Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

аппетит, и дал ей двадцать цехинов, слишком много для грызущего
раскаянья, когда через три дня он почувствовал дурные
последствия. Де ла Айе нашел хирурга, который был и дантистом.
Казанова начал приносить жертвы богу Меркурию (то есть проходил
курс лечения ртутью) — и вынужден был провести в постели шесть
недель в конце 1749 или в начале 1750 года. Это было в шестой
раз.
Во время лечения де ла Айе заразил его другой отвратительной
болезнью — ханжеством. Он приписывает свою восприимчивость к ней
воздействию ртути. Он принял решение начать новую жизнь. Он
плакал с де ла Айе, который доказывал, что это — причина его
излечения. Де ла Айе говорил о рае с подробностями очевидца.
Казанова не раз смеялся. По мнению Казановы де ла Айе был тайный
иезуит. Как-то раз де ла Айе рассказал ему свою жизнь. После того
как он двадцать пять лет преподавал в Парижском университете, он
служил в армейском инженерном корпусе, анонимно издал множество
школьных учебников, чтобы в конце концов закончить службу и стать
воспитателем. Сейчас он жил без места, но с верой в бога. Четыре
года назад молодой кальвинист, барон Бавуа из Лозанны, сын
генерала, стал его учеником. Он обратил его в католичество,
представил в Риме папе Бенедикту XIV, который добыл барону место
лейтенанта у герцога Модены, где Бавуа из-за своих двадцать пяти
лет получает лишь семь цехинов в месяц. На это он прожить не
может. Родственники ничего отступнику не дают. Поэтому де ла Айе
вынужден поддерживать его милостыней чужих людей, он, который сам
беден и без места. Добрый юноша пишет ему дважды в неделю.
Казанова плакал, когда читал эти письма. Де ла Айе отошел к окну,
чтобы осушить свои слезы. Казанова растроганно плакал вместе с
ним и просил пользоваться его кошельком бессчетно в интересах
благочестивого юноши.
«Фанатиком я стал на пустой желудок. Ртуть сотворила мой
религиозный фанатизм.» Он превратился в иезуита, не заметив
этого, и тотчас заразил своих трех покровителей, которым
предложил пригласить в Венецию де ла Айе и его протеже.
Ежедневно со своим наставником он ходил в церковь к мессе и
глотал каждую проповедь как лекарство .
Брагадино написал, что его дело забыто и он может тихо
вернуться.
Три покровителя Казановы после года разлуки, когда он был
вдалеке, приняли его как ангела спасения. Новые нравы Казановы
поразили их в высшей степени. Каждый день он ходил к мессе, часто
ходил на проповедь, не посещал казино и был лишь в тех кофейнях,
где сидели люди благочестивые. Когда он не был у трех
покровителей, то целыми днями читал книги. Он выплатил долги без
помощи Брагадино.
Молодой барон Бавуа конечно был в восхищении от Казановы,
которому пришлось восемь дней подряд пристально изучать его,
чтобы разглядеть насквозь. Это был хорошо развитый,
светловолосый, красивый молодой человек возраста Казановы,
надушенный и остроумный, благодаривший Казанову словесным
водопадом. Но в конце концов Казанова понял то, что без приступа
благочестия увидел бы сразу: Бавуа любил женщин, игру и
расточительство, находился в бедности в основном по милости
женщин, не имел никакой веры и не скрывал этого.
«Как вы можете обманывать де ла Айе?», спросил Казанова.
«Упаси меня бог, обманывать людей. Де ла Айе мудр. Он меня
знает. Он влюблен в мою душу. Я благодарен ему за его
благодеяния. Но у нас договоренность, что он никогда не надоедает
мне спасением моей души и своей верой. Поэтому мы живем как
добрые друзья.»
Казанова покраснел от стыда, что иезуит смог его околпачить.
Он немедленно вернулся к старым привычкам.
Как-то раз, когда три патриция, Казанова, де ла Айе и другие
гости сидели за столом, появился восьмидесятилетний судебный
курьер государственной инквизиции — пресловутый Игнасио
Бельтраме, и передал Казанове, что семидесятилетний судья и
инквизитор Контарини даль Цаффо на следующий день будет в
таком-то доме возле церкви Мадонна дель’Орто и хочет поговорить с
ним. Казанова был поражен.
Брагадино, как член Совета Десяти, был когда-то
государственным инквизитором и знал порядки. Он объяснил
Казанове, что пока бояться нечего, ведь судебный курьер пришел не
в служебной форме и инквизитор вызывает его не на службу. Однако
при всех обстоятельствах Казанова должен говорить только правду.
Густав Гугитц считает возможным, что Казанова покинул Венецию
из-за этих опасных разговоров с инквизитором. Так же возможно,
что де ла Айе донес на Казанову государственному инквизитору,
из-за чего позднее в своих воспоминаниях Казанова так жестоко с
ним обходится. Де ла Айе открыто говорил позднее, что он передал
Казанове предостережение инквизиторов. Однако такое
предостережение не исключает доноса.
На карнавале 1750 года Казанова выиграл в лотерею три тысячи
дукатов. Осенью он держал банк в казино, где не решался играть ни
один венецианский нобиль, так как банкометом был офицер родом из
Испании. Казанова много выиграл и, как сообщает Мануцци, написал
на это сатиру.
Казанова решил уехать в Париж к Балетти.
Своим покровителям он обещал вернуться через два года. Брата
Франческо, который учился у батального художника Симинини иль
Пармеджано, он обещал вызвать в Париж и сдержал слово. Де ла Айе
стал воспитателем молодого нобиля и уехал с ним в Польшу.
В двадцать пять лет Казанова опять пустился в мир, вначале в
Реджио, пока там проходила ярмарка, потом в Турин, пока там
праздновали свадьбу герцога Савойского с дочерью короля Испании
Филиппа V, а потом в Париж на самый великолепный праздник,
намечавшийся на ожидаемое рождение дофина. Но не только ярмарки,
княжеские свадьбы и дни рождений были у него в голове там, куда

стекались праздношатающиеся всей страны, очевидно поводы были
большими — для кого? Для профессионального игрока? Соблазнителя?
Веселого друга праздников?
1 июня 1750 года Казанова выехал в пеоте из Венеции в Феррару
и остановился в самой лучшей гостинице «Сан Марко». Начиналось
новое приключение.

Глава десятая

Годы учения в Париже

Кто воспитан, воспитан для
чего-то.
Лессинг, «Воспитание
рода человеческого»

Казанова сказал все, иногда
слишком много, а иногда много
неправды.
Лоренцо да Понте
в письме к Паманти,
Нью-Йорк, 28.11.1828

Я слишком люблю ее, чтобы
хотеть ею обладать.
Жан-Жак Руссо,
«Исповедь»

По мне любовь — это болезнь…
Николя Ретиф де ла
Бретон

Никто не чернил Казанову сильнее, чем сам Казанова. Часто
кажется, что он силится сделать себя хуже.
Писатель Казанова и его литературное тщеславие виноваты, что
развитие его жизни оставляет столь двусмысленное, а иногда
неприятное впечатление. Он часто хвастает своими грехами с таким
преувеличенным рвением, что можно предположить, что недостойные
склонности раздувает заплутавшее честолюбие. Конечно, у него было
много поводов для самообвинений. Однако в его огненной фантазии
прослеживается комедийная идея Uomo universale (человека
всеобщего) Ренессанса. У него были также ложные представления о
сатанинском блеске аморалиста, впрочем скорее, имморалиста. Он
хотел быть специалистом в сотне областей, он хотел все знать, все
уметь, обо всем говорить, быть героем женщин и тысячасторонним
художником, выглядеть как ангел и дьявол одновременно, хвастать
достоинствами и грехами, стыдясь длящегося литературного
поражения.
Если бы он изобразил свою жизнь как протекающее бытие некоего
литератора, который не думает ни о чем, кроме своего труда,
который хочет лишь развить свой талант, он мог бы рассказать ту
же самую жизнь, с теми же приключениями, с тем же материальным и
моральным банкротством, и это было бы достаточно трогательно,
обладало бы настоящей поэтической силой, чтобы стать историей
страстей литератора-неудачника, который узнал новые времена и
чувствовал себя вправе пополнить ряды писателей, имевших больший
успех, нежели он.
Казанова слишком мало преуспел своими книгами и пьесами,
переводами и стихами. Поэтому он вынужден был хвастать бешеными
успехами в других областях.
Должен ли был он открыто высказать, что напрасно творил,
напрасно всю жизнь мыслил, напрасно писал стихи? Тогда лучше
выдать себя за успешного афериста, за непобедимого шулера, за
бесподобного соблазнителя.
У Вольтера и Руссо была слава и тиражи. А Казанова мог
колдовать, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Он был
профессиональным игроком, как Джон Лоу, финансовым спекулянтом,
как знаменитые братья Пари, у него был гарем, как у Великого
Турка, он вел сенсационную дуэль с кронмаршалом Польши Браницким,
из его постели женщины переходили в постели короля Франции
Людовика XV и кайзера Римской империи Германской нации Йозефа II.
Он показывал, как легко великие господа, кичившиеся своим
превосходством, были водимы им за нос. Он посещал некоего
Вольтера, некоего Руссо, Альбрехта фон Халлера, Фонтенеля, и
приходил к ним не как мелкий литератор, а как могущественный
господин. Шевалье де Сенгальт болтал с кайзерами и королями, с
царицей и папами. Великий Кребийон был его учителем французского.
Аббат Галиани с ним обедал. Мадам де Помпадур смеялась над его
остротами и помнила их через двенадцать лет. Герцогиня Шартрская
внимала его предсказаниям. Кардинал де Бернис делил с ним
монахиню М.М. Князь де Линь, граф Ламберг, лорды, маршалы,
художник Рафаэль Менгс, герцог Курляндский, исследователь
древностей Винкельман были его лучшими друзьями. Маркиза д’Урфе
слепо слушалась его. Он был большим господином, между прочим
занимавшимся литературой. Франческо Казанова, знаменитый
батальный художник, был всего лишь братом великого Джакомо
Казановы, шевалье де Сенгальта. Как легко он обращался с
властителями! Маршал Кейт, паша Карамании, кардинал Аквавива,
маркиза дю Румен, герцог Маталоне, принц Боргезе, известная
писательница супруга австрийского посла графа Розенберга, и сотни
других подобных кукол в театре Казановы. Как основательно он
наслаждался своей жизнью!
Казанова охотнее играл литературного дилетанта, чем
признавался, что между двадцатью пятью и двадцатью семью годами
своей жизни он напрасно трудился в Париже, стремясь сотворить
литературную карьеру, и что в Итальянской Комедии в Париже он
поставил оперу, которая провалилась. При этом он не лжет, или
лжет лишь в мелочах, которые не важны. Он говорит правду. Но так
много способов сказать правду. Существует также много правд. Кто
так одинок. кто живет так интенсивно, с такой фантазией и такой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

старинного сорта, спавший с дочерьми и женами стражи, отец страны
в буквальном смысле слова.
В каждом городе первым делом Казанова шел в театр. Рядом с
так называемым хорошим обществом актрисы образовывали собственную
ассоциацию, как и ловцы удачи, профессиональные игроки, адепты
экзотических верований, розенкрейцеры, гороскописты, и другие
авантюристы. Они натягивали свою сеть над Европой, от Москвы до
Мадрида, от Лондона до Неаполя и Вены. Это был мир его детства.
Когда он лениво стучался в гримерные примадонн и примабалерин, он
совершал нечто вроде семейного визита.
В Штутгарте Казанова тоже сразу же пошел в оперу, дававшую
даровый концерт для публики, и аплодировал евнухам в присутствии
герцога, что противоречило нравам двора. Герцог позвал его в свою
ложу, и дал ему однако явное разрешение аплодировать. Офицеру
герцога, которого ему хотела представить «мадам» (фаворитка
Гардела), Казанова сказал в необдуманном капризе, что она его
кузина, «в Штутгарте я совершал лишь тяжелые глупости».
Она пригласила его к обеду, ее мать находила его шутки
неуместными, ее родители не желали быть комедиантами. Потом
Казанова спросил о ее сестре, которая была толстой слепой
нищенкой на одном из мостов Венеции. Когда он выходил из дома
Гарделы, портье объявил, что ему навсегда отказано от дома.
На другой день он завтракал у танцовщицы Билетти, подруги
австрийского посланника барона фон Ридта, и обещал дамам Тоскани
поездку в Людвигсбург.
Три офицера, с которыми он познакомился в кофейне, пригласили
его на партию в карты с исключительной итальянской красоткой. В
бедной комнате на третьем этаже уродливого дома он увидел обоих
племянниц Поччини, бесстыдно повисших у него на шее. Офицеры
начали оргию, ложный стыд помешал ему уйти. Подали дрянную еду,
он выпил два-три бокала венгерского вина. Играли в фараон.
Казанова не знал, что герцог Карл-Евгений имеет доход от игорных
банков своих офицеров, что над его армией издевается вся
Германия, особенно Фридрих Прусский, что каждый бюргер перед
часовым должен снимать шляпу.
Казанова проиграл пятьдесят-шестьдесят луидоров, сколько было
при нем. Его голова кружилась. Он чувствовал необычное опьянение.
Он хотел уйти, но был слишком слаб, он играл в долг, проигрывая и
проигрывая. К полуночи он проиграл сто тысяч франков под честное
слово. В гостиницу его несли в портшезе, хотя он не пил больше ни
капли. Ледюк сказал, что у него нет ни золотых часов, ни
табакерки.
Он отказался уплатить карточный долг, так как его заманили в
бордель и одурманили отравленным венгерским вином. Офицеры под
предлогом долга хотели отобрать все имущество: коляску, украшения
драгоценности, одежду, оружие — и требовали долгового
обязательства. Герцог не хотел ничего и слышать о нем, потому что
Казанова оскорбил его фаворитку. Казанова три дня проспал в доме
Билетти и австрийского посланника, чтобы избежать ареста.
Государственный министр фон Монмартен по поручению герцога
просил посланника, не давать Казанове приют.
На другое утро в комнату Казановы в гостинице пришел офицер,
отобрал шпагу, поставил часового перед комнатой, он оказался под
долговым арестом. Он был ошеломлен. Отравленный бокалом вина,
ограбленный, оболганный, под угрозой выплатить сто тысяч франков
и конфискации имущества, он находил утешение лишь у танцовщиц и
танцовщиков, посещавших его. У него было драгоценностей и камней
на сто тысяч франков, но он не хотел ими жертвовать. Адвокат,
которого он нанял, посоветовал сделку: можно привести свидетелей,
что он профессиональный игрок и затащил трех офицеров к своему
земляку Поччини. Тогда его вещи продадут с аукциона, потеря будет
выше чем сто тысяч франков, остаток уйдет на судебные издержки,
иначе эти офицеры для покрытия долга запишут его простым солдатом
в пресловутую армию. Казанова окаменел от страха и ярости. Он
даже не заметил когда адвокат ушел.
Он написал полицай-президенту и офицерам, что готов к сделке,
выиграл этим несколько дней и подготовил бегство со всем добром.
Было тяжело, но он был не под Свинцовыми Крышами Венеции. Оба
Тоскани, молодой Балетти и его жена, и танцор Билетти под своей
одеждой в следующие дни вынесли его одежду, содержимое его
шкатулок и его кофр. Ледюк напоил часового, стоявшего в передней
у Казановы, и незадолго до полуночи на несколько минут погасил
свечу. Казанова проскользнул мимо, сбежал по лестнице и пошел в
дом Билетти, примыкавший к городской стене. По веревке из окна
Билетти он спустился в ров за городской стеной, куда молодой
Билетти привел коляску. Слуга Билетти сидел там, как бы
снаряженный в поездку. Пока почтальон пил пиво, Казанова занял
место слуги. Возница ехал в через Тюбинген в Фюрстенберг, где
Казанова был в безопасности. Когда Ледюк, который из-за своего
хозяина на пару дней попал в тюрьму и был избит там, наконец
догнал его, Казанова распрощался с красивыми дочерьми хозяина, с
которыми он между тем развлекался, и уехал в Цюрих, где
остановился в гостинице «У леса».
Он убежал в Штутгарт 2 апреля 1760 года, в свой день
рождения. Ему было тридцать пять лет. Он снова убежал на
героически-трагический манер. На этот раз он бежал не от
инквизиции, а от кредиторов. Хотя это были всего лишь игорные
долги, но он сам был игроком и весьма просто загребал свои
большие и сверхбольшие выигрыши, даже когда они были достигнуты
далеко не безупречными средствами. Когда он проиграл, то завопил:
воры и негодяи, потому что его непорочного подпоили. Но какой из
людей не ведет временами двойную моральную бухгалтерию? У
Казановы была не двойная, а двадцатикратная моральная
бухгалтерия.
В цюрихской гостинице «У леса» , которая с 1612 года
принадлежала семейству Отт, ночевали Моцарт, Маттисон, Гете,
Йоханнес Мюллер, Калиостро, Луи Филипп, Луи Наполеон, царь

