Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

действовало даже на него, так что он был готов к крайностям,
заговаривая о женитьбе, после чего быстро и без рассуждений
устраивал концовку, как будто бы хотел покарать женщин за то, что
они ему, а не он им так сильно нравились.
Казанова есть превосходное доказательство, что очень многие
женщины никоем образом не являются прихотливыми в любви, а,
напротив, боязливы, инертны, в них отсутствует фантазия, они
неопытны. Тот, кто добивается женщины, забывая обо всем, кроме
нее и себя, имеет большие шансы ее завоевать. Если женщина
нравится мужчине, то в большинстве случаев и он нравится ей. Это
очень легко — завоевать благосклонность людей. Большинство людей
лишь ждут соблазнения. Странным образом большинство людей
вследствие естественной потребности нравиться, не принося при
этом жертв и без риска, едва ли готовы при этом к усилиям, чтобы
завоевать людей и достичь своей цели.
Казанова везде м всегда выступает тотальным смакователем
жизни, одухотворенным дилетантом жизненного искусства. Поэтому он
также извлекает из жизни, из игры, и, напоследок, из литературы
все, что может извлечь лишь экстраординарный человек. Вместе с
другими страстями им двигало также желание мудрости, законное и
незаконное любопытство, связанное с извращенным педагогическим
импульсом. Он хотел быть учителем мудрости, философом, пророком —
не только из обмана. Обманщик обычно слишком гнил, слишком
бездуховен, без воображения, слишком общественно несостоятелен,
чтобы достичь своей цели законными средствами. Казанова
принадлежал к тем редкостным обманщикам в шутку, которые любят
игру с людьми из-за ощущения собственного превосходства.
Как и большинство учившихся с удовольствием и любовью, он был
также вдохновенным учителем. Этот удивительный педагог был
временами сам по себе небольшим университетом, с легким, всегда
готовым красноречием, вечно втянутым в диалог, когда нужно — в
диалоге с собой, мнимый монологист и неподдельный рассказчик
монологов; именно потому великие спорщики часто являются лишь
монологическими долгоговорителями.
Но даже шарлатан Казанова из чистой радости диалога временами
выдавал свои опаснейшие тайны, как об Эстер Хопе.
Любовь — тоже удовольствие диалогическое. Казанова был
соблазнителем не только женщин, ни и бесчисленных мужчин, которых
он «соблазнял» не сексуально, а духовно, которых заинтриговал,
развеселил, развлек, склонил на свою сторону прекрасно
вышколенным шармом, жизненной силой и полнотой бытия, властью
своей личности, звучной радостью, остроумием и скабрезностью.
Годы учения Казановы никогда не закончились. Годы странствия
Казановы, который хвастал, что «изучил мир в путешествиях»,
начались в ранней молодости и закончились в старости лишь против
его воли.
Ему было сорок четыре года, он был крепок умственно и
физически, когда, став в Париже банкротом, поехал в Голландию,
чтобы добыть новых денег.
Золото и драгоценности у него все еще были во всех карманах.
Его слуга ехал впереди. Его сопровождал швейцар. Казанова читал
философскую книгу. В Париже невеста Манон ждала его возвращения.
В Амстердаме ждала Эстер, готовая стать его невестой. Наконец, в
Париже он оставил изрядно бушующих преследователей, неблагодарных
кредиторов и свежие жертвы своего прекрасно найденного «гения»;
толпы их искали защиты в торговом суде.
Выпущенный из долговой тюрьмы и убегая из Парижа, чтобы
избежать грозящего приказа об аресте, Казанова тем не менее вез с
собой твердую рекомендацию министра иностранных дел Франции
герцога Шуазеля французскому посланнику в Гааге господину
д’Аффри. Не должен ли был он тогда странствовать по свету в
светлейшем расположении духа и смеяться над всеми: мошенниками,
министрами и женщинами? Странника по свету не так просто
разыскать судебным исполнителям и своих ловцов он побил
дерзостью. Он обещал Манон добыть для нее состояние, чтобы на ней
жениться. Он обещал маркизе д’Урфе найти ей в широком мире
необходимые элементы для «Великой Операции» (второго рождения
маркизы в виде мальчика с ее умом и ее душой).
Он оставался в Голландии четыре-пять месяцев. Обстановка была
менее счастливой, чем в первый раз.
В Гааге за столом Казанова встретил двух французов, один
сказал: «Знаменитый Казанова должен сейчас быть в Голландии».
Другой ответил: «Если я его встречу, я привлеку его к
ответственности».
«Вы знаете Казанову?», спросил его Казанова. «Конечно»,
самодовольно ответил француз.
«Господин, вы его не знаете, потому что я и есть Казанова.» —
«Черта с два!», дерзко возразил француз. «Вы сильно
заблуждаетесь, если думаете, что только один Казанова существует
в мире!» (Это звучало пророчески.) Дошло до дуэли. «Прямой выпад,
который мне не изменил», легко ранил француза в грудь.
Банкир Хопе ввел Казанову в бургомистерскую ложу вольных
каменщиков, где он обедал с двадцатью четырьмя господами,
располагавшими более чем тремястами миллионами гульденов.
Хопе обратился к оракулу Казановы из-за дела, предложенного
ему, как сообщает Казанова, «другом Луи XV», графом Сен-Жерменом.
Казанова предостерег от этого дела, стомиллионной ссуды под залог
алмазов французской короны без участия французского министра.
Хопе пошел с триумфом и через несколько часов возбужденный
вернулся, пробежав через все комнаты, ударяя себя по лбу, и
принудил Казанову и Эстер обняться и поцеловаться, что Казанова
охотно сделал бы и без принуждения. Д’Аффри именем короля
потребовал высылки графа Сен-Жермена. В полночь полиция нашла,
что птичка уже упорхнула. Очевидно, один из членов голландского
правительства сделал намек. Без оракула Казановы Хопе и его
друзья выплатили бы сотни тысяч гульденов за прекрасные алмазы
короны. Теперь у них остался лишь этот залог. Что с ним делать?

Оракул Казановы объявил, что камни фальшивые. Хопе, закричав
что это невозможно, помчался прочь; камни в самом деле оказались
фальшивыми. Сен-Жермен сбежал в Англию. Предполагают, что
Сен-Жермен был агентом частной политики Людовика XV и Помпадур в
Голландии или французским агентом по заключению мира, что
подозревал также Вольтер. Друг Казановы граф Ламберг говорит в
«Мемуарах космополита» о поддельных алмазах короны, которые
Сен-Жермен показывал в Голландии. Бентинк, президент
провинциального сословия Голландии, почти в открытую помог
Сен-Жермену бежать.
В рождественскую ночь Казанова был в особенно радостном
расположении духа, что старухами не считается хорошим
предзнаменованием; Казанова, ни о чем не подозревавший, получил
письмо и большой пакет из Парижа от Манон, открыл оба и думал,
что умрет от боли. Манон Балетти писала: «Будьте благоразумны и
хладнокровно примите следующее сообщение. Пакет содержит все Ваши
письма и Ваш портрет. Верните мне мой портрет, и если у Вас
сохранились мои письма, то любезно сожгите их. Я рассчитываю на
Ваше приличие. Забудьте меня! Долг заставляет меня сделать все,
чтобы вы меня забыли, потому что завтра в этот час я стану женой
господина Блонделя, архитектора короля и члена его Академии. Вы
очень меня обяжете, если по Вашем возвращении в Париж будете
добры делать вид будто меня не знаете, если мы случайно
встретимся.»
Казанова был как в безумии и два часа не мог прийти в себя.
Из пакета он вначале достал собственный портрет и, хотя он на нем
смеялся, портрет показался ему угрюмым и угрожающим. Он лег в
постель в лихорадке, строил тысячи безрассудных планов, набросал
двадцать писем с угрозами «неверной» и разорвал их. Он бушевал
против неизвестного господина Блонделя, против его отца и
братьев. Двадцать четыре часа он провел в бреду. После этого он
начал читать письмо Манон.
Он читал: «Наша дружба… может составить в итоге наше
счастье и наше несчастье… Это так трудно — любить? … мне
снится, что я говорю: Я люблю тебя…
Я нахожу бесконечное удовольствие в том, чтобы беседовать с
Вами обо всем, и пусть так будет всегда… Они утверждают, что за
месяц я сменю предмет своей любви… Нет, будьте уверены, что я
никогда не стану неверна, что я люблю Вас и наконец решилась
сказать Вам это… Я чувствую, что сделаю для Вас почти все. А
Вы, мой любимый друг?.. Да, я верю, Вы меня любите и я хочу,
чтобы Вы были уверены в такой же моей любви; мои чувства могут
измениться лишь тогда, когда я буду уверена в Вашей неверности
(чего я нимало не предполагаю), а сама я думаю, что никогда не
перестану любить Вас. Будьте счастливы, мой любимый, мой друг.
Любите меня больше! Пусть Вам это приснится, потом Вы мне
расскажете…
Правда я думаю, что Ваша любовь слабеет…
Однако мы пишем друг другу приятнейшие в мире вещи, а когда
мы вместе, мы всегда спорим. Хо-хо, должно быть, это правильно и
ничего не значит, мой милый друг. Этим вечером мы стали дуться
друг на друга исключительно из-за мелочи. Но почему же, любимый,
если Вы так сильно меня любите, как говорите, Вы гневаетесь из-за
пустяка?»
Письмо Манон даже слишком отчетливо передавало историю их
любви. Во-первых, они любили друг друга в тайне и не признавались
друг другу. Манон вначале совершенно не осознавала, что она его
любит. Она слушала его речи и рассказы, находя его интересным;
когда он однажды не пришел, то ей его не хватало, она
опечалилась. Она даже испугалась. Она была обручена с музыкантом
Клементом, а любила другого, который, как она предполагала,
ничего из себя не представлял — какое несчастье!
Потом они признались друг другу в любви и Клемент получил
отставку. Теперь они любили тайно от других. Семья ничего не
замечала, это было ужасно, писала она, он тоже не должен был
открыто держать ее любовные письма — ее брат бывал у него и мог
найти письмо. Позднее Сильвия открыла любовь Манон и помогла ей.
После смерти Сильвии и отъезда Казановы в Голландию Манон хотела
ждать его в монастыре. Вначале ей не хватило мужества уйти в
монастырь, потом она не решилась. Ей делали множество
предложений, она смертельно скучала, она поклялась Казанове, что
выйдет замуж только за него. Они делали друг другу обычные упреки
любящих в мрачном состязании любви, неверности, ревности, смене
холода и огня, он писал ей недостаточно, он делал ей ненавистные
упреки, он обходился с ней холодно, он предпочел ей другую. Она
писала, что должна играть в Комеди Франсез. Он пригласил ее в его
отсутствие побыть в сельском доме в Пти-Полони.
Вследствие «чудовищных слухов, сообщений, клеветы» и потому
что в Париже говорили, что Казанова вместо отъезда скрывается в
Пти-Полони, 23 октября 1759 года она покинула его дом. Она
писала: «Если бы я не любила Вас так, я погребла бы себя в
монастыре… Как плох мир и как я несчастлива. Мой дорогой
Казанова, отомстите за меня, отомстите за себя, очиститесь от
недостойной клеветы прежде, чем женитесь на мне… Я одна в мире,
без друзей, без утешения, Цель всей злобы как Ваших, так и моих
врагов. Я боюсь за Ваш испорченный желудок, поэтому не курите так
много. Вы счастливы, потому что можете лечиться устрицами,
которых я не могу есть… и любите меня всегда. Вершиной моих
несчастий будет, когда Вы меня покинете; но нет, Вы к этому
неспособны. Вы любите меня, и конечно сделаете все, чтобы
обладать мною. Я считаю себя самой несчастной на земле: из-за
моего сердца, моей чести и даже моих доходов… Наверное Вам
становится скучно всегда выслушивать мои жалобы.»
Когда Казанова в тоске по Манон целыми днями оставался в
постели, как-то утром в девять к нему пришла Эстер со спутницей.
Ее взгляд сказал ему многое. Он признался, что несколько дней
лишь изредка питался бульоном и шоколадом. Так как она не знала
причины его горя, то предложила денег и посоветовала спросить
своего оракула. Он конечно засмеялся.
Она спросила, обрадуется ли он, если она останется возле него
на весь день. Она приготовила ему свое любимое блюдо: кабельжу.
Она сказала, что готова к последней жертве, если он откроет ей
все тайны своего оракула. Однако, он не мог разделить с ней эту

