, «Исповедь»

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для
сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести
жизнь полную любви и наслаждения.
Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был
богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог
сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы
несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.
Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца,
один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о
нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая
карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого
ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с
того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было
пять братьев и сестер, а он рос как сирота.
Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он
болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на
него внимания.
Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была
ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.
Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь,
бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая
восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.
Счастье и несчастье — и то, и другое правда.

Джакомо был дитя театра, — и мать, и оба отца вышли оттуда.
Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла
Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи.
Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил
напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против
воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она
изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани,
и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после
свадьбы.
За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное
желание креветок. Джакомо любил всю жизнь — креветок, а не мать.
Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так
он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон.
Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в
постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом
II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она
родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал
известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и
много раз зарабатывал и проматывал миллионы.
Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал
профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной
профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы
единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано
Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее
единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее
в театр, как прежде в постель — подходящий отец для будущего
соблазнителя.
Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней
субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, «Земляничка»,
из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а
пять лет спустя в Венеции комедиантом — без успеха. В 1723 он
играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной
дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал
своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы,
Гаэтано стал снобом.
Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта
играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг
Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в
качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал
директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил
чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы,
другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного
учителя музыки Августа.)
В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова
заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и
противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно
собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и
знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он
попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он
обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил
торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в
театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.
Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое
братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли
руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от
судорог (18 декабря 1723).
Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть
отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан
Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова
упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в
Венеции в 57 лет. «Нет Женщин — Нет Любви, или Очищение Авгиевых
Конюшен». В главе «Нарушитель супружеской верности» Казанова
обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в
связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом:
«Итак, каждый из нас был бастардом». Сообразно с этим Джакомо
Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был
наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.
О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он
гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал
техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил
после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.
Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от
кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях
заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.
Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, «выглядел
идиотом». Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были
полипы в носу.
Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание,
«начало апреля 1733», ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в
углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками
и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.
Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище
ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма
уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо
слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма
освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки
и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и
приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное
посещение феи.
Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она
долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и
исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом
смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно
было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме
бабушки, не занимался им. «И родители не говорили мне ни слова.»
Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме,
а о ее психологическом успехе.
Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у
Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О
семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но
нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие
своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил
отцу и брату Франческо «через три месяца после поездки на остров

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

и грек безмолвно повалился на постель. Казанова ускользнул в свою
комнату.
Утром его разбудили шум и беготня. Хозяйка сказала, что на
сей раз он перестарался: господин Деметрио лежит при смерти.
Казанова был огорчен. Но разве та выходка не могла стоить ему
жизни?
Главный священник прихода подал в епископскую канцелярию в
Тревизо формальное обвинение против Казановы. «Поскучневший от
упреков» возвратился Казанова в Венецию. Через пятнадцать дней он
получил вызов в суд. Барбаро выяснил, что речь идет не только об
осквернении могилы, но и об изнасиловании. Одна женщина из Цуекки
обвиняет его в том, что он запер ее дочь и опозорил. «Это было
обычное вымогательство», говорит Казанова.
Барбаро в суде защищал Казанову. Тот пригласил мать и дочь в
сад к изготовителю лимонада. Когда девушка затопорщилась, а мать
объявила, что она невинна, он пообещал им шесть цехинов. Назавтра
мать сама привела ему дочь в Цуекку и радостно получила свои
шесть цехинов. Однако, в саду девушка, вероятно наученная
матерью, была достаточно умела, чтобы полностью уклониться от
него.
Объяснение не помогло. Был вынесен приговор о заключении, в
это время тот же суд прислал ему вызов по поводу осквернения
могилы. Тогда мудрый Брагадино посоветовал уехать. Через год
история порастет травой, а в Венеции все идет на лад, стоит
только людям забыть.
С большим сожалением он не покидал Венецию никогда. Он был
влюблен и счастлив. Он чувствовал себя дома так уютно, так
высокомерно.