Александр I, кайзер Йозеф II, король Фридрих Вильгельм III,
Густав Адольф IV, мадам де Сталь, Шлегель, Фихте, Уланд, Виктор
Гюго, Александр Дюма, Карл Мария фон Вебер, Лист, Брамс, Ней,
Массена, Дюмурье и Казанова. Большинство имен хвастливо отмечено
на фронтоне здания, но не Казанова, который описал гостиницу и
сделал ее знаменитой. Но хозяева гостиниц и городов часто
неблагодарны.
Он словно упал с облаков. Он совсем не хотел ехать в
Швейцарию. Он предался тысячам раздумий о своем теперешнем
положении и о прошедшей жизни. Он виновен в собственном
несчастье. В последний миг он вытащил голову из силка. Он дрожал
от одного представления: он — рядовой солдат проклятого князька!
Как всегда в отвратительные моменты жизни, он принял
величественное моральное решение. Он не хочет подвергать себя и
свою жизнь произволу любой случайности. Он подвел баланс. У него
есть триста тысяч франков. Это кажется ему достаточным для начала
мирной жизни. Ему снилось ночью, что он гуляет в красивой
местности. Он проснулся разочарованным, торопливо оделся и вышел
предрассветной ранью из дома без завтрака. По красивой местности
меж высоких гор он вышел на плоскогорье, где слева увидел вдалеке
великолепную церковь. Он пошел туда, послушал последнюю мессу,
пообедал в полдень с аббатом, и узнал что является гостем
настоятеля аббатства Нашей Всеблагой Богородицы в Айнзидельне,
который одновременно был князем Священной Римской Империи.
Следуя издателю мемуаров Вильгельму фон Шютцу на сорок
километров от Цюриха до монастыря Айнзидельн Казанове требовалось
шесть часов. Это весьма изрядный марш, даже для такого атлета как
Казанова.
Густав Гугитц считает также сомнительным триста тысяч
франков, которые Казанова якобы имел по прибытии в Цюрих. Именно
он нашел в Дукском архиве Казановы следующую ломбардную
квитанцию — «Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что предъявителю
сего и восьмидесяти луидоров по указанию господина шевалье де
Сенгальта я отдам голубой, отделанный горностаем костюм с жилетом
белого шелка и штанами, далее жилет, сюртук и бархатные штаны
четырех цветов, меховую муфту, золотую зубочистку, две муслиновые
сорочки с кружевными манжетами, пару английских кружевных манжет,
кольцо с гербом, печатку с видом Геркулеса, еще с двумя
римлянами, еще одну с Гальбой, еще с двумя лицами и с двумя
головами, еще пол-магнита, маленькое золотое украшение, золоченый
брелок, изображающий две ноги, еще один с тремя башнями, флакон
из горного хрусталя с золотом и эмалью, бонбоньерку из горного
хрусталя, оправленную в золото, золоченую трость из букового
дерева, нож с золоченым и стальным клинками, аметистовую шпильку,
украшенную маленьким бриллиантом, золоченый штопор. Все эти вещи
находятся в моих руках. Написано в Цюрихе 24 апреля 1760 года. Й.
Эшер из Берга».
Гугитц думает, что Казанова хотел стать монахом в монастыре
Айнзидельне из бедности. Ф. Вальтер Ильгес утверждает, что
Казанова стал кочующим шпионом, который в это время был раскрыт в
Швейцарии и заложил одежду и драгоценности в ломбард, чтобы
вынырнуть в другом костюме и украшениях и не быть узнанным.
Потому в это же время он сменил имя Казанова, от которого
зависел, потому что под именем Джакомо Казановы он имел славу в
Европе, как жертва венецианской инквизиции и как вырвавшийся
из-под Свинцовых Крыш, на новое придуманное им имя шевалье де
Сенгальт, как следует из ломбардной квитанции, очевидно после
Сент-Галена и наверное под влиянием успешного прототипа в высшем
мошенничестве графа Сен-Жермена. Однако уважаемый швейцарский
патриций Луи де Муральт в двух письмах к Альбрехту фон Халлеру
называет его графом де Сен-Гальт, там же он сообщает фон Халлеру,
что по инициативе Казановы Халлер избран в члены римской академии
Аркадия, как до того сам Луи де Муральт. Казанова был ее членом
под аркадским именем Эуполемо Пантерено. Она была основана в 1690
году для развития поэзии.
За столом в монастыре Айнзидельне Казанова попросил
исповедаться у главного настоятеля Николаса Имфельда фон Сарпен.
Им овладел непостижимый каприз: он хочет стать монахом. Он
передал главному настоятелю письменное прошение.
«Это внезапное решение», пишет Казанова, «было моей причудой,
я думал следовать законам своей судьбы».
Казанова планировал вложить десять тысяч талеров в качестве
душевой ренты. В то время как он просил разрешения носить одеяние
святого Бенедикта, из страха позднейшего раскаянья он просил
десятилетнего послушничества и во всех формах говорил, что не
стремится ни к какому посту, ни к какому духовному сану, а только
к покою!
Настоятель отослал Казанову в своей коляске назад в Цюрих и
обещал через четырнадцать дней лично принести ему свой ответ в
Цюрих.
Когда Ледюк увидел своего господина он в голос рассмеялся.
Казанова заинтересовался причиной веселости слуги. Ледюк думал
что Казанова пустился в новую любовную авантюру и едва ли в
Швейцарии, так как его два дня не было в отеле.
В Цюрихе каждое утро Казанова три часа учил немецкий язык,
его учитель генуэзец Джустиниани, капуцин, был протестантом из
чистого отчаяния и жестоко поносил по-немецки и по-итальянски все
религиозные братства.
Впрочем, через двадцать пять лет Казанова тоже планировал
удалиться от шума мира, когда в шестьдесят лет в Вене он
отчаивался и в том и в этом
Учитель языка и взгляд иностранки покончили с набожными
намерениями Казановы!
За день до прибытия главного настоятеля, который должен был
принести свое решение, он в шесть вечера стоял у окна и смотрел
на мост Лиммат, как увидел коляску, заряженную четверкой лошадей,
проезжавшую быстрым ходом, где сидели четыре хорошо одетые дамы.
Одна, наряженная амазонкой, элегантная и красивая, понравилась
ему, это была молодая брюнетка с большими глазами и в шляпе
голубого атласа с серебряными кистями над ушами. Он далеко
наклонился из окна, она взглянула вверх и смотрела пол-минуты,
словно он ее позвал.
Он спустился по лестнице и увидел ее. Случайно она оглянулась

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

она может расстроить все предприятие. Из ложного стыда он ответил
ей неискренно. Даже это рассчитала Мария Маддалена.
«Я ждал этого письма, любимая», писал он, «потому что ты
знаешь меня, мои слабости и софизмы. Я доверяю тебе мою невесту.
Она не знает опасностей общества. Надеюсь ты не приведешь ее к
тому, чтобы забрать ее вуаль? Я был бы безутешен…»
Был ли у Маддалены план скомпрометировать Катарину, чтобы
переманить у девушки Казанову? Игра и контригра! Какой талант у
Казановы к интригам и противоинтригам!
Но ему уже казалось невозможным отступить. При этом он видел
насквозь, что Бернис влюблен в Катарину и кичится своим знанием
человеческого сердца часто и невпопад; он мнил себя себя великим
психологом; а не должен ли соблазнитель и быть таковым?
Маддалена, очевидно, не могла противиться Бернису, который
признавался ей, как влюблен в Катарину, да, она должна была
только помогать ему. Она снова нуждалась в содействии Казановы,
но побаивалась предложений, которые пришлось ему сделать.
Несомненно Бернис и Маддалена оговорили заранее свою тактику,
чтобы загнать Казанову в западню. Бернис понимал толк в интригах.
Казанова пришлось лишь делать хорошую мину в плохой игре.
Маддалена, напротив, боялась, что Казанова в конце концов
потеряет свое расположение к обоим женщинам. Поэтому она быстро
предложила ему такое, от чего он не может отступить, так как его
тщеславие сильнее его ревности. Человек, который достаточно глуп,
чтобы хотеть казаться одухотворенным, не должен показывать себя
ревнивым перед человеком, кажущимся более великодушным, чем есть.
Когда на следующий день Казанова посетил Берниса в том самом
казино, они доверительно разговаривали, пока не пришли Маддалена
и Катарина. Катарину захватил врасплох незнакомец мужчина, но
Казанова принял ее так сердечно, что вскоре она радовалась
комплиментам, которые делал ей Бернис на французском языке.
Несмотря на ревность Казанова был еще достаточно тщеславен, как
сильно Катарина нравиться послу. Каждый играл здесь принятую
роль, лишь Катарина была наивна и естественна. Через пять часов
Бернис выглядел самым счастливым, а Катарина самой довольной.
Прощаясь, Бернис сказал, что это самый приятный обед в его
жизни; тотчас Маддалена пригласила его на следующий вечер
поужинать. Бернис между прочим спросил у Казановы: придет ли он
тоже?
На следующее утро у Казановы не было сил разгадать все
расчеты Берниса. Хотя он ни в какой мере не хотел преувеличивать
свою любезность, Казанова предвидел, что его обманут и сделают
Катарину жертвой. Ни соглашаясь, ни противясь, он не мог
решиться. Наконец он положился на то, что Катарину соблазнить
тяжело. Простодушное решение видавшего виды соблазнителя!
Его лихорадило борьбой интриг, он страшился последствий и при
этом был уязвлен злосчастным любопытством и тем фатальным
желанием мнимого решения, конца ужасов, который ускорит
ненавистный процесс. Он предвидел, что второй ужин будет иметь
большие последствия, чем первый, но верил в свою тонкость, как он
изображает это, его честь требовала, чтобы он ничего не менял в
договоренностях. Но как он не мог страшиться нехватки опыта у
Катарины? Его преувеличенная вежливость может привести эту
послушницу к падению. Теперь он возлагал свои последние надежды
на Маддалену, которая не должна его предавать, потому что знает,
что он хочет женится на Катарине. Так безрассуден умнейший, когда
противоречит сам себе. Он беспомощно позволил прийти в движение
всему.
В казино он нашел только своих подруг. Он снял маску и, сев
между ними, дал обоим сотню поцелуев, не предпочитая одну другой
и не становясь слишком непристойным, хотя обе все знали. Целый
час он был очень горд своим хорошим поведением, мешая милые
нежности с весенними разговорами и почувствовал наконец, что
остается неудовлетворенным. Он сильнее желал Маддалену, но не
хотел расстраивать Катарину, так как обязан ей большим вниманием.
Принесли записку от Берниса, к сожалению ему помешали, курьер из
Парижа, дела денежные; может ли он надеяться на новый ужин в том
же обществе в пятницу?
«Ты придешь в пятницу?», спросила Маддалена.
«С удовольствием», ответил Казанова и спросил Катарину,
которая вдруг расстроилась.
«Ты опечалилась, потому что Бернис не пришел?»
Вместо ответа Катарина уселась на колени Маддалены и назвала
ее любимой женой. Женщины ласкали друг друга, пока он заходился
от смеха. Он наслаждался зрелищем.
Маддалена взяла папку с похотливыми эстампами. Казанова понял
ее намерения и, пока подруги готовили пунш, сказал, что груди у
Катарины стали полнее. Маддалена расшнуровала подругу и для
сравнения — себя, Казанова воспламенился, они пошли в спальню, и
Казанова положил на стол перевод порнографического сочинения
семнадцатого века с 36 гравюрами. Маддалена поняла его намерения
и, пока он смеялся от удовольствия, обе женщины разделись. Вскоре
все трое нагими лежали на постели. Вначале была борьба амазонок,
пока он не принял в ней участие и одну за другой расплавил их
любовью и счастьем.
На следующее утро он во всем раскаивался. Маддалена делала
ему комплименты. Она быстро поняла его слабости. Как может он
отказывать в чем-то подобном Бернису, который устроил ему столь
драгоценную ночь? Бернис и Маддалена хорошо рассчитали и
победили. О Катарине они не волновались. Она была игрушкой в
руках Маддалены.
«Бедная молодая женщина!», вздыхает Казанова. Он видел
Катарину на пути к греху и это была его работа. Как раскаивался
он теперь в оргии прошлой ночи!
Что делать? Пойти на ужин и сделать себя смешным, выглядеть
ревнующим, неблагодарным, невежливым? Пойдет он или нет, Катарина
для него потеряна.