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чья любовь пережила его.
Потом появились воспоминания. И он стал всемирно известен и
живет после смерти дольше, чем большинство современников и
литераторов, всю жизнь презиравших и осмеивавших его. Конечно он
ведет лишь ненадежную жизнь тени и имеет лишь ненадежную зыбкую
славу литературного бытия. Люди, не прочитавшие ни одной книги,
произносят его имя и знают — этот венецианец восемнадцатого века
был мужчиной, который любил женщин и наслаждался ими, это был
соблазнитель, казанова.
Он писал свои воспоминания с 1791 по 1798 год, между
шестьдесят шестым и семьдесят третьим годом жизни. Это было
счастьем его старости, наслаждением его сердца, мечтой его вечно
юной души. Всю свою жизнь он готовился к этой работе, живя и
любя, читая и собирая. Для этого всю свою жизнь он хранил
материалы: женские письма, письма врагов и друзей, квитанции
отелей и старые долговые расписка, фальшивые векселя и настоящие
локоны, любовные записки и воспоминания. С наслаждение и страстью
он писал свои мемуары, в которых еще раз прожил жизнь, только
пламеннее, романтичнее, правдивее. Это было его воскрешением, как
говорит Жозеф Ле Грас. Часто он хотел сжечь эти воспоминания, как
советовал ему маркиз д’Аргенс, который свои мемуары сжег.
В комнате замка Дукс эта беспокойная душа проделала
путешествие сквозь всю свою жизнь, совершила поиск потерянного
времени и при этом нашла и правду, и всемирную славу. Потому что
посреди своей постыдной развращенности он хранил чувство к
великим идеалам жизни и литературы, стремление к человечеству, в
особенности к отдельной половине человечества, радость к правде и
к полноте жизни, удовольствие от удовольствий.
Он работал по тринадцать часов в день. Он работал одержимо,
корректировал и писал заново, в поиске совершенства, красоты и
прежде всего правды, потому что правда была идеалом старого
шулера, усталого мошенника и сиятельного шарлатана. Он имел в
виде литературную правду, так как эта правда гораздо серьезнее
чем большинство добродетелей. Что сказал бы этот всю жизнь
неудачливый венецианский литератор Казанова, восстав во плоти,
как он возродился в духе, и увидев прорву литературы о Казанове,
или, лучше, прочитав ее со своим неистощимым любопытством? Чтобы
он сказал при этом, он, который не мог пристроить свои книги,
принужденный издавать их по подписке и за собственный счет,
крошечными тиражами, оставшимися в основном нераспроданными, если
бы мог увидеть многочисленные биографии, сотни специальных
трактатов, бесчисленные новые издания своих мемуаров?
Он был тем не менее достаточно самоуверен и предсказывал, что
в будущем его мемуары будут читать на многих языках. Вероятно, он
не был бы столь удивлен, как мы, этим поздним чудом. Вероятно,
этот дерзкий и гордый венецианец сказал бы: Какое чудо? Разве я
не великий писатель и даже гораздо больше — благодетель
человечества? Благодетели человечества отнюдь не всегда
моралисты. Оцивилизовывание сексуального влечения задает основу
семьи, государства, общества и нашей цивилизации. Но эксцессы
этого величественного развития ведут от упорядочения природного
влечения к его осуждению и выматывающей нервы борьбе фанатиков
против человеческой природы, против чувственных удовольствий и
радости жизни, и к войне против земной любви, даже разрешенной
законами, и тем более против любви свободной. Она ведет к
истериям, к сексуальному безумию и всяческим извращениям, к
зелотизму, религиозному помрачению и отчаянью перед жизнью, к
онанизму в буквальном и переносном смысле. И если сегодня вы
снова живете в условиях определенной сексуальной свободы, то мои
мемуары принадлежат к великим освободителям и реформаторам, и я
сам, венецианец Джакомо Казанова. Разве не помог я расширить
знания сексуальных обычаев и сексуальной жизни моего столетия?
Разве я не способствовал расширению знаний людей своими
сомнительными, многими поносимыми и многих изумляющими
воспоминаниями? Разве не был я со всей своей ложью и
фальсификациями, со всеми пародиями и подражаниями верным другом,
слугой, поощрителем правды? И Казанова вероятно сказал бы эти или
другие похожие слова, но конечно с большим смехом, потому что
этот остроумный писатель полон изысканности, комической игры слов
и ума.
Конечно и я писал эти строки со смехом. Это ведь хорошая
шутка причислить Джакомо Казанову, циника и шарлатана,
бесстыдного литератора и бесстыдного соблазнителя, к благодетелям
человечества, как было дерзким и комичным, когда он называл себя
благодетелем женщин. Но иногда в шутке приоткрывается правда.

К О Н Е Ц

Послесловие

В журнале «Акцент» в 1971 году Герман Кестен заявил: «В том,
что написано проявляется автор — закутанный и обнаженный». Разве
не подходит это к его биографии Казановы? Но позволительно ли
выуживать из книги ключи к истории жизни и своеобразию личности
автора? Тогда можно было бы ожидать зачаровывающего, богатого
событиями писательского существования.
Мы сразу натыкаемся на противоречие: в книге воспоминаний
«Художник в кафе» Кестен изображает фантастическую встречу между
собой и знаменитым соблазнителем, который набрасывает свой
портрет и смеясь заключает: «Итак, вы не игрок, как я, не
любовник, как я, не выпивоха, курильщик, искатель приключений, не
бродяга или аферист.» И продолжает: «Очевидно, вам не хватает
настоящих честных грехов, к тому же вы женились лишь в двадцать
девять лет и слывете у друзей ‘деликатным женопоклонником’, а не

ненасытным ‘женопожирателем’, как я»
Тем не менее Герман Кестен прожил волнующую, временами
отважную жизнь. Прежде всего о самой ранней дате: родился 28
января 1900 года в Нюрнберге, сын торговцы; юношеская любовь к
Шекспиру, Шиллеру, Гейне и сказкам братьев Гримм; в гимназические
времена, проведенные в родном городе, сочинение любовных стихов и
трех никогда не публиковавшихся театральных пьес. С 1919 по 1923
год учился в университетах, вначале юриспруденции и национальной
экономике в Эрлангене с целью стать «защитником бедняков»,
позднее — германистике, философии, всеобщей истории и истории
искусств во Франкфурте-на-Майне. Глядя назад, писатель замечает:
«Я вел себя так, словно хотел стать uomo universale, человеком
энциклопедическим». Когда Кестен признается: «Я хотел быть
свободным от нравов, традиций, соглашений, обычаев, законов… Я
хотел стоять и ходить, смотреть и слушать, думать и смеяться — в
полнейшей бесполезности», — это тоже похоже на Казанову, который
великие идеалы Возрождения очевидно воспринял лишь «комедийно».
Соответственно, он и влюблялся «многократно» и объездил
«пол-Европы» вплоть до Северной Африки, иногда сопровождаемый
Тони Варовиц (1904 — 1977), с которой был в бездетном браке с
1929 года.
Связи с коллегами возникли лишь тогда, когда с 1927 по 1933
год он работал в лекторате издательства «Кипенхойер» и быстро
стал литературным редактором. Так он способствовал появлению и
редактировал сочинения Анны Зегерс «Восстание рыбаков
Санта-Барбары», Арнольда Цвейга «Споры о сержанте Грише», Лиона
Фейхтвангера «Успех», драматические «Опыты» Берта Брехта и «Марш
Радецкого» Йозефа Рота.
Как многие художники-гуманисты антифашистский автор-еврей
Герман Кестен с началом нацистского господства должен был
эмигрировать. Он посвятил себя задаче «бороться против
загрязнения немецкого языка, немецкой истории, немецкой мысли,
… против крови и тирании», и в июне 1933 года вместе с
Вальтером Ландауэром в рамках амстердамского издательского дама
Аллерта де Ланча основал первое немецкое издательство в изгнании.
Здесь он дал новую литературную родину Брехту и Брукнеру,
Польгару и Кишу. В последующем он в основном находился в Париже,
Брюсселе и Санари-сюр-Мер, где встречался с братьями Манн, с
Фейхтвангером, Бруно Франком, Рене Шикеле, Эрнстом Толлером и др.
Осенью 1934 года совместно с Генрихом Манном и Йозефом Ротом он
снял дом в Ницце; на прогулках три писателя преимущественно
говорили о «законах» исторического романа, все трое тогда писали:
Г.Манн «Генриха IV», Й.Рот наполеоновский роман «Сто дней» и
Г.Кестен испанский роман «Фердинанд и Изабелла».
Потом разразилась вторая мировая война и, после
многонедельного интернирования и капитуляции Голландии, в мае
1940 года Герман Кестен совершает авантюристическое бегство через
Париж в Нью-Йорк. Там он немедленно предоставляет себя в
распоряжение только что созданного Emergency Rescue Committee
(комитета чрезвычайного спасения), чтобы впоследствии (по его
словам) «были спасены несколько тысяч европейских антифашистских
и антинацистских интеллектуалов». Вместе с Томасом Манном он
информирует эту организацию о подвергающихся опасности немецких
или австрийских художниках, ученых и политиках; при его
персональном и энергичном участии получили американские срочные
визы Г.Манн, А.Деблин, Ф.Верфель, Б.Брехт и Марк Шагал. Он всегда
выказывал солидарность и необычайную готовность к помощи, так что
Стефан Цвейг называл его в связи с этим «отцом-защитником и
почти-что святым-защитником для всех рассеянных по миру».
Высокое уважение он завоевал не только как хороший товарищ и
коллега, но и как значительный автор. Его наследие включает более
дюжины романов, почти тридцать новелл, шесть драм, восемь томов
эссеистики, две биографии и собрание стихов. Уже в 1928 году
Герман Кестен привлек внимание первым романом «Йозеф ищет
свободу», где несентиментально, холодно и конкретно описывает
жизненные обстоятельства и тщетный процесс эмансипации
тринадцатилетнего мальчика Йозефа Бара. Известные критики хвалили
книгу и следующие романы «Распутник» (1932), «Счастливчики»
(1931) и «Шарлатан» (1932), как существенный вклад в «новую
вещность» и пожимали руку автора за устранение иллюзий,
соединение пафоса с иронией и «точность стиля». Позже он
соглашался с остротой Андре Жида: «С красивыми чувствами делают
плохую литературу».
Как эмигрант во Франции Кестен в основном занимался испанской
историей. Как и другие писатели (например, Г.Брох в «Смерти
Вергилия», Л.Фейхтвангер в трилогии об Иосифе, Б.Франк в
«Сервантесе», Ф.Верфель в «Муса-Даге») он следовал духу времени и
в печальной действительности вспоминал примеры или аналогии из
прошлого. Так в «Фердинанде и Изабелле» он с большим подтекстом
рассказал о бессовестной правящей паре, которая в конце XV века
обескровила дворянство в объединенном андалузско-кастильском
королевстве, провела грабительскую войну, ввела инквизицию,
начала преследовать евреев и мавров. После этого (развивая
Шиллера, Шарля де Костера и Г.Манна) он набрасывает грандиозный
роман-портрет Филиппа Второго (1938), ортодоксального противника
гугенотов, нидерландского Свободного Союза и среднеевропейской
реформации. В исторических костюмах Кестен, этот «скептический
моралист», дискутирует проблемы соотношения силы и духа, хаоса и
порядка, свободы и необходимости.
К его известнейшим книгам причисляют и роман «Дети Герники»
(1939), где он ищет литературное выражение, символически
представленное Пикассо в его всемирно знаменитой картине,
фашистскому разрушению баскского города паломников. При этом он
впервые в современной беллетристике описывает эпизоды испанской
республиканской войны за независимость и связывает их с
изображением трагической судьбы семейства с точки зрения бедного,
не по годам умного и храброго юноши.
Эпические сочинения Г.Кестена с 1945 года часто порицали за
клише, «нудность» и «тенденцию к описательности». Тем не менее
ему удались в романах «Время дураков» (1966) и «Человек
шестидесяти лет» (1972) актуальные общественно-критические
зарисовки, которые звучат многозначительно и могут захватить
читателя. Автор всегда следует тому, чтобы «улучшить мир, чтобы

