Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Обрадованный прекрасной суматохой, которую он так быстро
устроил, Казанова пошел в гостиницу к венгру и сказал, что все
идет великолепно. Кто-нибудь другой был бы напуган затруднениями
с епископом и полицией, но Казанова с удовольствием и страстью к
сенсации, характерным для типичного бездельника, вмешивался во
все, что его не касалось. Он действительно ненавидел полицию и
был готов с первого взгляда влюбиться в романтическое существо
под одеялом.
«Из какой страны ваша спутница?», спросил он венгра.
«Из Франции, она говорит только по-французски.»
«Значит, вы тоже говорите по-французски.»
«Ни слова!»
«Пантомима — тяжелое искусство?»
«Мы понимаем друг друга.»
«Могу ли я с вами позавтракать?»
«Спросите лучше сами.»
Казанова спросил. Прекрасная головка молодой женщины в
мужском спальном колпаке внезапно вынырнула из-под одеяла.
Казанова сказал, что восхищен ею, она кокетливо ответила, он
пошел за кельнером. Когда вернулся, она была одета в голубой
сюртук и причесана по-мужски. За завтраком венгр непрерывно
говорил с ним. Казанова непрерывно смотрел на француженку.
Потом он пошел к графу Спада. Генерал, не обрадованный
вмешательством священников в свою епархию, приказал адъютанту
вначале пригласить офицера со спутником на обед, а потом
потребовать от епископа удовлетворения в соответствии с
притязаниями капитана.
Когда Казанова пришел с адъютантом, сбиры ретировались.
Капитан пожелал — и получил — тридцать цехинов и
коленопреклоненное извинение хозяина и сбиров. Часом позже
Казанова с венгром и француженкой пришли к графу Спада. Поездку в
Неаполь он отложил. Капитан был близок к шестидесяти, француженке
было двадцать и она была обворожительна. В Парму Казанова хотел
ехать с ней, венгром он уже был сыт.
За столом графа Спада прекрасная француженка выступала, как
мужчина. Но синьора Квирини плавилась от ревности. Старый аббат
уверял, что хозяин и сбиры приходили по заданию инквизиции:
инквизиция не желает, чтобы мужчина спал с кем либо, кроме своей
жены.
Через двадцать лет в Испании Казанова обнаружил, что комнаты
в гостинице запираются снаружи, словно тюремные камеры. Из этого
обстоятельства он проницательно заключил, что наступает угроза
падения монархии, которая и в самом деле рухнула — двести лет
спустя и по другим причинам.
«Можно ли жить вместе, не понимая ни слова?», спрашивала
синьора Квирини. (Уже Монтень писал об итальянских куртизанках,
которые требуют разговоров так же, как и любви.)
Француженка возразила, что для ее дел не требуется ни слова.
«Но ведь ничего не возможно без слов или писем», вскричала
Квирини.
«Игра тоже?»
«Вы и играете вместе?»
«Мы не занимаемся ничем другим, мы играем в фараон и я держу
банк.»
Джульетта Квирини рассыпалась в смехе.
«Велик ли выигрыш у банка?», спросил генерал.
«Ах, выигрыш такой неопределенный, что не стоит разговора.»
Никто не перевел венгру этот ответ. Казанова был очарован
«пикантным» тоном. Он уже думал над «путями и средствами»
завоевания француженки. Неужели венгр выиграл ее без единого
слова? Он предложил ему свою коляску, очень удобную, с двумя
свободными задними сидениями. Когда они согласились, он пошел в
кофейню, где собирались аристократы, и за двести цехинов купил
коляску у графа Дандини, сына того профессора из Падуи, у
которого Казанова слушал пандекты.
За ужином Казанова разговаривал с Анриеттой и обнаружил
поразительные добродетели: тонкость, такт, хорошее воспитание.
Она все более превращалась для него в загадку. Она еще
обмолвилась, что венгр не был ей ни отцом, ни супругом.
Честный венгр оплатил расходы на поездку до Пармы. Казанова
переводил шутки Анриетты, над которыми они непрерывно смеялись,
на латинский, но в переводе соль терялась и добродетельный
капитан из вежливости только улыбался.
В Форли Казанова не отважился спать во второй постели в их
комнате из страха, что посреди ночи Анриетта придет из постели
венгра в его постель, а он не знал точно как это воспримет венгр.
У нее из одежды была лишь форма, и она носила рубашку капитана.
Все казалось ему загадочным.
В Болонье он спросил за ужином: «Как вы стали подругой этого
роскошного старика?»
«Спросите его, но пусть он ничего не пропускает!»
Капитан ушел в шестимесячный отпуск, чтобы с другом посетить
Рим, он думал, что в Риме все образованные люди говорят на
латыни, как в Венгрии, однако даже итальянские священники могут
писать на латыни, но не говорят на ней.
Не въезде в Чивита-Веккью с возницей, понимавшем латынь,
венгр увидел старого офицера и эту девушку в форме, выходящими из
трактира. Она понравилась ему с первого взгляда, но он конечно
забыл бы ее, если б снова не увидел эту пару из окна комнаты.
Рано утром он увидел, как офицер уезжает. Тогда венгр послал
своего чичероне к девушке и велел спросить, не проведет ли она за
десять цехинов час с ним наедине. Она ответила по-французски, что
после завтрака уезжает в Рим, где господин может легко ее найти.
На следующий день венгр получил депеши, деньги и паспорта до
Пармы.
Он уже больше не думал о прекрасной авантюристке, как его
чичероно сказал, что у него есть ее адрес, но она все еще со

старым офицером. Венгр просил его передать, что на следующий день
уезжает. Она ответила, что у городских ворот он сможет посадить
ее в свою коляску.
Она пунктуально стояла у Порто дель Пополо. Жестами она дала
понять, что хочет есть. Они поели в ближайшей гостинице, и много
говорили, не понимая друг друга. После десерта они поняли друг
друга превосходно. Он посчитал дело сделанным и вручил ей десять
цехинов, которые она неожиданно вернула, и ему стало понятно, что
она не хочет назад в Рим, но в Парму, в Парму!
Он обрадовался. Он мог лишь болтать с ней и участвовать в ее
приключениях, не имея понятия, кто она, зная только, что ее зовут
Анриетта, что она француженка, кроткая, как овечка, здоровая и с
хорошими манерами. Ее ум и храбрость он видел в Риме. С помощью
Казановы он очень хотел узнать ее историю. Ему будет тяжело
расстаться с ней в Парме. Казанова должен перевести, что в Парме
он отдаст ей тридцать цехинов епископа из Чезены. Будь он богат,
он дал бы больше.
Казанова спросил, не будет ли точный перевод ей неприятен.
Она просила не пропускать ничего, только покраснела и велела
сказать венгру, что не станет ни рассказывать свою историю, ни
брать у него тридцать цехинов, и в Парме должна остаться одна;
если он ей случайно встретится, он должен сделать вид, что ее не
знает. Потом она обняла его с чувством, большим чем нежность.
Казанова должен сказать ей, что венгр лишь тогда послушается,
когда будет уверен, что это ей не во вред. Казанова должен
сказать ему, что ни в коем случае он не должен больше думать о ее
судьбе.
Все трое печально помолчали. Наконец Казанова пожелал им
доброй ночи.
В своей комнате он начал громко рассуждать сам с собой. Он
устал от латыни. Кем была эта женщина, соединявшая тонкие чувства
с циничной безнравственностью? Она хотела жить в Парме своими
прелестями? Ждала мужа, возлюбленного? У нее почти ничего не
было, но она не хотела ничего брать у человека, которому не
краснея уже оказывала любезности. Она была без средств и без
языка в чужой стране. Почему она не объяснила венгру, что
использовала его только для того, чтобы избавиться от офицера в
Риме? Что она хочет от Казановы? Она знает, что он едет вместе с
ними только из-за нее. Она играет в добродетель?
На следующее утро он должен потребовать от нее тех
доказательств любви, которые она так быстро предоставила венгру,
или в Парме он выкажет ей резкое презрение.
Ночью он так страстно мечтал о ее объятиях, что превратил бы
их в действительность, не будь их комната заперта. Долгий
чувственный сон сделал его совершенно влюбленным. Еще до отъезда
он должен получить ее обещание, или не поедет с ними дальше.
Думаете, он придает слишком большое значение такой мелочи?,
спрашивает Казанова. Старость смирила его страсть, сделав его
бессильным, но сердце остается молодым, память свежей, и самое
большое горе, что женщины больше его не любят.
Он прямо сказал венгру, что влюблен в Анриетту, и не станет
ли тот противодействовать, когда он будет уговаривать Анриетту
стать его возлюбленной? Ему нужно полчаса наедине с ней. Капитан
вышел. Казанова спросил, хочет ли она, чтобы он, как и венгр,
покинул ее в Парме?
«Да», сказала Анриетта.
«Я не могу оставить вас в чужом городе без денег. Я слишком
люблю вас. Обещайте мне полюбить меня в Парме, иначе в поеду в
Неаполь, чтобы забыть вас. Сделайте выбор. Капитан знает все.»
«Знаете ли вы, что когда объясняетесь в любви, то выглядите
очень гневным?», спросила Анриетта, и сказала смеясь: «Да, поедем
в Парму!»
Он целовал ее колени. Вошел капитан, поздравил и сказал, что
приличия заставляют его ехать в Парму одному. Завтра вечером в
Парме он хотел бы с ними поужинать. «Благородный человек!»,
отзывается Казанова.
За ужином Анриетта и Казанова были смущены, почти печальны.
Она знала, что они проведут эту ночь вместе?
Только через четыре дня он отважился спросить, чего она хочет
в Парме. Она ответила, что разочаровалась в браке. В его распаде
повинны муж и свекор. Это чудовища.
В гостинице у ворот Пармы он записался под именем Фарузи,
Анриетта написала: Анна д’Арчи, француженка. В гостинице он
поцеловал ее и вышел погулять.
В Парме сменилась власть. Войска императрицы Марии-Терезии
ушли. Испанский инфант дон Филипп после мира в О-ла-Шапель
получил герцогство Пармы, Пьяченцу и Гуастилью, и 9 марта 1749
года занял их. Все кишело шпионами и контршпионами.
Казанова впервые был на родине отца и никого не знал. На
улицах громко говорили по-французски и по-испански. Итальянцы
лишь шептались.
Он нашел меняльную лавку. Меняла рассказал, что приехала
мадам де Франс, дочь Людовика XV и супруга инфанта дона Филиппа.
В Парме уже правит гнусная смесь испанской суровости и
французской наглости.
Казанова купил тонкого полотна на двадцать четыре дамские
сорочки, бархат на нижнюю юбку и лиф, муслин и батист на
платочки. Прачка рекомендовала швею, швея привела дочь; кроме
того, он купил шелковые чулки и посетил сапожника. Учителем
итальянского сапожник рекомендовал фламандца пятидесяти лет,
сапожник называл его ученым человеком, он брал всего шесть лир за
два часа. Швея рекомендовала другую швею, говорившую
по-французски, и ее сына на роль слуги; его звали Кауданья, как
тетку Казановы. «Забавно», сказал Казанова Анриетте, «если эта
швея — моя тетка, то Кауданья — мой двоюродный брат! Но мы
промолчим!»
Анриетта пожелала, чтобы швея обедала с ними. Казанова дал
Анриетте кошелек с пятидесятью цехинами на карманные расходы. Он
выступал как миллионер. Венгерский капитан, которого Анриетта
звала папочкой, три дня приходил на обед.
«Не тратишь ли ты слишком много?», спросила Анриетта, когда
он купил ей четвертое платье. «Если для того, чтобы завоевать мою
любовь, то ты зря теряешь деньги, потому что сегодня я люблю тебя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

действовало даже на него, так что он был готов к крайностям,
заговаривая о женитьбе, после чего быстро и без рассуждений
устраивал концовку, как будто бы хотел покарать женщин за то, что
они ему, а не он им так сильно нравились.
Казанова есть превосходное доказательство, что очень многие
женщины никоем образом не являются прихотливыми в любви, а,
напротив, боязливы, инертны, в них отсутствует фантазия, они
неопытны. Тот, кто добивается женщины, забывая обо всем, кроме
нее и себя, имеет большие шансы ее завоевать. Если женщина
нравится мужчине, то в большинстве случаев и он нравится ей. Это
очень легко — завоевать благосклонность людей. Большинство людей
лишь ждут соблазнения. Странным образом большинство людей
вследствие естественной потребности нравиться, не принося при
этом жертв и без риска, едва ли готовы при этом к усилиям, чтобы
завоевать людей и достичь своей цели.
Казанова везде м всегда выступает тотальным смакователем
жизни, одухотворенным дилетантом жизненного искусства. Поэтому он
также извлекает из жизни, из игры, и, напоследок, из литературы
все, что может извлечь лишь экстраординарный человек. Вместе с
другими страстями им двигало также желание мудрости, законное и
незаконное любопытство, связанное с извращенным педагогическим
импульсом. Он хотел быть учителем мудрости, философом, пророком —
не только из обмана. Обманщик обычно слишком гнил, слишком
бездуховен, без воображения, слишком общественно несостоятелен,
чтобы достичь своей цели законными средствами. Казанова
принадлежал к тем редкостным обманщикам в шутку, которые любят
игру с людьми из-за ощущения собственного превосходства.
Как и большинство учившихся с удовольствием и любовью, он был
также вдохновенным учителем. Этот удивительный педагог был
временами сам по себе небольшим университетом, с легким, всегда
готовым красноречием, вечно втянутым в диалог, когда нужно — в
диалоге с собой, мнимый монологист и неподдельный рассказчик
монологов; именно потому великие спорщики часто являются лишь
монологическими долгоговорителями.
Но даже шарлатан Казанова из чистой радости диалога временами
выдавал свои опаснейшие тайны, как об Эстер Хопе.
Любовь — тоже удовольствие диалогическое. Казанова был
соблазнителем не только женщин, ни и бесчисленных мужчин, которых
он «соблазнял» не сексуально, а духовно, которых заинтриговал,
развеселил, развлек, склонил на свою сторону прекрасно
вышколенным шармом, жизненной силой и полнотой бытия, властью
своей личности, звучной радостью, остроумием и скабрезностью.
Годы учения Казановы никогда не закончились. Годы странствия
Казановы, который хвастал, что «изучил мир в путешествиях»,
начались в ранней молодости и закончились в старости лишь против
его воли.
Ему было сорок четыре года, он был крепок умственно и
физически, когда, став в Париже банкротом, поехал в Голландию,
чтобы добыть новых денег.
Золото и драгоценности у него все еще были во всех карманах.
Его слуга ехал впереди. Его сопровождал швейцар. Казанова читал
философскую книгу. В Париже невеста Манон ждала его возвращения.
В Амстердаме ждала Эстер, готовая стать его невестой. Наконец, в
Париже он оставил изрядно бушующих преследователей, неблагодарных
кредиторов и свежие жертвы своего прекрасно найденного «гения»;
толпы их искали защиты в торговом суде.
Выпущенный из долговой тюрьмы и убегая из Парижа, чтобы
избежать грозящего приказа об аресте, Казанова тем не менее вез с
собой твердую рекомендацию министра иностранных дел Франции
герцога Шуазеля французскому посланнику в Гааге господину
д’Аффри. Не должен ли был он тогда странствовать по свету в
светлейшем расположении духа и смеяться над всеми: мошенниками,
министрами и женщинами? Странника по свету не так просто
разыскать судебным исполнителям и своих ловцов он побил
дерзостью. Он обещал Манон добыть для нее состояние, чтобы на ней
жениться. Он обещал маркизе д’Урфе найти ей в широком мире
необходимые элементы для «Великой Операции» (второго рождения
маркизы в виде мальчика с ее умом и ее душой).
Он оставался в Голландии четыре-пять месяцев. Обстановка была
менее счастливой, чем в первый раз.
В Гааге за столом Казанова встретил двух французов, один
сказал: «Знаменитый Казанова должен сейчас быть в Голландии».
Другой ответил: «Если я его встречу, я привлеку его к
ответственности».
«Вы знаете Казанову?», спросил его Казанова. «Конечно»,
самодовольно ответил француз.
«Господин, вы его не знаете, потому что я и есть Казанова.» —
«Черта с два!», дерзко возразил француз. «Вы сильно
заблуждаетесь, если думаете, что только один Казанова существует
в мире!» (Это звучало пророчески.) Дошло до дуэли. «Прямой выпад,
который мне не изменил», легко ранил француза в грудь.
Банкир Хопе ввел Казанову в бургомистерскую ложу вольных
каменщиков, где он обедал с двадцатью четырьмя господами,
располагавшими более чем тремястами миллионами гульденов.
Хопе обратился к оракулу Казановы из-за дела, предложенного
ему, как сообщает Казанова, «другом Луи XV», графом Сен-Жерменом.
Казанова предостерег от этого дела, стомиллионной ссуды под залог
алмазов французской короны без участия французского министра.
Хопе пошел с триумфом и через несколько часов возбужденный
вернулся, пробежав через все комнаты, ударяя себя по лбу, и
принудил Казанову и Эстер обняться и поцеловаться, что Казанова
охотно сделал бы и без принуждения. Д’Аффри именем короля
потребовал высылки графа Сен-Жермена. В полночь полиция нашла,
что птичка уже упорхнула. Очевидно, один из членов голландского
правительства сделал намек. Без оракула Казановы Хопе и его
друзья выплатили бы сотни тысяч гульденов за прекрасные алмазы
короны. Теперь у них остался лишь этот залог. Что с ним делать?