В маске он разыскал отель посланников и попросил швейцара
передать курьеру письмо в Версаль. Никакого курьера не было. Это
было всего лишь предлогом. Он убедил себя, что возврата нет.
Катарина должна сама защищать свою невинность. Ее не насиловали.
Он написал Маддалене, что дела с Брагадино к сожалению не
позволяют ему прийти на ужин. В дурном настроении он пошел играть
и проиграл вчистую. На следующий день он получил совместное
письмо от Катарины и Маддалены; обе женщины уже были во всем
заодно.
Катарина писала, что Бернису удалось развеселить их несмотря
на неожиданное отсутствие Казановы, особенно после того как они
выпили пунша с шампанским. Он не может себе представить, как
буйны они были, и как приятна была ночь втроем. Бернис сделал
все, чтобы они его полюбили, но конечно он во всем не достигает
Казановы. Любимый должен быть уверен, что она всегда будет любить
его, что он всегда останется господином ее сердца.
Несмотря на досаду он посмеялся над письмом невинной
развратницы.
Маддалена писала, что хорошо знает, что он лишь из вежливости
отговорился тем, что занят; он понял, чего от него ждали. Но она
принадлежит Казанове и всегда будет ему принадлежать. Все-таки
она сожалеет, что он не пришел; с Бернисом они смеялись меньше; у
него есть некие предрассудки. Поэтому Катарина была настолько
свободной, как и они все; и Казанова должен благодарить
Маддалену, так воспитавшую и сформировавшую Катарину, чтобы она
вернулась к нему с достоинством. Она мечтала, чтобы Казанова
присутствовал тайным соглядатаем в кабинете. Как бы он
насладился! В следующую среду она будет принадлежать ему в казино
одна и без помех!
Казанова цитирует Мольера: «Tu l’a voulu, Georges Dandin!»
(«Ты этого хотел, Жорж Данден!»). Он говорит, что не мог решить
был ли его стиль тогда фальшивым. Он имел наглость, как он сам
это называет, делать комплименты Катарине и предлагать ей
Маддалену в качестве непревзойденного образца. Он хвалит Марию
Маддалену за мастерское искусство, с которым она воспитала
Катарину, но сознается, что как зритель он не вытерпел бы муки.
В среду вечером Маддалена пришла переодетая мужчиной и
потащила его в Ридотто, не заходя в театр. Они вместе проиграли
двенадцать тысяч франков. Чтобы развеселить его, она во всех
подробностях изобразила ночь с послом и Катариной. Обычное
заблуждение; подставляют собственные ощущения другому. Ее
чувственные детали мучили тем сильнее, из-за боязни, что станет с
ней импотентом; а если любовник начинает сомневаться в своей
силе, его сила становиться сомнительной.
Наконец Мария Маддалена попросила его сыграть на деньги из ее
шкатулки — каждому по половине. Он взял все деньги и играл в
мартигал, в котором все время удваивал ставки; до конца карнавала
он выигрывал ежедневно. Но не разу не проиграл шестой карты,
приносящую две тысячи цехинов. В шестой сдаче Казанова рискнул
пятидесятью тысячами франков. Смелая система! Это ему удалось,
сокровище его подруги умножилось.
В «понедельник роз» вчетвером ужинали у Маддалены. Это был
его последний ужин с Катариной. Он решил заняться лишь Марией
Маддаленой, Катарина подражала ему без всякого смущения и
посвятила себя новому любовнику. После ужина Бернис предложил
сыграть в фараон, чтобы девушки могли научится, потому что в
Ридотто играли лишь в бассетт. Бернис положил на стол сто двойных
луидоров и подстроил так, что Катарина выиграла все. Это были ей
деньги на булавки. После этого каждая пара ушла в свою комнату.
Казанова провел ночь тихого наслаждения с Маддаленой. Невесту в
объятиях другого он забыл.
В следующей главе он холодно сообщает, что его чувства и
мнения резко переменились после повторной неверности Катарины. Он
более не думал женится. Но так как он чувствовал себя
ответственным, он решил оставаться ее другому. Только в старости
он понял, что был рабом предрассудков, о которых воображал, что
выше них.
На следующий день великого поста Маддалена написала, что
умерла мать Катарины и что Катарина и Маддалена снова разделены,
так как выздоровела сестра-служанка Маддалены. Поэтому Бернис
больше не может ужинать с Катариной. Маддалена просила Казанову
на следующих ужинах с ней и с Бернисом в каждую пятницу приходить
на два часа позже Берниса, который взамен будет уходить в
полночь, оставляя Маддалену и Казанову спать в алькове. Казанова
понял, что Бернис хочет насладиться первым.
Катарина написала Казанове, что он ее единственный друг и
защитник. Она поклялась ему оставаться верной Маддалене.
В страстную пятницу Бернис сообщил, что должен на месяц
уехать в Вену. Он оставил Маддалене казино, предупредив, что
пользоваться надо осторожно. Нельзя доверять гондольерам:
государственной инквизиции известна дружба между Бернисом и
Марией Маддаленой, они смотрят на все сквозь пальцы только по
государственным соображениям; но когда он уедет, отпадут все
препоны.
Маддалена в слезах одна улеглась в постель. Тогда Бернис
открыл свое сердце Казанове и будто бы сказал, что будет
торговаться с австрийским кабинетом о договоре, про который будет
говорить вся Европа.
Утром Казанова написал Марии Маддалене, что в будущем она
должна жить целомудренно. Ее ответ звучал отчаянно. Она не может
больше обойтись без сладострастия. Как недавно Катарина, так
теперь Маддалена сказала, что он ее единственный друг и защитник.
На следующей неделе Бернис возложил устройство казино на
Казанову. Договорились о прощальном ужине. Когда Казанова пришел,
Маддалена была бледна. Он уехал, сказала она. Она просила
Казанову дважды в неделю приходить к разговорной решетке
монастыря. Оба еще были сильно влюблены. Она полагается на
верность садовницы. Одновесельная лодка с надежным гребцом легко
доставит ее в казино. Казанова отметил со смущением: она
подозревает, что он становится холоднее.
Тогда же Казанова познакомился с патрицием Марко Антонио
Зорзи, юристом, политиком, остроумным местным поэтом, писавшем
куплеты на венецианском диалекте, который перевел Вольтерову

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

перепечатал сообщение : «Il Duello, episodio autografico»; на
французском: книга II, «Pages Casanoviennes»).
Но когда Казанова возвратился в Варшаву, король приказал
покинуть город в восемь дней. Мадам Жоффрен прибыла в Варшаву и
рассказывала каждому, что в Париже Казанова повешен in effigie,
что он убежал с кассой лотереи Военной Школы и путешествует по
Италии со странствующей труппой. Казанова написал всем друзьям
срочные письма о деньгах и поехал с красивой женщиной через
Бреслау до Дрездена, где выпросил ей место гувернантки у какой-то
баронессы, которую Казанова посетил первый раз в жизни. Не хотите
ли стать моей гувернанткой, говорил Казанова, вначале в шутку,
потом серьезно, и отвязался от Матон в Дрездене, когда открыл,
что она заразила его постыдной болезнью.
«Я жил тогда», пишет он, «не меняя свои привычки, и намеренно
не думая над тем, что я уже больше не молод и на любовь с первого
взгляда, которая так часто выпадала мне на долю, больше нельзя
рассчитывать… Я хотел быть любимым, это было моей идеей фикс.»
В Дрездене он занял весь первый этаж отеля «Сакас». Он
посетил свою мать, брата Джованни с женой-римлянкой Терезой
Роланд, и сестру — жену Петера Августа. Матон, с которой он жил в
отеле, заражала офицеров дюжинами. Тогда он поехал на Лейпцигскую
ярмарку и к неудовольствию всего семейства привез возлюбленную
Кастельбажака в отель в Дрезден. Кастельбажак тотчас призналась,
что она заразилась и он должен вначале ее вылечить, прежде чем
лечь с нею.
Он хотел в Португалию, он всегда хотел в Португалию, в
Лондоне и Варшаве, в Дрездене, Вене и Париже. Но до сих пор он не
видел Лиссабона.
С Кастельбажак он поехал в Вену. Полиция императрицы
Марии-Терезии выслала вначале Кастельбажак, которая уехала на
свою родину в Монпелье, а потом и самого Казанову, за шулерство,
говорит венский полицай-президент граф Шраттенбах, из-за
тринадцатилетней «дочери» Поччини, говорит Казанова. Милая
малышка пришла однажды в его дом, читала уместные и неуместные
латинские стихи и дала свой адрес. Несмотря на свои сорок два
года и жизненный опыт, он пошел туда и застал Поччини с двумя
славонскими разбойниками, которые отняли у него кошелек. Казанова
пошел домой и лег в постель в отчаяньи. Его вызвали в полицию.
Казанова записал свое злое приключение. Шраттенбах смеялся ему в
лицо. Известно, почему он выслан из Варшавы. Его знают. Он играет
в фараон краплеными картами и мечет обоими руками: при этом его
левая рука все еще была на повязке. Однако графиня Сальмур уже
говорила ему без обиняков, что девять месяцев после дуэли все еще
носить руку на повязке это шарлатанство. Домой Казанова шел
пораженный. «Ограбленный, обруганный негодяями всех сортов, не в
состоянии уничтожить ни того, ни другого, подозреваемый юстицией
в преступлениях… Моя левая рука затекала без повязки. Только
через двадцать месяцев после дуэли она зажила полностью.»
Но в Аугсбурге, пишет он, он жил игрой, и «я думал так же над
тем, как мне добыть возлюбленную; что за жизнь без любви?» Дважды
или трижды в неделю он обедал с графом Ламбергом.
Из Спа он написал принцу Карлу Курляндскому и обещал за сто
дукатов безошибочный рецепт, как получить камень мудрости и
делать золото. Когда принца посадили в Бастилию, это письмо
вместе с другими бумагами попало в ее архив и после разрушения
Бастилии было напечатано вместе с другими редкостными документами
(«Memoires historiques et authetiques sur la Bastille») и
переведено на немецкий и английский. Опиц пишет в 1790 году
Ламбергу, что «Journal de Paris» говорит при этом «о знаменитом
авантюристе Казанове». 1 января 1798 года, как пишет Казанова, он
решил включить в свои мемуары это компрометирующее письмо.
Казанова поехал в Мангейм и напрасно хлопотал о должности. Он
поехал в Кельн и посетил бургомистершу, Милли отказала ему в
сватовстве. Он пришел в редакцию «Кельнише Цайтунг», сказал: «Я —
авантюрист Казанова!» и побил редактора Жакмота, который в газете
назвал его авантюристом.
В его гостиницу въехали маркиз дон Антонио де ла Кроче с
женой, камеристкой, двумя секретарями и двумя лакеями. Это был
старый шулер Кроче. Он похитил Шарлотту де Ламотт из монастыря в
Брюсселе, она была на шестом месяце, блондинка семнадцати лет с
прекрасными манерами. Казанова пылко влюбился в беременную
Шарлотту, как он уже влюблялся в беременную Джустиниану Вини. Он
не понимал, что видели столь многие прелестные молодые женщины в
грубом мошеннике Кроче, который не был ни красив, ни умен. Кроче
потерял в игре свои последние деньги, всю одежду, драгоценности и
украшения Шарлотты, которая продолжала любить его как ангела.
Когда у него больше ничего не осталось, он вышел с Казановой за
городские ворота Спа. Он пойдет пешком в Варшаву и оставит ему
свою жену. Казанова ведь молится на нее, он должен позаботиться о
ней и уехать с ней в Париж. У него только три луи серебром. И
обливаясь слезами, Кроче ушел без плаща, в одной рубашке, в
шелковых чулках, в красивом бархатном костюме цвета зеленого
яблока, с тросточкой в руках.
Казанова любил Шарлотту как отец. Кроче часто рассказывал ей
о женщине из Марселя, которую Казанова увел и чье счастье он
устроил. Но Шарлотта говорила, что если Кроче жив, она любит
только его. Часами Казанова держал ее в своих объятьях, но лишь
целовал ее глаза. Их отношения обладали чистотой первой любви.
В Париже он остановился с ней в отеле «Монморенси». Париж был
словно новый мир: новые улицы, новые знакомства, новые связи,
новые вкусы, новые актрисы. 17 октября 1767 года Шарлотта родила
мальчика, которого отдали кормилице Ламарр в воспитательный дом,
где он умер через тринадцать дней. 26 октября на руках Казановы
умерла Шарлотта. Даже в старости он плачет, когда описывает эту
сцену. Едва ее предали земле, он получает от Дандоло сообщение о
смерти Брагадино. Двойная потеря жестоко поражает его. Три дня он
остается в доме брата Франческо. Историю этих двух покинутых