Глава девятая

Анриетта — женщина из Прованса

Каждый сам за себя в
пустыне эгоизма, именуемой
жизнью.
Стендаль

Кто по-настоящему свободен в
аду, который называется
миром? Никто.
Казанова
«Воспоминания»

Он смотрел вперед, вероятно, как
вы и я, этот Исус Христос,
воскресший на третий день и
исчезнувший на четвертый.
Граф Ламберг — Казанове,
23.03.1789

Он уехал в Верону ночью без слуги. Он был в лучшем
расположении духа, ему было двадцать три года, у него были
деньги, красивая одежда, и он наслаждался цветущим здоровьем.
В Милане он приказал подать на стол роскошный обед. «Это
всегда надо делать в самой лучшей гостинице.» Потом он гулял,
бродил по кафе. В театре он увидел Марину. Она танцевала
гротескные танцы и нравилась публике. После представления он
пошел к ней. Она как раз сидела с каким-то господином, отбросила
салфетку и упала в его объятья. Казанова попросил его
представить. Он оскорбился, когда господин не встал из-за стола.
«Это граф Чели, римлянин и мой любовник.»
«Поздравляю, господин граф. Марина — почти моя дочь!»
«Шлюха она», ответил граф.
«В самом деле он мой сутенер.»
Чели швырнул в нее нож, она отпрянула, он кинулся к ней.
Казанова приставил к груди Чели острие шпаги и крикнул: «Стой или
ты мертвец!», и попросил Марину посветить на лестнице. Но Марина
накинула плащ, схватила его за руку и умоляла увести ее.
Граф сказал, что завтра будет ждать его в яблоневом саду.
«В четыре», ответил Казанова. Местечко в паре миль от Милана
было известно постоялым двором для паломников и самой лучшей
остерией.
Казанова привел Марину в гостиницу и заказал комнату рядом со
своей. За столом она рассказала, что мнимый граф Чели —
профессиональный игрок, с который она познакомилась в Милане.
Став ее любовником, он поселился с ней и требовал от нее
любезностей для всех, кого хотел одурачить. Теперь ей хватит. Она
любит только Казанову, она останется с ним, пока не поедет в
Мантую, куда ее пригласили на место первой танцовщицы. Или он
любит другую? Или он больше не любит ее? У нее только триста
цехинов. Утром он их получит. Он не желает денег? Тоже хорошо!
Назавтра Казанова на всякий случай рассовал все свои ценности
по карманам, нанял фиакр и поехал в сад. Было глупо всерьез
принимать честь негодяя, но ему хотелось подраться.
Эти субъекты с краев «хорошего общества» передразнивали
обычаи светского общества, чтобы лучше его эксплуатировать.
Карманные воры дрались на дуэлях с танцорами. Сутенеры со шпагой
в руках защищали свою честь против шулеров.
Пока Чели не появился, Казанова разговорился в кафе с молодым
французом, чье лицо ему понравилось. Чели пришел через четверть
часа с неким субъектом, который выглядел как головорез и нес
шпагу сорока дюймов длины. Казанова попросил пойти с ним