Оракул Казановы объявил, что камни фальшивые. Хопе, закричав
что это невозможно, помчался прочь; камни в самом деле оказались
фальшивыми. Сен-Жермен сбежал в Англию. Предполагают, что
Сен-Жермен был агентом частной политики Людовика XV и Помпадур в
Голландии или французским агентом по заключению мира, что
подозревал также Вольтер. Друг Казановы граф Ламберг говорит в
«Мемуарах космополита» о поддельных алмазах короны, которые
Сен-Жермен показывал в Голландии. Бентинк, президент
провинциального сословия Голландии, почти в открытую помог
Сен-Жермену бежать.
В рождественскую ночь Казанова был в особенно радостном
расположении духа, что старухами не считается хорошим
предзнаменованием; Казанова, ни о чем не подозревавший, получил
письмо и большой пакет из Парижа от Манон, открыл оба и думал,
что умрет от боли. Манон Балетти писала: «Будьте благоразумны и
хладнокровно примите следующее сообщение. Пакет содержит все Ваши
письма и Ваш портрет. Верните мне мой портрет, и если у Вас
сохранились мои письма, то любезно сожгите их. Я рассчитываю на
Ваше приличие. Забудьте меня! Долг заставляет меня сделать все,
чтобы вы меня забыли, потому что завтра в этот час я стану женой
господина Блонделя, архитектора короля и члена его Академии. Вы
очень меня обяжете, если по Вашем возвращении в Париж будете
добры делать вид будто меня не знаете, если мы случайно
встретимся.»
Казанова был как в безумии и два часа не мог прийти в себя.
Из пакета он вначале достал собственный портрет и, хотя он на нем
смеялся, портрет показался ему угрюмым и угрожающим. Он лег в
постель в лихорадке, строил тысячи безрассудных планов, набросал
двадцать писем с угрозами «неверной» и разорвал их. Он бушевал
против неизвестного господина Блонделя, против его отца и
братьев. Двадцать четыре часа он провел в бреду. После этого он
начал читать письмо Манон.
Он читал: «Наша дружба… может составить в итоге наше
счастье и наше несчастье… Это так трудно — любить? … мне
снится, что я говорю: Я люблю тебя…
Я нахожу бесконечное удовольствие в том, чтобы беседовать с
Вами обо всем, и пусть так будет всегда… Они утверждают, что за
месяц я сменю предмет своей любви… Нет, будьте уверены, что я
никогда не стану неверна, что я люблю Вас и наконец решилась
сказать Вам это… Я чувствую, что сделаю для Вас почти все. А
Вы, мой любимый друг?.. Да, я верю, Вы меня любите и я хочу,
чтобы Вы были уверены в такой же моей любви; мои чувства могут
измениться лишь тогда, когда я буду уверена в Вашей неверности
(чего я нимало не предполагаю), а сама я думаю, что никогда не
перестану любить Вас. Будьте счастливы, мой любимый, мой друг.
Любите меня больше! Пусть Вам это приснится, потом Вы мне
расскажете…
Правда я думаю, что Ваша любовь слабеет…
Однако мы пишем друг другу приятнейшие в мире вещи, а когда
мы вместе, мы всегда спорим. Хо-хо, должно быть, это правильно и
ничего не значит, мой милый друг. Этим вечером мы стали дуться
друг на друга исключительно из-за мелочи. Но почему же, любимый,
если Вы так сильно меня любите, как говорите, Вы гневаетесь из-за
пустяка?»
Письмо Манон даже слишком отчетливо передавало историю их
любви. Во-первых, они любили друг друга в тайне и не признавались
друг другу. Манон вначале совершенно не осознавала, что она его
любит. Она слушала его речи и рассказы, находя его интересным;
когда он однажды не пришел, то ей его не хватало, она
опечалилась. Она даже испугалась. Она была обручена с музыкантом
Клементом, а любила другого, который, как она предполагала,
ничего из себя не представлял — какое несчастье!
Потом они признались друг другу в любви и Клемент получил
отставку. Теперь они любили тайно от других. Семья ничего не
замечала, это было ужасно, писала она, он тоже не должен был
открыто держать ее любовные письма — ее брат бывал у него и мог
найти письмо. Позднее Сильвия открыла любовь Манон и помогла ей.
После смерти Сильвии и отъезда Казановы в Голландию Манон хотела
ждать его в монастыре. Вначале ей не хватило мужества уйти в
монастырь, потом она не решилась. Ей делали множество
предложений, она смертельно скучала, она поклялась Казанове, что
выйдет замуж только за него. Они делали друг другу обычные упреки
любящих в мрачном состязании любви, неверности, ревности, смене
холода и огня, он писал ей недостаточно, он делал ей ненавистные
упреки, он обходился с ней холодно, он предпочел ей другую. Она
писала, что должна играть в Комеди Франсез. Он пригласил ее в его
отсутствие побыть в сельском доме в Пти-Полони.
Вследствие «чудовищных слухов, сообщений, клеветы» и потому
что в Париже говорили, что Казанова вместо отъезда скрывается в
Пти-Полони, 23 октября 1759 года она покинула его дом. Она
писала: «Если бы я не любила Вас так, я погребла бы себя в
монастыре… Как плох мир и как я несчастлива. Мой дорогой
Казанова, отомстите за меня, отомстите за себя, очиститесь от
недостойной клеветы прежде, чем женитесь на мне… Я одна в мире,
без друзей, без утешения, Цель всей злобы как Ваших, так и моих
врагов. Я боюсь за Ваш испорченный желудок, поэтому не курите так
много. Вы счастливы, потому что можете лечиться устрицами,
которых я не могу есть… и любите меня всегда. Вершиной моих
несчастий будет, когда Вы меня покинете; но нет, Вы к этому
неспособны. Вы любите меня, и конечно сделаете все, чтобы
обладать мною. Я считаю себя самой несчастной на земле: из-за
моего сердца, моей чести и даже моих доходов… Наверное Вам
становится скучно всегда выслушивать мои жалобы.»
Когда Казанова в тоске по Манон целыми днями оставался в
постели, как-то утром в девять к нему пришла Эстер со спутницей.
Ее взгляд сказал ему многое. Он признался, что несколько дней
лишь изредка питался бульоном и шоколадом. Так как она не знала
причины его горя, то предложила денег и посоветовала спросить
своего оракула. Он конечно засмеялся.
Она спросила, обрадуется ли он, если она останется возле него
на весь день. Она приготовила ему свое любимое блюдо: кабельжу.
Она сказала, что готова к последней жертве, если он откроет ей
все тайны своего оракула. Однако, он не мог разделить с ней эту

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Вы первый возбудили мой каприз. Когда я сказала ему об этом, он
вначале удивился, потом засмеялся и стал предостерегать меня,
чтобы я не проявила бестактности. По меньшей мере я должна знать
кто вы. Я поручилась за вас. Он конечно смеялся, что я ручаюсь за
мужчину, имени которого не знаю. Позавчера я призналась во всем и
показала ваши письма. Он считает, что вы француз.»
Мария Маддалена и Казанова обещали друг другу не выяснять,
кто он и кто ее любовник.
(Рафинированность этого обстоятельного любовного романа
заключается в игре Казановы, по которой он, незадолго до того
называвший себя законченным прожигателем жизни из Венеции,
мастером соблазнения, был соблазнен господином де Бернисом и
монахиней М.М. вместе со своей пятнадцатилетней невестой!)
Вечером он пришел в казино. Она уже сидела там, в высшей
степени элегантная, в костюме дамы. Там были свечи, зеркала,
гирлянды, множество книг и картин. Она показалась ему новой и
законченно прекрасной. Он встал перед ней на колени. Сначала он
восхищенно целовал ее руки. Она слегка противилась. Он же видел в
этом разжигающие отказы влюбленной женщины, которая лишь
оттягивает мгновение счастья. Уверенный в победе, он заменял
стремительность обстоятельностью, перейдя вскоре к пылающим
поцелуям в уста. Через два часа вступительной борьбы они затихли.
Они инстинктивно понимали друг друга. Она призналась, что
проголодалась. Не хочет ли он поужинать?
Пожилая женщина принесла чудесные приборы севрского фарфора и
серебра. Он узнал французскую кухню и вновь с любопытством
подумал о любовнике. Когда она приготовила пунш, он предложил ей
назвать свое имя, если она назовет ему имя любовника.
Она обнадежила его на будущее. Она носила брелок, который
был флаконом с драгоценной розовой водой, у Казановы тоже было
такой брелок. Они вели свое происхождение от короля Франции.
Мадам де Помпадур послала небольшой сосуд послу Венеции в Париже
господину де Мочениго с господином де Бернисом (Казанова пишет
лишь Б.), тоже послом, но только Франции в Венеции. «Вы его
знаете?»
«Я обедал с ним в доме господина Мочениго в Париже.» Казанова
хвалит его ум, его происхождение, его стихи. Была полночь. Время
было дорого. Он торопил, она противилась. А ее обещание? Уже
время идти в постель.
Тогда она, дернув за рукоятки, двумя движениями превратила
канапе в широкую постель, повязала ему большой платок на голову
(из-за парика, от пудры), он исполнил ей ту же службу. Он быстро
разделся. Она была сильной, обняла его и относилась к делу
серьезно. Он сдерживал свое нетерпение. Он развязал пять-шесть
бантов, обрадованный, что она доверяет ему это. Вначале он
наслаждался прекрасной грудью, покрыв ее поцелуями. Но это стало
границей ее благосклонности. Его огонь пылал, его усилия
множились. Напрасно. Измученный, он уснул в ее объятиях.
Утром она оделась, поцеловала его и обещала послезавтра у
разговорной решетки сказать, которую ночь она сможет провести с
ним в Венеции, когда они станут до конца счастливыми.
В полдень в маске он пошел к Лауре, где нашел письмо от
Катарины. Проходя по монастырю, она уронила зубочистку, сдвинула
в сторону табурет и через щель в стене увидела в разговорной
комнате свою подругу Марию Маддалену в оживленном разговоре с
Казановой. Какое изумление и радость! Как он с ней познакомился?
Мария Маддалена первой принесла ей белье после выкидыша. Так
Мария Маддалена узнала, что у Катарины был любовник, а она знает,
что и Марии Маддалены он есть. Очевидно, Казанова и Маддалена
любят друг друга. Катарина не ревнует, но сожалеет, потому что ее
страсть остается неусмиренной. Он может снова приходить в
капеллу.
Казанова заставил себя солгать невесте. Он пришел
познакомиться с Марией Маддаленой по ее вызову и назвался
фальшивым именем. Катарина не должна выдавать ни его имя, ни их
связь. Но конечно Маддалена и Казанова не любят друг друга.
В день святой Катерины Казанова снова пришел к мессе, чтобы
обрадовать Катарину. К разговорной решетке подошла Маддалена,
раскрасневшаяся от радости. Он просил ее прийти на площадь Сан
Джованни и Сан Пауло, позади памятника скульптора Бартоломео
Коллеони знаменитому Бартоломео из Бергамо. Она сказала, что
любовник проводит ее.
Казанове нельзя было терять время; у него не было казино. Он
не экономил деньги и быстро нашел одно — элегантное, в квартале
Корте Барацци в округе Сан Моисе, которое английский посол
Холдернесс при отъезде задешево отдал собственному повару. В
восьмиугольной комнате потолок, стены и пол были из зеркал. К
назначенному часу приплыла барка, из нее вышла фигура в маске.
Это была Мария Маддалена.
Они пересекли площадь Сан Марко и пошли в казино, меньше ста
шагов от театра Сан Моисе. Она сняла маску и восхитилась всем,
рассматривая себя в зеркалах. Она носила костюм из розового шелка
с золотым шитьем, модный тогда жилет с очень богатой отделкой,
черные атласные брючки до колен, пряжки с бриллиантами на туфлях,
очень ценный солитер на мизинце и кольцо на другой руке. Она
позволила рассмотреть себя и он ею любовался. Он изучил ее
карманы и нашел золотую табакерку, бонбоньерку, украшенную
перламутром, золотой маникюрный приборчик, роскошный лорнет,
батистовый платок, двое часов с алмазами, брелок и пистолет,
образец английского огнестрельного оружия из красивой
полированной стали.
В соседней комнате она распустила корсет и волосы,
достигавшие колен. Они уселись к огню. Он расстегнул
бриллиантовую пряжку на кружевном воротничке. Есть ощущения,
уверяет он, которые не могут быть разрушены временем, он имеет в
виду ее груди. Более красивых он никогда не видел и не касался. В
женской одежде Мария Маддалена была похожа на Анриетту из