возлюбленных Кроче долго считали сказкой, одной из новелл
Казановы. Но Эдуард Мейналь нашел записи о рождениях и смертях в
83 регистре подкидышей Парижа с именами отца, матери, кормилицы и
точными датами, которые полностью совпадают с именами и датами
Казановы.
На пути в Португалию он хотел побывать в Испании и вооружился
множеством наилучших рекомендаций. Но вдруг на концерте он
услышал позади как молодой человек говорит: «Казанова стоил мне
по меньшей мере миллион, который он украл у моей тетки д’Урфе.»
Казанова обругал его, вышел и долго ждал напрасно, что молодой
человек ответит на вызов.
Когда два дня спустя он обедал у брата Франческо, пришел
посланник короля и дал Казанове бумагу с подписью «Луи», где ему
предписывалось покинуть Париж в двадцать четыре часа и Францию
через три недели. Это было знаменитое леттр-де-каше. Друзья
племянника д’Урфе предотвратили таким способом его дуэль с
Казановой. 20 октября 1767 года при лунном свете он покидал
прекраснейший город Париж. Европа становилась тесной. «Я
наслаждался полным здоровьем, но мое жизнеощущение было
совершенно иным… Я потерял все свои источники помощи; смерть
сделала меня одиноким; я был уже в своих собственных глазах
господином определенно пожилым. В этом возрасте уже мало думают о
счастье, а о женщинах и того меньше.»
В Испании ему так сильно не понравилась война всюду
присутствующей Святой Инквизиции против свободного разума, против
книг и против штанов с разрезами, что он объявил испанскую
революцию необходимой. Перед Мадридом таможенники конфисковали
две его книги: «Илиаду» и Горация. Министр Аранда сказал: «Что же
вы хотите в Испании?» В сорок три года он выучил фанданго,
«сладострастнейший танец мира», и начал любовную связь с доньей
Игнасией, дочерью настоящего благородного холодного сапожника.
Ночью он посетил другую прекрасную соседку, которая нежно
обняла его, откинула полог постели, там лежал труп ее неверного
любовника, которого она убила. В залог любви Казанова должен был
спровадить этот труп. (Эта история стоит лишь в издании Бузони.)
Из-за того что он прятал оружие в своей комнате и был выдан
слугой инквизиции, полицейские чиновники вытащили его из дома
дворцового художника и кавалера Рафаэля Менгса, чтобы привести в
гнусную тюрьму Буэн Ретиро, куда обычно бросали только галерных
каторжников. Казанова написал Аранде и некоторым другим грандам
неистовые огненные письма и был выпущен. Согласно своим привычкам
он оставлял копии своих писем, эти копии можно во множестве найти
в Дуксе.
Его судьба так же редкостна, как он сам. Кавалер Менгс
пригласил его жить в своем доме. Министр принимает его, то же
делают и гранды. Что других разбивает, то для Казановы становится
тропой удачи. Он затевает бойкую фабрикацию прожектов. Для
колонистов из Швейцарии он подыскивает Сьерру Морену — родину дон
Кихота! Казанова набрасывает программу поднятия их духа и морали.
Он приносит министру готовый план табачной фабрики в Мадриде. В
Испании слишком много праздношатающихся, цыган, гитаристов и
нищенствующих монахов? У Казановы есть план внутренней
колонизации. Между делом он пишет текст оперы, посещает Толедо и
бой быков, порывает с Менгсом, спит с доньей Игнасией, сам выдает
Великому Инквизитору свои фривольные крайности, чтобы не быть
выданным кем-то еще, общается с шулерами и смертельно оскорбляет
своего лучшего друга в Испании, секретаря посольства Венеции в
Мадриде графа Мануцци, любимчика посла и сына шпиона инквизиции
Джам Батиста Мануцци, того самого, который своими уловками с
гадальными книгами Казановы выдал его в лапы инквизиции и привел
под Свинцовые Крыши.
Казанова разболтал все тайны своего друга Мануцци какому-то
шулеру, что Мануцци мнимый граф, что посол является женой
Мануцци, и т.п. Шулер за сто цехинов доказал Мануцци, что его
будто-бы друг Казанова является его врагом. А Казанова стыдился
знакомства с Мануцци, и еще больше самого себя за гнусное
предательство, неблагодарность и болтовню. Мануцци «посоветовал»
ему исчезнуть из Испании. Кроме того, у Казановы больше не было
ни монетки. В Португалию он не хотел, «так как не получал больше
писем». Он уже хотел продать часы и табакерку, когда
книготорговец из Генуи занял ему семнадцать сотен франков,
которые Казанова не вернул. Он собирался в Константинополь, чтобы
сделать там свое счастье, без того чтобы стать мусульманином.
В Валенсии он встретил танцовщицу из Венеции Нину Бергонци,
«красивую, как Венера, испорченную, как Сатана», которая
содержалась графом Рикла, генерал-капитаном Каталонии, и более
или менее открыто терпела Казанову. Она пригласила его в
Барселону, он приходил к ней каждый вечер после десяти, когда
уходил ее любовник. 14 ноября 1768 года он пришел к Нине и нашел
там мужчину, продающего ей миниатюры — это был Пассано. Казанова
велел ему убираться. Пассано сказал: «Ты будешь раскаиваться».
Когда на следующий вечер около полуночи Казанова выходил от
Нины, на него во тьме напали двое, он закричал: «Убийцы!», ранил
одного, потерял шляпу и с окровавленной шпагой пришел к своему
швейцарскому хозяину, который посоветовал немедленно бежать.
Казанова улегся в постель и на рассвете, несмотря на
предъявленный паспорт, был заключен в цитадель, а через четыре
дня — в подземную тюрьму, нору, где он не получал ни бумаги с
карандашом, ни лампы, ни приличной еды. Находясь сорок два дня в
этой норе без книг и источников, как он хочет заставить поверить
читателей, он пишет книгу в защиту венецианских порядков
«Confutazione…» против работы Амелота де ла Уссе, сатиры на
Венецию, которой Уссе каялся, сидя в Бастилии. Позднее Казанова
сам создал еще более острую сатиру на республику Венецию в своем
«Иксомероне». Кроме нападок на Уссе, «Confutazione» содержит
аналогичные нападки на Вольтера и сотни отступлений от темы;
мастер отступлений в жизни, в любви и в литературе любил
отступление от основного пути почти так же сильно, как и
распутство.
28 декабря 1768 года Казанова был освобожден с приказом в
течении трех дней покинуть Каталонию. Не поэтому ли он не мог
больше мечтать о Константинополе? Не чудо, что от таких душевных
потрясений он получил в Аи воспаление легких, которое привело его

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Герман Кестен
Казанова

Copyright (c), перевод, Гужов Е., 1991

Предисловие

«Я не раскаиваюсь.»
Казанова в 73 года.

Джакомо Казанова, автор и герой всемирно известных
воспоминаний, так же загадочен и глубоко комичен, как и его
сладострастные любовные приключения и вся его чудесная жизнь.
Фигура Казановы сегодня соединяет в себе как
Казанову-человека, много пожившего и много любившего, так и некую
выдуманную фигуру, ставшую одним из типажей человечества. Он
юморист — и одновременно персонаж юмориста. Он самый радостный
авантюрист восемнадцатого века, сенсационный бестселлер века
девятнадцатого, ставший типическим представителем человечества в
веке двадцатом.
Почти все сказанное этим курьезным человеком было потом
оспорено. Редок человек, так безудержно рассказывающий о своей
жизни то, что другие пытаются боязливо спрятать. Однако некоторые
критики называли его самым бесстыдным лжецом мировой литературы.
Его существование отрицали. Его воспоминания объявляли наглой
фальшивкой. Парижский библиофил уверял, что распознал в мемуарах
Казановы руку Стендаля, писателя с сотней псевдонимов.
Зато немецкий гелертер написал два толстенных тома, чтобы
доказать, что мемуары Казановы являются весьма достоверным
историческим источником восемнадцатого столетия. Дюжины
исследователей в дюжине стран перепахали громадные библиотеки и
архивы, донесения послов Венеции и протоколы полицейских участков
в полусотне городов Европы, чтобы подтвердить наконец, что
Казанова сотни раз говорил правду, лишь случайно путая дату или
место, слегка сдвигая во времени исторические события, там
немного опуская, здесь немного добавляя и, в частности, по
соображениям важным только для педантов, он не мог иметь связи с
дочерью амстердамского банкира Хопе, т.к. у своенравного банкира
вообще не было дочери, а только сын…
Был ли этот идол женщин по крайней мере красивым мужчиной? По
суждению своего остроумного друга Шарля де Линя «он был бы очень
хорош, если б не был так безобразен». Но был ли Казанова в самом
деле величайшим соблазнителем всех времен? За сорок лет,
описанных в воспоминаниях, Казанова называет имена всего ста
шестнадцати возлюбленных. Это дает в среднем по три возлюбленные
в год — для холостяка, непрестанно разъезжающего по Европе,
знающего тысячи и знаемого тысячам людей всех классов и
национальностей, сознающего себя рожденным для прекрасного пола.
Кроме того, из его рассказов получается, что увлекать многих
женщин ему удавалось лишь с очень большими усилиями, что он
малоразборчив и не содрогнется ни перед каким возрастом,
положением и приносимыми жертвами, что многих женщин он подкупил
деньгами, подарками или благодеяниями, многих завоевал счастливым
случаем, многих других взял дерзкими уловками или искусством
осады, а некоторых соблазнил изощренно-точными психологическими
уловками.
Что делает его прототипом всех соблазнителей? Техника?
Страстность? Жеребчик в штанах (как сказал Барби д’Орвиль)? Был
ли он энциклопедистом чувственной любви? Сексуальным атлетом?
Были ли уловки и хитрости его техники соблазнения столь
неотразимы? Была ли это напряженность, с которой он проводил, а
потом и описывал свои реальные и мнимые соблазнения? Или у него
были совершенно новые идеи в той области, где неустанный
исследовательский дух человечества так плачевно пасует?
В одном из введений к воспоминаниям, в апологии
двенадцатитомной апологии, он объявляет, что писал мемуары не для
славы, а как сатиру на самого себя. Несмотря на пылающую
чувственность, его нельзя назвать чувственным человеком, так как
из-за чувственных удовольствий (которые, тем не менее, были
главным делом его жизни) он не забывал свои обязанности, когда
они у него были. Он был неутомимым любителем, но не
профессиональным любовником или соблазнителем.
Он не так экстравагантен, как Сафо или некоторые друзья
Сократа. Его методы не столь ударны, как у маркиза де Сада. Он
менее утончен, чем Шодерло де Лакло в романе «Опасные связи».
Несмотря на мгновенно возникающие и быстро высыхающие слезы,
которые Казанова проливает в своих мемуарах по каждому поводу,
состязаясь с литературными потоками слез своих подруг и друзей,
он менее чувствителен, чем Жан Жак Руссо.
Вероятно типичным делает его как раз та взволнованная
банальность, с которой он понимает и проводит любовь. Как упрямый
спортсмен, он настойчиво занимается, если так можно выразится,
голым повторением одного и того же акта с постоянно меняющимся
объектом.
Это же и делает его столь современным: всегда нервозная
готовность, бурная капитуляция увлеченного атлета перед каждой
развевающейся юбкой, гипербанальная идея-фикс человека во многих
областях способного, который немедленно хочет соединиться
физически с каждой очаровательной персоной женского пола.
Казанова обобщил и типизировал себя прежде всего
литературными средствами. Он сильнейший самопропагандист всех
времен.
Не в пример Дон Жуану, легендарному коллекционеру и охотнику
за сексуальными скальпами, которым, похоже, двигал тайный страх
перед импотенцией, Казанова не мономан, а скорее шутник. Этот
морализующий аморалист был циником, который на одном и том же
вздохе хвастался как своим христианством, так и своим пороком. В

понимании чести, нравственности и совести он применялся к своему
тогдашнему окружению.
Его философия была кокетливым модным предметом. Гедонист
объявил себя стоиком. Будучи в юности анархистом, он позднее стал
вольным каменщиком, а масоны, как и энциклопедисты, были отцами
будущих революций; в возрасте он стал решительным врагом
революции и Возрождения, однако тогда он жил среди аристократов и
писал для «хорошего общества».
Наряду с возбуждающими, всепоглощающими любовными
приключениями, Казанова вел жизнь как полную деятельности, так и
полную праздности; но он предавался и другим времяпожирающим
страстям, он вообще занимался многочисленными времяпожирающими
делами. Он был более деятельным, более живым, чем дюжина
обывателей. Он был любителем с сотней интересов, дилетант в
пятидесяти областях.
В столетии, когда путешествия были длительными и чрезвычайно
тягостными, он перемещался неустанно, как Вечный Жид. Одаренный
блестящей памятью, он с величайшей легкостью учился всякой
всячине и следил за совершенно различными областями литературы
своей эпохи, вел в течении многих лет всевозраставшую переписку
со многими знаменитыми и выдающимися современниками и писал на
трех языках — итальянском, латинском и французском.
Он перевел «Илиаду» Гомера итальянскими терцинами, перевел
Вольтера и других французских авторов итальянской прозой и
стихами. Он напечатал за свою жизнь две дюжины книг на
французском и итальянском языках, среди которых беллетристика,
исторические, математические, астрономические, экономические,
философские трактаты, показывающие солидные знания и личный опыт.
Он издавал журнал, основал фабрику, заведовал лотерейным бюро и
устраивал лотереи в военной школе. Он был секретарем адвоката,
секретарем кардинала, капитаном галеры, послом, библиотекарем. Он
ездил по поручениям масонов и розенкрейцеров. Он был
дипломатическим агентом короля Португалии, финансовым агентом
короля Франции, он получил от короля Пруссии приглашение на место
воспитателя в кадетской школе. Он был шпионом многих правительств
и венецианской государственной инквизиции, заключенным которой он
тоже побывал однажды. Он был профессиональным игроком и
ассистентом профессиональных шулеров, директором театра и
журналистом, скрипачом, офицером, вечным создателем прожектов, в
вечном поиске золота и сокровищ, лжецом, колдуном и шарлатаном.
Литератор, всю жизнь терпевший неудачи, которому приходилось
издавать свои книги либо по подписке, либо за собственный счет,
чьи пьесы ставились в Париже, Дрездене и Генуе без какого-либо
заметного успеха, среди многих прочих рукописей оставил
ненапечатанными и свои воспоминания, а тридцать лет спустя после
своей смерти нашел таки из-за них славу. Мемуары, изданные
вначале на французском языке одним пропавшим в безвестности
итальянцем, изуродованные в переводе на немецкий язык и вскоре
снова изуродованные в обратном переводе на французский, наконец
«очищенные» переработкой лейпцигского издателя, завоевали
гигантский массовый успех и последующую мировую литературную
славу.
Казанова написал двенадцать томов мемуаров, пылающих огнем
юности и сладострастия, будучи при этом глубоким стариком между
65 и 73 годами, в замке Дукс, где с 60 лет он был библиотекарем
богемского графа Вальдштайна.
Двадцать пять лет они оставались в безвестности, пока один из
племянников Казановы не предложил их издательству Брокгауз, и в
течении года они произвели фурор в Европе, как у обычной публики,
так и у поэтов, таких, как Людвиг Тик, Генрих Гейне, Стендаль,
Мюссе и Сент-Бев, и немедленно были перепечатаны. Тем не менее во
многих странах с тех пор они всегда печатались только в
выдержках, полный текст был недоступен для публикации, потому что
издательство Брокгауз, владелец оригинальных рукописей и первый
их издатель, не было удовлетворено предлагаемой ценой.
Лишь самые яркие герои истории и легенды — Нерон и Наполеон,
Фауст и Дон Жуан — получали такую поразительно широкую славу.
Кто же стал так знаменит? Кто получил такую славу?
Один человек в трех различных исторических эпохах — в первой
половине своей жизни, в старости и после смерти — выполнил три
различные задачи наилегчайшими средствами. Играючи (как и любил)
он трижды достигал своей цели. «Человек, который движет сам
себя», в молодые годы он со своим сангвиническим темпераментом
следовал каждому капризу от одного счастливого случая к другому и
любил со всей радостью сердца одну прелестную женщину за другой,
а часто и двух женщин в одной постели. Его система состояла в
том, чтобы не иметь никакой системы. Его причудой была попытка
продлить сладострастие.
В старости юморист Казанова с помощью пера создал из себя
Казанову — юного ловца счастья, тип архисовратителя, и, кроме
того, наслаждался, что в воспоминаниях о своей жизни еще раз
вернул себе все удовольствия и мысленно во второй раз соблазнил
всех своих девушек и женщин.
Так, уже после смерти, он воссоздал себя — если может умерший
обладать творческой силой, — и получил от самого фривольного из
своих сочинений всемирную славу и третье существование. Именно
прославлением своей индивидуальной жизни Казанова создал из себя
классический тип: и разнузданной радостью от собственной персоны,
и неистощимыми рассказами. Безудержной откровенностью и безмерной
самовлюбленностью Казанова из авантюрной жизни очаровательного
плута создал сюрреально громадную историю о неотразимом
соблазнителе. Так он стал легендой.
Но Казанова жил на самом деле. И сам написал свои мемуары. Он
был естественным сыном жизнерадостного восемнадцатого века,
венецианским бастардом и космополитом.
Везде он любил и везде был любим. Его уста и его перо были
переполнены всеми идеями и всеми предрассудками своего века. Он
вторгался всюду и не принадлежал никому, король паразитов, вечный
жених, вечно налегке.
Новое распределение власти и богатства в обществе
восемнадцатого столетия потрясло все господствующие соглашения.
Век Возрождения кроме яркого света создал также и новые
предрассудки. Среди сыновей века появились безмерные оптимисты,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