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Как-то она захотела примерить ему пару белых чулок, которые
для него связала, но вначале вымыть ему ноги. Она села на
постель, намылила его ноги, но простерла свои прекрасные усилия
немного дальше чем следует, что вызвало в нем сладострастное
чувство, которого еще никогда не было, потому что она не делала
этого раньше.
Он почувствовал себя виноватым и сокрушенно попросил у нее
прощения. Такого она не ожидала. Она мягко сказала, что сама
виновата и больше не будет так делать.
Тогда Джакомо отчетливо понял, что нарушил законы
гостеприимства и обманул доверие семьи; только женитьбой он
сможет искупить свое преступление, конечно если Беттина захочет
взять в мужья такого развратника.
Таким невинным был когда-то Казанова.
Беттина его больше не навещала, и он догадался, что она любит
его, и написал ей, чтобы смягчить муки ее совести и воодушевить
ее любовь. Но она не пришла.
Однажды, когда сапожник и его ученый сын уехали в деревню к
умирающему двоюродному брату, Джакомо попросил, чтобы Беттина
навестила его ночью, он оставит дверь открытой. Напряженно он
ждал ее в темноте. Снег бился в окно. За час до рассвета он в
носках спустился по лестнице. Вдруг ее дверь открылась. Оттуда
выскочил Кордиани и так ударил его в живот, что Джакомо согнувшись
упал на снег через распахнувшуюся входную дверь. Когда Джакомо
снова подбежал к двери Беттины, та была заперта. Залаяла собака.
Джакомо побежал в свою комнату и униженный лег в постель. Он
хотел отравить Кордиани или Беттину, или донести на них ее брату.
Но мать Беттины вдруг закричала, что ее дочь при смерти.
У постели Беттины Джакомо нашел всех домочадцев.
Полуобнаженная, она била руками и ногами. Наконец пришли врач и
акушерка. Они констатировали судороги.
В сумочке Беттины, которую он бесцеремонно обыскал, Джакомо
нашел записку Кордиани, что он как обычно придет ночью. Джакомо
понял, что его предают.
Мать Гоцци думала, что Беттину заколдовала старуха-служанка.
Доктор Гоцци надел облачение и перед постелью Беттины заклинал
дьявола. Врач повторил, что у Беттины судороги, и недовольный
ушел. Вдруг Беттина стала произносить латинские и греческие
слова. Тут все поняли, что она в самом деле одержима бесом. Мать
привела старого уродливого капуцина, который был знаменитым
экзорцистом. Но Беттина лишь издевалась над ним. На другой день
пришел второй заклинатель дьявола, тридцатилетний доминиканец,
красивый, как Аполлон, но печальный. Про патера Манция ходил
слух, что он обуздывает каждую одержимую женщину.
Он побрызгал на нее святой водой. Она, увидев
красавца-мужчину, зажмурилась в ожидании. Патер надел ритуальное
облачение и столу, положил святую реликвию на нагую грудь
Беттины, призвал присутствующих преклонить колени и полчаса
молился. Затем он попросил оставить его наедине с одержимой
девушкой. Дверь оставалась приоткрытой. Но кто отважился бы их
потревожить? Три часа подряд царила глубокая тишина.
В полдень монах созвал семейство. Беттина лежала тихая и
чуть-чуть утомленная. Заклинатель дьявола сказал, что он надеется
на лучшее.
В воскресный полдень все семейство ушло в церковь. Лишь
Джакомо, поранивший ногу, остался лежать в постели. Вдруг вошла
Беттина, села не постель и спросила, не сердится ли он на нее. Он
вернул ей взятую когда-то предательскую записку Кордиани и обещал
хранить ее тайну. И тут Джакомо разразился очень длинной речью,
что он не любит ее больше, и что если она соблазнила Кордиани,
как и его, то по меньшей мере не должна делать Кордиани
несчастным.
Беттина возразила, что это Джакомо ее соблазнил, что она
ненавидит Кордиани, который с чердака просверлил дыру в потолке
Казановы, все подсмотрел и грозил, что расскажет брату и
родителям, если она не проделает с ним то, что делала с Джакомо.
Поэтому она не могла больше приходить к Джакомо, и чтобы
задержать Кордиани должна была раз в неделю ночью говорить с ним
через дверь. В ту роковую ночь Кордиани все время уговаривал ее
сбежать с ним в Феррару к его дяде и там пожениться. Если бы она
отдалась Кордиани, то он через час ушел бы удовлетворенный, но
лучше ей умереть, сказала она, и начала плакать.
Джакомо был растроган, но не убежден. Беттина печально
взглянула на него и сказала, плача: «Ах, я бедная и несчастная!»
После обеда служанка сообщила, что у Беттины лихорадка, ее
постель перенесли в кухню. Джакомо расценил это как новую злую
шутку. Но на четвертый день у Беттины выступили оспины. Только
Джакомо, у которого уже была оспа, осмелился остаться с ней. Хотя
болезнь ее сильно обезобразила, он перенес свой стул и стол к
постели Беттины. На девятый день она получила причастие, на
двенадцатый ожидали ее смерти. Никто не ухаживал за ней, кроме
Джакомо. Она лежала в поту и грязи — никто не осмеливался мыть
ее. Она выглядела ужасно, но вызывала у него чистую нежность. Он
любил ее как никогда. «Сердце человека — это бездна», говорит
Казанова.
До пасхи она не могла встать с постели. С той поры три оспины
остались на ее лице. Она выздоровела. Они любили друг друга, но
оставались в границах. Потом он очень сожалел об этом; она вышла
замуж за сапожника, который растратил ее приданное и бил ее, пока
брат не забрал ее обратно.
Когда в 51 или в 52 года Казанова разыскал своего старого
учителя, он нашел Беттину смертельно больной старухой, которая
умерла через двадцать четыре часа после его появления.
Она была первой в галерее его возлюбленных. Он прожил с ней
дольше, чем с какой-либо женщиной позднее, хотя и «не сорвал ее
цветка» — как он (или его издатель) написал на поэтическом языке
старомодных развратников.

Казанова пишет, что Беттина представлялась ему чудесной, как
героини романов. Из романов она заимствовала свою психологию,
говорит он, и советует читать хорошие романы. Это сложное
любовное приключение ранней молодости, пишет он, было хорошей
школой для него, однако всю жизнь женщины водили его за нос, и
даже ближе к 60 он хотел жениться в Вене на легкомысленной особе.
Казанова подробно изображает истерию Беттины и даже называет ее
помешанной на мужчинах. Она наполовину совратила его и плохо
кончила.
На пасху 1737 Дзанетта возвратилась из Санкт-Петербурга в
сопровождении знаменитого арлекина. В Падуе она пригласила сына и
его учителя на ужин в гостиницу и подарила Беттине рысью шкуру, а
Гоцци — шубу.
Через шесть месяцев она снова вызвала сына и учителя в
Венецию перед отъездом в Дрезден в придворный театр и, конечно, в
объятия Августа III, тогдашнего курфюрста Саксонии и короля
Польши, большого любителя комедии и комедианток. Контракт
Дзанетты в театре был пожизненным. Сыну Дзанетто, которого она
взяла с собой, было восемь лет и он горько плакал при прощании,
тогда как его брат Джакомо равнодушно расстался с Дзанеттой и
Дзанетто.
После прощания с матерью Казанова возвратился в Падую. Вскоре
он поступил в университет, где завел дружбу с известными, а мы
скажем — дурнейшими, студентами: игроками, пьяницами, кутилами,
драчунами и развратниками. В таком обществе он научился держаться
свободно. Вскоре он начал играть и делать долги. Его опыт с
Беттиной предостерег его от дурных женщин. Чтобы уплатить долги,
он заложил и продал все что имел, и написал бабушке просьбу о
новых деньгах. Легкая на подъем, она приехала и забрала его в
Венецию.
Доктор Гоцци на прощание «весь в слезах» подарил ученику
реликвию, которая Джакомо «и в самом деле спасала в большой
нужде, когда он относил ее в ломбард — она была оправлена в
золото».
Впрочем, в университете ему пришлось много выучить, много
прочесть, много увидеть. Наряду с чужими городами и женщинами он
везде и всегда изучал старые и новые книги, и любил их, и со
своей замечательной памятью из каждой что-нибудь да помнил. Его
жажда знания и истины всегда была так велика, как и его голод по
жареной и по нарумяненной плоти. Уже в молодые годы он был ученым,
свободно цитировал классиков, знал Горация наизусть и всегда
выглядел сведущим.

Глава третья

Господин аббат

O utinam Possem Veneris
languecare motu dum moriar
Ovid.