Прованса, в мужской — на парижского гвардейского офицера по имени
л’Эторьер. У нее была фигура Антиноя.
Он пылал от желания, она же была голодна. Он сказал, что она
первая женщина, которую он принимает в казино, что она не первая
его любовь, но станет последней. Ему было двадцать девять лет.
Любовник нежен и добр, но оставляет ее сердце пустым,
призналась она. Эта ночь станет ее первой любовной ночью.
Любовника она любит лишь по дружбе, любезности и в благодарность.
Истинная чувство отсутствует. Впрочем, любовник похож на него,
только, наверное, богаче.
Опишет ли она эту ночь своему любовнику? Она сделает это.
После ужина у них было лишь семь часов. Он подарил ей ночной
чепчик, разделся в салоне и ждал, пока она позовет. Пьяный от
любви и счастья, он упал в ее объятья и в течение семи часов
давал ей положительные образцы своего пыла. Он варьировал
наслаждение «на тысячу ладов» и не научился от нее никакому
новому любовному искусству, лишь новым вздохам, восторгам,
экстазу, нежным ощущениям. Она открыла для себя сладострастие.
Когда будильник напомнил о времени, она подняла глаза, чтоб
поблагодарить бога. Кружевной чепчик она хотела сохранить на всю
жизнь в память этой ночи.
Когда он пришел в монастырь, она отослала его, потому что
доложил о себе любовник. Он увидел гондолу посла Франции. Он
увидел входящего господина де Берниса. Он был восхищен. То, что
она была возлюбленной французского посланника, увеличило ее
ценность в его глазах. Он не хотел выдавать ей свое открытие. На
другой день он пришел к ней.
Любовник уехал в Падую, но она может приходить в его казино
когда захочет; он знает все. Он лишь тревожится о беременности.
Казанова сказал, что лучше умрет, чем это допустит. А разве
она не испытывает тот же риск со своим другом?
Нет, это невозможно.
«Не понимаю», сказал Казанова. В будущем им надо быть умнее.
Вскоре конец маскарадной свободы, когда в казино он может
прибывать по воде. Придет ли он в пост? Она говорила, как
вольнодумец, расспрашивала его о сочинениях лорда Болингброка, о
деистах, о критиках Библии; читал ли он «Traite de la sagesse»
(Трактат о мудрости) Пьера Шаррона, который так же скептичен, как
Монтень, и является отцом новых мыслителей; Казанова очень сурово
обходится с ним в «Истории моего побега».
В воскресенье они снова встретились в ее казино. Он пришел
раньше и удивлялся эротической библиотеке, сочинениям против
религии, сладострастным картинам и английским гравюрам к
знаменитым порнографическим книгам.
Он решил остаться жить в ее казино до возвращения де Берниса.
Она дала ему ключ от двери, выходящей на канал. Он читал, писал
Катарине, он стал к ней нежнее и мягче. Он признается, что не
знал о возможности любить одновременно два существа в равной
мере.
Мария Маддалена написала: она хочет, она должна ему
признаться, что любовник был свидетелем их первого свидания в
казино, он находился в маленьком кабинете, откуда можно все
видеть и слышать, не обнаруживая себя. Могла ли она отказать
любовнику в этом странном желании, после того как он пошел ей
навстречу? Должна ли она была предупредить Казанову? Он стеснялся
бы и, вероятно справедливо, отказался бы. Поэтому она рискнула
всем для всего. В предновогодний вечер ее друг оставался запертым
в кабинете до раннего утра, чтобы быть свидетелем их любви. Он их
видел и слышал. Казанова не должен видеть его и будто бы ничего
об этом не знает, он должен также казаться или быть нестесненным,
чтобы у любовника не возникло подозрения. Главным образом, он
должен следить за своими словами, но может свободно говорить о
вере, о литературе, путешествиях, политике, можно также свободно
рассказывать анекдоты. Готов ли он показать себя другому мужчине
в упоении сладострастия? Да или нет! Если нет, она будет
действовать соответственно; но она надеется на его самообладание.
Если он не сможет играть свою роль достаточно пламенно, она
убедит друга, что любовь Казановы уже миновала вершину. Казанова
признается, что это письмо «поразило» его. Конечно, он нашел
собственную роль лучшей и начал смеяться.
Он писал: «Пусть твой друг насладится божественным зрелищем.
Я сыграю свою роль не как новичок-любитель, а как мастер. Почему
человек должен стыдиться показаться другому в тот миг, когда
природа и любовь равно соответствуют друг другу?»
Казанова свои грехи превращает в достоинства. Гордый
неординарным умом, он хвастает своими соблазнениями,
мошенничествами, везением в игре, своим атлетическим любовным
искусством.
Шесть свободных дней он провел с друзьями-покровителями в
Ридотто, здании с 1676 года отданного для азартных игр, где
стояли шестнадцать-восемнадцать игорных столов, и где лишь
патриции могли держать банк в официальной одежде и без масок, в
то время как игроки были в масках; патриции работали в основном
для капиталистов и игорных обществ и им платили повременно: за
год, за месяц, даже за час. Это были нобили, чьи дворцы пришли в
упадок и где все предлагалось на продажу иностранцам; бедные
патрицианки стояли у церковных ворот, их собственные братья были
сводниками, их называли «барнаботто» (обедневшие аристократы, чье
название шло от церковного шпиля Сан Барнабо, где многие из них
жили); поэтому эти патриции почти весь год ходили в черных
масках, в театре и в церкви, на улицах и в учреждениях, в вечных
карнавальных шествиях. В 1774 году Ридотто было упразднено и
использовалось лишь для маскарадных балов. В Дуксе нашли
итальянский сонет 1774 года на упразднение Ридотто. Казанова
потерял там дни и ночи и четыре-пять тысяч цехинов, то есть все,
что имел. Проигрывают те, говорит он, кто всегда ставит и не
держит банк. В предновогодний вечер Мария Маддалена была особенно
элегантна, соглядатай еще не был на посту. Она показала ему на
канапе возле стены. В цветочном рельефе находилось отверстие,
через которое можно было наблюдать. В кабинете есть постель,
стол, другая мебель. Она кивнула ему, что друг пришел. «Комедия
началась».
Он попросил ее вначале поужинать. За целый день он съел лишь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

мать сказала ему сквозь слезы в дверную щель, что ее дочь лежит в
смертельных конвульсиях. Она уже получила последнее причастие,
она не проживет и часа.
Казанова почувствовал, что леденящая рука сжимает его сердце.
Он шел домой, в отчаянии решив покончить с собой.
Он положил часы, кольца, кошелек и сумку для писем в кассету,
которую запер в письменный стол, и написал венецианскому
посланнику, что после его смерти его имущество должно отойти к
господину Брагадино. Запечатанное письмо он положил к своим
брильянтам в кассету. Ключ и серебряную гинею он положил рядом,
взял свои пистолеты и пошел к Тауэру, чтобы утопиться в Темзе.
По пути он купил полные карманы свинцовых пуль, чтобы вернее
пойти ко дну. Его совесть запрещала ему пережить смерть Шарпийон.
На мосту Вестминстер он встретил шевалье Эдгарда. «Почему вы
так мрачны?» Он заметил рукоятку пистолета в кармане Казановы. »
Вы идете на дуэль? » Несмотря на все попытки пройти мимо Эдгара
не уступал ему дорогу. Тогда Казанова сказал себе, что от одного
дня уже нечего не зависит, и пошел с Эдгаром. Они вошли в пивную,
где он опустошил свои карманы и вынул свинцовые пули в какой-то
ящик. Вскоре он сказал себе, что молодой человек вероятно удержал
его от самоубийства. Сердечность Эдгара повлияла на него
благотворно. Они пошли в другой ресторан. Эдгар пригласил двух
девушек, одна была француженкой. Девушки понаслышке знали его.
После ужина Эдгар предложил потанцевать нагими. Наняли слепых
музыкантов. Девушки и Эдгар разделись. Казанова может сделать это
тоже, когда захочет.
Молодой англичанин заплатил за него; поэтому Казанова отложил
свое самоубийство; он не хотел уходить их жизни с неоплаченными
долгами; при этом он вскоре с долгами уехал из Англии. Он хотел
распрощаться, но Эдгар сказал, что он выглядит уже гораздо лучше,
поэтому они должны провести ночь, пьянствуя в Ранела. Из
усталости Казанова пошел с ним. По обычаям англичан они зашли в
Ротонду с опущенными полями шляп и с руками скрещенными за спиной
— посмотреть менуэт. Одна из танцовщиц, танцевавшая очень хорошо,
носила одежду и шляпу точь-в-точь такие,как Казанова несколько
дней подряд подарил Шарпийон. Ростом и осанкой она тоже похожа на
Шарпийон. Казанова хотел увидеть ее лицо. Тут танцовщица
повернулась, подняла голову — он увидел Шарпийон .
Он задрожал так сильно, что Эдгар спросил, не судороги ли у
него. Казанова не верил своим глазам. Разве Шарпийон не умерла?
Наконец танцовщица подняла руки в последнем поклоне. Невольно он
подошел к ней, как будто приглашая на следующий танец. Она
увидела его и убежала.
Он должен был сесть. Его сердце билось так сильно, что он не
смог встать. Но этот кризис не опрокинул его, он его оживил. Он
смотрел на себя словно новыми глазами. Прежде всего он
почувствовал себя словно пристыженным. Это был знак
выздоровления. Он попросил Эдгара оставить его на несколько минут
одного. Так как Эдгар не вернулся сразу, он вообразил, что на
мосту образ Эдгара принял его как добрый ангел. «Во мне всегда
был зачаток суеверия, склонность к спиритизму.»
Когда Эдгар наконец появился, то Казанова сказал ему, что
обязан ему жизнью, да! Жизнью! Но он должен, чтобы завершить свою
работу, остаться у него на эту ночь и следующий день. Не хочет ли
он пойти домой? Эдгар последовал за ним. За завтраком Казанова
рассказал ему свою историю, показал завещание.
Он получил письмо от Гудара: Шарпийон не лежит при смерти, а
попала в Ранела с лордом Гросвенором. Эдгар был полон возмущения
Шарпийон и ее матерью. При этом он объяснил Казанове, что он
может посадить ее мать в тюрьму, так как она признает в письме
свой долг и добавляет, что дочь получила векселя. Прежде чем
Эдгар ушел, они поклялись в вечной дружбе.
Казанова пошел к судье, получил временное распоряжение,
вручил его судебному исполнителю, пошел с ним в жилище Шарпийон,
он увидел ее сидящей у камина во всем черном отвернувшись от
него, увидел еще, как судебный исполнитель касается своим жезлом
трех сестер, мать и тетку, и ушел. Его раздраженное рвение, его
испуг при виде ее показал ему, что яд еще глубоко сидит в нем.
Так же поспешно он убежал уже в Милане из игорного зала, что бы
не проиграть последние деньги. Казанова уже был в бегстве от
любви, от игры, от самого себя.
Четырнадцать дней подряд Казанова не слышал ничего нового.
Шарпийон каждый день ходила в тюрьму , чтобы там пообедать с
матерью и теткой. Она обежала полгорода ища деньги для залога,
чтобы выпустить из заключения треx сестер. Гудар предлагал свое
посредничество. Он рассказал Казанове, что Шарпийон объявила
Казанову чудовищем, ни за что она не пойдет к нему и не станет
просить, чтобы их освободили. Как признает Казанова, она показала
больший характер, чем он.
Как-то утром к Казанове смеясь вошел Эдгар и отсчитал ему
семь тысяч франков за векселя Аугспургер-Шарпийон в обмен на
квитирование и расписку. Смеясь, он признался, что сам влюбился в
Шарпийон. Казанова предостерег его: эта женщина только обманет
его.
Однажды вечером Казанова вернулся домой в роскошном
праздничном костюме с большого бала у Корнелис в честь наследного
принца Брауншвейгского. Едва он въехал на свою улицу, он услышал
голос: «Доброй ночи, Сенгальт!». Он высунул голову наружу, чтобы
ответить. Он увидел, что его коляску окружили люди с пистолетами.
Один из них воскликнул: » Именем короля!».
Они хотели увести его в Ньюгейскую тюрьму. Так как он и даже
прохожие протестовали, они устроили его в одном из домов в Сити,
где он ждал до утра; потом они повезли его к судье. Он сидел в
конце зала и был слеп, с повязкой на глазах; это был Джон
Филдинг, а не его брат Генри, знаменитый романист, как думал
Казанова. Судья говорил с ним по-итальянски: «Господин Казанова
из Венеции. Вы приговариваетесь к политическому заключению в

тюрьмах Великобритании. Вы обвиняетесь в том, что хотели
обезобразить прелестную женщину и два свидетеля подтверждают это.
Эта женщина требует защиты от суда. Поэтому вас посылают на
остаток жизни в тюрьму».
Казанова протестовал. Он никогда не поднимал руки на женщин,
он никогда не поднимал руки на эту Женщину. Свидетели фальшивые.
Он давал мисс Шарпийон лишь доказательства своей нежности.
Судья заявил, что в этом случае он должен представить двух
горожан, двух домовладельцев, которые внесут залог в двадцать
гиней. Потом он может идти домой. До того его отведут в Ньюгейт,
худшую тюрьму Лондона. Толпа заключенных, среди них те, кого
должны повесить на этой недели, встретила его насмешками и
криками. Он пошел в одиночную камеру. Через полчаса его снова
повели к судье. Пришли его виноторговец, и его портной, чтобы
поручится за него. В нескольких шагах от него стояли Шарпийон со
своим адвокатом, Ростам и Гудар.
Казанова пошел домой «после самого нудного для своей
жизни, смеясь над своими неудачами».
Казанова пишет: «Первый акт комедии моей жизни был окончен.
Второй начался на следующее утро».

Глава девятнадцатая

Второй акт комедии — и третий

Но мы помним, что мы живы!
Радуйтесь, друзья мои. Я прошу
Вас! Я был когда-то таким же, как
вы!
Петроний Арбитр,
«Пир у Тримальхиона»

Этот злосчастный подсудимый
Высокого суда Венеции ходит и
ездит везде, чувствуя себя в
безопасности, он высоко держит
голову, он отлично снабжен. Он
принят во многих хороших домах…
Этому человеку самое большее
сорок лет, он высокого роста,
блестяще выглядит, силен, у него
смуглая кожа и живые глаза. Он
носит короткий парик каштанового
цвета. Говорят, что у него
мужественный и ценный характер.
Он много говорит о своем
поведении, показывает
образованность и мудрость.
Бандьера, венецианский
резидент в Анконе, на
Совете Десяти, 2.Х.1772,
когда Казанове было 47 лет

Каждого характеризует его сердце,
гений и желудок.
Князь Шарль де Линь Казанове

Матери местечка жаловались, что
Казанова на всех их маленьких
девочек наводит помрачение.
Мемуары Шарля де Линя

Tota Europa scit me scire
scribere. Вся Европа знает, что я
умею писать.
Казанова, латинское
письмо неизвестному,
1792.