увидел жениха с фонарем, сопроводившего сестер. Тот зажег ночник,
пожелал спокойной ночи и ушел. Обе красавицы сели на софу и
начали вечерний туалет. В этом счастливом климате спят нагими.
Лукреция велела сестре лечь к окну. Поэтому девушка нагой прошла
через всю комнату и Казанова насладился ее видом.
Лукреция погасила свет. Казанова мгновенно разделся. Он
открыл дверь и нырнул в объятия Лукреции. Она прошептала: «Мой
ангел! — Спи, Анжелика!»
Казанова любил зрителей своей радости. Позже он пригласил
читателей в театр своих воспоминаний.
Наконец любовная пара уснула, чтобы с рассветом «ринуться в
новую битву». Тут Казанова вспомнил о свидетельнице и попросил
Лукрецию взглянуть на нее. Не могла ли Анжелика невольно увидеть
и рассмотреть то, что ей не следовало видеть?
Лукреция была уверена в сестре. «Обернись», сказала она,
«посмотри, какое счастье ожидает тебя, когда ты впервые
полюбишь.»
Семнадцатилетняя девушка, достаточно натерпевшаяся ночью,
обняла сестру и среди множества поцелуев сказала, что не
сердится.
Лукреция сказала: «Обними ее, милый друг!» Она толкнула его к
Анжелике, которая неподвижно замерла в его объятиях. Из приличия,
так как он не хотел ничего отнимать у Лукреции, он дал ей новое
доказательство своего пыла, лишь подстегнутого возбуждением от
Анжелики. Анжелика впервые видела любовную борьбу. Изнемогающая
Лукреция умоляла его закончить. Он был неумолим и она уклонилась
от него. В тот же миг он обнял Анжелику, которая принесла Венере
свою первую жертву. Лукреция восхищенно целовала любовника и
воспламененную сестру, которая трижды изнемогла в объятиях
Казановы.
Согласно всегда самодовольному Казанове, Анжелика в его
объятиях была столь же счастлива, как и ее сестра. Он быстро
процитировал ряд классических стихов, полных мифологической
игривости, и ускользнул в свою комнату. Вскоре он услышал рядом
жизнерадостный голос адвоката, который смеялся над
сестрами-засонями, он постучал и в дверь Казановы и весело
грозил, что пошлет к дамам делать им прическу.
После завтрака Казанова ласково упрекал Лукрецию: не надо так
гордиться тем, что она посвятила сестру. После ее отъезда он
должен унаследовать Анжелику. Муж вряд ли в течении недели
закончит дела. Казанова был опечален и утешался тем, что жениха
ждут свадебные разочарования.
Возвращаясь с Лукрецией в коляске визави Казанова три часа
подряд доказывал ей свои чувства. После ее отъезда он занялся
делом. В своей комнате он усердно делал выписки из
дипломатической корреспонденции.
Вместо морального Казанова всегда видел лишь комическое. В
восемнадцать лет его поведение не выглядит необычным. Но он
оставался таким же и в пятьдесят и в шестьдесят.
Когда он желал женщину, а это случалось часто и быстро, он
действовал так, как будто на земле есть только он и эта женщина,
как будто есть только его внимание и чувство, причем широкое
именно настолько, насколько нужно для ее завоевания. Физическая
любовь казалась ему исключительным делом двух индивидуумов,
которое направляется лишь по их теперешнему страстному желанию.
В рождественскую ночь любовник Барбары пришел в комнату
Казановы и бросился на софу. Барбара носит под сердцем плод
любви. Она хочет покинуть Рим или умереть, если любовник ей не
поможет.
«Вы должны не ней жениться», объявил Казанова, который знал
как давать моральные советы другому.
Любовник снял жилище, примыкающее к дому Барбары и по ночам
проникал к ней через чердачный люк.
Через восемь дней около одиннадцати вечера он пришел в
комнату Казановы с незнакомым аббатом. Казанова узнал Барбару.
«Вы хотите войти?»
«Да! Аббат и я… мы проведем ночь вместе.»
«Желаю счастья! Но отсюда, пожалуйста, уходите!»
Когда через несколько дней около полуночи Казанова хотел
запереть дверь, в нее ввалился аббат и бездыханный упал в кресло.
Это была Барбара. Он резко упрекнул ее и приказал уходить.
Со слезами она бросилась к его ногам.
Коляска любовника ожидала во тьме. Час назад она со служанкой
ускользнула сквозь чердачный люк в комнату любовника, переоделась
для бегства и заспешила по улице. Служанка с узелком прошла
вперед, Барбара на углу завязывала распустившийся шнурок и
видела, как служанка садится в коляску. Вдруг тридцать сбиров
окружили коляску, один влез на козлы, натянул вожжи, и коляска с
любовником, служанкой и сбирами умчалась. Первый импульс толкнул
ее к Казанове. Она ко всему готова, даже к смерти. И поток слез.
Он увидел перед собой бездну. Но эти слезы! Ее прекрасные
глаза! «Моя бедная девочка», пробормотал он, «а когда настанет
день?»
Смертельно побледнев, она опустилась на пол. Он расшнуровал
ее лиф, сбрызнул водой лицо и грудь, лучше, чем лучший чичисбей.
Она пришла в себя. Она замерзла. Ночь была холодной. У него не
было огня. Она должна лечь в его постель. Он ведь поклялся беречь
ее.
«Ах, господин аббат, единственное чувство, которое я
пробуждаю, это сострадание.» Она была беспомощна от слабости, он
раздел ее и отнес в постель, лучше, чем лучшая горничная. Он
открыл, что сострадание может быть сильнее, чем обнаженные
прелести. Он спал рядом в одежде и разбудил ее на рассвете. Она
оделась. Он повел ее на верхний этаж, в одно не очень приличное
место, которое однако никто не посещал.
Там он заставил ее написать свинцовым карандашом
по-французски: «Монсиньор, я приличная девушка, но переодета

аббатом. Ваша светлость, я умоляю Вас принять меня; я скажу свое
имя наедине. От Вашего великодушия я жду спасения своей чести.»
Он наставлял, что когда по этому письму ее позовут к
кардиналу, она должна преклонить перед ним колени и откровенно
рассказать свою историю, только не то, что она провела ночь в
постели Казановы; пусть она была всю ночь на верхнем этаже.
Кардинал конечно убережет ее от позора, и так или иначе
соединит с любимым.
Аббаты за столом говорили только об этом. Молчал один
Казанова. Позже Гама рассказал, что около девяти часов очень
красивый аббат, похожий на переодетую женщину, передал через
камердинера письмо для Его светлости, а он попросил провести
аббата во внутренние комнаты и там оставил.
Казанова выказал определенную меру холодного интереса. Он
верил, что все уже в прекрасном порядке, что кардинал взял
Барбару под свою защиту. На другое утро Гама сияя от радости
пришел к Казанове. Кардинал уже знает, что соблазнитель Барбары —
друг Казановы. Он думает, что Казанова равным образом друг
Барбары, так как он брал у нее и у отца уроки французского. Они
убеждены, что Барбара провела ночь в постели Казановы. Они
удивлены нескромным поведением Казановы. Казанова напрасно уверял
Гаму, что видел Барбару шесть недель назад, что ему смешна мысль
о том, что она могла спать с ним. «Тем не менее эта история вам
повредила», сказал Гама.
Вечером оперу не давали, и Казанова без стеснения пошел к
кардиналу. На другой день Гама рассказал, что кардинал отправил
Барбару в монастырь и заплатил за переезд. Ее история скоро стала
темой болтовни в Риме. Казанове приписывали главную роль. Он,
естественно, все отрицал. Отец Джорджи наставлял его, что все
зависит от случайностей и от мнения людей, а не от правды. Если
Казанова в сорок лет будет на конклаве выдвинут в папы, эта
история может ему повредить.
Когда в начале поста разговоры поутихли, кардинал Аквавива
пригласил его в кабинет. В Риме утверждают, что он и Казанова из
корысти покровительствуют любовнику Барбары. Вообще говоря, эта
болтовня его не трогает. Тем не менее ни один кардинал такую
болтовню не игнорирует. Поэтому Казанова должен покинуть свой дом
и Рим, конечно под каким-нибудь благовидным предлогом или даже с
важным делом. У кардинала везде друзья. Благодаря его
рекомендации Казанова найдет место. Утром на вилле Негрони он
должен назвать ему цель своей поездки и через восемь дней уехать.
«Уходите», сказал он, когда Казанова пустил слезу. «Не
показывайте мне своего отчаянья.»
Два часа Казанова ходил по садам виллы Боргезе. Он был в
отчаяньи. Он полюбил Рим. По дороге к счастью он упал в пропасть.
Что было его главной ошибкой? Слишком большая любезность.
На другой день он доверил кардиналу всю драму влюбленных.
Весь в слезах целый час он говорил о своем горе. Кардинал спросил
только: «Куда?»
От гнева у Казановы высохли слезы: «В Константинополь!»
Кардинал помолчал немного и сказал со смехом: «Я благодарен,
что не в Исфахан! Тогда у меня были бы затруднения. Вы получите
специальный паспорт, потому что в Романьи на зимних квартирах
стоят две армии.»
Дома Казанова сказал себе, что он либо свихнется, либо
доверится вдохновению своего доброго ангела.
Через два дня кардинал вручил ему паспорт и запечатанное
письмо к Осману Бонневалю — паше Карамании, жившему в
Константинополе. Венецианский посланник да Лецце дал
рекомендательное письмо к богатому турецкому другу.
Донна Чечилия при расставании сказала, что Лукреция скоро
станет матерью. В первый раз Казанова хвастается отцовством.
Анжелика конечно не пригласила его на свадьбу.
Папа послал привет Бонневалю; свое благословение он едва ли
мог послать, так как Бонневаль, происходивший из древнейшего
французского графского рода и бывший генералом принца Евгения,
стал мусульманином и генералом янычаров. Однако, папа благословил
Казанову и подарил золотой венок с розами из агата — стоимостью в
двенадцать цехинов.
Аквавива вручил ему кошелек с семьюстами цехинов. Казанова
ехал в почтовой карете, рядом были мать и дочь; они были
уродливы, путешествие скучным.

Глава шестая

Беллино и фенрих Казанова

Я Казанова. Путешественник.
Казанова. «Воспоминания»

В Анконе он начал жизнь авантюриста. Семь месяцев назад он
приехал сюда, чтобы возможно стать папой. С венком каменных роз
от папы он снова появился в Анконе на пути в Турцию.
Тогда, несмотря на сверкающие перспективы, он был вынужден
жить на милостыню нищенствующего монаха, сегодня у него не было
перспектив, но была тысяча цехинов. В Калабрии он отказался от
карьеры из страха перед скукой, в Риме он разрушил ее
состраданием к беременной женщине; вместо того чтобы начать новую
карьеру, следующие двадцать лет он смеялся над серьезностью
жизни, из-за игры слов уехав в Константинополь, где его ждали
только приключения и чужой замкнутый мир.
Именно потому, что он жил без плана и профессии, он стал
искателем эротических приключений. Вплоть до двадцати лет его
эротические авантюры были достаточно скромными. Он познал двух
полудевочек-полуженщин. Он любил две пары сестер и при удобном
случае заимел молодую сестру. Это последовательность указывает на
будущего соблазнителя, неохотно упускающего что-либо. Юморист
вывел бы из этого новое психологическое правило.
Все его случайные победы над захваченной врасплох
арендаторшей и кухаркой священника в Осаре глубоко устыдили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я понимаю, о чем они думали. Пари-Дюверне пригласил его на
следующий день на обед в сельский домик, где предложил ему этот
проект.
Казанова пошел прогуляться в Тюильри, чтобы обдумать свое
причудливое счастье. Они нуждаются в двадцати миллионах, он
говорит, что может сотворить им сто, без малейшего понятия как
это сделать, и знаменитый делец приглашает его на обед, чтобы
убедить в том, что уже знает проект Казановы. «Это отвечало моему
способу действовать и чувствовать».
К сожалению он совсем не знал жаргон финансистов; часто уже
по жаргону можно усвоить технику или науку.
Пари-Дюверне представил ему семь-восемь господ как друзей
Берниса и де Бургоня. Казанова весь вечер многозначительно
молчал.
После десерта Пари-Дюверне провел его в соседнюю комнату, где
представил управляющего делами короля Сицилии, господина
Кальзабиги из Ливорно, при этом любезно сказал: «Господин
Казанова, это и есть ваш проект!», и вручил ему папку ин фолио.
Казанова прочел заголовок: «Лотерея из девяносто чисел,
выигрыши в ежемесячных тиражах, который может упасть лишь на пять
чисел» и тд.
Он сказал с величайшим спокойствием: «Да, я вижу, что это мой
проект».
«Вас опередили, он принадлежит господину Кальзабиги.»
«Почему вы не согласились?»
«Из-за возможных сильных потерь!»
Казанова возразил и провел дискуссию с наглостью шарлатана, с
основательным опытом профессионального игрока и с настоящими
математическими познаниями. Пари-Дюверне предложил ему защищать
план лотереи на совете министров против всех моральных
возражений. Казанова тотчас заявил, что готов.
Три дня спустя его разыскал Кальзабиги, предложил долю в
лотерее и пригласил на ужин. У дверей Казанова получил записку от
Берниса, тот хотел послезавтра в Версале представить его маркизе
де Помпадур, где он также познакомится с господином де Булонь.
Казанова показал записку господину Кальзабиги, который с
такими связями легко может устроить лотерею. Он и его брат
Раниери напрасно пытались устроить это в течении двух лет.
Раниери показал Казанове кучу письменных расчетов всех проблем
лотереи и торопил его связать себя с ними.
Казанова имел большую охоту к этому; однако он не мог бы
справиться с такими трудностями без братьев, он мог лишь создать
впечатление, что его долго упрашивали.
На ужин он пошел к Сильвии и был сильно расстроен, несмотря
на ежедневно растущую влюбленность в юную Белетти, на золотые
перспективы вместо грязных костей или заляпанных карт искусными
пальцами проделать целую королевскую государственную лотерею.
В Версале господин де Булонь обещал, что декрет о лотерее
должен вскоре появиться, и обещал выпросить для него другие
финансовые поблажки.
В полдень Бернис в небольших апартаментах представил его
госпоже Помпадур и принцу Субизу. Они сказали, что их очень
интересует история побега. Господа «там, наверху» выглядели очень
напуганными. Они надеются, что он поселится в Париже надолго.
«Это было моим величайшим желанием, мадам, но я нуждаюсь в
протекции, и знаю, что таковая представляется лишь таланту, это
придает мне мужество».
«Я, напротив, думаю,что вы можете надеяться на все, потому
что у вас хорошие друзья. Я с удовольствием воспользуюсь случаем
быть вам полезной.»
Дома он нашел письмо от господина Дюверне, он может на
следующий день в одиннадцать часов прийти в Эколе Милитер. Уже в
девять часов Кальзабиги прислал большой лист с полным исчислением
лотереи. Эти подробные исчисления вероятностей были для Казановы
счастливым попаданием. Он пошел в Эколе Милитер, где тотчас по
его появлении началась конференция. Председательствовать
попросили д’Аламбера собственной персоной, как великого
математика. Шарль Самаран утверждает, что и Дидро написал
проспект для этой лотереи.
Конференция продолжалась три часа. Вначале полчаса говорил
Казанова. Потом все остальное время он с легкостью опровергал все
возражения. Восемь дней спустя появился декрет.
Ему дали шесть лотерейных бюро с годовым содержанием в четыре
тысячи франков, выделяемых из дохода лотереи. Эти суммы
соответствовали налогу с капитала в сто тысяч франков, которые он
мог выплатить лишь отказавшись от своих бюро. Казанова тотчас
продал пять бюро по две тысячи франков. Шестое он весьма роскошно
обставил молодому итальянцу.
Назначили день первого тиража и объявили, что выигрыш будет
выплачен через восемь дней в главном бюро. Так как Казанова хотел
привлечь людей в собственное бюро, он объявил, что двадцать
четыре часа после тиража будет возвращать деньги за невыигрышные
билеты. Это дало ему массу клиентов и умножило его доходы; тогда
он получал шесть процентов с выручки. Его первая выручка
составила сорок тысяч франков. Через час после тиража выяснилось,
что он должен получить семнадцать-восемнадцать тысяч франков
комиссионных. Общая выручка составила два миллиона, власти
получили шестьсот тысяч франков. Лотерея завоевала добрую славу.
Кальзабиги сказал, что Казанова достоин первой ренты в сто тысяч
франков. При втором тираже Казанове пришлось занять денег для
выплаты, так как именно у него кто-то вытянул главный выигрыш.
Казанова всегда носил лотерейные билеты в карманах, которыми
подкупал знакомых в больших домах и в театральных фойе. Другие
получатели доходов с лотереи не входили в хорошее общество и не
ездили, как он, в богатых каретах, что является преимуществом в
больших городах, где каждого ценят по производимому блеску. Его
роскошь открывала повсюду все входы и давала кредит. В актах