В пятнадцать лет Казанова увидел родной город Венецию словно
впервые. Тысячелетняя патрицианская республика жила в зеркальном
свете ушедшего величия. Еще дож надевал тиару на голову и
торжественно брал в жены море. Но море уже слушало новых господ и
торговля Венеции угасала.
На каждом углу стояла церковь, но прихожане приходили с игры
и шли на разврат. Более четырехсот мостов было простерто через
сто пятьдесят каналов. Город на сотне островков посреди лагуны в
четырех километрах от материка был кипучим предместьем Европы.
Шулеры в масках встречались здесь с настоящими королями.
Художники и матросы были замечательно живописны. На всех улицах и
во всех театрах играли импровизированные комедии. Не только в
ложах играли в азартные игры, но и в салонах, казино и кофейных
домиках. Весь мир казался влюбленным.
С фальшивыми окнами, с бесчисленными причалами и гондолами, с
никуда не ведущими переулками, с неожиданно открывающимися
кулисами, с беззвучно закрывающимися потайными дверцами, с
тысячами балконов и сотнями тайных ходов Венеция была раем
авантюристов и влюбленных. Каждые полгода устраивали карнавал.
Sior maschera (господин в маске)- звали дожа, sior maschera —
гондольера.
От церковного алтаря на площадь Риальто, от святыни к
проституткам, с запада на восток, с маскарада под свинцовые крыши
тюрьмы всегда был только шаг. Лестница Гигантов вела к месту
флирта. Траты на искусство были колоссальны, как и любовь к
жизни.
В самой реакционной из республик Европы, где бедность и
богатство шествовали неприкрыто и локтями задевали друг друга,
Казанова был никем и ничем, внук вдовы сапожника, наследник
умершего танцора, сын комедиантки, уехавшей заграницу.
В соборе святого Марка патриарх творил отлучения, на площади
танцевал народ. В театральных ложах пировали аббаты с женами
аристократов и дочерьми плебса. Панталоне проказничал, Арлекино
хихикал. Карло Гоцци писал сказки, Карло Гольдони поставил две
сотни комедий. Гондольеры пели песни на слова Тассо и Ариосто.
Сладострастие шествовало обнаженным и под маской. Сладострастие
изображал Джамбаттиста Тьеполо. Бальдассари Галуппи смеялся над
ним в семидесяти комических операх. Сладострастие звучало из
открытых дверей церкви в тающих мелодиях церковных хоров, днем и
ночью лилось в баркаролах, разносящихся над водой. В Венеции
Гендель и Глюк писали оперы. Моцарт шел на карнавал.
О небесных голосах венецианских певцов мечтали Гете и Руссо,
чья Джульетта вероятно была той, что обменивалась с Казановой
рубашками, панталонами и поцелуями. Месье де Брос грезил о земной
любви венецианских монахинь. Каналетто, Гуарди и Лонги изображали
венецианские дворцы и обычаи, тающие краски вечеров и
«felicissima notte» (счастливейшей ночи) этого нептунического
города.
Джакомо вернулся из Падуи на краешке юбки своей бабушки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так же, как и вчера, и всегда всем сердцем. Если ты не богат, то
я стану упрекать себя.»
«Дозволь мне иллюзию богатства! Не думай, что можешь меня
разорить. Ты рождена для моего счастья. Обещай лишь не покидать
меня.»
«А ты свободен? Я — нет. Если меня обнаружат — это конец. К
счастью, никто не знает меня в Парме. Офицер в Риме был моим
тестем, и вез меня в монастырь. Поэтому я убежала с венгром,
оценившим меня в десять цехинов. Мне казалось долгом отвечать на
его ласки, которые он предпринимал вероятно тоже из чувства
долга, невзирая на свое здоровье. Только в Парме и только с тобой
я стала счастлива. Большего я не хочу рассказывать.»
После счастливой ночи они были влюблены как никогда. Об
Анриетте, которой Казанова поклоняется, он делится с читателем
каждой эротической деталью (если они не сокращены издателем). «И
так мы горели три месяца в радостном упоении счастья.»
В девять утра явился учитель итальянского, учтивейший человек
«превосходно образованный на старомодный манер». Очевидно, уже с
1749 он в образовании пошел под гору.
У портнихи Казанова узнал, что дядя ее мужа — настоятель
собора по имени Казанова. Таким образом эта портниха тоже была
его двоюродной теткой.
Учитель итальянского уверял, что мадам обладает весьма
обширным образованием и знает геральдику, сферическую геометрию,
историю и географию.
Его звали Валентин де ла Айе и по его словам он был инженер и
профессор математики. В жизни Казановы он сыграл заметную роль.
Двадцать три года спустя аббат Боллини писал Казанове: «Де ла Айе
стал глухим и проповедует мораль в кофейнях.»
Казанова особенно любил Анриетту за ум. Человек, который не
может все двадцать четыре часа в сутки делать женщину счастливой,
не имеет права обладать такой женщиной, как Анриетта. С ней
Казанова стал абсолютно счастливым, а в разговорах с ней
счастливее, чем в ее объятиях. Она была начитанна, обладала
логикой математика и грацией ребенка. Ее смех придавал ее
замечаниям налет фривольности. Даже неумные люди в ее обществе
становились остроумными. Она завоевывала все сердца.
В общем, говорит Казанова, он мало ценит красоту, не
сопровождаемую умом. Остроумная дурнушка могла удерживать его
дольше, чем глупая красавица. При этом он не был феминистом, не
любил ученых женщин, и был убежден, что ни одна женщина не
преуспеет в науке так, как мужчина.
Анриетта все еще носила форму. Когда портниха принесла новое
платье, Казанова не решился присутствовать при превращении, пошел
прогуляться и во французской книжной лавке встретил господина 38
лет в парике с буклями, Мишеля Дюбуа-Щательерольта, гравировщика,
который был директором монетного двора герцога Пармы, хотя герцог
и не имел собственной монеты. Казанова целый час болтал с
господином, показавшим ему многие свои гравюры.
В гостинице его уже ждал венгр, пришедший к обеду. Дверь
отворилась. Очаровательная дама грациозно приветствовала их.
Капитан и Казанова «потеряли всякое самообладание».
«Разве я не та же самая?», спросила Анриетта.
Казанова хотел пасть к ее ногам, чтобы вымолить прощение за
недостаток почтения прежде. Добрый капитан вначале окаменел и
смотрел не нее смущенно, а потом беспрерывно благоговейно
кланялся. Она блестяще играла хозяйку дома, обращаясь к капитану
как к другу, а к Казанове как к любимому супругу.
Театрал Казанова был восхищен этой сценой преображения.
Счастье было слишком совершенно, чтобы длиться долго. Музыка
была ее страстью. Но она никогда не слушала итальянскую оперу.
Она боялась быть случайно узнанной, и он взял ложу во втором
ярусе, где не зажигали свечей. Давали комическую оперу
Буранделло. Она восхищалась финалом и Казанова достал ноты. Он
хотел купить клавир, но она не играла.
На четвертый или пятый раз в их ложу пришел Дюбуа. Казанова
его не представил, но заказал золотой медальон. Когда на
следующий день они сидели за столом с де ла Айе, Дюбуа принес
медальон и его представил де ла Айе.
Через месяц Анриетта бегло говорила по-итальянски. Казанова
же выучил с ней французский больше, чем с Далакуа в Риме. Они
десятки раз ходили в оперу, но не заводили знакомств, выезжали на
прогулки в коляске, но ни с кем не заговаривали. Де ла Айе
ежедневно обедал с ними, часто заходил Дюбуа.
«Анриетта философствовала лучше, чем Цицерон в Тускулануме.»
Они жили лишь друг другом и не скучали ни минуты.
Когда закончился оперный сезон, Дюбуа пригласил их на концерт
в свой дом. Среди господ сплошь среднего возраста Анриетта была
единственной дамой. Когда закончил играть виолончелист, Анриетта
попросила попробовать его инструмент. Казанова побледнел от
ужаса. Но она повторила номер виртуоза, вызвав всеобщие
аплодисменты, и сыграла еще шесть пьес. Казанова был восхищен и в
некоей лихорадке должен был выйти в сад, чтобы там заплакать.
Переход от страха к радости был слишком силен. Она рассказала,
что выучилась играть в монастыре, причем по приказу
настоятельницы девушки могли играть на виолончели лишь в каком-то
странном положении. На следующее утро он купил виолончель. Ее
игра очаровала его.
Несколько недель спустя они с Дюбуа поехали в Колорно, где в
часть двора был иллюминирован парк. На вечерней прогулке с ними
заговорил кавалер из свиты инфанта Луи и спросил Анриетту, не
имеет ли он чести быть ею узнанным. Анриетта отрицала. Позднее
Дюбуа сообщил, что господин д’Антуан думал, что узнал Анриетту. С
глазу на глаз она сказала Казанове, что д’Антуан — знаменитое имя
в Провансе. Она стала неспокойна. Казанова предложил уехать в
Геную, а потом в Венецию. Она колебалась. Через четыре дня курьер
принес письмо господину де Фарузи и подождал ответа. Д’Антуан

просит встречи у Казановы, где передаст ему запечатанное письмо
для госпожи д’Арчи. Он просит прощения у Казановы за этот шаг.
Если господин д’Антуан заблуждается, то госпожа д’Арчи может не
отвечать.
Она возбужденно читала письмо. В нем было четыре страницы.
«Не думай обо мне дурно, милый друг», сказала она, «но честь двух
семейств требует, чтобы я не показывала тебе письмо. Я вынуждена
встретиться с господином д’Антуаном, который утверждает, что
является моим родственником.»
Казанова воскликнул: «Итак, начинается последний акт! О, я,
несчастный!»
«Сдержись», просила она, «и пригласи письмом господина
д’Антуана назавтра в три часа. На несколько минут ты оставишь нас
одних. Господин д’Антуан знает всю мою историю, мои упущения.
Если он не примет все мои условия, я не стану возвращаться во
Францию и мою дальнейшую жизнь посвящу тебе. Но если я сочту
необходимым расставание, мы оба должны быть сильными. Верь мне. Я
возьму себе большую долю несчастья, если отрекусь от наверное
единственного человека, которого нежно любила.»
Дует двух эгоистов! Он боялся ее любви до гроба, а она
держалась за него лишь faute de mieux (за недостатком лучшего).
Он сделал, как она хотела, но она стала печальной, а печаль
убивает любовь. Они часами сидели молча друг перед другом и
вздыхали.
Пришел господин д’Антуан, Казанова провел в своей комнате
шесть смертельно длинных часов будто бы за письмом. Дверь между
их комнатами оставалась открытой. В зеркало они могли видеть друг
друга. Д’Антуан и Анриетта провели время в разговорах и
переписке. Они говорили так тихо, что он не понял ни слова.
Когда д’Антуан ушел, слезы стояли в ее глазах. Она хочет
уехать с ним, но через пятнадцать дней снова быть в Парме. Он
проклял день, когда выбрал Парму. В Милане они видели лишь
хозяина и портного. Он купил ей рысью шубу. Она никогда не
спрашивала, сколько у него денег. Но и он не выдавал, что они на
исходе. После возвращения у него оставалось лишь триста-четыреста
цехинов.
На следующий день д’Антуан напросился на обед и после кофе
снова провел шесть часов с ней наедине. Потом Анриетта разрешила
бедному Казанове отвезти ее в Женеву. Он нанял камеристку.
Д’Антуан дал ему в Женеву запечатанное письмо.
В Турине наняли слуг и пересекли Монт Ченис в паланкине. В
долину спускались на горных санях. На пятый день остановились в
Женеве в «Весах». Банкир Тропчин по письму дал тысячу луи, достал
коляску и двух слуг. Она дала Казанове пятьсот луи — он пишет,
это было слабым утешением его сердцу. Последние двадцать четыре
часа она вздыхала. В полном соответствии с формулой поведения
галантных подруг Казановы она просила никогда ее не разыскивать и
если они случайно встретятся, делать вид, что он ее не знает.
Очевидно, общение с ним часто было компрометирующим.
Она дала ему письмо к д’Антуану, не спрашивая, хочет ли он
вернуться в Парму. Она управляла им с твердостью, которую он не
ожидал от изящных дам. На рассвете она отправилась, рядом сидела
спутница, на запятках стоял лакей, курьер бежал сзади.
Он еще долго следил за ней взглядом, даже когда коляска
исчезла в клубах пыли. Весь мир исчез для него. Он упал на
постель и заплакал. Позже почтальон принес письмо. Там стояло
лишь два слова: «Адью. Анриетта.»
В комнате он провел один из самых тяжелых дней своей жизни.
Вечером он обнаружил, что на оконном стекле вырезано острой
гранью брильянта, который подарил он: «Tu oublieras aussi
Henriette» (Ты тоже забудешь Анриетту.)
«Нет!», пишет старый Казанова. «С седой головой я думаю о
тебе, и это бальзам для моего сердца. Только наслаждаясь
воспоминаниями, я понимаю, что моя жизнь была чаще счастливой,
чем несчастной.»
Сомерсет Моэм замечает в «Summing Up», что он наблюдал, как
люди, в основном посвятившие свою жизнь отношениям между полами,
в конце не считают ее напрасной и не знают сожалений.
Несмотря на плохое время года Казанова на муле пересек
Сен-Бернар. Шесть других мулов везли его слугу, чемоданы и тащили
коляску. Он не ощущал ни голода, ни жажды, ни мороза, ни ветра. В
Парме он остановился на плохом постоялом дворе. Случайно он
получил комнату рядом с де ла Айе. На следующий день он отнес
письмо д’Антуану.
Анриетта писала, что три месяца подряд они приносили друг
другу абсолютное счастье. Воспоминаниями об этом она будет
наслаждаться, как если бы они еще лежали грудь на грудь. Пусть он
радуется тому, что до конца своих дней она будет счастлива, как
только можно быть счастливой вдали от него. «Я не знаю, кто ты»,
писала она, «но никто не знает тебя лучше меня. У меня в жизни
больше не будет ни одного любовника.» (Ей было двадцать лет.
Многие критики всю историю считают новеллой.) Она желает ему
новой любви, да — второй Анриетты. Через пятнадцать лет он снова
видел ее и не узнал.
Апатично он улегся в постель. Еще дважды в своей жизни он был
так подавлен: в 1755 году в первую ночь под Свинцовыми Крышами в
Венеции и в 1768 году в тюрьме Бонретиро в Мадриде.
Через сорок восемь часов он почти умирал от истощения. Пришел
де ла Айе, догадался о происшедшем и принудил его выпить чашку
бульона. Избегая упоминать Анриетту, он говорил о суетности мира
и о неприкосновенности жизни. Он устроил небольшой ужин, Казанова
поел, де ла Айе воскликнул: «Виктория!», и весь следующий день
пытался развеселить его. В конце концов Казанова выбрал жизнь.
Ему было двадцать четыре года. Он верил, что жизнью обязан де ла
Айе и заключил с ним дружбу.
Через пару дней в комедии он встретил молодого сицилийца по
имени Патерно, влюбленного в актрису, которая принимала его в
любое время, но во всем отказывала. Патерно из-за нее разорился.
Казанова сказал, что ей цена пятнадцать-двадцать цехинов. Патерно
высмеял его. Казанова пошел в ее ложу, она выпроводила
посетителя, заперла дверь и грациозно присела на его колени.
«В подобном положении не найдется храбрости обидеть женщину.»
Он не нашел ни малейшего сопротивления, которое обостряет