Как и во многих комедиях мировой литературы, первый акт был
самым лучшим. Казанова с блестящим разумом и экстравагантным
мужеством исследующий самого себя, точно понял и недвусмысленно
выразил, что тот Казанова, которого он сотворил своим
существованием и своим сочинением, что тот Казанова, который стал
легендой, тот молодой, тот единственный или по меньшей мере
первый, великий Казанова на самом деле утонул тогда в Лондоне у
Вестминстерского моста, но не в Темзе и ее «совсем особенной
воде», а скорее в море времени, чтобы таким сияющим вынырнуть
снова в меняющихся волнах будущего.
Человек, выглядевший господином, когда нагой шевалье танцевал
под музыку слепцов с двумя нагими девушками, был в свои 38 лет не
старым, а еще вполне боеспособным, но это был уже другой человек.
Любящим и влюбленным он оставался всю жизнь. Авантюристом он
остался даже в замке Дукс, когда десять или тринадцать часов
подряд писал историю своих приключений. Старым этот неистощимый
источник жизни не был никогда, даже когда он стал немощным,
подагрическим, не покидающим постели.
Но он точно знал и недвусмысленно выразил: очарование
изменило ему уже тогда в Лондоне на Вестминстерском мосту. Его
покинула уверенность всегдашнего победителя. Банкротство
следовало за банкротством. Все обманывали его, который в
молодости обманывал всех. Тот, кто менял профессии в шутку и в
своем расцвете не имел ни одной, стал приживалой и выпрашивал
место, пока в старости не нашел видимость места. Неудачи больше
не кончались. Где же его знаменитое счастье? Что сделалось с
судьбой, за которой он следовал? Боги забыли его. Болезни, отказы
молодых женщин, аресты учащались. Деньги не катились больше так
царски и наконец совершенно иссякли. Карты слушались плохо или
совсем не слушались цепенеющим пальцам. Шпага еще сверкала, но на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

тринадцатилетней девушке, грозя ей адом, Казанова дал ему
пощечину, и они расстались. «Этот болван», говорит возмущенный
Казанова, «считал себя всех во всем превосходящим».
В девять утра он впервые въехал в Рим. В кармане было семь
паоли. Он пошел к Монте-Маньяпополи, где получил адрес епископа в
Неаполе и деньги на дорогу. Он спал до самого отъезда. В
монастыре миноритов в Неаполе он узнал, что епископ отбыл в
Мартирано, не оставив указаний для Казановы. С восемью карлино он
остался в пятидесяти милях от Мартирано, не зная здесь ни души.
Мог ли он добраться туда попрашайничая, как брат Стефано?
Уже в Портичи «его ноги» против воли привели его в гостиницу,
где он хорошо поел, а на следующее утро уверил хозяина, что
поедет осмотреть замок и вернется к обеду.
У входа в замок он встретил человека в восточном костюме из
тафты, который провел его по замку и спросил, не желает ли он
купить мускатное вино. Казанова пожелал, и был приглашен к обеду,
чтобы вино оценить. На продажу были также минералы, например, в
Неаполе — сто центнеров ртути, и Казанова пожелал купить и ртуть.
Казанова, который хвастает грехами, а многие ошибки выдает за
достоинства, часто не видит необходимости в оправданиях перед
читателями за определенные деяния. Он говорит, что ему не
нравилась ужасная бедность и он выступил в роли купца не как
сознательный лжец, но и не как попрошайка, а только из тщеславия.
В самом деле, Казанова был тщеславнейший человек. Тщеславие
было его движущим мотивом. Еще за обедом он вспомнил, что ртуть
смешанная со свинцом и висмутом, вырастает в объеме на четверть,
и эту «тайну» он смог немедленно продать человеку из тафты. Такие
маленькие надувательства он совершал в основном больше из
остроумия, чем для выгоды. Обман конечно грех, но честная
хитрость — только мудрость, которая, выйдя на свет, разумеется,
часто слегка напоминает жульничество
Казанова купил у человека в тафте бутыль с десятью фунтами
ртути, у аптекаря — два с половиной фунта свинца и столько же
висмута, и смешал все в одной большой бутыли. При греке он
процедил смесь, вновь наполнил бутыль грека и получил на четверть
ртути больше, через слугу он вновь продал ее аптекарю, за что тот
отсчитал пятнадцать карлино. На прогулке после обеда они
наслаждались видом Везувия. Вечером грек пригласил его на ужин и
спросил, не желает ли он получить еще 45 карлино от трех других
бутылей со ртутью. Казанова вежливо возразил, что он всего лишь
хотел поделиться с ним опытом.
«Вы богаты?», спросил грек. «Нет», ответил Казанова; он
работал со своим дядей над размножением золота, но это оказалось
слишком дорого. Казанова расплатился с хозяином и заказал коляску
на утро.
Грек пришел рано утром, чтобы выпить с ним кофе и купить
другие «тайны» Казановы. Казанова потребовал две тысячи унций,
грек дал ему задаток: чек на пятьдесят унций в банке рядом с
гостиницей. Казанова немедленно получил деньги. Грек выставил ему
вексель на две тысячи цехинов, подлежащий оплате в течении восьми
дней. За это Казанова научил его своим «тайнам». Грек был опьянен
надеждой, но вечером вернулся печальным. Операция удалась, но
ртуть больше не была чистой.
Казанова закричал, что грек его обманывает, что его «тайны»
он хочет выжулить ни за что. Он пожалуется на него в Неаполе, он
сделает его всеобщим посмешищем. Он высокомерно предложил забрать
пятьдесят цехинов и был счастлив, когда грек их не взял. Вечером
в гостинице они ужинали за разными столами. Утром грек предложил
еще пятьдесят цехинов в обмен на вексель. После двух часов
переговоров Казанова согласился и получил вдобавок расписку на
бочку мускатного вина в Неаполе и роскошный футлярчик с дюжиной
серебряных опасных бритв. Они расстались в полной дружбе.
В Салерно Казанова приоделся. В Козенце он нанял легкую
повозку и въехал в Мартирано как молодой благородный господин. По
пути он думал о цветущих колониях древних греков. Здесь Пифагор
обучал послушников гармонии сфер, переселению душ, глубокому
смыслу чисел, ключам к природе и миру. Как странно выглядела
голая нищета этих мест, которые славились в древности своим
плодородием.
Бернардо де Бернардис, епископ Мартирано, неудобно сидел за
убогим столом и писал, когда вошел Казанова и преклонил колени
для благословения. Епископ обнял его, вздохнул и трогательно
извинился за бедность. Он приказал слуге поставить третий прибор.
Ко двору епископа принадлежали лишь женщина канонического
возраста и неграмотный священник. Просторный дом был так плохо
построен и так убого обставлен, что для постели Казановы епископ
был вынужден отдать один из двух своих матрацев. Трапезы были из
постной пищи на прогорклом масле.
Приход давал пятьсот дукатов в год, а у епископа было долгов
на шестьсот дукатов. Вздыхая, он сказал, что его единственная
мечта это избавление от каракулей монахов, которые последние
пятнадцать лет доводят его до адского бешенства. Казанова был
потрясен.
Во всей округе не было ни литераторов, ни хороших книг, ни
настоящего книготорговца, ни литературного общества, никакого
общения с научно образованными людьми, и едва ли один
обыкновенный читатель газет. Должен ли Казанова в восемнадцать
лет жить далеко от культуры, без духовного соперничества?
Глядя на сокрушения Казановы, епископ грустно улыбнулся и
обещал все, что может сделать его счастливым.
На другой день во время службы Казанова увидел весь клир и
большую часть общины. Люди таращились на его тонкую одежду и
выглядели настоящими быками и коровами, женщины были безобразны,
мужчины глупы.
Тогда Казанова заявил епископу, что в этом городе он за
несколько месяцев определенно умрет от тоски.
«Дайте мне ваше благословение и отпустите меня! Или лучше

уедем вместе! Я обещаю, что мы оба найдем наше счастье!» Над этим
предложением епископ смеялся целый день.
Потом во искупление греха он сказал Казанове, что отпускает
его и, так как у него нет наличных, он дает ему рекомендацию к
неаполитанцу Дженнаро Поло, который должен будет отсчитать
Казанове шестьдесят дукатов на путевые расходы. Казанова с трудом
уговорил епископа принять в дар дюжину серебряных бритв; святые
братья оценили их в шестьдесят дукатов.
Пять его спутников выглядели бандитами, и он вел себя, как у
него нет денег; в постели не раздевался и рекомендует это всем
молодым людям на дорогах южной Италии, классической стране любви
к мальчикам.
16 сентября 1743 года (одна из немногих точных дат Казановы,
который слишком часто не придерживается абсолютной истины) он
приехал в Неаполь. Господин Дженнаро Поло, которому епископ
представил Казанову как превосходного молодого поэта, пригласил
его в свой дом, так как его сын тоже был поэтом.
Во всех превратностях жизни Казанова выступает дилетантом.
Без всяких необходимых средств или талантов он сразу хватался за
самое трудное. Быстро удовлетворенный, от так же быстро
разочаровывается и мигом отвлекается. Он хотел сделать из своей
жизни большой роман и ублажал себя мириадами мелких эпизодов. С
бесконечными усилиями он добрался до Мартирано, первой ступени
его большой церковной карьеры, и при первом же плохом впечатлении
отступил. Неверная цель! Излишние усилия! Какой мрачный поворот
для возвращения назад!
Он вскоре понял свой экстравагантный характер экстремиста,
который с колоссальными затратами добивается простейшего и так
драматизирует обыденное, как будто это чудовищное. Он был
авантюристом по складу характера и внутренней склонности, из
страха перед привязанностью и из жажды свободы, человек, который
не только сделал из авантюризма профессию, но и мчался за любыми
приключениями, сам из всего творил приключения, даже там, где для
них не было повода.
При всем при том он был, вообще говоря, практическим
человеком. Как только он чувствовал безнадежность или
неблагоприятность дела, он без долгих приготовлений и без больших
жертв все прерывал и с новой энергией решительно устремлялся к
новым целям.
Ничто не устрашало его больше, чем перспектива здоровой,
нормальной, тихой жизни, и не то чтобы он сомневался в реальности
таковой, наоборот, он был слишком в ней убежден. Такой нормальной
жизни, которую он представлял себе и которой страшился, в
действительности не было вовсе.
Едва появившись в Мартирано и представив себе такую
перспективу нормального существования, он убежал в паническом
ужасе. Равным образом он содрогался перед постоянной профессией,
постоянным домом, перед нормальным браком с детьми и с адресом на
земле.

Глава пятая

Секретарь кардинала

Любая профессия — предрассудок…
Предпосылка совершенства — праздность…
Если вообще существует цель в жизни,
то это: всегда ввергаться в новые
искушения… Единственный способ не
поддаться искушению это уступить ему…
Нет другого греха, кроме глупости.
Оскар Уайльд

В Неаполе началась его удача. Рекомендательное письмо, один
сонет и сказки о своих предках привели его из деревенских
трактиров и пригородных борделей в дома богачей, в салон
герцогини, к великим ученым.
Друг-хозяин Казановы доктор Дженнаро Поло смеялся сердечно,
но слишком часто. Казанова изображал нищету Калабрии. Доктор
Дженнаро рассыпался в смехе. Его красивый четырнадцатилетний сын
Паоло написал оду своей родственнице герцогине де Бовино, которая
назавтра должна была надеть покров монахини. Казанова тотчас
написал сонет для молодой послушницы. Паоло отнес оду и сонет в
печатню. На следующий день оба получили наивысшую похвалу.
Неаполитанец дон Антонио Казанова пришел увидеть поэта
Казанову. Джакомо рассказал, что он правнук знаменитого поэта
Маркантонио Казановы, умершего в 1528 году в Риме от чумы;
неаполитанец заключил своего венецианского «двоюродного брата» в
объятия, а доктор Дженнаро так бешено смеялся над этой «сценой
узнавания», что его жена боялась самого худшего, так как дядя
Дженнаро уже когда-то умер от смеха.
Дон Антонио Казанова пригласил обоих поэтов на ужин, у своего
портного заказал для Джакомо элегантный костюм и голубой сюртук с
золочеными пуговицами, чтобы представить его герцогине де Бовино,
и подарил трость с золотым набалдашником ценой в двадцать золотых
унций. Казанова знал точный денежный эквивалент всех подарков,
так как рано или поздно относил их в ломбард.
У доктора Дженнаро Казанова познакомился с маркизой Галиани,
сестрой аббата Галиани, знаменитого противника Иоганна Иоахима
Винкельмана; у герцогини де Бовино — с ярким доном Лелио Караффа,
который предложил ему стать воспитателем племянника,
десятилетнего герцога де Маддалони.
Казанова верил, что может найти свое счастье в Неаполе, но
судьба позвала его в Рим. Он попросил у Караффы рекомендательное
письмо и получил два: к кардиналу Аквавива, и к отцу Джорджи.
Чтобы избежать аудиенции у неаполитанской королевы,
саксонской принцессы, он ускорил отъезд: ведь она знала, «что моя
мать была в Дрездене».
Он уже знал силу предрассудков. Страх осмеяния преследовал