комитета Эколе Милитер его имя не упомянуто, но Шарль Самаран
подтверждает, что Казанова был одним из устроителей лотереи.
С 15 сентября 1758 года и в течении 1759 года многочисленные
судебные документы характеризуют Казанову как «Директора бюро
лотереи королевской Военной Школы». Однажды упомянуто его бюро на
улице Сан-Мартен; в мемуарах он называет ее улицей Сен-Дени —
ошибка Казановы или актов.
Казанова едва ли не месяц пробыл в Париже, как его брат
Франческо вернулся из Дрездена, где в знаменитой галерее он
четыре года копировал батальные полотна голландцев, особенно
Филипа Вовермана.
На этот раз Франческо имел в Париже потрясающий успех. Фовар,
который жил в одном доме с Балетти, писал по поводу салона 1761
года, что Франческо блистал в нем метеором.
Дидро писал: «Воистину, у этого человека много огня, много
отваги, великолепный цвет… этот Казанова… — великий
художник!»
Королевская академия, отклонившая его 22 августа 1761 года,
купила одно из батальных полотен и приняла его в члены 28 мая
1763 года. В тридцать шесть лет это была слава. И за последующие
двадцать шесть лет Франческо заработал миллионы!
Джакомо побывал с братом у всех друзей и покровителей.
Внезапно Франческо влюбился в Камиллу Веронезе и женился бы на
ней, если бы она была ему верна. Ей назло он женился на
фигурантке с безупречной репутацией из балета Итальянской комедии
Мари Жанне Жоливе, которая от своего любовника, управляющего
церковным имуществом, получила прекрасное приданное и
впоследствии через него же — множество покупателей картин своего
мужа. Брак оказался несчастливым. Джакомо писал о любимом брате:
«Небо отказало ему в способности служить ей мужем, а она имела
несчастье любить его, несчастье, говорю я: потому что она была
верна».
Через два года после ее смерти «художник короля» женился на
Жанне-Катарине Деламо, двадцатишестилетней женщине с двумя детьми
и очень большим приданным от графа Монбари, ее любовника в
течении восьми лет, который вскоре стал военным министром и
устроил супругу бывшей метрессы квартиру свободного художника в
Лувре. Но и этот брак оказался несчастливым. Об этом Дидро писал
некоторым критикам, что было опубликовано впервые после его
смерти.
Франческо во многих отношениях напоминал старшего брата, у
него тоже был талант, ведь все семейство было настоящей семьей
художников; их третий брат, Джованни, художник и директор
академии в Дрездене, учитель Иоханна Иохима Винкельмана и
Анжелики Кауфман, также обладал достаточным талантом, о
многообразных талантах матери лучше помолчим.
Однако, Франческо, как и Джакомо, любил отборную роскошь, он
был до бешенства расточителен, он жил как большой господин, как и
Джакомо с готовностью подписывая множество векселей и попадая в
руки зачастую тех же ростовщиков, что и брат. Хотя за картины и
картоны, которые он готовил для ковровой мануфактуры в Бовэ, он
получал наивысшие цены, его долги и затруднения все
увеличивались, пока Джакомо во время своей последней напрасной
попытки утвердиться в Париже, как говориться, похитил брата у
жены и кредиторов. Он занялся тогда конверсией долгов брата с
большим усердием и ходил к финансистам, герцогам и другим
миллионерам, чтобы пристроить картины брата.
К этому времени Франческо имел международный успех. В 1767
году в лондонском «Свободном обществе художников» он произвел
сенсацию «Ганнибалом в Альпах». Позднее императрица Екатерина II
заказала ему написать победу русских над турками для дворца в
Петербурге. Принц Астурин тоже покупал его картины.
В 1783 году Франческо поселился в Вене, где нашел протектора
в Каунице, в компанию которого он входил и от которого получал
много денег не только как художник, но и как maitze de plaisir
(распорядитель развлечений).
Франческо жил в Кайзергартене на Видене, содержал трех
лошадей, шесть колясок и мадам Пьяццу. После смерти Кауница
кредиторы Франческо в 1803 году устроили ему конкурс. Но еще до
его открытия он умер в своем поместье в Модлинге 8 июля 1803
года. Его многочисленные полотна — битвы, лошади, ландшафты,
портреты и жанровые сцены — все еще находятся в частных собраниях
и музеях в Дюльвихе, Бордо, Лине, Париже, Руа, Ленинграде и Вене.
В марте 1787 красивый молодой человек принес ящик со всеми
манускриптами Казановы, который он когда-то получил от госпожи
Манцони, вместе с ее рекомендательным письмом. Это был
двадцатитрехлетний граф Эдоардо Тиретта из Тревизо, где во время
карнавала растратил порученную ему ссудную кассу и должен был
бежать. У него было лишь два луидора, одежда на теле, железная
воля, с которой он был уверен, что далее будет вести жизнь
порядочного человека, и никаких талантов, кроме того, что немного
играл на флейте.
Казанова обещал помочь вступить ему на правый (то есть
плохой?) путь и отдал ему свой черный костюм.
Некий аббат де ла Коста, который соблазнив одну девушку
женился на другой и снял сутану священника, чтобы стать агентом
финансового вельможи Ла Понелипьера, привел Тиретту и Казанову,
который напрасно хотел продать ему в кредит лотерейные билеты, к
худой привлекательной даме около сорока лет с многочисленными
девичьими ужимками, угольно черными глазами и белой кожей,
которая звалась госпожой Ламбертини и была «вдовой племянника
папы».
Казанова быстро выяснил, что она не вдова, не племянница папы,
известна полиции и обладает страшной привлекательностью
авантюристки для крупных вельмож, богатых англичан и сыновей
президентов счетных палат.
Граф Тиретта, однако, сразу же остался на ночь; она
пригласила его жить с нею. Так как юноша хотел поступить, как
посоветует его друг Казанова, она пригласила обоих господ на
ужин, приняла их радостно и называла Тиретту своим любимым
«графом Sixfois» (шестикратным), в знак признательности его
ночных достижений.
После ужина пришла толстая графиня Монмартель с цветущей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чувственностью, тот соединяет воедино множество жизненных путей.
Но при всем многообразии возможностей и преднамеренных сдвижках
всегда остается истинным полнота жизни этого индивидуума, его
колоссальное чувство жизни, интенсивность его радости бытия и
ощущения счастья, которые собственно и делают людей и писателей
единственными в своем роде.
Что говорили о герцоге Орлеанском, регенте при Людовике XV,
подходит и Казанове: его жизнь была непрестанным упоением,
прерываемым учеными штудиями и интенсивной духовной жизнью.
Поэтому его жизнь выглядит так, как он ее изобразил. Он видел
цель бытия в успехах и наслаждениях, в соединении оргии и духа,
тихих занятий и буйного сладострастия. Его безнравственность и
его интеллект равным образом годились для страсти. Враг
революции, он был одним из типов, которые ее подготовили. Он
писал: «Единственная система, которую я имею, состоит в том,
чтобы заставить меня шевелиться. Мои окольные пути, вероятно,
научат вдумчивого читателя, как можно парить над пропастью. Это
зависит лишь от наличия мужества.»
Казанова был в прекраснейшем возрасте, когда впервые приехал
в Париж. Париж был столицей мира. Людовик XV (Многолюбимый),
правнук и наследник Людовика XIV (Великого), думал, как и его
прадед, что он наместник бога на земле, абсолютный монарх,
который говорит: «Cela durera bien autant que moi» (Пока я есть,
все будет точно таким же.) Когда он умер, радость народа была
безграничной.
Людовик XV в тяжелые моменты всегда прибегал к решительным
мерам. Его девизом было: кто не отваживается, тот не выигрывает.
У него, как и его прадеда Людовика XIV, было честолюбие играть
первую роль среди королей Европы. Он думал, что французскому
королю милостью Господа проститься все, лишь бы он защищал и
приумножал католическую церковь. Среди его многочисленных
возлюбленных выделялись Помпадур и, на двадцать лет моложе,
Дюбарри. Парижанка Помпадур была только на одиннадцать лет моложе
его и умерла за десять дней до него, оставив ему долги Семилетней
войны и расцвет литературы.
Личные и общественные пороки короля Людовика XV, его
абсолютизм в политике, религии и экономике, многочисленные войны,
которые он проиграл из-за ложной внешней политики, потеря Канады
и Индий после Семилетней войны, сделали политические и социальные
реформы требованием дня. Философы критиковали злоупотребления
старого режима, социальные преимущества привилегированных
сословий, духовного и дворянского, которые не исполняли
соответствующей службы. Кроме философии расцвели также музыка,
живопись, литература.
Правили дамы, а с ними сентиментальность, la sensibilite,
которая нашла свое сильнейшее выражение в 1761 году в «Новой
Элоизе» Руссо.
Монтескье писал: «Ни при дворе, ни в городе или провинции не
существует дела, которое не держала бы в руках женщина.»
Кребийон-сын писал (в «La Nuit et le Moment»: «Ночь и
мгновение»): «Никогда не были женщины столь непритворны в
обществе, никогда столь мало не играли в добродетель. Можно
нравиться, можно обниматься. И если наскучили друг другу, то
расставались со столь же малыми церемониями. И обнимались заново
с той же живостью, что и в первый раз, и опять расставались не
ссорясь.»
В такой Париж приехал Казанова. Он плыл в золотом, продажном
потоке и оставался критичным республиканцем из Венеции. Но в
Париже он принял меру большого света. Эта мера ему подходила. Он
приехал в Париж как плут, а покинул его как сноб.
Балетти и Казанова встретились в Турине, где впервые увидели
вблизи короля (короля Сардинии, герцога Савойского) и были
удивлены, что король был сутулый и имел самый обыкновенный вид. В
театре танцевала Жоффруа, о которой Казанова сообщает, не
объясняя когда, где и как, что мадам стала его сотой метрессой.
За пять дней они добрались до в Лиона, где Казанова встретил
знаменитую куртизанку Анчилью и стал вольным каменщиком.
Ложи вольных каменщиком, вероятно последний настоящий
мистический союз Европы, происходили из средневековых цехов
строителей соборов, и объединяли людей без различия религии,
расы, сословия или государственной принадлежности, которые
называли себя братьями и с помощью достойных ритуальных деяний
стремились достичь духовного углубления, нравственного
благородства и истинной человечности. Они делились друг с другом
таинствами, секретными ритуалами и обычаями, словами и знаками. В
реликвиях вольных каменщиков узнают ритуалы рождения и
плодородия, культ умирающего и воскресающего бога, стремление к
мистическому соединению с высшим существом. В восемнадцатом
столетии они удовлетворяли глубокую потребность в гуманности,
терпимости, всемирного братства, но также и в протекции,
тщеславии, таинственности.
Император Франц и король Фридрих II Прусский, Вольтер и лорд
Честерфилд, Гайдн и Моцарт, Лессинг и Гете были вольными
каменщиками, как многие друзья Казановы, как князь де Линь, граф
Ламберг и Опиц.
От «Волшебной флейты» Моцарта и Шикандера и стихов каменщиков
Гете, до «Эрнст и Фальк. Разговоры с вольным каменщиком»
Лессинга, о вольных каменщиках было опубликовано много
глубокомысленного и еще больше вздорного. Их обвиняют во
Французской и в других революциях. Они хотели завершить
воспитание человечества. Их упрекают в замышлении заговоров и
организации покушений. Впрочем, вольные каменщики действительно
сильнейшим образом поддерживали один другого.
Казанова был введен в ложу господином, с которым познакомился
у коменданта Лиона генерал-лейтенанта маркиза де Рошбарона, брата
кардинала де Ларошфуко. Смеясь, говорит он о выдуманных пустяках
масонства. Он стал в Париже братом и мастером, а позднее, как он