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

будет давать ему счет; сэкономленные деньги Казанова может
тратить по своему усмотрению.
Казанова хотел дважды в неделю получать «Лейденскую газету»,
которая выходила с 1680 года и пользовалась авторитетом в Европе;
это было запрещено.
Казанове не надо было семьдесят пять (или сорок пять)
венецианских лир в месяц, так как из-за страшной жары,
недостатка движения и воздуха, плохого питания и изнурения у него
не было аппетита. Это были собачьи дни. Он сидел, как в парилке,
голым на стуле, пот ручьями тек с него справа и слева.
После четырнадцати дней в этом аду он не мог больше сидеть на
стуле. Природа требовала свое. Он чувствовал, что наступает его
последний час. Геморроидальные вены так распухли, что причиняли
непереносимую колющую боль. Начиная с этого времени он страдал
геморроем.
На пятнадцатый день у него началась сильная лихорадка. На
следующий день он не прикоснулся к еде. Лоренцо привел врача.
«Если Вы хотите остаться здоровым», сказал врач, «то отгоните
печаль!» Врач обещал оздоровительные книги, приготовил легкий
лимонад, прописал бульон и лекарства, дал клистирный шприц, и
послал хирурга, сделавшего кровопускание. Кавалли прислал Боэция,
римского философа, который в темнице перед казнью написал
«Утешение философа». Казанова говорит благодарно, что Боэций
более ценен, чем Сенека, воспитатель Нерона, которого Нерон
принудил к самоубийству.
В один из дней Лоренцо разрешил ему выйти на чердак, пока
убирали камеру. Десять минут Казанова ходил взад-вперед так
резво, что разбегались крысы. Лоренцо посчитал, что должен ему
тридцать лир, на которые Казанова просил заказать мессу. Казанова
предполагает, что Лоренцо заказал мессу в остерии.
Со дня на день Казанова надеялся на свободу, в конце концов
он начал ждать ее к первому октябрю, когда вступают в должность
новые инквизиторы. Это были Алвизо Барбариго, Лоренцо Гримани,
Франческо Сагредо — тот Сагредо, который позже разрешил Казанове
вернуться из изгнания. Секретарь инквизиции должен представить
своим новым господам записку об их предшественниках и персонале,
о тюремщиках и заключенных, и об отпускаемых на них средствах.
Секретарь Казанову не допрашивал, не проверял, не уличал и не
объявлял ему приговора; поэтому Казанова думал, что с новыми
инквизиторами его заключение окончится. Он считал невероятным,
что его могли приговорить без его участия и не сказав ему
причины. Достаточно, что инквизиторы пошли на то, чтобы сделать
его виноватым. О чем с ним говорить? Раз он приговорен, зачем
сообщать ему приговор? Мудрость не дает отчета; венецианский
трибунал приговаривает и осуждает молча. Казанова знал, каков
этот суд, но впервые выступал жертвой его тирании.
Первого октября Лоренцо пришел, как обычно, и ушел как
обычно. Через пять дней бушующих сомнений Казанова наконец понял,
что его приговорили к пожизненному заключению. Это понимание
заставило его рассмеяться; он почувствовал себя свободным: бежать
или умереть, «deliberata morte ferocior», как говорит Гораций в
«Одах».
В начале ноября он окончательно решил силой вырваться с того
места, куда заключен силой. Это стало его идей фикс. Он составил
сотни планов. Однажды он стоял в камере, глядел на чердачное окно
и толстые балки, и увидел, что они колеблются, толчком смещаясь
вправо и медленно равномерно возвращаясь на свое старое место.
Он потерял равновесие и понял, что это удар землетрясения.
Лоренцо и сбиры, которые были на службе, тоже покинули свои
каморки, чувствуя колебания. Он почувствовал радость, но не
позволил ее заметить. Через четыре-пять секунд толчок повторился.
Казанова закричал невольно: «Un altra, un altra, gran Dio! ma рiu
forte! — Еще, еще, великий боже, только сильнее!»
Сбиры, ужаснувшись гнусности мнимого безумца, убежали. Однако
в его положении свобода это все, а жизнь — ничто или очень мало.
В сущности, он начинал сходить с ума.
Землетрясение было дальним отголоском того, которое разрушило
Лиссабон 1 ноября 1755 года в девять часов двадцать минут утра.
Гугитц, однако, не верит, что его можно было почувствовать в
Венеции.
Чтобы понять побег из-под Свинцовых Крыш, надо прежде всего
представить себе место события. Всегда, когда Казанова
рассказывал об этом великом деянии, ему требовалось по меньшей
мере два-три часа на детали места, участников, обстоятельства.
Лишь в деталях заключено напряжение, как в большинстве хороших
историй.
Под Свинцовые Крыши можно было войти только через ворота
Дворца Дожей, либо через здание, где содержались обычные
заключенные, либо через Мост вздохов. Ход шел через зал, где
заседали государственные инквизиторы; только у секретаря был
ключ, который он лишь на короткое время доверял привратнику,
обслуживающему заключенных на рассвете. Прислужники тюрьмы не
должны были показываться людям, которые вели дела в Совете
Десяти, собиравшихся каждый день в смежном зале, называющемся
«буссола», через этот зал должны были ходить и прислужники.
Тюремные камеры были распределены между стропилами двух
фасадов дворца. Три смотрели на запад, среди них и камера
Казановы, четыре на восток. Желоб западной стороны вел во двор
дворца, другой вертикально в канал, называемый Рио-ди-Палаццо.
Эти камеры были очень светлыми и достаточно высокими по сравнению
с камерой Казановы, которая по гигантской опорной балке звалась
«ла траве»; ее пол был потолком зала инквизиторов, которые обычно
собирались только ночью, немедленно после заседания Десяти.
Казанова знал место заседания и обычаи инквизиторов.
Единственный путь наружу вел сквозь пол его камеры в зал
инквизиторов. Поэтому он нуждался в инструментах, которые в
месте, где были запрещены посещения и письма, достать было очень

тяжело. У него не было денег, чтобы подкупить одного из сбиров. И
если бы даже Казанова голыми руками задушил бы ключника и двух
тюремщиков, то третий вахтер всегда стоял перед дверью коридора,
открывая ее лишь по паролю тюремщиков.
Казанова больше не читал Боэция. Он верил, что человек с
идеей фикс может достичь всего, стать великим визирем или папой,
или свергнуть монархию, если только начнет в правильное время и
обладает достаточной настойчивостью и умом; поэтому счастье
презирает старость; а без счастья нельзя ничего достичь. «И
поэтому старики ни для чего не годятся».
В середине ноября Лоренцо сказал, что новый секретарь Пьетро
Бузинелло послал нового заключенного в наихудшую камеру, то есть
в камеру Казановы. Бузинелло был на пути в Лондон в качестве
посланника, когда Казанова встретил его в Париже, как он пишет в
«Мемуарах»; он встретил его и в Лондоне во время «изгнания».
После полудня Лоренцо и два сбира привели очень красивого
молодого человека со слезами на щеках. Он был камердинером у
графа Марчезини в Венеции, и ежедневно причесывал племянницу
графа, которую в конце концов соблазнил. Любовники хотели
убежать, но были открыты. Он оплакивал лишь потерю подруги.
Казанова разделил с юношей свой обед. Лоренцо мог экономить
деньги на питании и за это разрешил им ежедневно полчаса
прогуливаться по чердаку. Это было очень полезно для здоровья
Казановы и для его побега одиннадцать месяцев спустя.
В одном из углов чердака валялась старая мебель, два ящика со
старыми актами процессов о соблазнениях девственниц, детей на
исповеди, учеников и опекаемых, а также водяная грелка, кочерга,
старый фонарь, какие-то горшки, наконечник клистира и очень
прямая железная задвижка, толщиной в палец и в полтора фута
длиной.
Казанова был опечален потерей молодого друга, когда через
несколько дней за ним зашли, чтобы отвести в подземную тюрьму,
называемую «I quatro», где горели масляные лампы. Однако Казанова
мог продолжать получасовые прогулки по чердаку. Он получше
исследовал кучу и нашел кусок черного полированного мрамора,
толщиной в дюйм, шесть дюймов в длину и три дюйма шириной, и
спрятал его под одеждой. Вскоре Лоренцо объявил о новом товарище
по камере, так как в других шести камерах уже сидело по два
человека.
По этому случаю Лоренцо спел похвалу самому себе. «Я не вор и
не скряга, я не злой и не грубый, как мой предшественник. От
бутылки вина во время жажды я становлюсь только бодрее. Если бы
отец научил меня читать и писать, я был бы сегодня мессиром
Гранде. Господин Андреа Диедо ценит меня. Моя жена, ей всего
двадцать четыре года, все дни готовит для него и ходит к нему,
когда хочет, он позволяет ей входить запросто, даже когда лежит в
постели — благосклонность, которую он не оказывает никакому
сенатору. Милость трибунала беспримерна, господин. Он находит
запрет писать и принимать посетителей жестоким: но всему свое
время. Он не может ничего сделать, но о других мы не можем ничего
утверждать».
На другой день пришел новый заключенный и отвесил Казанове
глубокий поклон, вероятно из-за его бороды, которая уже была
длиной в четыре дюйма; брить бороду было запрещено, но Казанова
привык к этому, как привыкают ко всему. Временами он выпрашивал у
Лоренцо ножницы, чтобы постричь ногти.
Новичок, около пятидесяти лет, высокий, сутулый, худой, с
большим ртом, гнилыми зубами, маленькими серыми глазами под
большими бровями, что придавало ему вид совы, с готовностью
разделил с Казановой еду, но не сказал ни слова. Казанова тоже
молчал. В конце концов новичок рассказал свою историю, все так
делают. Сгуальдо Нобили (его акты тоже еще сохранились в Венеции)
был сыном крестьянина, который выучился писать и читать, продал
маленький дом и пару акров земли, оставленных ему отцом, и уехал
в Венецию, где стал брать заклады и быстро многократно умножил
свое состояние, особенно после того как он взял в заклад книгу,
после того, как прочитал ее заглавие: «Мудрость»; это был Пьер
Шаррон.
«Тут я увидел», рассказывал Сгуальдо Нобили, «какое это
счастье уметь читать. Потому что эта книга, господин, которую вы
вероятно не знаете, уравновешивает все книги мира, содержит все
ценности знаний и освобождает от предрассудков, от веры в ад и
других ужасов о смерти. Можно узнать путь к счастью и стать
мудрее. Достаньте себе эту книгу и смейтесь над всеми дураками!»
Казанова узнал этого человека.
Столкнувшись с ростовщиком, Пьер Шаррон освободил его от
последних угрызений совести. Через шесть лет у него было шесть
тысяч цехинов. Казанова не следовало удивляться; в Венеции тогда
было полно игроков, влюбленных бездельников и расточителей!
Казанова воспринимал это точно так же, как и мы. Он писал:
«Избегайте человека, который читает только одну книгу».
1 января 1756 года Казанова получил новогодний подарок:
спальный халат на лисьем меху, шелковое одеяло на вате и ножной
мешок на медвежьем меху. Казанова страдал от холода, как ранее от
жары. Секретарь велел ему сказать, что он может теперь каждый
месяц по своему желанию тратить шесть цехинов, и может покупать
все книги, какие хочет, и получать газету. Все это подарок
господина Брагадино.
В первую секунду Казанова, тронутый благодарностью, простил
своих подавителей и был близок к тому, чтобы отказаться от планов
побега. Так легко несчастье унижает человека.
Лоренцо рассказал Казанове, что Брагадино пал на колени перед
тремя инквизиторами и со слезами на глазах умолял об этой
милости, если Казанова еще жив.
Как-то утром Казанова понял, каким хорошим оружием является
задвижка от чердака. Он взял ее, спрятал под одеждой и унес в
камеру, где пристроил в углу.
Эта работа была ему внове. Но ему нужно было оружие для
защиты и для нападения. Почти в темноте он тер задвижку перед
окном своим куском мрамора, держа его в левой руке. За восемь
дней он отшлифовал восемь пирамидообразных скосов, которые
сходились так, что образовывали настоящее острие; скосы были
длиной в полтора дюйма. С острием задвижка превращалась в