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

сидение.
Они отчалили от таможни и шли по каналу Гвидекка, который
надо пересечь по пути в Фузине, так и в Местре, куда на самом
деле хотел Казанова. На полпути он спросил: «Мы будем в Местре до
семи?»
«Господин, вы хотели в Фузине!»
«Ты свихнулся. Я сказал в Местре!»
Ему не ответили. Гондольер сказал ему взглядом, что повезет
прямо в Англию, если он захочет.
«Браво! Итак в Местре!»
Казанова нашел канал роскошнее, чем ранее, особенно потому,
что никто за ними не следовал. Утро было ясное, первые лучи
солнца великолепны, оба гондольера гребли легко. Казанова
почувствовал пережитую опасность, счастье свободы — и
прослезился. Бальби очень неловко пытался утешить его, так что
Казанова начал смеяться, но так странно, что Бальби смотрел на
него, как на сумасшедшего, но это была всего лишь истерика.
В Местре на почте не оказалось лошадей, но в гостинице было
множество возчиков; с одним из них он договорился, что тот
доставит их в Тревизо за час с четвертью. Он запряг за три
минуты. Казанова оглянулся на Бальби, тот исчез. В ярости он
пробежался по легкой галерее, вдоль главной улицы; непринуждено
сунул голову в окно кофейни и увидел монаха за столом пьющим
шоколад и болтающим с подавальщицей. Он сразу попросил Казанову
заплатить за него. Казанова заплатил, ущипнув его так, что монах
побледнел, они пошли. Через десять шагов он узнал жителя Местре,
Бальби Томази, про которого ходил слух, что он является
доверенным лицом инквизиции Венеции. Он вскрикнул: «Вы убежали?
Как?»
«Господин! Меня выпустили!»
«Невозможно; вчера вечером я был у господина Гримани и знал
бы это».
(Франческо Гримани, сенатор с 1734 года, был дядей
государственного инквизитора на 1773-74 годы и одним из
протекторов Казановы, который облегчил его возвращение на родину
в сентябре 1774 года.)
Казанова завел человека за дом, где их никто не видел,
схватил одной рукой пику, а другой — человека за воротник. Тот
вырвался, перепрыгнул через канаву и убежал со всех сил, оставив
Казанову в определенном преимуществе. Казанова вернулся к карете,
думая лишь о том, как отделаться от монаха. В Тревизо он нанял у
почтовика двуколку на десять часов, а сам пошел через ворота Св.
Томаса, как бы прогуливаясь, и после немногих колебаний, решил
более никогда не ступать на улицы республики.
Хозяин хотел устроить ему завтрак, но Казанова не желал более
рисковать даже четвертью часа. Если бы его поймали, он всю жизнь
стыдился бы. Мудрый человек может помериться силами в чистом поле
с войском в четыреста тысяч. Кто не может понять, когда надо
прятаться, тот дурак.
Кратчайший путь к границе вел через Бассано, но он выбрал
более длинный путь через Фельтре в область епископа Триеста, на
случай преследования.
После трехчасового марша он повалился на поле. Он должен
поесть или умереть на месте. Он попросил Бальби положить свой
плащ и купить что-нибудь поесть в ближайшем крестьянском доме.
Хозяйка за тридцать сольди послала служанку с хорошим обедом.
После он подремал, но быстро встал и прошел с Бальби четыре часа.
За деревушкой в двадцати четырех милях от Тревизо они отдохнули в
лесочке.
Казанова устал, его обувь изорвалась, ноги стерлись, был час
до заката. Казанова сказал Бальби: «Нам надо в Борго ди
Вальсугана, первое местечко по ту сторону границы, где мы сможем
отдохнуть спокойно, как в Лондоне. Чтобы дойти туда нам надо
разделиться; вы пойдете через леса на Мотелло, я через горы, вы
легким и кратким, я — длинным и тяжелым путем. У вас есть деньги,
у меня нет. Я вам дарю плащ, вы обменяете его на крестьянский
костюм и шляпу, к счастью вы выглядите, как крестьянин.
Вот семнадцать лир, оставшихся у меня от двух цехинов Аскино,
возьмите их! Послезавтра вечером вы будете в Борго, я прибуду
туда на двадцать четыре часа позже. Ждите меня в первой харчевне
слева. Если вы полагаетесь на меня, то я ухожу. Эту ночь я должен
переспать в хорошей постели и спокойно, что невозможно, пока вы
со мной. Нас станут везде разыскивать. Наши личности точно
описаны. На каждом постоялом дворе, где мы появимся вместе, нас
могут арестовать. Вы видите мое бедственное положение. Я должен
отдохнуть десять часов. Идите. Я найду поблизости постель.»
Когда Бальби отказался, Казанова вытащил пику и начал копать
яму, потом он посмотрел на Бальби печально и сказал: «Как добрый
христианин я должен вас предупредить: готовьтесь к свиданию с
Господом; я похороню вас здесь живым или мертвым, если вы не
пойдете дальше один». Наконец Бальби уступил, они обнялись и
Бальби ушел. В одиночестве Казанова чувствовал себя в большей
безопасности.
Неподалеку он увидел пастуха со стадом, спросил у него имя
местечка и имена пяти-шести хозяев домишек. К счастью это были
честные люди, которых он знал, среди них семейство Гримани, глава
которой был одним из трех инквизиторов. Красный дом вдали
принадлежал, однако, капитану делла кампанья, шефу сбиров.
Механически Казанова побрел туда, хотя имел гораздо больше
оснований уйти прочь. Он действовал, исходя из темного инстинкта.
Он вошел во двор, спросил ребенка, игравшего в кружочки, где
отец, вышла мать, очень приятная, беременная женщина, спросившая,
что он хочет от ее отсутствовавшего мужа.
Он спросил о своем куме, и она решила, что он — господин
Веттури, который должен стать крестным ее будущего младенца.
Казанова попросил о ночлеге; она обещала; муж, к сожалению, за
час до этого ушел с тремя сбирами, потому что из-под Свинцовых

Крыш сбежали двое заключенных, патриций и человек по имени
Казанова, муж будет искать их три дня и три ночи и до этого не
вернется.
Она увидела раны Казановы; он сказал, что упал на охоте в
горах, она обещала ему хороший обед и материнскую заботу. Она
была легковерна: в белых шелковых чулках, в костюме из тафты, без
плаща и слуги не ходят на охоту в горы. Он хорошо поел и выпил,
старушка сделала ему компресс на колено, он заснул в ее руках,
пробудился после двенадцати часов покоя в шесть часов утра, его
раны зажили, он встал, дверь была не заперта, он сошел по
лестнице и через двор покинул дом, не увиденный двумя парнями,
которые там стояли и могли быть только сбирами. Даже через
десятилетия он дрожал при мысли, что миновал такую опасность. Он
был ошеломлен, что вошел в этот дом, и еще больше, что смог
покинуть его. Он прошагал пять часов по лесам и горам и пополудни
увидел церквушку на пригорке, куда к мессе спешило множество
прихожан. Он почувствовал потребность выразить там свою
благодарность, хотя вся природа является подлинным храмом
господа; он вошел и увидел Марка Антонио Гримани, племянника
государственного инквизитора, со своей женой Марией Пизани. Он
поздоровался, они ответили. После мессы он вышел, Гримани
последовал за ним.
«Что вы здесь делаете, Казанова? Где ваш спутник?»
Казанова попросил денег. Гримани отказал и посоветовал, так
как он на дороге паломников, пользоваться их благодеяниями.
Казанова шагал дальше до вечера; он увидел уединенный
красивый дом, где хозяйка сказала, что хозяин на два дня ушел за
реку на свадьбу, но поручил ей хорошо принимать всех друзей,
которые придут за это время. Так он поел и переночевал прекрасно
в доме известного человека, как он говорит, консула Ромбенги; он
написал ему благодарственное письмо, которое запечатал. После
пятичасового марша он поел в монастыре капуцинов и около трех
часов дня подошел к дому, хозяина которого назвали крестьянином.
Он был менялой, с которым Казанова ранее часто имел дела. Его
провели к господину, который сидел за письменным столом и при
виде Казановы отшатнулся от ужаса. Казанова попросил у него
шестьдесят цехинов в обмен на расписку, которую оплатил бы
Брагадино; друг сказал, что не осмеливается дать ему даже стакан
воды из страха перед возмездием трибунала, он должен исчезнуть.
Тогда Казанова в ярости схватил его за ворот, вынул пику и
пригрозил убить на месте. Дрожа, хозяин достал ключ и открыл
укладку с золотом. Казанова велел плохому другу дать ему шесть
цехинов. Меняла сказал, что хочет дать ему шестьдесят цехинов,
как он желает, но Казанова взял только шесть и обещал написать в
Венецию, чтобы ему там возвратили шесть цехинов, и ушел с
угрозами.
Он шел два часа до вечера, неважно поел у какого-то
крестьянина, спал в стогу, утром купил старый плащ, нанял осла и
вблизи Фельтре купил пару сапог. Так подошел он к таможне,
стражник не оказал ему чести даже спросить его имя, за что
Казанова был ему благодарен.
Он взял коляску с двумя лошадьми и спозаранок выехал в Борго
ди Вальсугана, где нашел отца Бальби в указанном трактире, но не
узнал его, пока Бальби не заговорил с ним, так изменился Бальби в
длинном плаще и мягкой шляпе поверх толстой шерстяной шапочки.
Один крестьянин дал ему все это за плащ Казановы, он дошел без
неожиданностей, ел и пил хорошо. Он сказал, что уже не ждал
Казанову.
Следующий день Казанова оставался в постели и написал более
двадцати писем в Венецию, среди них десять-двенадцать
циркулярных, где объяснил, почему был принужден взять шесть
цехинов силой.
Бальби написал дерзкое письмо отцу Барбариго, своему
церковному главе, пяти своим братьям и галантные письма трем
дамам, которым обязан был своим несчастьем.
Казанова велел спороть галуны со своей одежды и продал шляпу,
чтобы избавиться от бросающейся в глаза роскоши.
Позже Казанова начал литературно-критический процесс, не
часто удававшийся автором последующих поколений.
И Казанова и его современники считали побег из-под Свинцовых
Крыш наиболее славным его деянием.
Эта темница и этот чудесный побег придали литератору
человеческое достоинство, превратили легкомыслие в моральную
силу. Они превратили человека, который в столь многих городах
Европы оставил свои жертвы, обманутых девушек, обманутых игроков,
обманутых простаков, в жертву института, ставшего символом
романтической тирании. Циничный виновный стал здесь страдающим
невинным, эротический охотник — преследуемой дичью и победившей
жертвой инквизиции: Человек, сбежавший из-под Свинцовых Крыш!
Двое заключенных в тайной и тиранической темнице венецианской
инквизиции, Бальби и Казанова, сумели наладить переписку между
своими камерами; они изготовили оружие; они проделали дыру между
камерами, соединились, сделали отверстие в косой крыше, на
которую взобрались, вылезли через люк на другую крышу, проломили
дверь на парадной лестнице, пересекли Пьяцетту, ускользнули в
гондоле, избежали поимки, были не раз узнаны, Казанова
переночевал в доме шефа полиции, который искал его повсюду в
округе в двадцать миль с бандой конных загонщиков, они убежали за
границу!
Они работали в своих камерах во тьме, они проломились во
тьму, в кулисы древней Венеции, заключенные ненавистной, ужасной
инквизиции.
Однако, один из убежавших, а именно тот, кто неисчислимое
количество раз рассказывал историю побега, а позднее напечатал ее
и, слегка переиначив, заново рассказал в мемуарах, многим
критикам кажется подозрительным.
Прежде всего, от того, кто впадает в крайности, ожидают более
чем крайностей, в то время как от заурядных фигур ждут
заурядного. Так как Казанова откровенно бахвалился своим
цинизмом, ему не верят. Так как он по преимуществу писатель
мемуаров, от него требуют предельной точности даже в мельчайших
деталях, в то время как от ограниченных или тех, кто больше лжет,
требуют меньшего и оказывают меньший кредит.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так же, как и вчера, и всегда всем сердцем. Если ты не богат, то
я стану упрекать себя.»
«Дозволь мне иллюзию богатства! Не думай, что можешь меня
разорить. Ты рождена для моего счастья. Обещай лишь не покидать
меня.»
«А ты свободен? Я — нет. Если меня обнаружат — это конец. К
счастью, никто не знает меня в Парме. Офицер в Риме был моим
тестем, и вез меня в монастырь. Поэтому я убежала с венгром,
оценившим меня в десять цехинов. Мне казалось долгом отвечать на
его ласки, которые он предпринимал вероятно тоже из чувства
долга, невзирая на свое здоровье. Только в Парме и только с тобой
я стала счастлива. Большего я не хочу рассказывать.»
После счастливой ночи они были влюблены как никогда. Об
Анриетте, которой Казанова поклоняется, он делится с читателем
каждой эротической деталью (если они не сокращены издателем). «И
так мы горели три месяца в радостном упоении счастья.»
В девять утра явился учитель итальянского, учтивейший человек
«превосходно образованный на старомодный манер». Очевидно, уже с
1749 он в образовании пошел под гору.
У портнихи Казанова узнал, что дядя ее мужа — настоятель
собора по имени Казанова. Таким образом эта портниха тоже была
его двоюродной теткой.
Учитель итальянского уверял, что мадам обладает весьма
обширным образованием и знает геральдику, сферическую геометрию,
историю и географию.
Его звали Валентин де ла Айе и по его словам он был инженер и
профессор математики. В жизни Казановы он сыграл заметную роль.
Двадцать три года спустя аббат Боллини писал Казанове: «Де ла Айе
стал глухим и проповедует мораль в кофейнях.»
Казанова особенно любил Анриетту за ум. Человек, который не
может все двадцать четыре часа в сутки делать женщину счастливой,
не имеет права обладать такой женщиной, как Анриетта. С ней
Казанова стал абсолютно счастливым, а в разговорах с ней
счастливее, чем в ее объятиях. Она была начитанна, обладала
логикой математика и грацией ребенка. Ее смех придавал ее
замечаниям налет фривольности. Даже неумные люди в ее обществе
становились остроумными. Она завоевывала все сердца.
В общем, говорит Казанова, он мало ценит красоту, не
сопровождаемую умом. Остроумная дурнушка могла удерживать его
дольше, чем глупая красавица. При этом он не был феминистом, не
любил ученых женщин, и был убежден, что ни одна женщина не
преуспеет в науке так, как мужчина.
Анриетта все еще носила форму. Когда портниха принесла новое
платье, Казанова не решился присутствовать при превращении, пошел
прогуляться и во французской книжной лавке встретил господина 38
лет в парике с буклями, Мишеля Дюбуа-Щательерольта, гравировщика,
который был директором монетного двора герцога Пармы, хотя герцог
и не имел собственной монеты. Казанова целый час болтал с
господином, показавшим ему многие свои гравюры.
В гостинице его уже ждал венгр, пришедший к обеду. Дверь
отворилась. Очаровательная дама грациозно приветствовала их.
Капитан и Казанова «потеряли всякое самообладание».
«Разве я не та же самая?», спросила Анриетта.
Казанова хотел пасть к ее ногам, чтобы вымолить прощение за
недостаток почтения прежде. Добрый капитан вначале окаменел и
смотрел не нее смущенно, а потом беспрерывно благоговейно
кланялся. Она блестяще играла хозяйку дома, обращаясь к капитану
как к другу, а к Казанове как к любимому супругу.
Театрал Казанова был восхищен этой сценой преображения.
Счастье было слишком совершенно, чтобы длиться долго. Музыка
была ее страстью. Но она никогда не слушала итальянскую оперу.
Она боялась быть случайно узнанной, и он взял ложу во втором
ярусе, где не зажигали свечей. Давали комическую оперу
Буранделло. Она восхищалась финалом и Казанова достал ноты. Он
хотел купить клавир, но она не играла.
На четвертый или пятый раз в их ложу пришел Дюбуа. Казанова
его не представил, но заказал золотой медальон. Когда на
следующий день они сидели за столом с де ла Айе, Дюбуа принес
медальон и его представил де ла Айе.
Через месяц Анриетта бегло говорила по-итальянски. Казанова
же выучил с ней французский больше, чем с Далакуа в Риме. Они
десятки раз ходили в оперу, но не заводили знакомств, выезжали на
прогулки в коляске, но ни с кем не заговаривали. Де ла Айе
ежедневно обедал с ними, часто заходил Дюбуа.
«Анриетта философствовала лучше, чем Цицерон в Тускулануме.»
Они жили лишь друг другом и не скучали ни минуты.
Когда закончился оперный сезон, Дюбуа пригласил их на концерт
в свой дом. Среди господ сплошь среднего возраста Анриетта была
единственной дамой. Когда закончил играть виолончелист, Анриетта
попросила попробовать его инструмент. Казанова побледнел от
ужаса. Но она повторила номер виртуоза, вызвав всеобщие
аплодисменты, и сыграла еще шесть пьес. Казанова был восхищен и в
некоей лихорадке должен был выйти в сад, чтобы там заплакать.
Переход от страха к радости был слишком силен. Она рассказала,
что выучилась играть в монастыре, причем по приказу
настоятельницы девушки могли играть на виолончели лишь в каком-то
странном положении. На следующее утро он купил виолончель. Ее
игра очаровала его.
Несколько недель спустя они с Дюбуа поехали в Колорно, где в
часть двора был иллюминирован парк. На вечерней прогулке с ними
заговорил кавалер из свиты инфанта Луи и спросил Анриетту, не
имеет ли он чести быть ею узнанным. Анриетта отрицала. Позднее
Дюбуа сообщил, что господин д’Антуан думал, что узнал Анриетту. С
глазу на глаз она сказала Казанове, что д’Антуан — знаменитое имя
в Провансе. Она стала неспокойна. Казанова предложил уехать в
Геную, а потом в Венецию. Она колебалась. Через четыре дня курьер
принес письмо господину де Фарузи и подождал ответа. Д’Антуан