говорит, достиг еще большей степени посвящения. Каждому молодому
человеку хорошего рода, который, путешествуя, хочет узнать мир,
Казанова советует стать вольным каменщиком. Но он должен хорошо
выбрать ложу.
По этому случаю Казанова цитирует из Плутарха историю
Алкивиада, который был приговорен к смерти и конфискации
имущества за то, что в своем доме с Политианом и Теодором
высмеивал Великие Мистерии. Его должны были проклясть жрецы и
жрицы, но одна жрица сорвала это, заявив: я жрица, чтобы
благословлять, а не проклинать.
Казанова жалуется также на «космополитов», «временщиков», для
которых нет ничего святого, все они рассматривают как
незначительное и безрезультатное. Он высказывает обычные
моральные жалобы каждого поколения, которое слабости человечества
приписывают собственному времени.
После возвращения в Венецию Казанова тоже посещал ложи и даже
вербовал на родине новообращенных. Масонство было одной из причин
его ареста государственной инквизицией. После побега он выступал
в Париже в роли масонского мученика.
Многие исследователи Казановы, например Жозеф Ле Грас,
выдвигают гипотезу, что Казанова был агентом Великой Ложи, он
должен был поддерживать международные связи лож, передавать
тайные приказы, составлять собрания, организовывать пропаганду и
защищать тайный союз. Однако власти повсюду уже поднимались
против франкмасонов, хотя многие властвующие сами были вольными
каменщиками. Еще в 1737 году Флери, министр Людовика XV, запретил
собрания масонские собрания. В 1738 году папа Клеменс XII буллой
in eminenti исключил вольных каменщиков из церкви. Во всех
странах масоны усиленно преследовались. Были путешествующие
шпионы лож и против лож.
Ле Грас убежден, что с 1760 года Казанова становится
путешествующим агентом вольных каменщиков, ведь именно после
этого начинаются долгие необъясняемые и ничем другим необъяснимые
неожиданные путешествия Казановы; причины, которые он выдвигает
для поездок, совершенно неопределенны. Со дня на день он
отказывается от планов, любовных приключений, мест пребываний,
когда новый приказ Великой Ложи посылает его в другое место с
новым заданием. С 1760 года деньги тоже перестают играть
какую-либо роль для Казановы, и он расходует большие суммы, никак
не объясняя их происхождение. Он путешествует и одевается с
роскошью, дает великолепные обеды и состязается в расточительстве
с князьями. Игра, аферы, даже выручка от маркизы д’Урфе не дают
достаточного объяснения для таких трат. В отличие от более
раннего времени, с 1760 года он также не упоминает больше вольных
каменщиков. Вероятно, как агент он получал от ложи очень большие
суммы, и может быть ошибался в доверенный ему средствах; поэтому
случилось, что когда он впал в бедность, ложи в свою очередь
совершенно перестали помогать ему.
Казанова и Балетти за пять дней со спешной почтой доехали от
Лиона до Парижа; Казанова считал эту чудовищную скорость опасной
для жизни и был измучен морской болезнью. Он восхищался во
Франции всем: улицами, манерами, официантами и кухней — Франция
была родиной иностранцев.
За две мили до Парижа их встретила мать Балетти, знаменитая
Сильвия, и пригласила Казанову на обед.
С помощью своего друга Балетти с первого шага в Париже он, со
своей склонностью к литераторам и гетерам, был в веселом и
остроумном мире итальянских комедиантов. Через дочь комедиантов
он попадает в общество графов, маркиз, герцогиней, он попадает ко
двору и мадам Помпадур.
В 1680 году итальянские комедианты располагались в Отель де
Бургонь, ставшим знаменитым после Мольера. В конце столетия они
уехали, но в 1716 году герцог Орлеанский дал актеру Риккобони,
известному в Италии под именем Лелио, поручение составить новую
труппу. Лелио и его зять Марио Балетти играли любовников, их
жены, Фламиния, которая была также известным автором комедий, и
Сильвия — любовниц. В 1723 году они получили титул «comediens
ordinaires du roi» (обычная комедия короля). С 1750 года в Париже
расцвела Комеди Итальен; они играли все что угодно: итальянские и
французские комедии, особенно Мариво и Гольдони, трагедии, оперы,
пародии, зингшпили, пантомимы, дивертисменты, парады, балеты.
На узкой улице Моконсиль едва могли разминуться кареты.
Кучера выкрикивали имена благородных хозяев. Балетти жили рядом с
театром, Казанова в Отель де Бургонь.
Зал, где играли, был узок, задымлен, полон шума. Молодые люди
из публики и из актеров устраивали массу безобразий. По
четвергам, в их премьерный день, было так битком набито, что
карманники пачками крали часы и табакерки. Сильвия сверкала в
комедиях своего друга Мариво, который из-за нее предпочитал
Комеди Итальен вместо Театр Франсе. Она была идолом Парижа.
Казанова, который стал добрым другом всего семейства, кроме
Фламинии, выписывает в воспоминаниях восторженный портрет
Сильвии, которая в сорок девять лет стояла на вершине своей
славы. На ее лице не было ни одной особенно красивой черты,
говорит он, но нечто неописуемо интересное хватало вас с первого
взгляда. У нее был ум, элегантная фигура, любезные манеры. Каждый
чувствовал ее неотразимое притяжение, говорит Казанова, и любил
ее.
Ее поведение было безупречно. У нее были друзья, но не было
любовников. Ее соратницы осмеивали такую добрую славу, но это
выглядело жалко. Дамы высшего ранга были ее подругами. Она не
освистывалась капризным партером Парижа.
За два года до ее смерти от свинки Казанова видел ее в роли
Марианны из пьесы Мариво; несмотря на возраст и болезни Сильвия в
пятьдесят шесть лет создавала полную иллюзию юной девушки. Она
умерла на руках дочери Манон, на глазах Казановы; за пять минут
до кончины она дала ей последние советы.
Этот гимн буржуазной добродетели актрисы в стиле Ричардсона,
Дидро или Лессинга весьма редок у Казановы, художника
сладострастия и убийцы невинности. Он ценит мать своей невесты
Манон? Или свою возлюбленную, если верить рапортам парижского
полицейского комиссара Мезнье? Там написано: «Девица Сильвия
живет с Казановой, итальянцем, о котором говорят, что он сын

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

но него и вскрикнула от его вида словно от призрака, однако с
шаловливым смехом убежала.
Он был так возбужден, что пришлось броситься на постель,
чтобы успокоиться. Ему было тридцать пять лет, позади была уже
сотня приключений, неизвестная женщина с кокетливыми кисточками и
большими глазами посмотрела на него, проходя мимо по деревянной
лестнице — и этот атлет должен броситься на постель! Вот это
чувственность!
Он тотчас спланировал: похищение, соблазнение, сближение. Он
посовещался с официантом и со слугой. Он переоделся официантом и
принес дамам обед в комнаты. Его амазонка, баронесса Ролль,
узнала истинного официанта по дорогим кружевам. Потом он
склонился пред нею, чтобы расшнуровать сапог, пока она спокойно
писала за письменным столом. Без приглашения он расстегнул также
пряжки на ее штанишках — она носила рейтузы — и ощупывал ее
«чудесные» икры, пока она его не прогнала. Такое наслаждение,
пишет старый Казанова, он может получить теперь лишь в
воспоминаниях. Знаменитое чудовище проповедует раскаянье. Пусть
они поговорят! Как часто позволял ему милосердный дорогой сон
проводить ночь с его амазонкой.
На следующий полдень прибыл главный настоятель Айнзидельна.
Казанова объяснил, что изменил план своей жизни. Настоятель
поздравил его. Казанова непрерывно думал о красивой женщине. Он
стоял на мосту перед гостиницей и ждал когда она пройдет. Между
тем Джустиниани водил его в один дом, где сводница предлагала ему
молоденьких работниц. При отъезде в Солотурн амазонка бросила ему
взгляд. Поэтому Казанова решил из-за взгляда незнакомки поехать
из Цюриха в Солотурн. У него не было более важного дела, чем
после пятисот женщин последовать за пятьсот первой с не большей
гарантией, чем единственный взгляд. Грозил ли ему отказ, супруг,
отец, брат, соперник, жених, незнакомец? Хотя она, очевидно,
выдала его переодевание своим подругам, но ее взгляд при отъезде
казался грустным, этого было достаточно. Итак, он решил «поехать
в Солотурн, чтобы довести приключение до счастливого конца.»
Успех пришел к нему по праву! Он готовился, как
генерал-квартирмейстер к зимнему походу. Он взял кредитное
письмо, написал маркизе д’Урфе просьбу о рекомендательных
письмах, особенно к французскому посланнику господину де Шовиньи,
это очень важно для розенкрейцера. Он быстренько посетил еще раз
маленьких работниц, но они говорили только на швейцарском
диалекте. «Без наслаждений языка наслаждения любви не заслуживают
этого имени. Я не могу себе представить более мрачного
удовольствия, как с немой, даже если она прекрасна, как богиня.»
С рекомендательными письмами от Луи и Бернарда де Мюральтов
он поехал в Рош, к Альбрехту фон Халлеру.
Бернард де Мюральт писал Альбрехту фон Халлеру 21 июня 1760
года: «Дорогой друг, несколько месяцев здесь у нас есть
иностранец… который зовет себя шевалье де Сенгальт и которого
мне очень тепло представила маркиза де Жантиль на основании
рекомендательного письма одной благородной парижской дамы… Он
приехал в Лозанну, так как хочет посетить: 1.Вас, 2.Салину… Он
заслуживает того, чтобы Вы его увидели. Он будет для Вас
редкостью, потому что он загадка, которую мы не можем
расшифровать… Он не так много знает как Вы, но знает очень
много. Он с огоньком говорит о всем и кажется поразительно много
видевшим и читавшим. Он, должно быть, владеет всеми восточными
языками… Похоже, он не ищет известности. Каждый день он
получает множество писем, каждое утро работает над таинственным
планом, что-то о соединениях селитры. Он говорит по-французски
как итальянец… Он рассказал мне свою историю, которая слишком
длинна чтобы повторять ее здесь. Если Вы пожелаете, он Вам ее
расскажет. Он свободный человек, гражданин мира, говорит он,
который строго следует законам всех правителей, под которыми
живет. В самом деле, он ведет здесь весьма законопослушную
жизнь. Как он дает понять, его интересует главным образом
естественная история и химия. Мой двоюродный брат Луи де Мюральт,
виртуоз, очень привязался к нему и думает что это — граф
Сен-Жермен. Он предоставил мне доказательство столь поразительных
знаний каббалы, что он, должно быть, колдун, если каббала
действительно верна… Короче, это весьма интересная личность…
Одет и украшен он всегда по высшему разряду. После визита к Вам
он хочет также поехать к Вольтеру, чтобы вежливо указать ему на
многочисленные ошибки в его книгах. Я не знаю придется ли столь
любезный господин по вкусу Вольтеру. Вы доставите мне
удовольствие, рассказав, как он Вам показался.»
Альбрехту фон Халлеру, знаменитому анатому, физиологу,
ботанику, врачу и поэту, автору назидательной поэмы «Альпы», было
тогда 52 года, он был увенчан почетом и постами, и звался
«великим Халлером». Как врач, он выступал антиподом Вольтеру и
Руссо, так как заступался за религию и авторитеты, и был
решительным противником этих философов. В бернской библиотеке
хранится его переписка, около четырнадцати тысяч писем.
Казанова, мастер литературного портрета, набросал
выразительный образ великого человека позавчерашнего века:
«Господин фон Халлер был… телесно и умственно разновидностью
великана.»
У Казановы был талант современного репортера задавать
вопросы и дарование салонной дамы участвовать в разговорах. «В то
время как Халлер задавал мне тяжелейшие вопросы, у него был вид
ученика, жаждущего быть наученным.» Халлер спрашивал столь
искусно, что Казанова мог давать точные ответы. Халлер показал
переписку, его протестующие письма к Фридриху II Прусскому,
который хотел отменить изучение латинского языка. Халлер, бюргер
и отец дома, называл добрый пример основой воспитания и хороших
законов. Напрасно поднимал Казанова хитрые религиозные вопросы.
Казанова оставался у него три дня, однако, судя по письмам
Казановы Луи де Мюральту от 25 июня 1760 года о своем визите к

Халлеру за день до этого кажется, что он был приглашен Халлером
на обед и был там лишь один день. С Вольтером, говорит Халлер, он
его познакомит, хотя многие, в противоречии с физическими
законами, вдали кажутся ему большими, чем вблизи. Казанова
должен написать ему свое мнение о Вольтере, это письмо стало
началом переписки между Казановой и Халлером. Казанова владел
двадцатью двумя письмами Халлера и последнее письмо было получено
за шесть месяцев до смерти Халлера. Не найдены ни эти письма в
Дуксе, ни письма Казановы в Берне, однако Херман фон Ленер
считает, что набожные наследники могли уничтожить письма
компрометирующих корреспондентов.
В этом месте Казанова говорит: «Чем старше я становлюсь, тем
больше сожалею о своих бумагах. Это настоящее богатство, которое
связывает меня с жизнью и делает смерть еще ненавистнее.» Этот
жизнепоклонник ненавидел смерть, как ненавидят ее лишь молодые
люди.
В Лозанне Казанова увидел одиннадцати-двенадцатилетнюю
девочку, столь красивую, что через тридцать пять лет он при
воспоминаниях об девочке пишет эссе о красоте, особенно об
одухотворенной красоте женщины, смотрящей на себя в зеркало. При
этом он не знает, что есть собственно красота, ommepulchrum
difficile.
В Женеве он остановился в «Весах». Было 20 августа 1760 года.
внезапно его взгляд упал на оконное стекло, на котором он прочел
вырезанные алмазом слова: «Tu oublierae Henriette» (ты забудешь
Анриетту). С ужасной силой он вспомнил то мгновение тридцать лет
назад, когда Анриетта написала эти прощальные слова и волосы
поднялись у него дыбом. Здесь он жил с ней, пока она не уехала в
Прованс, а он в Италию. Разбитый упал он в кресло и предался
«тысячам мыслей». Где она, нежная Анриетта, которую он так сильно
любил? И что стало с ним, с его жизнью, с его лучшей частью себя?
Это один из тяжелейших мигов самопознания в жизни Казановы.
Начиная отсюда эти мгновения самокритики и раскаянья возвращаются
все чаще, разумеется только мгновения!
Он сравнил себя с тогдашним Казановой. Ему кажется, что он
потерян. Разве не стал он менее ценен? Он еще способен любить. Но
его тогдашняя нежность исчезла. Сильное чувство, которое могло бы
оправдать заблуждение разума, исчезло тоже. Его прежняя кротость
характера, его тогдашняя несомненная честность, перевешивавшая
многие слабости — все исчезло. Главным образом его ужаснула
потеря старой огромной жизненной силы. Лучшая часть его жизни
была позади.
Когда необходимо, он способен даже к благороднейшим чувствам,
он лишь меняет их в сказочной спешке, с которой меняет подруг.
Ничто не остается при нем надолго, ни доброе, ни дурное. Он был
калейдоскопической натурой, козлом отпущения всех возможных
ощущений и чувственных впечатлений.
Господин Виллар-Шандье привел шевалье де Сенгальта к
Вольтеру, где «его ждали несколько дней».
Разговор между Вольтером и Казановой есть блестящее место в
мемуарах и один из знаменитых «диалогов» мировой литературы,
остроумная комедия двух протагонистов и хора. Он дает
замечательные портреты Вольтера и Казановы, живой обзор
главнейших тем литературы и политики того времени, насыщен
остроумием обоих, массой острот и блестящих описаний, это школа
тщеславия и меткая картина поведения двух литераторов на публике
и без нее. Это встреча всемирной славы со славой скандальной,
француза и итальянца, поэта и авантюриста, встреча двух людей,
представлявших два разных мира, но имевших поразительно много
общего, встреча миллионера и ловца удачи, двух спекулянтов,
каждый из которых назвался не своим именем: не месье Вольтер и не
шевалье де Сенгальт. Оба были мнимыми аристократами. Один был
предтечей революции, другой — предвестником реакции, и оба
революционизировали, каждый по своей мере, на свой манер и на
своем поле, застоявшееся мышление Европы.
Казанова литературно ценился очень мало, а тогда почти ничего
— неизвестный провалившийся автор. Вольтер был неоспоримый кумир
и патриарх европейской литературы, «единственный». К нему
устраивали паломничество, и Казанова приехал тоже.
Вольтер принял его не как блестящего «человека моды» , но как
курьез, который смешон. Казанова быстро понял, чем можно
завоевать расположение великого человека, но понял и цену этого!
Он оскорбился тщеславием тщеславнейшего, в то время как Вольтер
умудрился сделать из своего обожателя пожизненного врага, правда
такого, которого он мог игнорировать.
Эдуард Мейналь, написавший основательное исследование этого
разговора, сомневается, что о визите Казановы было сообщено
заранее, но считает разговор подлинным, с обычным расхождением
некоторых деталей и тем с точным текстом Казановы. Но сцена
описана точно, ее историческое значение, ее документальность
неоспоримы.
Казанова говорит, что провел часть ночи и весь следующий день
после разговора с Вольтером, записывая его, получился целый том,
из которого теперь он делает только выдержки.
21 августа 1760 года Казанова был представлен точно, когда
Вольтер шел на обед. В своем доме он допускал лишь собственный
культ. Толпы любопытных путешественников и иностранцев приносили
жертвы его европейской славе. Казанова не был обычным гостем. За
пять лет до того побег из-под венецианских Свинцовых Крыш сделал
его известным. Некоторые салоны спорили из-за него. Министр
Бернис, герцог де Шуазель, курфюрст Клеменс Август просили
рассказать о побеге. Он был равен в славе Мильсу. Он был одним из
первых глобтроттеров, бродяг по миру. У него была также
специфическая бойкая слава прожигателя жизни и игрока.
Естественно его репутация тем лучше, чем меньше его знали. Со
временем больше изнашивалась добрая, чем дурная слава.
Казанова повел себя у Вольтера с большими претензиями. Туда
пришел великий Казанова, шевалье де Сенгальт, знаменитый
соблазнитель девушек и мужчин, который грацией своего дерзкого
духа уже заслужил классическую репутацию. С первого же мига
разговор пошел для него плохо. Как многие остряки, он не
переносил острот в свой адрес. Этому способствовали вероятно
горечь, плохое настроение и резкий тон, которые против всех своих