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

науку, потому что ее не существует. Весь этот прекрасный и
радостный день он провел с Эстер и решил, что сможет забыть
Манон, что тоже его очень обрадовало. Эстер играла с ним как с
игрушкой, она просила, чтобы он оделся, как на бал и позволил
причесать себя Ледюку. Вскоре он уже думал, что ненавидит Манон.
В старости ему казалось, что Манон страдала более от своего
тщеславия, чем от любви. Ледюк уже причесал его, когда печальная
Эстер вошла с письмом в руках, прощальным письмом Манон. Она
спросила боязливо, должна ли она быть наказана за тяжкую
нескромность, ведь она открыла причину его страданий.
Все письма Манон и письма Казановы к ней лежали упорядоченные
по датам на его ночном столике. Он показал их Эстер, которая с
некоей жадностью начала читать их, пока он причесывался. Наконец
Ледюк ушел. Воспитательница тихонько постучала в окно. Эстер
сказала, что ничто так не развлекает, как уроки этих писем.
Казанова ответил, что эти письма могли бы стать причиной его
смерти. По просьбе Эстер он подарил ей все собрание, более
двухсот писем, из которых самое короткое было в четыре страницы.
(В архиве Дукса найдено только сорок два письма Манон. К двумстам
письмам Казанова причисляет и свои.)
По желанию Эстер он показал ей портрет Манон. Как может столь
отвратительная душа жить в таком прекрасном теле, спросила Эстер
и захотела посмотреть все картины, которые прислала госпожа
Манцони вместе с рукописями Казановы. Среди них были и портреты
нагих женщин. Ей очень понравились портрет и история О’Морфи.
М.М. как монахиня и как Венера рассмешили ее. Но он отказался
рассказать Эстер историю М.М. Все же Эстер исцелила его. Она ушла
в десять вечера. Они провели счастливейший день без резких
страстей. Он пообещал провести с ней следующий день. После девяти
часов сна он встал свежим и совершенно здоровым.
Она приняла его в постели. На ночном столике лежала переписка
с Манон, которую она читала до двух ночи. Эстер казалась
восхитительной. Легкий платок из индийского муслина лишь
наполовину прикрывал ее грудь, но она упрямо защищалась от его
рук несмотря на сотни поцелуев. Он сел рядом и поклялся, что ее
прелесть заставила его забыть всех Манон на свете. Она спросила,
все ли тело Манон прекрасно. Он сознался, что никогда не видел
Манон нагой. Лишь ее кормилица сказала ему, что Манон безупречна.
Эстер спросила, есть ли у него о ней другие представления. Он
сказал, что став ее мужем легко мог бы избежать касаться ее
родимых пятен. «Я думаю», сказала она, покраснев и обидевшись,
«что, если б Вы заметили что-нибудь, то Выше желание уменьшилось
бы». (Он пытался соблазнить ее, в то время как она была задета в
своем тщеславии.) Однако он прослезился, попросил прощения и
осушил ее слезы губами. В одно мгновение оба воспламенились.
Мудрость Эстер предотвратили полную победу желания. Они
наслаждались три часа в сладчайшем восхищении. Потом Эстер
оделась и они пообедали в обществе бедного секретаря Хопе,
несчастного поклонника Эстер. Казанова признается, что в спальне
влюбленной женщины царит такой сладострастный аромат, что
любовник предпочитает эту спальню раю. Казанова словно цитирует
слова Фауста в спальне Гретхен. Он говорит, что действительно
влюбился в Эстер. В своих чувствах к ней он различал нечто
нежное, утишающее и вместе с тем живое, по сравнению с той
чувственной любовью, которая несвободна от суматошного
возбуждения.
Вечером он повел Эстер на концерт. Она сказала, что на
следующий день не покинет своей комнаты и они могли бы там уютно
поговорить о свадьбе. Это было 31 декабря 1759 года.
Он пошел на свидание с твердым решением не злоупотреблять
доверием девушки. Она лежала в постели. Она выглядела прелестной.
После обеда с ее отцом он нашел ее спящей. Когда она проснулась,
они читали историю Элоизы и Абеляра и совсем воспламенились. Они
говорили о тайнах, которые открыл ему оракул. Она сказала, что
лишь тогда смогла бы открыть свое родимое пятно, если он поищет и
не сможет его почувствовать. Она разрешила ему это исследование,
вначале пальцами, а когда он ничего не обнаружил, то глазами.
Далее они не пошли. Он удовольствовался тысячью поцелуев.
Счастливый, хотя она не предоставила ему высочайшего наслаждения,
после любовной игры, «равной которой нет», он решил сказать ей
правду. Его оракул — это мнимая наука. Знанию о ее двух родимых
пятнах он обязан теории соответствия родимых пятен человеческому
телу. (Лафатер выдвигал такую же теорию.) Эстер лишь сильно
восхищалась им и просила принести все книги об анатомии,
физиологии и астрологии. Она хочет быстро стать ученой, так как
видит, что даже шарлатаны нуждаются во множестве знаний. Вообще
говоря, они могли бы любить друг друга до самой смерти, не
женясь. Он радостно возвратился в гостиницу.
После этого он решил перед возвращением в Париж устроить
маленькое путешествие в Германию. Он добросовестно обещал Эстер
еще до конца года посетить ее, но «обстоятельства оказались
сильнее».
Письмо д’Аффри с отказом выдать французский паспорт, служило
ему в Кельне так же хорошо, как и паспорт. Уже в восемнадцатом
веке нужны были паспорта, удостоверения личности, документы,
рекомендательные письма за границу, и чем безроднее был человек,
чем хуже у него были отношения с властями родины, тем больше
бумаг требовалось, точно так же, как и сегодня. Поэтому Казанова
набивал все карманы рекомендательными письмами и рекомендовал
себя в любом месте всем великим и псевдовеликим. В этом аспекте
его мемуары читаются как история современной политической
эмиграции и ее паспортных трудностей. Казанову тоже высылали из
многих стран, потому что его преследовали родные власти. Он тоже
страдал как человек гражданский среди войны людей в униформе, как
это описывал в то же самое время Лоренс Стерн смешно и печально в
«Сентиментальном путешествии».
С кредитными письмами, пишет Казанова, на более чем сотню

тысяч гульденов, с великолепными украшениями и роскошным
гардеробом, сопровождаемый слугой Ледюком, ехал он в карете
спокойно и весело по Германии в «древний святой Кельн».

Глава пятнадцатая

Визит к Вольтеру

Aultre ne veulx estre.
Мишель Монтень

Nulla mihi est religio.
Гораций

Пришли времена, когда все
философы должны быть братьями,
иначе фанатики и шуты проглотят
их один за другим.
Вольтер к Дюкло,
11.8.1760

Когда я спрашиваю, хотел
бы я возродиться женщиной, то
говорю себе: нет, ибо я
сладострастен к самому себе; у
меня есть радости, которых
женщина не знает, и которые
убеждают меня не менять пол.
Тем не менее я хотел бы, если б
имел возможность родиться еще
раз, родиться не только
женщиной, но даже животным
любого вида, разумеется с моей
памятью, иначе я не был бы
больше собой.
Казанова,
Воспоминания, том XI.

Лишь в несчастье проявляется настоящий Казанова. Он растет
среди разочарований. Он ведет поверхностную жизнь
праздношатающегося и становится все деятельнее. Чем меньше он
делает что-либо сегодня, тем больше он напишет об этом
впоследствии. Один за другим он начинает новые проекты и после
величайшего напряжения мигом отказывается от всех, когда
замечает, что они не могут принести больших результатов. Со все
большей легкостью он меняет свои жизненные пути. Как от сильного
импульса он все бросает и все начинает заново. Он не попадает в
приключения, он создает их. Он ввязывается в них при любом
удобном случае. Пока он рассказывает длинные истории любому
плуту, изображая все любовные авантюры и удалые приключения, он
мало говорит о своих настоящих друзьях, о духовных товарищах, и
совсем ничего о развивающемся самовоспитании, о построении
собственного мира.
В Кельне бургомистерша довезла его в своей карете до отеля
при лунном свете и нежно помогла ему в половине наслаждения.
Красотка убедила его, что не только наслаждается
сладострастием, но и дарит его. Граф Кеттлер обошелся с ним плохо
и не пригласил на бал. По желанию бургомистерши Казанова пришел
без приглашения, генералу представили его, Казанова делал такие
комплименты генералу, что понравился ему. Посетив бургомистершу
заново, Казанова обнаружил, что домашняя капелла имеет прямой
переход к ее комнатам; он составил план через эту капеллу попасть
в ее постель (ведь, как известно, дьявол наибольшую власть имеет
в церкви!), и это ему удалось. Когда она сказала, что муж должен
уехать, он спрятался в исповедальне. Как только пономарь запер
церковь на ночь, он через дверцу скользнул на лестницу, где пять
часов сидел в темноте на нижней ступеньке среди крыс. Ровно в
десять она пришла со свечой. Она была столь неистощима в
наслаждении любовью, что даже он — знаток, нашел чему поучиться.
Они любили друг друга семь часов подряд. Через пятнадцать дней он
наслаждался ею во второй раз; из-за того что супруг спал в
соседней комнате, наслаждение было менее велико; надо было
соблюдать тишину. Из-за двух любовных ночей он оставался в Кельне
два с половиной месяца. Так высоко ценил их Казанова.
Казанова поехал в Кобленц, по дороге в трактире встретил
актрису Тоскани, которая выступала в Штутгарте, но ехала их
Парижа, где ее очень милая дочь целый год брала уроки у большого
танцора Вестриса. Мать с детства воспитывала малютку в метрессы
герцогу Вюртембергскому; она должна была стать главной метрессой
вместо Гарделы. Она и в самом деле ею стала; в 1766 году она
получила на день рождения 20 000 флоринов и грандиозный праздник,
уехав с герцогом в Венецию; у нее были кареты, гайдуки,
скороходы, лакеи.
Старая Тоскани уговорила Казанову поехать в Штутгарт, где он
встретил бы старых друзей, Гарделу и Балетти-брата с молодой
женой, Вулкани, которого Казанова знал по Дрездену, и бывшую
возлюбленную Казановы Бинетти.
Когда Тоскани хвасталась невинностью дочери, до Казановы
дошло, что он должен убедиться в этом собственными глазами,
большего не позволит расторопная мамаша. Он мог бы, хотя она
оставляла его холодным, погасить с нею тот жар, что зажжет
зрелище нагой дочери. Казанова рассчитывал на веселые деньки в
Штутгарте. Это было отвратительно.
«Двор герцога Вюртембергского» , пишет Казанова, «был в те
времена самым блестящим во всей Европе».
Герцог раздавал громадные суммы на строительство театра,
французскую комедию и знаменитых французских танцовщиков и
танцовщиц, неумеренный в великолепии, расточительстве,
наслаждении и тирании. Он продавал своих поданных в наемники, он
преследовал Й. Й. Мозера, Шубарта и Шиллера, темный тиран