просит встречи у Казановы, где передаст ему запечатанное письмо
для госпожи д’Арчи. Он просит прощения у Казановы за этот шаг.
Если господин д’Антуан заблуждается, то госпожа д’Арчи может не
отвечать.
Она возбужденно читала письмо. В нем было четыре страницы.
«Не думай обо мне дурно, милый друг», сказала она, «но честь двух
семейств требует, чтобы я не показывала тебе письмо. Я вынуждена
встретиться с господином д’Антуаном, который утверждает, что
является моим родственником.»
Казанова воскликнул: «Итак, начинается последний акт! О, я,
несчастный!»
«Сдержись», просила она, «и пригласи письмом господина
д’Антуана назавтра в три часа. На несколько минут ты оставишь нас
одних. Господин д’Антуан знает всю мою историю, мои упущения.
Если он не примет все мои условия, я не стану возвращаться во
Францию и мою дальнейшую жизнь посвящу тебе. Но если я сочту
необходимым расставание, мы оба должны быть сильными. Верь мне. Я
возьму себе большую долю несчастья, если отрекусь от наверное
единственного человека, которого нежно любила.»
Дует двух эгоистов! Он боялся ее любви до гроба, а она
держалась за него лишь faute de mieux (за недостатком лучшего).
Он сделал, как она хотела, но она стала печальной, а печаль
убивает любовь. Они часами сидели молча друг перед другом и
вздыхали.
Пришел господин д’Антуан, Казанова провел в своей комнате
шесть смертельно длинных часов будто бы за письмом. Дверь между
их комнатами оставалась открытой. В зеркало они могли видеть друг
друга. Д’Антуан и Анриетта провели время в разговорах и
переписке. Они говорили так тихо, что он не понял ни слова.
Когда д’Антуан ушел, слезы стояли в ее глазах. Она хочет
уехать с ним, но через пятнадцать дней снова быть в Парме. Он
проклял день, когда выбрал Парму. В Милане они видели лишь
хозяина и портного. Он купил ей рысью шубу. Она никогда не
спрашивала, сколько у него денег. Но и он не выдавал, что они на
исходе. После возвращения у него оставалось лишь триста-четыреста
цехинов.
На следующий день д’Антуан напросился на обед и после кофе
снова провел шесть часов с ней наедине. Потом Анриетта разрешила
бедному Казанове отвезти ее в Женеву. Он нанял камеристку.
Д’Антуан дал ему в Женеву запечатанное письмо.
В Турине наняли слуг и пересекли Монт Ченис в паланкине. В
долину спускались на горных санях. На пятый день остановились в
Женеве в «Весах». Банкир Тропчин по письму дал тысячу луи, достал
коляску и двух слуг. Она дала Казанове пятьсот луи — он пишет,
это было слабым утешением его сердцу. Последние двадцать четыре
часа она вздыхала. В полном соответствии с формулой поведения
галантных подруг Казановы она просила никогда ее не разыскивать и
если они случайно встретятся, делать вид, что он ее не знает.
Очевидно, общение с ним часто было компрометирующим.
Она дала ему письмо к д’Антуану, не спрашивая, хочет ли он
вернуться в Парму. Она управляла им с твердостью, которую он не
ожидал от изящных дам. На рассвете она отправилась, рядом сидела
спутница, на запятках стоял лакей, курьер бежал сзади.
Он еще долго следил за ней взглядом, даже когда коляска
исчезла в клубах пыли. Весь мир исчез для него. Он упал на
постель и заплакал. Позже почтальон принес письмо. Там стояло
лишь два слова: «Адью. Анриетта.»
В комнате он провел один из самых тяжелых дней своей жизни.
Вечером он обнаружил, что на оконном стекле вырезано острой
гранью брильянта, который подарил он: «Tu oublieras aussi
Henriette» (Ты тоже забудешь Анриетту.)
«Нет!», пишет старый Казанова. «С седой головой я думаю о
тебе, и это бальзам для моего сердца. Только наслаждаясь
воспоминаниями, я понимаю, что моя жизнь была чаще счастливой,
чем несчастной.»
Сомерсет Моэм замечает в «Summing Up», что он наблюдал, как
люди, в основном посвятившие свою жизнь отношениям между полами,
в конце не считают ее напрасной и не знают сожалений.
Несмотря на плохое время года Казанова на муле пересек
Сен-Бернар. Шесть других мулов везли его слугу, чемоданы и тащили
коляску. Он не ощущал ни голода, ни жажды, ни мороза, ни ветра. В
Парме он остановился на плохом постоялом дворе. Случайно он
получил комнату рядом с де ла Айе. На следующий день он отнес
письмо д’Антуану.
Анриетта писала, что три месяца подряд они приносили друг
другу абсолютное счастье. Воспоминаниями об этом она будет
наслаждаться, как если бы они еще лежали грудь на грудь. Пусть он
радуется тому, что до конца своих дней она будет счастлива, как
только можно быть счастливой вдали от него. «Я не знаю, кто ты»,
писала она, «но никто не знает тебя лучше меня. У меня в жизни
больше не будет ни одного любовника.» (Ей было двадцать лет.
Многие критики всю историю считают новеллой.) Она желает ему
новой любви, да — второй Анриетты. Через пятнадцать лет он снова
видел ее и не узнал.
Апатично он улегся в постель. Еще дважды в своей жизни он был
так подавлен: в 1755 году в первую ночь под Свинцовыми Крышами в
Венеции и в 1768 году в тюрьме Бонретиро в Мадриде.
Через сорок восемь часов он почти умирал от истощения. Пришел
де ла Айе, догадался о происшедшем и принудил его выпить чашку
бульона. Избегая упоминать Анриетту, он говорил о суетности мира
и о неприкосновенности жизни. Он устроил небольшой ужин, Казанова
поел, де ла Айе воскликнул: «Виктория!», и весь следующий день
пытался развеселить его. В конце концов Казанова выбрал жизнь.
Ему было двадцать четыре года. Он верил, что жизнью обязан де ла
Айе и заключил с ним дружбу.
Через пару дней в комедии он встретил молодого сицилийца по
имени Патерно, влюбленного в актрису, которая принимала его в
любое время, но во всем отказывала. Патерно из-за нее разорился.
Казанова сказал, что ей цена пятнадцать-двадцать цехинов. Патерно
высмеял его. Казанова пошел в ее ложу, она выпроводила
посетителя, заперла дверь и грациозно присела на его колени.
«В подобном положении не найдется храбрости обидеть женщину.»
Он не нашел ни малейшего сопротивления, которое обостряет

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

науку, потому что ее не существует. Весь этот прекрасный и
радостный день он провел с Эстер и решил, что сможет забыть
Манон, что тоже его очень обрадовало. Эстер играла с ним как с
игрушкой, она просила, чтобы он оделся, как на бал и позволил
причесать себя Ледюку. Вскоре он уже думал, что ненавидит Манон.
В старости ему казалось, что Манон страдала более от своего
тщеславия, чем от любви. Ледюк уже причесал его, когда печальная
Эстер вошла с письмом в руках, прощальным письмом Манон. Она
спросила боязливо, должна ли она быть наказана за тяжкую
нескромность, ведь она открыла причину его страданий.
Все письма Манон и письма Казановы к ней лежали упорядоченные
по датам на его ночном столике. Он показал их Эстер, которая с
некоей жадностью начала читать их, пока он причесывался. Наконец
Ледюк ушел. Воспитательница тихонько постучала в окно. Эстер
сказала, что ничто так не развлекает, как уроки этих писем.
Казанова ответил, что эти письма могли бы стать причиной его
смерти. По просьбе Эстер он подарил ей все собрание, более
двухсот писем, из которых самое короткое было в четыре страницы.
(В архиве Дукса найдено только сорок два письма Манон. К двумстам
письмам Казанова причисляет и свои.)
По желанию Эстер он показал ей портрет Манон. Как может столь
отвратительная душа жить в таком прекрасном теле, спросила Эстер
и захотела посмотреть все картины, которые прислала госпожа
Манцони вместе с рукописями Казановы. Среди них были и портреты
нагих женщин. Ей очень понравились портрет и история О’Морфи.
М.М. как монахиня и как Венера рассмешили ее. Но он отказался
рассказать Эстер историю М.М. Все же Эстер исцелила его. Она ушла
в десять вечера. Они провели счастливейший день без резких
страстей. Он пообещал провести с ней следующий день. После девяти
часов сна он встал свежим и совершенно здоровым.
Она приняла его в постели. На ночном столике лежала переписка
с Манон, которую она читала до двух ночи. Эстер казалась
восхитительной. Легкий платок из индийского муслина лишь
наполовину прикрывал ее грудь, но она упрямо защищалась от его
рук несмотря на сотни поцелуев. Он сел рядом и поклялся, что ее
прелесть заставила его забыть всех Манон на свете. Она спросила,
все ли тело Манон прекрасно. Он сознался, что никогда не видел
Манон нагой. Лишь ее кормилица сказала ему, что Манон безупречна.
Эстер спросила, есть ли у него о ней другие представления. Он
сказал, что став ее мужем легко мог бы избежать касаться ее
родимых пятен. «Я думаю», сказала она, покраснев и обидевшись,
«что, если б Вы заметили что-нибудь, то Выше желание уменьшилось
бы». (Он пытался соблазнить ее, в то время как она была задета в
своем тщеславии.) Однако он прослезился, попросил прощения и
осушил ее слезы губами. В одно мгновение оба воспламенились.
Мудрость Эстер предотвратили полную победу желания. Они
наслаждались три часа в сладчайшем восхищении. Потом Эстер
оделась и они пообедали в обществе бедного секретаря Хопе,
несчастного поклонника Эстер. Казанова признается, что в спальне
влюбленной женщины царит такой сладострастный аромат, что
любовник предпочитает эту спальню раю. Казанова словно цитирует
слова Фауста в спальне Гретхен. Он говорит, что действительно
влюбился в Эстер. В своих чувствах к ней он различал нечто
нежное, утишающее и вместе с тем живое, по сравнению с той
чувственной любовью, которая несвободна от суматошного
возбуждения.
Вечером он повел Эстер на концерт. Она сказала, что на
следующий день не покинет своей комнаты и они могли бы там уютно
поговорить о свадьбе. Это было 31 декабря 1759 года.
Он пошел на свидание с твердым решением не злоупотреблять
доверием девушки. Она лежала в постели. Она выглядела прелестной.
После обеда с ее отцом он нашел ее спящей. Когда она проснулась,
они читали историю Элоизы и Абеляра и совсем воспламенились. Они
говорили о тайнах, которые открыл ему оракул. Она сказала, что
лишь тогда смогла бы открыть свое родимое пятно, если он поищет и
не сможет его почувствовать. Она разрешила ему это исследование,
вначале пальцами, а когда он ничего не обнаружил, то глазами.
Далее они не пошли. Он удовольствовался тысячью поцелуев.
Счастливый, хотя она не предоставила ему высочайшего наслаждения,
после любовной игры, «равной которой нет», он решил сказать ей
правду. Его оракул — это мнимая наука. Знанию о ее двух родимых
пятнах он обязан теории соответствия родимых пятен человеческому
телу. (Лафатер выдвигал такую же теорию.) Эстер лишь сильно
восхищалась им и просила принести все книги об анатомии,
физиологии и астрологии. Она хочет быстро стать ученой, так как
видит, что даже шарлатаны нуждаются во множестве знаний. Вообще
говоря, они могли бы любить друг друга до самой смерти, не
женясь. Он радостно возвратился в гостиницу.
После этого он решил перед возвращением в Париж устроить
маленькое путешествие в Германию. Он добросовестно обещал Эстер
еще до конца года посетить ее, но «обстоятельства оказались
сильнее».
Письмо д’Аффри с отказом выдать французский паспорт, служило
ему в Кельне так же хорошо, как и паспорт. Уже в восемнадцатом
веке нужны были паспорта, удостоверения личности, документы,
рекомендательные письма за границу, и чем безроднее был человек,
чем хуже у него были отношения с властями родины, тем больше
бумаг требовалось, точно так же, как и сегодня. Поэтому Казанова
набивал все карманы рекомендательными письмами и рекомендовал
себя в любом месте всем великим и псевдовеликим. В этом аспекте
его мемуары читаются как история современной политической
эмиграции и ее паспортных трудностей. Казанову тоже высылали из
многих стран, потому что его преследовали родные власти. Он тоже
страдал как человек гражданский среди войны людей в униформе, как
это описывал в то же самое время Лоренс Стерн смешно и печально в
«Сентиментальном путешествии».
С кредитными письмами, пишет Казанова, на более чем сотню

тысяч гульденов, с великолепными украшениями и роскошным
гардеробом, сопровождаемый слугой Ледюком, ехал он в карете
спокойно и весело по Германии в «древний святой Кельн».