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«Девственницу», имел красивую жену и литературных врагов. Зорзи
написал тогда комедию, которая по его мнению была освистана в
Венеции коварством аббата Пьетро Кьяри, придворного поэта герцога
Модены и сочинителя для театра Сан Анджело. Поэтому Зорзи
набрасывался как враг и преследователь на все сочинения Кьяри, а
пьесы и романы Кьяри были тогда распространены широко и часто
переводились; Кьяри был в венецианском театре врагом и преемником
Гольдони.
Казанова чувствовал, что легко стать приверженцем Зорзи, у
которого был выдающийся повар и милая жена. Мария Тереза Дольфин
Зорзи и ее муж долго переписывались с Казановой. Одно из писем
госпожи Зорзи 1757 года напечатано в четырнадцатом томе
воспоминаний Казановы — «Письма женщин Казанове», издательство
Георг Мюллер, Лейпциг и Мюнхен, 1912. Это письмо, как и еще одно
(не напечатанное) письмо Зорзи, адресованного господину Паралису,
у г. Балетти, итальянского актера, улица Львенка, Париж. Паралис
было каббалистическое имя Казановы и его гения. Письмо подписано:
Ваша возлюбленная служанка.
Зорзи оплачивал клакеров, которые без пощады, без смысла и
понимания освистывали пьесы Кьяри написанные свободным стихом.
Одна такая сатира находится в архиве Дукса. Даже в 1797 году
Казанова сделал выпад против Кьяри в своих «Письмах к Снетлажу».
Из-за Кьяри врагом Казановы стал также Антонио Кондулмер,
совладелец театра Сан Анжело, так как после провалов Кьяри
театральные ложи можно было продать лишь задешево. Кроме того,
Кондулмер ухаживал за женой Зорзи, пока Казанова не завладел всей
ее благосклонностью.
Антонио Кондулмер ди Пьетро, кроме того, был врагом Гольдони,
хотя и посвятил ему свою пьесу «Близнецы из Венеции», и был
членом Совета Десяти (который, вообще говоря, состоял из
семнадцати членов: десяти собственно советников, шести советников
дожа и самого дожа). Как советник дожа 15 февраля 1755 года
пятидесятитрехлетний Кондулмер стал «красным инквизитором» на
восемь месяцев. Кондулмер, который считался маленьким святым,
потому что каждое утро плакал перед распятием на мессе в Сан
Марко, был ростовщиком, игроком, бабником, говорит Казанова.
Между тем стал известен большой альянс между Францией и
Австрией, продолжавшийся потом сорок лет. Кауниц, Помпадур и
Бернис имеют в этом наибольшие заслуги. Бернис в 1757 году стал
министром иностранных дел.
Через девять месяцев после отъезда из Венеции Бернис, как
рассказывает Казанова, поручил ему продать казино и передать
выручку Марии Маддалене. Только сладострастные книги и картины
надо было переслать в Париж Бернису.
Теперь у Маддалены и Казановы не было казино. У нее было
около двух тысяч цехинов и драгоценности, которые она позднее
продала, чтобы купить пожизненную ренту. Игорную кассу она отдала
Казанове для совместного владения, он сам имел в ней три тысячи
цехинов. Маддалена и Казанова виделись лишь у разговорной
решетки. Сверх того она тяжело заболела и отдала ему на
сохранение шкатулку со всеми алмазами, письмами и
предосудительными книгами. Катарина пришлось писать за нее, и
письма были его единственным утешением. Оба плакали. Он любил ее
как «богиню».
Он обещал и ей тоже жить в Мурано до ее выздоровления.
Посланница Лаура устроила ему дешевое жилище у одного старика и
прислала дочь Тонину, прелестного ребенка пятнадцати лет, в
качестве домохозяйки. Он тотчас решил, что не зайдет так далеко,
как, очевидно, желает мать. Тонина принесла письмо Катарины, она
писала, что у Маддалены лихорадка. Когда Тонина вечером накрыла
стол, он попросил поставить второй прибор, так как хотел, чтобы
она составила ему компанию. «Я сам не знаю, почему, собственно, я
так делал: у меня не было… никаких задних мыслей…»
Когда он смотрел, закрыта ли входная дверь, то пришлось
пройти через прихожую, где в постели лежала Тонина и спала или
делала вид, что спит. Ему было тридцать, ей пятнадцать. Он понял
величину своего горя по собственному равнодушию к этой красивой
девушке в постели. Он давал ей ежедневно цехин на обед, она
экономила от него три четверти. Она целовала ему руки, а он
остерегался обнять ее, чтобы не засмеяться и не унизить своей
боли.
Вечером он позвал ее, чтобы дать письмо, которое надо было
доставить ранним утром, она пришла в нижней юбочке. Невольно он
сказал себе, что девушка очень красива. Мысль о том, как она
легко могла бы его утешить, огорчила его. Его страдание было ему
дорого. Тонина не была лекарством. Он решил попросить Лауру о
менее соблазнительной домоправительнице, но он был слаб и не
хотел, чтобы Тонина была наказана за его слабость.
Пятнадцать дней ждал Казанова сообщения о смерти Марии
Маддалены. Во вторник на масляницу Катарина написала, что Мария
Маддалена получила последнее причастие и у нее нет больше сил
читать его письма. Он писал письма и плакал, оставаясь весь день
в постели. Тонина ухаживала за ним и покинула его только к
полуночи. Утром он получил письмо Катарины, доктор дает Маддалене
только пятнадцать дней жизни. Он боялся сойти с ума; Тонина
умоляла его на кончать с собой от горя. Весь день она осушала его
слезы.
Он написал Катарине, что не сможет пережить смерть Марии
Маддалены. Как только она выздоровеет, он ее похитит, а иначе
умрет. У него есть четыре тысячи цехинов, алмазы Маддалены стоят
шесть тысяч. С этим они могли бы жить в Европе всюду. Маддалена
ответила через Катарину: она согласна. Так обманывались оба в
честных убеждениях, и оба выздоровели. Вскоре он шутил над
наивными речами Тонины.
В конце марта Маддалена написала, что думает на пасху
покинуть больничную комнату. Он ответил, что останется в Мурано,
пока не увидит ее у решетки и не договорится о похищении.

Уже семь недель Брагадино не видел его, он, вероятно,
тревожился. Без плаща Казанова поплыл в Венецию; там он надел
домино. Он провел сорок восемь дней в комнате, в слезах и в горе,
много дней без еды, много ночей без сна. Юная девушка, мягкая как
ягненок, влюбленная в него и, чтобы ему понравится, готовая
провести всю ночь в кресле возле его постели, ухаживала за ним,
несмотря на свои пятнадцать лет, как мать, ни разу не поцеловав
его, не раздевшись в его присутствии. Он вел борьбу сам с собой.
Ныне победитель был горд. Ему лишь не нравилось, что никто не
поверит в эту победу, ни Катарина, ни Мария Маддалена, ни Лаура.
В «Истории моего побега» Казанова пишет: «В марте месяце 1755
года я снял квартиру в доме одной вдовы. Настоящая причина, по
которой я покинул палаццо Брагадино, заключалась в желании стать
соседом одной женщины, которую я любил».
Однажды Казанова получил анонимное письмо. Вместо того, чтобы
наказать аббата Кьяри, пусть он лучше подумает о себе, ему грозит
непосредственная опасность. Казанова же угрожал отколотить Кьяри
из-за его романа.
В это время с ним познакомился некий Жан Баптист Мануцци. Он
был продавцом драгоценных камней, шлифовщиком алмазов и шпионом
государственной инквизиции. Он вызвался устроить кредит на алмазы
Казановы, посещал его, смотрел книги, особенно манускрипты о
магии, как-то пришел позднее обычного и уверял, что некий
покупатель, которого он не мог назвать, хотел бы уплатить
Казанове тысячу цехинов за пять книг о сношениях с элементарными
духами, но он сперва хочет убедиться, подлинные ли они. Мануцци
обещал, что вернет их в двадцать четыре часа, и уверял на
следующий день, что незнакомец считает их фальшивыми. Лишь
позднее Казанова узнал, что Мануцци носил их секретарю инквизиции
и донес на него, как на колдуна.
Мануцци следил за ним по приказу инквизиции. Его первое
сообщение было от 11 ноября 1754 года:
«Говорят, что он литератор; но, прежде всего, он обладает
гением интриги; он втерся к Его превосх. Зуану Брагадино в Санта
Марино и стоил ему многих денег; он съездил в Англию и в Париж,
где появлялся в обществе кавалеров и женщин, от которых получал
запретные выгоды; его обычаем было всегда жить за чужой счет…
он любил распутство… он игрок. Он знает патрициев, иностранцев
и людей любого сословия. В настоящее время он посещает Его
превосх. Бернандо Менно, с которым почти всегда вместе. Его
превосх. Бенедето Пизани говорил мне, что Казанова «iperbolano»
(хвастун). Он вытянул из его превосх. Зуане Брагадино много
денег, ибо заставил его верить, что станет «ангелом света», и
Пизани удивлен, что человек играющий важную роль в политических
кругах, используется таким аферистом. В настоящее время Казанова
посещает кафе Менегаццо, и его содержатель Филиппо говорил мне,
что этот самый Казанова ведет много разговоров с Его превосх.
Марком Антонио Зорзи, Бернардо Меммо и Антонио Брайда; он также
думает, что они готовят сатиры на аббата Кьяри. Филиппо узнал
все, когда сервировал кофе Его превосх. Антонио Кондулмеру,
защитнику Кьяри, в Боттеда Баттинелли».
Следующие рапорты от 16 и 30 ноября 1754 года заняты лишь
литературными раздорами. Мануцци, похоже, забыл свою жертву.
Только четыре месяца спустя, 22 марта 1755 года, посылает он
новый рапорт, очевидно побуждаемый Кондулмером, который уже с 15
февраля был красным инквизитором.
«Сильвестро Бонкузен, содержатель отеля, который знает
Казанову, сказал мне, что после того как тот снял рясу, он был
виолончелистом в Германии, служил в бюро адвоката Марко да
Лецце… и что он не знает, какой религии Казанова принадлежит…
Дон Джованни Батта Цинни из церкви Сан Самуэле, друг Казановы,
сказал мне…, что считает Казанову готовым ко всему, кроме
шулерства; что он без зазрения совести знакомится с иностранцами,
чтобы приводить их играть с патрициями. Цинни сказал мне, что
дружба Казановы с Зорзи и братьями Меммо идет от того, что все
они философы одного сорта. Я нажал на него, чтобы он объяснился
лучше. Он признался, что они большие эпикурейцы… Я затратил
много стараний, чтобы добыть эти сведения».
После длительного молчания рапорты Мануцци от 17, 21 и 24
июля довели его жертву до краха. Сообщение от 17-го говорит о
магических искусствах Казановы, которого Бернандо Меммо по
«Млечному пути ввел в религию адептов». Проклятым надувательством
розенкрейцеров и «ангелов света» он заколдовал других патрициев,
чтобы вытаскивать из них деньги… У него много знакомств среди
иностранцев и благородных молодых людей; он посещает
многочисленных молодых девушек, женщин и дам другого света, что
дает ему возможность развлекаться на все лады… За несколько
дней он проиграл в Падуе более шестидесяти цехинов. Мне сообщил
Джакомо Капаль и некий Чезарино, игрок в фараон, что в
понедельник вечером в таверне «Роланд-триумфатор» Казанова читал
атеистическую поэму на венецианском диалекте, над которой он
сейчас работает. Я не думаю, что можно хуже относиться к религии
или думать о ней; Казанова считает всех, кто верит в Иисуса,
придурками. Кто бы не говорил с Казановой, находят неверие,
дерзость, бесстыдство и распутство в таких количествах, что
содрогаются».
20 июля 1755 года объявляется короткий приказ: «Мануцци
должен напрячься, заполучить и доставить эту поэму!»
Мануцци не смог это сделать. В сообщении от 21 июля 1755 года
он пишет: «У него множество дурных книг, а внутри стенной ниши
редкие предметы, и среди прочих разновидность кожаного фартука,
который носят люди в так называемых ложах, зовущие себя
каменщиками.»
Казанова в мемуарах не упоминает об этих атрибутах масонства.
Все сошлось в этом злосчастном месяце, чтобы уничтожить его.
Мать братьев Андреа, Бернандо и Лоренцо Меммо обратились к
старому рыцарю Мочениго, дяде Брагадино, что не могут больше
выносить Казанову-совратителя и его племянника. Госпожа Меммо
обвинила Казанову, что он совращает ее сыновей атеизмом. Если
вмешаются святейшие власти, то Казанова тотчас может кончить
аутодафе.
Андреа Меммо, сенатор, падуанский провведиторе (правовед),
посол в Риме, потом в Константинополе, вольнодумец, бонвиван,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71