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

стало возможным человеку жить разумно, чтобы любить человечество
и из любви к человечеству сделать программу».
Эту программу он выполнил прежде всего в ряде мастерских
эссе, представляющих кусок пережитой истории литературы. Он
представлял своих друзей в книге «Мои друзья, поэты» (1953),
представлял сам себя в книге «Поэт в кафе» (1959), вспоминал о
«Чистых литераторах» (1963) и «Терпеливых Революционерах» (1973).
И по сю пору вряд ли существует второй писатель, которому столь
многие товарищи по поколению и по искусству обязаны столь многим
и к которому они относились бы с такой любовью, как к Герману
Кестену. Личное знакомство и точное наблюдение позволили ему
создать оригинальные портреты значительных художников эпохи,
среди которых Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Вальтер
Хазенклевер, Генрих и Томас Манны, Роберт Нойманн, Рене Шикеле,
Курт Тухольский, Эрнст Вайс и Стефан Цвейг; Выразительно, как
друг, описывает он Альфреда Деблина, Эриха Кестнера, Йозефа Рота
и Эрнста Толлера. Среди достойных он выбирал действующих,
встречаемое подвигало его к осмысляемому, анекдотическое он
доводил до характерного, почти всегда речь его была богата стилем
и блистала игрой слов, тонкое понимание дополнялось у него
гигантским масштабным знанием мировой литературы.
Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми
духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг,
Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции,
которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и
времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 —
1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 — 1940),
двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 — 1949 и позднее), десять лет в
Риме (1949 — 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года
в Базеле.
Это вольное, богатое остановками существование, вероятно,
сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он
начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и
венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти
полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его
биографа. Равно как и его «герой» Кестен относится широко и даже
равнодушно к собственности и к месту жительства. Он «пишет в
кафе», говорит он, «живет в отелях», и, объясняя свой метод
работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках,
двигаясь он набрасывал «стихи, диалоги, сцены и целые страницы
прозы», которые со скоростью экспресса окончательно заносил на
бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как «читал из
какой-нибудь другой книги». Курьезная формулировка и
«казановоподобная» игра в гения, но он в самоv деле часто читал
«из», а именно из первоисточников, которых и цитировал!
Многочисленные исторические и литературные факты, предания и
характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в
коей мере не «перипатетически» выдуманы, но исследовательски
«схвачены». Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским
Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по
словам Деблина он всегда «влюблен с величайшей
обстоятельностью»). Известный германист, покраснев, констатировал
талант автора предлагать «эротически отважное с литературным
изяществом».
Назвав другие «сходства», можно показаться нетактичным или
совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: «я
люблю, как другие дышат», Кестен всегда старался воплотить
«сладость» бытия без раскаянья. Он все находил «восхитительным»:
книги, музыку, людей и прежде всего «объятья моей возлюбленной»,
потому что «мы созданы для сладострастия». Это кредо, охота к
путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами
которого он восхищался, как «профанической ‘Песнью песней’
любви», и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид
«биографии-желания», некая ‘Похвала Эросу’ и автобиографически
окрашенная рекомендация любви как средства познания и
осчастливливания человечества. С другой стороны, существует
различие меж ним и рыцарем удачи, который показывал мало знаний в
природе и образных искусствах, который не знал ни профессии, ни
призвания, ни «одиночества» человека творческого, а лишь только
(по крайней мере до шестидесяти лет) общительные беседы и наивное
наслаждение жизнью.
Для Германа Кестена биография сорвиголовы Казановы (1728 —
1798) не нуждалась в представлении. Любой знает дерзкого
прожигателя жизни, который вместе с Одиссеем, Парсифалем, Дон
Кихотом, Фаустом, Робинзоном и Уленшпигелем стал бессмертной
символической фигурой. Но в отличие от творений искусства этот
протагонист создал вымысел из своего реального бытия и на этом
пути достиг того, что его документально подтвержденное имя стало
синонимом для человеческого типа героев женщин, соблазнителей и
разрушителей сердец. Многие авторы утруждали себя дополнительными
определениями. Так Герман Гессе говорит о «виртуозе искусства
галантной жизни» и о «молодце, которого каждый знает»; Стефан
Цвейг изумлялся «человеком-жеребцом» и «божественным быком», а
Кестен отчеканил такие роскошные и неожиданные (по сравнению с
поднимаемыми вопросами) определения, как сексуальный атлет,
сексуальный клоун, массовый потребитель женщин и убийца
невинности. Но тем не менее эти характеристики ему не казались
достаточными и охватывающими, из-за чего он уже в предисловии
спрашивает: «Кто же настоящий Казанова?»
Сначала он рассказывает о наполовину нормальной бравой юности
героя и о его жажде знаний, о соблазнении соблазнителя, который
за сорок лет хроники наслаждался только «около ста шестнадцати
возлюбленными» индивидуально, то есть «около трех» в
двенадцатимесячном цикле. (При этом, очевидно, вкрадывается
«ошибка счета», так как он впервые исполнил «акт любви» в
семнадцать лет и статистика должна быть поэтому поделена на два.
В соответствии с этим Г.Кестен сосредоточился на «типе» и изложил

аккуратно и хронологически забавнейшие амуры Казановы с сестрами
Нанеттой и Мартиной в Венеции, Лукрецией и Анжеликой в Риме, с
Терезой и Христиной, с прованской Анриеттой, с обоими монахинями
из Мурано Катериной и Маддаленой, с блудницами Манон, Марколиной
и Шарпийон.
Друзья пикантной прозы любят Кестена. Речь идет о бесстыдстве
и ослеплении, бурном овладении и осчастливливаниии, о пассажах
втроем и о рафинированных интимностях, о групповом сексе и
импозантных советах повысить потенцию, и, наконец, об
«автоматической любви» и патологической эротомании. В общем,
автор ведет себя действительно не жеманно, он весьма приятно
рисует сцены копуляции и сочиняет до некоторой степени некий
забавный «Декамерон» рококо, место действия которого простирается
от Лондона до Константинополя, от Петербурга до Парижа. Он
искусно будит ожидания, показывая напряжение, контрасты и
противоречия человеческой натуры.
Очевидно, для Кестена характерны короткие предложения, игра
слов и остроумные парадоксальные формулировки. Например, мы
читаем о священной проституции, о нелюбимим сыне любви, о совести
бессовестных о о склонности к смене пути и распутству. Это
артистичное владение языком (иногда напоминающее Генриха Манна)
доставляет удовольствие и превращает сочинение в художественную
литературу.
С другой стороны не надо закрывать глаза на то, что многое
оригинально действующее в книге Кестена покоится на эффекте и
силе излучения знаменитого оригинала. Казанова сочинил свои очень
откровенные, привлекательные мемуары именно в старости, поэтому
биограф может благодарить их за важнейшие факты жизни,
«проделки», картинки нравов и манеру выражения. Все возбуждающие
покалывающие постельные истории находят в нем верное
соответствие. Во многих главах он ограничивается изложением
оригинала, который читал «по лучшему французскому изданию» Рауля
Веса (1924/25); часто он привлекает немецкие переводы Вильгельма
фон Шютца (1822/28) и Генриха Конрада (1907/13), которым местами
он следует слово в слово. Правда, он трудится при изображении
страстей, оттачивая фразы и упрощая стиль, потому что старый
романский графоман «пишет хуже всего, когда изображает любовь,
это острое наслаждение».
В общем, Герману Кестену удалось, излагая почти 5000 печатных
страниц многотомного текста Казановы, сократить его более чем в
десять раз и достичь чрезвычайной плотности изложения. Так как он
при этом сильно сконцентрировался на эротическом (составлявшем в
историческом прототипе не более трети), то сменились пропорции и
оттеснили документальное и критическое. Хотя современный автор
ценит не только шармера, сочинителя и героя «всемирно известных
мемуаров» и «великолепного рассказчика историй» как посла и
«смеющегося репортера восемнадцатого века», в этом аспекте он
далеко не исчерпал богатство источника. Не слишком очевидно, что
итальянский авантюрист написал, вероятно, обширнейшую, все
разъясняющую хронику своей эпохи и способствовал неоценимой
информации о европейском обществе перед Французской революцией.
В относительно тихом периоде между Семилетней войной (во
время которой он находился далеко от выстрелов — во Франции) и
штурмом Бастилии он действовал иногда как романтический мятежник
и борец за свободу. Из-за антиклерекальных и либеральных
убеждений он вытерпел в 1755/56 полуторалетнее заключение в тюрьме
инквизиции, отчего отрывок из его воспоминаний мог появиться под
захватывающим названием: «Позорное заключение и
бешено-хладнокровный побег всемирно известного художника любви
Джакомо Казанова из-под ‘Свинцовых Крыш’ Венеции». Позже он
служил именно в инквизиции и как пользователь
феодально-абсолютстской мощи показывал не только узкое понимание
буржуазного революционного движения, но и ругал «якобинских
каналий». Его записи содержат наглядные сообщения о жизни
королей, аристократов, пап, священников, торговцев, солдат,
художников и девушек для развлечений; он него мы узнаем, как
тогда обедали и путешествовали, как ходили в княжеские дворцы,
театры, постоялые дворы, кабаки и игорные залы, какие беспутные
нравы царили в монастырях, как смешались в сознании творения
Возрождения и суеверия, кто задавал тон в культуре и политике.
Кестен дает из этого только выдержки. Он ведет нас одинаково
на ярмарочную площадь сенсаций и на ревю выдающихся личностей. Мы
сопереживаем Казанове на аудиенциях и разговорах с маркизой де
Помпадур (1751), с папой Клементом XIII (1760), с прусским королем
Фридрихом II (1764) и русской царицей Екатериной II (1765).
Однако среди его неисчислимых современников Клопшток, Лессинг и
Иммануил Кант не заслужили ни строчки, потому что он презирал
немецкую литературу. При последнем появлении в Веймаре (осень
1795) он точно также надменно игнорировал Гете и Шиллера.
Но он общался с романскими коллегами, драматургами
П.Кребийоном и К.Гольдони, имел контакт с американским дипломатом
и изобретателем Бенджамином Франклином, посещал французского
философа Жана-Жака Руссо и швейцарского просветителя Альбрехта
фон Халлера. К замечательным главам воспоминаний бесспорно
принадлежит сообщение о визите к Вольтеру летом 1760 года, сцена,
которую Герман Кестен виртуозно пересказывает и оформляет:
«Встреча всемирной славы и скандальной славы», замечает он,
«француза и итальянца, поэта и авантюриста… Один был предтечей
революции, другой наследником реакции». Замечательная комедия
взаимного кокетства, разновидность взаимообмана между князем духа
и самовлюбленным «курьезом», пышная декламация в духе Ариосто и
изображение жеманного, колкого диалога! В этой ценной
исторической «миниатюре» биограф смог заретушировать убогий вид
Казановы и позволить догадаться о многостороннем дилетантизме
венецианца, который выступает как «ученый педант» и «неудачливый
литератор».
На самом деле «значение» человека ни в коей мере не
исчерпывается его звездной ролью шарлатана и юбкозадирателя,
охотнее укладывавшегося в постель как в рабочее место, плейбоя и
глубокомысленного болтуна; напротив, он был знатоком многих
языков (греческий, латинский, французский и др.), академически
образован, сведущ в исторических и естественных науках, глубоко
разбирался в искусстве и усердно действовал литературно. Кроме