Глава пятнадцатая

Визит к Вольтеру

Aultre ne veulx estre.
Мишель Монтень

Nulla mihi est religio.
Гораций

Пришли времена, когда все
философы должны быть братьями,
иначе фанатики и шуты проглотят
их один за другим.
Вольтер к Дюкло,
11.8.1760

Когда я спрашиваю, хотел
бы я возродиться женщиной, то
говорю себе: нет, ибо я
сладострастен к самому себе; у
меня есть радости, которых
женщина не знает, и которые
убеждают меня не менять пол.
Тем не менее я хотел бы, если б
имел возможность родиться еще
раз, родиться не только
женщиной, но даже животным
любого вида, разумеется с моей
памятью, иначе я не был бы
больше собой.
Казанова,
Воспоминания, том XI.

Лишь в несчастье проявляется настоящий Казанова. Он растет
среди разочарований. Он ведет поверхностную жизнь
праздношатающегося и становится все деятельнее. Чем меньше он
делает что-либо сегодня, тем больше он напишет об этом
впоследствии. Один за другим он начинает новые проекты и после
величайшего напряжения мигом отказывается от всех, когда
замечает, что они не могут принести больших результатов. Со все
большей легкостью он меняет свои жизненные пути. Как от сильного
импульса он все бросает и все начинает заново. Он не попадает в
приключения, он создает их. Он ввязывается в них при любом
удобном случае. Пока он рассказывает длинные истории любому
плуту, изображая все любовные авантюры и удалые приключения, он
мало говорит о своих настоящих друзьях, о духовных товарищах, и
совсем ничего о развивающемся самовоспитании, о построении
собственного мира.
В Кельне бургомистерша довезла его в своей карете до отеля
при лунном свете и нежно помогла ему в половине наслаждения.
Красотка убедила его, что не только наслаждается
сладострастием, но и дарит его. Граф Кеттлер обошелся с ним плохо
и не пригласил на бал. По желанию бургомистерши Казанова пришел
без приглашения, генералу представили его, Казанова делал такие
комплименты генералу, что понравился ему. Посетив бургомистершу
заново, Казанова обнаружил, что домашняя капелла имеет прямой
переход к ее комнатам; он составил план через эту капеллу попасть
в ее постель (ведь, как известно, дьявол наибольшую власть имеет
в церкви!), и это ему удалось. Когда она сказала, что муж должен
уехать, он спрятался в исповедальне. Как только пономарь запер
церковь на ночь, он через дверцу скользнул на лестницу, где пять
часов сидел в темноте на нижней ступеньке среди крыс. Ровно в
десять она пришла со свечой. Она была столь неистощима в
наслаждении любовью, что даже он — знаток, нашел чему поучиться.
Они любили друг друга семь часов подряд. Через пятнадцать дней он
наслаждался ею во второй раз; из-за того что супруг спал в
соседней комнате, наслаждение было менее велико; надо было
соблюдать тишину. Из-за двух любовных ночей он оставался в Кельне
два с половиной месяца. Так высоко ценил их Казанова.
Казанова поехал в Кобленц, по дороге в трактире встретил
актрису Тоскани, которая выступала в Штутгарте, но ехала их
Парижа, где ее очень милая дочь целый год брала уроки у большого
танцора Вестриса. Мать с детства воспитывала малютку в метрессы
герцогу Вюртембергскому; она должна была стать главной метрессой
вместо Гарделы. Она и в самом деле ею стала; в 1766 году она
получила на день рождения 20 000 флоринов и грандиозный праздник,
уехав с герцогом в Венецию; у нее были кареты, гайдуки,
скороходы, лакеи.
Старая Тоскани уговорила Казанову поехать в Штутгарт, где он
встретил бы старых друзей, Гарделу и Балетти-брата с молодой
женой, Вулкани, которого Казанова знал по Дрездену, и бывшую
возлюбленную Казановы Бинетти.
Когда Тоскани хвасталась невинностью дочери, до Казановы
дошло, что он должен убедиться в этом собственными глазами,
большего не позволит расторопная мамаша. Он мог бы, хотя она
оставляла его холодным, погасить с нею тот жар, что зажжет
зрелище нагой дочери. Казанова рассчитывал на веселые деньки в
Штутгарте. Это было отвратительно.
«Двор герцога Вюртембергского» , пишет Казанова, «был в те
времена самым блестящим во всей Европе».
Герцог раздавал громадные суммы на строительство театра,
французскую комедию и знаменитых французских танцовщиков и
танцовщиц, неумеренный в великолепии, расточительстве,
наслаждении и тирании. Он продавал своих поданных в наемники, он
преследовал Й. Й. Мозера, Шубарта и Шиллера, темный тиран

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чашку шоколада и салат из крутых яиц с оливковым маслом и винным
уксусом.
Нужны ли ему возбуждающие?, — спросила она. Играя в
непосредственность, он перерыл все выдвижные ящики, пока она
раздевалась, и нашел коробку с резиновыми футлярами для
предотвращения зачатия; она просила ими воспользоваться.
Только Аретино мог бы изобразить сцены, которые следовали до
восхода солнца, говорит Казанова. Она была сильной партнершей.
Оба оказались совершенно истощены. В последний раз она увидела
кровь на своей груди и испугалась. Он отогнал страх многими
безумствами и успокоил ее, проглотив эту каплю крови. Она
покинула его в одежде монахини, но только через полчаса он
услышал, как она выходит из дома, значит она была еще и у своего
любовника.
Мария Маддалена просила его портрет в медальоне. Тот же
художник сделал новый портрет в виде Благовещания: ангел Гавриил
в черных локонах и светлая Мадонна, протягивающая ему руки.
Двенадцать лет спустя в Мадриде ту же идею использовал для своего
Благовещания Рафаэль Менгс.
Мария Маддалена написала, что друг провел великолепную ночь и
влюбился в Казанову. Она же до сих пор, пока не узнала Казанову,
лишь существовала, а не жила. Есть ли хоть одна женщина, которая
останется в его объятьях бесчувственной? Она молится на него, она
его обожествляет. Она посылает ему ключ от шкатулки с
украшениями, там он найдет сверточек, на котором написано: «Моему
ангелу»; это подарок ему, по желанию ее друга.
Он нашел второе письмо и кожаный футлярчик с золоченой
табакеркой, в которой под разными секретными заслонками были два
изображения; одна представляла ее в виде монахини, а другая —
нагой, в позе корреджиевой Магдалины. В шкатулке лежали брильянты
и четыре кошелька с цехинами. Он восхитился ее благородным
доверием, запер шкатулку и честно поставил все на место, чему сам
удивляется и о чем ясно рассказывает. Во втором письме она
писала, что ни одна женщина не смогла бы быть влюбленнее ее.
Восхищение друга Казановой лишь разожгло ее любовь.
В вечер трех волхвов она в маске ходила в оперу и в Ридотто,
где с любопытством разглядывала патрицианок, которые сидели
совершенно открыто. Она сыграла в паре с ним и быстро сорвала
банк. Дома он все пересчитал, она выиграла две тысячи дукатов. Он
повесил ей на шею медальон. Она долго искала тайную кнопку, и
нашла портрет весьма схожим. У нее было только три часа и он
просил ее раздеться. Она предупредила об осторожности. Если бы
она стала матерью, Казанова был бы безутешен, как он признается,
но похитил бы ее и женился на ней в Англии. Ее друг в таком
случае планировал найти подходящего врача, который под предлогом
болезни направил бы ее на воды. Но она предпочла бы разделить
жизнь с Казановой. Есть ли у него за границей богатые средства?
Ему пришлось ответить отрицательно.
В следующую среду он нашел у Лауры письмо от Катарины. Мария
Маддалена носит медальон, который может быть только его и конечно
с его портретом. Она узнала работу ювелира и художника, но не
сказала ей, чтобы не устыдить. Маддалена догадалась о портрете в
кольце Катарины, она дала посмотреть кольцо, но Маддалена вернула
его и сказала, что не смогла найти портрет. «Мой любимый супруг,
как я обрадована! Ты любишь Марию Маддалену. Как жаль, что ты не
можешь доказать ей свою любовь. Если бы ты был на моем месте, ты
был бы вдвое счастливее.»
Он ответил, что она угадала, но чувство к Маддалене не может
умалить чувства к ней.
От Лауры он узнал, что в большой разговорной комнате
монастыря состоится бал. Он оделся как Пьеро, чтобы неузнанным
своими подругами, сравнить их между собой. В Венеции во время
карнавала женским монастырям разрешалось это невинное
удовольствие. Разговорные комнаты монастырей, где сидели дочери
нобилей, и дома куртизанок, где (вместе с полицейскими шпиками)
сидели сыновья нобилей, были единственными местами, где
собиралось венецианское общество; в обоих местах вели себя с
одинаковой свободой. Музыка, застолье, галантность и танцы
господствовали во время долгого карнавала как в разговорных
комнатах женских монастырей, так и в казино. Пьеро Лонгли
изобразил эти сцены. Публика танцевала в разговорной комнате,
монахини наблюдали из-за решеток.
Бал состоялся в тот день, когда вечером он хотел встретить
Марию Маддалену в казино.
Разговорная комната была полна, но так как в Венеции редко
видели Пьеро, то ему нашлось место. Он танцевал с красивой
арлекиной — менуэт в двенадцать форланов. Некий Пульчинелло
наступил ему на ногу. Казанова упал вместе с девушкой, обругал
Пульчинелло и покинул монастырь. Вспотевший, он прыгнул в гондолу
и поплыл в Ридотто, где играл два часа и вернулся в Мурано с
карманами полными серебра и золота.
Он увидел любимою у камина в одежде монахини. Он подкрался к
ней, пригляделся — и окаменел. Это была Катарина. Он боялся
вздохнуть. В смущении он упал в кресло.
Неужели Маддалена сыграла с ним такую шутку? Катарина выдала
его? Или это любезность Маддалены, но тогда это выглядит
презрением. Неужели она так легко отказалась от ночи с ним? Он
долго молчал. Влюбленный в Маддалену, он не мог обнять Катарину,
хотя преклонялся перед ней. Он не мог, однако, всю ночь
оставаться немым Пьеро. Лучше всего он ушел бы. Но мог ли он так
оскорбить свою невесту? Поэтому он снял маску.
Катарина облегченно вздохнула. Он не был готов встретить ее?
Нет? Поэтому он так зол на нее? Но на ней нет вины.
Наконец он обнял ее. Он счастлив видеть ее. Она уже много раз
покидала монастырь?
Нет, в первый раз. Сестра-служанка уже два дня болеет,
поэтому аббатиса разрешила ей спать с Маддаленой, в первый раз.