француза, который принял все за розыгрыш. Они вышли. Чели и его
спутник медленно шли следом. Через десять шагов Казанова вынул
шпагу и призвал Чели защищаться. Француз тоже вынул шпагу.
«Как?», закричал Чели. «Двое на одного?»
«Пусть подойдет ваш друг. У него тоже есть шпага.»
«Да», сказал француз. «Мы устроим двойную партию!»
«Я не дерусь с танцорами!», крикнул головорез.
Тогда француз ударил его шпагой плашмя, Казанова тоже вытянул
Чели, и эти двое убежали.
Казанова пригласил француза на обед в гостиницу и назвал ему
имя, под которым там записался. Он ездил тогда под чужим именем,
наверное страшась венецианской инквизиции.
Марина, которой Казанова описал дуэль, узнала во французе
своего будущего партнера в Мантуе, танцора Балетти.
Антонио Стефано Балетти, сын и племянник знаменитых актеров,
был на год старше Казановы и стал его ближайшим и полезнейшим
другом.
Уже с восемнадцати лет он играл молодых любовников в
Итальянской Комедии в Париже, четыре года назад приехал в Италию,
в двадцать четыре года стал балетмейстером в Милане, а год назад
в Мантуе, которую вынужден был покинуть из-за долгов. Гольдони
видел его в Венеции и писал: «Этот сын итальянца и француженки
прекрасно владеет обоими языками и обладает талантом.» Казанова
часто жил у него или его родителей в Париже, как показывают
многие адреса на письмах Казанове. Его имя часто появляется в
письмах Манон, сестры Балетти, которая стала невестой Казановы.
Казанова пригласил нового друга ежедневно приходить на
завтрак. На третий день он заметил взгляды Марины в сторону
Балетти, и так как эта связь могла стать ему полезной, он
способствовал ей и в Мантуе поселился в другой гостинице, нежели
они. Как-то в Мантуе он прогулялся в книжную лавку посмотреть
новинки, и должен был заночевать в караульне, так как шел в
темноте без фонаря или факела; он проиграл пару цехином молодому
капитану О’Нилану и потерял здоровье с двумя девицами, которых
нашел в караульне. Он лечился диетой в пятый раз.
Каждый вечер Казанова ходил в оперу и каждое утро завтракал с
Балетти, который влюбился в Марину.
Он часто рассказывал Казанове об одной знаменитой старой
актрисе, игравшей двадцать лет назад. Однажды он повел к ней
своего друга Казанову. Она приходилась Балетти бабушкой.
Ее сморщенной лицо было набелено и нарумянено, она сверкала
фальшивыми зубами, руки ее тряслись, она передвигалась в облаке
амбры со взглядами и движениями поломанной куклы.
«Ее своеобразный костюм», пишет Казанова, «двадцать лет назад
мог быть очень модным» — этими же словами через сорок лет Шарль
де Линь опишет костюм Казановы.
Балетти сказал, как его друг восхищен, что время не может
заставить увясть прекрасную землянику на ее груди. Это была
родинка. Она обязана ей своим именем — Фраголетта. «Я всегда была
Фраголеттой», гордо сказала она, «и всегда ей останусь.»
Казанова почувствовал ужас. Из-за этой Фраголетты его отец
был выслан из Пармы, приехал в Венецию к Дзанетте, матери
Казановы, и стал его отцом. Она, можно сказать, была поводом к
его существованию. Она поинтересовалась, как его зовут.
«Я — Джакомо Казанова, сын пармезанца Гаэтано.» Пораженная,
она шагнула к нему. Она молилась на его отца. Беспричинная
ревность вскоре исчезла. Она уже смотрела на Джакомо, как на
сына. «Обними меня, как свою мать», просила она. Все еще точными
жестами актрисы она поднесла к увлажнившимся глазам кружевной
платочек. «Единственным недостатком твоего отца была
неблагодарность.»
Похоже, у сына был тот же недостаток. Он больше не ходил к
ней.
Именно благодаря хорошим связям с полусветом и миром театра
входит Казанова в большой мир. Итальянские художники и артисты
считались лучшими в Европе. Итальянские певцы, танцоры, актеры,
архитекторы, музыканты и писатели в восемнадцатом веке вызывали
фурор при всех дворах и во всех столицах. Женщины итальянского
театра, видевшие у своих ног половину аристократии Европы, любили
длинноногого сорванца с родины, выступавшего, как большой
господин, расточавшего любовь и деньги, всегда забавного и
услужливого. На яркой сцене его жизни они образовали хор и
эскорт, иногда они играли роли его первой, второй, третьей,
четвертой любовницы, напоминали ему о родине и на чужбине
открывали многие двери.
Как только он пускался в путь, сразу начиналось его новое
приключение и захватывало его прочно, но ненадолго. Так шел он по
жизни. Один случай вел к другому. Каждый каприз становился
судьбой. Своенравие, повторяясь, стало чертой характера.
Шум у двери стал новым поворотом. В соседней комнате он нашел
орду сбиров, этой «итальянской напасти, непрестанной чумы».
Человек в постели ругал — на латыни — хозяина. Хозяин объяснил
Казанове, что это иностранец, раз знает латынь. Под одеялом
пряталась женщина, сбиры хотели посмотреть на свидетельство о
браке. Если они не женаты, то окажутся в заключении, кроме того
господин должен заплатить вожаку сбиров три цехина. Казанова
захотел поговорить с господином…
«Это что, разбойники?»
Казанова заговорил на латыни. Человек в постели не желал
никому давать ни талера. Он был офицер. Персона рядом с ним
прошла в гостиницу в форме офицера.
Казанова уже загорелся. Женщина под одеялом! Интрига!
Казанова попросил офицера довериться ему и дать свой паспорт. Это
был капитан венгерского полка императрицы Марии-Терезии на пути
из Рима в Парму с письмом кардинала Алессандро Альбани к М.
Дютильо, министру герцога Пармы.
В красивом платье и причесанный поспешил Казанова в
епископский дворец и, вопреки лакеям и слугам, к постели
епископа, который направил его в свою канцелярию. Начальник
канцелярии спросил Казанову, почему он вмешивается в чужие дела,
ему надо обратиться к руководителю сбиров.
«Ничего подобного, господин аббат!», воскликнул Казанова.
«Ничего подобного!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71