Сегодня Маддалена хотела уйти, а утром вернуться в монастырь,
поэтому послала Катарину через заднюю дверь в сад, а оттуда в
гондолу, где сказала лишь одно слово: «В казино». — Там вы должны
ждать. — Кого? — Вы должны довериться. Она поужинает вечером и
ляжет спать, когда захочет. Смеясь, она отправилась в
неизведанное приключение. Через три четверти часа она увидела
входящего Пьеро. Сердце сказало ей, что это Казанова. Но Пьеро
отшатнулся, увидев ее. Неужели это другой? Она боялась
пошевелиться. Запертая уже восемь месяцев, она не смела обнять
его. С тех пор, как он знает это казино, счастлив ли он?
Маддалена единственная женщина, с которой она сможет разделить
его. Не хочет ли он обнять ее наконец?
Он и в самом деле обнял ее за плечи и уверял многократно, что
не думает больше, о ее вине — вместо того, чтобы извиняться. Это
выворачивание моральной ситуации так же абсурдно, как и вполне
вероятно. Маддалена сыграла с ним злую шутку, уверен он.
«Маддалена хотела сделать нас счастливыми», возразила
Катарина, «потому что создала нам то, о чем любящие горячо
мечтают. Очевидно, она обнаружила нашу связь».
«Наше положение различно», сказал он. «У тебя только я. Я же
свободен и безмерно влюблен в нее. Маддалена это знает. Она из
мести совершила замену».
Чем меньше я обижаюсь, сказала Катарина, на то, что Маддалена
и он любят друг друга, тем меньше обижается Маддалена, что
влюблены Казанова и Катарина. Казанова знает, что она любит
Марию Маддалену, и Катарина часто становится ее женой или ее
маленьким мужем, и делает ее такой счастливой, как может. Ему же
от этого ничего не перепадает. Поэтому и Маддалена не хочет слыть
ревнивой.
Казанова сказал, что дело обстоит совсем по-другому. На
Маддалене он не может жениться, но уверен, что возьмет в жены
Катарину. И тогда любовь между ними вспыхнет заново!
Домоправительница принесла ужин. Была уже полночь. Он не
прикоснулся, она ела с хорошим аппетитом. Ее совершенная красота
оставляла его холодным. Он всегда держался мнения, что нет
заслуги оставаться верным, когда действительно влюблен. Два часа
спустя они уселись возле камина. Она оставалась нежной, без
упрека или соблазна. Что она расскажет Маддалене?
Правду.
Он был оскорблен несправедливостью. Она хочет снова помирить
его с Маддаленой. Она пошлет ему письмо через Лауру.
Ее письма всегда остаются дорогими.
Она любит его не меньше, призналась она, хотя он за всю ночь
не дал ей ни одного доказательства своей любви.
Он любит ее всем сердцем, но болен от печали в этой
ситуации…
Ты плачешь, мой друг?
Будильник зазвенел. Он поцеловал ее и дал свой ключ от
казино, чтобы она от своего имени вернула его Маддалене. Гондола
повезла ее в монастырь. Когда он наконец нашел гондолу для себя,
то они поплыли под сильный ветер на открытой воде. Казанова
бросил пригоршню монет в лодку и велел гребцам задраить верх,
после чего лодка доставили его прямо к палаццо Брагадино на Рио
ди Мария.
Через пять часов его залихорадило. Лаура принесла письмо, он
смог прочитать его лишь вечером. Внутри он с удовольствием нашел
ключ от казино. Мария Маддалена просила забыть ее ошибку. Она
хотела лишь доставить ему удовольствие. Его и Катарину она видела
и слышала из тайного кабинета; но за час до его ухода она к
несчастью заснула. Он должен прийти завтра вечером.
Катарина просит его помириться с Маддаленой. Маддалена
провела адскую ночь. Без него, говорит ей Маддалена, она не может
больше жить. Только Катарина знает его имя, адрес и может ей
помочь. Маддалена думает, что она отнимает у Катарины любовника.
Катарина должна ее ненавидеть, но она любит ее. Маддалена сейчас
знает, как сильно может любить Казанова. Утром ей сказали в
монастыре, что Пьеро утонул; Маддалена упала в обморок. Тетушка
рассказала, что Пьеро чуть не утонул, и что гондольеры говорят —
он сын Брагадино. Катарина пришлось открыть имя Казановы и то,
что он сватался к ней.
К концу письма Казанова был почитателем Катарины и пылким
любовником Маддалены.
Через шесть дней он выздоровел. Еще через два дня, 4 февраля
1754 года, он снова был вместе с Марией Маддаленой. Оба
чувствовали себя виноватыми и не сговариваясь упали на колени
друг перед другом. Безмолвно они поцеловались. Не отрываясь друг
от друга, они упали на софу и смеялись, когда она заметила, что
он любил ее прямо в плаще и в маске.
Она призналась теперь, что Бернис тоже подслушивал его и
Катарину из кабинета. Бернис восхищен Катариной, которая
совершенно невинно сыграла роль адвоката дьявола.
Маддалена напросилась со своим другом на обед в казино
Казановы, так как друг умирает от любопытства познакомиться с
Казановой; она призналась, что это французский посланник,
господин де Бернис.
Он был горд дать обед послу Франции. Казанова хвалит
остроумие и элегантность матери Берниса.
«Я много поездил», пишет он, «я изучал людей поодиночке и
скопом, но настоящую обходительность нашел лишь у французов, они
знают, как шутить».
В разговоре Маддалена набросала портрет Катарины. Бернис
сделал вид, что слышит о ней впервые и сожалел о ее отсутствии.
Маддалена вызвалась пригласить Катарину и Казанову на ужин, так
как в эти дни они спят в одной келье, то это легко осуществить.
Казанова, несмотря на неприятное чувство, пришлось выказать
благодарность, но он ведь просил снисхождения для девушки
пятнадцати лет. Непосредственно после этого он рассказывает
историю О’Морфи…
Через день он написал Катарине, что она должна во всем слепо
следовать Марии Маддалене; но не сообщил ей о присутствии
Берниса.
Маддалена писала ему, полная угрызений совести. Наверное ему
не нравится этот ужин вчетвером? Чтобы его не компрометировать,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знаменитую дуэль с Браницким он должен был хорошо уговорить себя,
и когда ее счастливо выдержал, то двадцать месяцев подряд носил
руку на перевязи, знак дуэли, свидетельство славы.
Женщин теперь надо будет покупать, теряя в качестве. И все
чаще он рассказывает сказки. Лишь слово еще слушается его, и перо
повинуется ему все лучше и быстрее, неистощимое, как слово.
Революция внутри человека чаще всего не дает видимых следов.
Он был другим Казановой после проигранной войны с Шарпийон, но он
был и тем же самым Казановой. Все стало другим, все было как
прежде. Он был счастлив, он был несчастен, он смеялся, он плакал,
женщины и игра, приключения и литература, та же рутина, тот же
поток слов и совершенно другое ощущение жизни, новое чувство
самого себя.
Казанова купил попугая и с большим терпением научил его
говорить: «Шарпийон еще большая шлюха, чем мать». Негр Жарбо все
дни предлагал птицу на бирже за пятьдесят луидоров. Пол-Лондона
смеялось над умной местью, пока любовник Шарпийон не подарил ей
птицу.
В театре он встретил красивую Сару де Муральт с отцом и
матерью. Она еще помнила шутку в постели Дюбуа. Ее отец, Луи де
Муральт, швейцарский резидент в Лондоне, был в долгах, и менял
жилище каждый день. Казанова заплатил судебному исполнителю, взял
все семейство в свой дом, предложил кредит на поездку, и сорвал
пять минут любви с семнадцатилетней Сарой в комнате, которую отец
покинул на пять минут. Он просил ее руки и был отвергнут. Пассано
оклеветал его де Муральту. Он хотел любить Сару авансом, но был
отвергнут. Неужели у него больше нет успеха у молодых женщин:
после Марианны Шарпийон — Сара де Муральт? «Я пришел к выводу,
что мои ласки не нравятся им больше.» Он начинает презирать себя,
потому что его любовью пренебрегают, и пишет с обнаженной
яростью: «Мы, люди, не значим друг для друга ничего». Какое
признание знаменитого любовника!
Одна немецкая графиня, которая искала в Лондоне возмещения
военных убытков своего ганноверского имущества, возникших по
причине британской армии, и впала в долги, не только сама
улеглась в постель, но разослала пять прелестных молодых дочерей
за деньгами к кавалерам, невзирая на то, что девушкам придется
уплатить пагубную цену. Казанова купил девушек по двадцать пять
гиней за штуку, а когда мать посадили в долговую тюрьму,
освободил ее, взял семейство в свой дом, спал со всеми пятью,
истощив свое состояние и себя. Через месяц у него не было больше
денег, не было украшений, не было кредита, а было 400 гиней
долгов. Он не платил ни за стол, ни за виноторговцу, для экономии
обманывал своего негра Жарбо, продал свой орденский крест, чтобы
смочь уплыть морем в Лиссабон, отказался от своего дома, взял
комнатку подешевле и к несчастью взял фальшивый вексель
фальшивого барона по имени Стенау, от любовницы которого он
получил венерическую болезнь. Банкир Ли объяснил ему, что вексель
фальшив, и дал ему 24 часа для защиты. Стенау убежал на
континент. Казанова должен был бежать в тот же день, ему грозила
виселица. Он взял вексель на Альгаротти в Венецию, написал
Дандоло, что он должен уплатить деньги Альгаротти, инкассировал
вексель у какого-то еврея, продал портному золотое шитье от
нового костюма, за десять фунтов освободил из долговой тюрьмы
канатного плясуна по имени Датури и взял его в слуги на место
обманутого Жарбе. Датури был его крестный сын, может быть сын
настоящий, он лишь с трудом вспоминал мать Датури, вероятно у них
была связь 21 год назад, вероятно она была «одной из тысячи моих
возлюбленных.» Он шел по улице и упал, врач сделал ему
кровопускание, и он бежал на континент. В Дюнкерке он встретил
Терезу де ла Мер с шестилетним мальчиком, очевидно это был его
сын. «Я смеялся над собой, что нахожу своих детей рассеянными по
всей Европе.» В Турне он в последний раз видел графа де
Сен-Жермена. Граф обещал излечить его от скверной болезни
пятнадцатью пилюлями за три дня; Казанова предпочел обратиться к
хирургу в Везале, которому потребовалось четыре недели. Едва
излечившись, он наконец заполучил в постель Редегонду, красивую
пармезанку.
В Вольфенбюффеле он провел «в третьей по счету библиотеке
Европы» восемь дней, «которые причисляют к счастливейшим в
жизни». Добродетель всегда имела для него большую
привлекательность, чем грех. Он занимался переводом «Илиады».
В Берлине маршал Кейт посоветовал ему написать королю
Фридриху II прошение на должность. Король назначил Казанове
встречу в парке Сан-Суси в четыре часа, пришел с чтецом и борзой
собакой, не снял шляпу перед Казановой, назвал его по имени и
резко спросил, чего он желает. Пораженный грубым приемом, он не
мог вымолвить ни слова. «Говорите! Разве вы мне не писали?» —
«Да, сир. Но я все забыл в присутствии Вашего величества. Лорд
Кейт должен был меня предупредить.» — «Он знает вас? Но о чем вы
хотите говорить со мной? Что вы скажете о моем парке?» Фридрих II
начал расспрашивать, не давая Казанове времени на ответ: о
Версале и проблемах гидравлики, о венецианском флоте и теории
лотерей Казальбиги, о боге, уравнениях вероятности и налоговых
проблемах. Дуэль двух спорщиков или парад двух дилетантов?
Внезапно Фридрих II остановился и смерил Казанову взглядом с ног
до головы. «Знаете, вы очень красивый мужчина!» Три дня спустя
Кейт сказал, что он понравился королю.
Через шесть недель Казанове предложили место воспитателя в
новой кадетской школе для померанских юнкеров, с шестьюстами
талеров и свободным коштом. Пять воспитателей на пятнадцать
юнкеров должны всегда сопровождать их и появляться при дворе в
костюме с галунами. Казанова пришел в заведение в элегантном
костюме из тафты с украшениями. Кадеты были грязными
двенадцатилетними мальчишками, воспитатели выглядели как слуги.
Неожиданно пришел король с Квинтусом Ицилиусом и, как
унтерофицер, начал бурчать над полным ночным горшком.

Казанова поехал в Курляндию с новым слугой, изолгавшимся
лотарингцем по имени Ламберт, который лишь едва понимал
математику, и с двадцатью дукатами, из которых половину он
проиграл в Данциге. Когда в четверке он прибыл в Митау, у него в
кармане еще оставались три дуката. На другое утро в салоне графа
Германа Каузерлинга вследствие внезапной мысли он дал их красивой
горничной как чаевые за чашку шоколада, так как никогда не мог
противостоять своим причудам.
Когда герцогиня курляндская пригласила его на ужин и
маскарад, он не знал как быть дальше. Но тут пришел меняла и
предложил ему две сотни ранддукатов, если Казанова согласен
вернуть их в Санкт-Петербурге в рублях. Казанова очень серьезно
посмотрел на него и возразил, что ему нужно только сто, каковые
меняла ему тут же отсчитал, причем Казанова написал ему перевод
на петербургского банкира, которому едва ли кто дал на него
рекомендацию. Меняла благодарил, а хозяин рассказал слуге
Казановы, что все уже знают, как его хозяин дает горничным по три
дуката чаевых. Таково было решение загадки.
У герцога Курляндии Бирона Казанова воодушевленно говорил о
горных промыслах, тем более безудержно, так как специалистом не
был. По просьбам восхищенного герцога Казанова обещал произвести
четырнадцатидневную инспекционную поездку по пяти медным и
железоделательным заводам в Курляндии. Он рекомендовал
экономические реформы, строительство каналов, осушение долин, и
получил двести дукатов плюс рекомендацию к сыну герцога,
генерал-майору русской службы Карлу Бирону, которому Казанова
понравился и который предложил ему свой стол, конюшню,
развлечения, общество, кошелек и советы. В Риге Казанова узнал,
что барон Стенау казнен в Лиссабоне.
15 декабря 1764 года на шестерке лошадей в
пятнадцатиградусный мороз Казанова въехал в Санкт-Петербург.
«Язык общения там, особенно среди обычных людей, бел немецкий.»
На маскараде при дворе для пяти тысяч гостей он увидел царицу
Екатерину II и продавщицу чулок из Парижа Барет. Он купил у
крестьянина его четырнадцатилетнюю дочь как крепостную, одел ее,
любил ее, бил ее «по русскому обычаю» и позднее оставил
семидесятилетнему итальянскому архитектору. Ему было сорок лет и
он чувствовал себя прекрасно, хотя уже опускался.
В мае 1765 года он поехал в Москву и за восемь дней увидел
все: фабрики, церкви, памятники, музеи, библиотеки — и страдал от
геморроя. Он ездил в Царское Село, Петергоф и Кронштадт, «потому
что в чужой стране надо видеть все». В Летнем Саду он
разговаривал с царицей Екатериной II. Граф Григорий Орлов шел
перед ней. За ней следовали две гоф-дамы. Она, смеясь, спросила
его, нравятся ли ему статуи в парке. (Статуя молодой женщины была
подписана «Сократ», старика — «Сафо».) Казанова хвалил Фридриха
II, но порицал его за то, что он не дает никому говорить.
Казанова сказал, что не любит музыку, так как слышал, что про
царицу говорили, что она ее не любит.
Граф Панин посоветовал ему искать новых встреч с царицей, он
ей понравился, может быть он найдет службу. Казанова не знал, к
чему он лучше пригоден. Его второй разговор с царицей шел о
конных праздниках, Венеции, ее климате, о календарях и Петре
Великом. На третьем разговоре царица, а на четвертом — Казанова,
демонстрировали свои знания календарных проблем, причем она
упрекала венецианцев в склонности к азартным играм.
С актрисой Вальвиль Казанова доехал до Кенигсберга, где она
взяла себе его слугу-армянина, которому Казанова задолжал сто
дукатов. Для этого Казанова одолжил ей пятьдесят дукатов.
В Варшаву он приехал в конце октября 1765 года и посещал
воевод и князей. У князя Адама Чарторыйского Казанова встретил
короля Станислава-Августа Понятовского, который в Париже был
другом мадам Жоффрен, освободившей его из долговой тюрьмы
Форт-л’Эвек, а в Санкт-Петербурге стал любовником Екатерины,
посадившей его на польский трон.
Так как у Казановы больше не было денег на театральных
красавиц и игру, он пошел в библиотеку епископа киевского и
штудировал польскую историю; документы были на латыни. Несмотря
на большую экономию через три месяца он был в долгах. Из Венеции
он получал ежемесячно пятнадцать дукатов. Коляска, жилье, слуги,
хорошая одежда, Заира и die Bapet требовали больше. Он был в
нужде, но не хотел никому открываться. Удача должна сама
позаботиться о нем, удача была его единственным качеством.
Он обедал у мадам Шмидт,подруги короля, который приходил
поговорить о Горации. Казанова пишет следующее: «Тот, кто при
короле молчит о своей бедности, получает больше того, кто говорит
о ней.» На следующий день на мессе король дал ему сверток с
двумястами дукатов и сказал: «Благодарите Горация!»
Бинетти танцевала в Варшаве. Один из поклонников, Ксавьер
Браницкий, друг короля, великий маршал Польши, пришел в
театральный гардероб, когда Казанова был у нее. Казанова
поклонился и пошел к Касаччи. Браницкий пошел за ним и назвал
трусом. Казанова гордо посмотрел и схватился за рукоятку шпаги.
Несколько офицеров были свидетелями. Едва он повернулся, как за
собой услышал, что он — венецианский трус. Перед театром,
возразил он, венецианский трус может убить храброго поляка. Он
напрасно ждал четверть часа. Он написал вызов, который кронмаршал
принял. Браницкий и Казанова выстрелили одновременно. Пуля задела
живот Казановы и вышла через левую ладонь. Казанова поразил
Браницкого между ребер. Спутники Браницкого хотели убить
Казанову, если бы Браницкий не отозвал их. Казанова скрылся в
монастырь (Rekollektenkloster). Три польских врача хотели вначале
ампутировать кисть, а потом и всю руку, грозила гангрена.
Казанова прогнал хирургов. Когда противники вылечились и
помирились, Казанова ходил из салона в салон и ездил по всей
Польше до Лемберга, Подолии и Волыни, рассказывая, наконец,
вместо «Бегства из-под Свинцовых Крыш» новое героическое деяние
«Дуэль с кронмаршалом». Это вызвало в Европе сенсацию,
напечатанную во многих газетах, в «Фоссише Цайтунг» в Берлине, в
«Винер Диариум», в «Паблик Эдвертизер», в «Кельнише Цайтунг», во
французских и итальянских листках, и стало темой писем
современников. До написания мемуаров Казанова изобразил дуэль с
Браницким в «Opuscoli Miscellanei» 1780 года. (Джуз. Поллио

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71