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Желая стать врачом, он изучал ненавистную юриспруденцию, потому
что мать и опекун хотели определить его в адвокаты. Но бабушка
желала чтобы он стал проповедником. Поэтому священник Тозелло дал
ему должность в своей церквушке Сан Самуэле, где когда-то его
окрестил. Патриарх Венеции, бывший матрос, принял его постриг.
Через двенадцать месяцев Казанова принял четыре нижних
посвящения. Он был уже господином аббатом, находясь на нижней
ступени длинной церковной карьеры.
Священник Тозелло ввел его в палаццо богатых сенаторов
Малипьеро.
С самого начала жизни Казанова доказал свое искусство
нравиться людям. У него рано опредилилась склонность к великим
мира. Он искал любого случая, который вел его к богатым или
влиятельным людям. Он во многом был обязан их рекомендациям. Всю
жизнь он собирал рекомендательные письма. Он использовал каждый
случай. Он хотел полностью раскрыться. Он не сдавался. Он не
позволил вести себя на поводу. Он никогда взаправду не отдавался.
Более всего он любил свободу. Полный эгоист — без жены, без
семьи, без родины, принципов или законов — он искал полной
независимости. Но из этого буйного кружения случайностей в
конечном счете возникла профессия, качество, определенное
явление, характер, точный и предопределенный жизненный путь, от
которого он отказался лишь в самом конце и с чрезвычайными
усилиями, и на котором с самого начала он превратил свою мнимую
свободу в служение. Так сильны условности жизни, так подавляют
формообразующие силы цивилизации. И так все мы находимся в
заключении. Так основательно высмеивается наша мнимая свобода.
Малипьеро, беззубый подагрический холостяк семидесяти шести
лет, который «отрекся от всего, кроме себя», любил молодежь за ее
талант к счастью. Он заботился о молодых и учил их, как удержать
счастье при помощи разума.
У Малипьеро уже были две любимицы. Августа, пятнадцатилетняя
дочь гондольера Гардела, писаная как на картине, позволяла
хитроумному старцу на пути к счастью учить себя танцам.
Прелестная и причудливая семнадцатилетняя Тереза Имер, дочь
директора театра и любовника Дзанетты Казановы, за его деньги
была ученицей в театре. Ее мать, старая актриса, ежедневно утром
вела ее к мессе, а после полудня к Малипьеро. Однажды при матери
и Казанове Малипьеро просил Терезу о поцелуе. Тереза отказала,
так как утром приняла причастие и господь наверное еще не покинул
ее тела. Мать Терезы выбранила жадного старца.
Каждый день Казанова был свидетелем подобных эротических
сцен. «Какое зрелище для меня!», восклицает он. Едва Тереза и ее
мать уходили, старик пересказывал мальчику философские максимы.
«Почему вы не женитесь на Терезе?», спросил Джакомо. Старец
ответил, что она его побьет.
«Надо брать женщин силой, или ты их упустишь!» Старцу не
хватало прежде всего физической, а не моральной силы. Джакомо
закричал: «Вы убьете Терезу!»
Сенатор советовал вместо Аристотеля читать Гассенди,
проповедника счастья и ученика Эпикура. Казанова не должен
высказывать в обществе какие-нибудь взгляды, он слишком юн, чтобы
иметь их. Малипьеро позволил ходить на свои званые вечера, где
прекрасные дамы сидели рядом с остроумными философами красоты.
Так Казановы изучил и хорошее и плохое общество Венеции. Он
познакомился с матронами, которые брали его на проповедь в
церковь со своими дочерьми и племянницами. «Молодой
незначительный аббат» мог даже посещать юных девушек в их
комнатах.
«Так много приятных знакомств с дамами comm il faut», пишет
Казанова, придавало ему стремление нравиться элегантной одеждой и
приятным видом. Вскоре он стал тщеславным модником, каким и
оставался всю жизнь. Священник Тозелло порицал его прическу и
ароматную помаду, ссылаясь на экуменический указ 1721 года,
который проклинал клириков, ухаживающих за своими волосами.
Однажды утром с согласия бабушки священник Тозелло проник к
постели спящего Джакомо и большими ножницами состриг его
прекрасные локоны. В маске Джакомо побежал по улицам к адвокату,
который рассказал, как он разорил целое семейство всего лишь
из-за отстриженных усиков одного словенца. Если Джакомо за кражу
локонов хочет вчинить иск священнику, ему надо только сказать.
Но Малипьеро помирил его со священником, и на вторую ночь
рождества Джакомо произнес проповедь в церквушке Сан Самуэле на
тему строфы Горация. Проповедь ли или молодой проповедник так
понравились, но служка нашел в чаше для подношений 50 цехинов для
молодого проповедника и — к возмущению благочестивых — много
любовных записочек. Казанова уже собирался стать властелином
кафедры. Не был ли он для этого слишком тощим?
В интересах нового поприща он каждый день ходил к священнику
и влюбился в его прелестную племянницу Анджелу. Однако чересчур
разумная девушка не отвечала ему ни малейшей благосклонностью;
она выйдет за него лишь когда он получит духовный сан. Он же
хотел победить без такой жертвы со своей стороны, и, как он
говорит, влекомый роком влюбился еще больше; поэтому из-за
Анджелы он втянулся в две другие любовные истории, а потом и еще
во многие другие, чтобы под конец взаправду получить духовный сан
и стать «жертвою женщин».
Вторая проповедь Джакомо в Сан Самуэле была его последней
проповедью. Перед ней он пообедал с графом Монте Реале, который
жил в том же доме. Когда его позвал церковный служка, он поднялся
на кафедру с полным желудком и красным лицом и запнулся на первых
же предложениях; паства засмеялась; он упал в обморок — настоящий
или притворный.
Дома он надел короткую сутану сельского священника, уложил
рубашки, взял у бабушки денег и поехал к доктору Гоцци в Падую,
готовиться к докторской степени.
Осенью он приехал по приглашению графини Монте Реале в ее

поместье в Пассано. Утром, когда он еще лежал в постели, очень
молодая девушка принесла кофе. Ее белая кожа, ее черные волосы,
ее огненные глаза, развитая фигура и невинный облик склонили его
взгляд на ее грудь, полуприкрытую рубашкой, и на ее голые ножки,
совсем не прикрытые юбочкой.
Она сказала, что ее зовут Люсия, что она дочь домоправителя и
будет каждое утро приносить кофе. Люсия помогла ему надеть халат,
присела на постель и болтала, пока он пил свое кофе. Пришли ее
родители. Она весело выбежала, вернулась одетой и бросилась отцу
не колени.
На другое утро он нашел невинность Люсии столь возбуждающей и
двусмысленной, что — из психологического любопытства — отважился
на смелую ласку. Она отстранилась и вся ее веселость исчезла. Из
страха неправильно понять его или обычаи мира, она тотчас снова
приблизилась, полная невинности и новой радости. Он решил каждое
утро систематически соблазнять ее страстными чувственными речами
и вкрадчивыми приемами.
Когда она пожаловалась на утренний холод, он предложил свою
постель. Милый ребенок боялся, что к нему не вовремя зайдут. Он
успокоил ее, но сам боялся вмешательства матери. Тогда она
успокоила его, сказав что мать об этом не станет думать.
Когда он снова пригласил ее в постель, она искренне его
предупредила. Не будет ли он неразумным, останется ли он аббатом?
Он попросил ее запереть дверь. Она отказала. Так каждый мог
подумать бог знает о чем. Болтая, она прилегла к нему. С большими
усилиями он остался неподвижным, чтобы не нарушить ее сладкой
безопасности.
На следующее утро для такой сдержанности он почувствовал себя
слишком слабым и попросил ее остаться сидеть на постели. Она
послушалась, покраснев. Тут он заметил, что она просто ангел,
предназначенный в жертву первому встреченному развратнику.
Он развратником не был. Он берег ее и свою честь, и немного —
прекраснодушное доверие родителей. Чтобы дольше наслаждаться ее
видом и милым голосом, он попросил ее приходить пораньше. Она
слушала его речи, а он страдал от наслаждения и наслаждался
муками. Один поцелуй казался ему достаточным, чтобы совратить
обоих. Через десять или двенадцать дней он совершенно отчетливо
увидел, что либо она не осмелится больше прийти, либо он станет
ее любовником.
Когда Люсия, ласкаясь, прижала свои щеки к его щекам, он
отвернулся, как когда-то от поцелуев Беттины. Невинное создание
спросило, не боится ли он. «Такого ребенка, как ты?», ответил он
вопросом. Два года разницы между ними, полагала она, ничего не
значат. Тогда он решил попросить, чтобы она больше не приходила,
но отложил это на следующее утро и надеялся, что она восхитится
его героической моралью.
На следующее утро она сразу спросила, отчего он так подавлен
и, войдя, заперла дверь. Он пробормотал, что не хочет объяснять.
Тогда она не говоря ни слова сразу прилегла к нему. Мог ли он ее
оттолкнуть? Она, не дослушав основания его благонравного
отречения, неосторожно сняла платочек, прикрывавший грудь, чтобы
осушить его слезы, которые текли у него от страдания, и
приоткрыла то, что ввело бы в искушение самого проверенного
учителя добродетели.
С огненной невинностью она утешала его. Неужели одна и та же
любовь ему приносит боль, а ей такое блаженство? Неужели он
отталкивает ее из страха перед любовью, чтобы наказать ее, а ведь
она ему нравится? И все это ее прегрешение? От чистой любви она
стала радостной. Опасностям любви можно сопротивляться, это знает
неученая девушка, а ученый аббат не знает?
Пять-шесть раз за ночь она просыпается, когда ей сниться, что
она лежит с ним, и так как это на самом деле не так, она хочет
сразу же заснуть снова, чтобы приснить себе то, что кажется таким
приятным. Неужели любимый аббат не создан для любви? Она сделает
все, что он хочет, кроме одного: она никогда не станет слушать,
что не должна любить его. Он может не любить ее, если это
действительно надо. Лучше жить без любви, чем от чистой любви к
ней умереть! Он должен был раньше подумать, нет ли другого
болезненного лекарства.
Тут Джакомо живо заключил Люсию в объятия и сказал… все то,
что говорят всегда! Они целовались целый час, пока она не
прошептала, что ее сердце не выдерживает и она должна быстро
уйти…
Чтобы побыть вместе подольше, в следующий раз она пришла еще
до рассвета. Двенадцать ночей они лежали в одной постели. Он
совсем не владел ею, лишь разгорался его пыл. Люсия, чья
возбуждающая близость стала и жизненно важной и непереносимой,
всеми средствами хотела соблазнить его. Наконец, она сказала, что
он может наслаждаться всем. Он знал это сам.
Прелестный ребенок был печален при расставании. Он обещал
вернуться в начале года. Он снова увидел ее лишь двадцать лет
спустя в одном из веселых домов Амстердама. Она его не узнала. Он
не открылся.
В Венеции он устремился к Анджеле, жадный сделать с ней все,
что делал с Люсией. Он продолжал думать, что порядочней будет
соблазнить девушку только наполовину. У него была «разновидность
панического ужаса перед возможными последствиями для дальнейшей
жизни, которые могут испортить ему удовольствие». Позднее он
оставил эти страхи. Под конец жизни он верил, что в молодости
обладал деликатными чувствами, но не был уверен полностью, что
был порядочным человеком. Он смущенно констатировал, что опыт и
философия как раз таки не способствуют настоящей добродетели, так
как уменьшают моральные сомнения.
Чувственные огненные уверения Джакомо отскакивали от
добродетели Анджелы, но возбудили сердце ее прелестной подруги,
шестнадцатилетней Нанетты и ее пятнадцатилетней сестры Мартины.
Они были сиротами, приемными дочерьми графа Саворгана, в доме
которого жил Казанова; они жили в доме их тети Орио.
Священник Тозелло по настоянию племянницы просил Казанову
прекратить свои каждодневные визиты, но Казанова передал записку
ее подруге Нанетте, которая через день принесла ему записку
Анджелы.
Казанова утверждает, что эти и другие письма, о которых он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

аппетит, и дал ей двадцать цехинов, слишком много для грызущего
раскаянья, когда через три дня он почувствовал дурные
последствия. Де ла Айе нашел хирурга, который был и дантистом.
Казанова начал приносить жертвы богу Меркурию (то есть проходил
курс лечения ртутью) — и вынужден был провести в постели шесть
недель в конце 1749 или в начале 1750 года. Это было в шестой
раз.
Во время лечения де ла Айе заразил его другой отвратительной
болезнью — ханжеством. Он приписывает свою восприимчивость к ней
воздействию ртути. Он принял решение начать новую жизнь. Он
плакал с де ла Айе, который доказывал, что это — причина его
излечения. Де ла Айе говорил о рае с подробностями очевидца.
Казанова не раз смеялся. По мнению Казановы де ла Айе был тайный
иезуит. Как-то раз де ла Айе рассказал ему свою жизнь. После того
как он двадцать пять лет преподавал в Парижском университете, он
служил в армейском инженерном корпусе, анонимно издал множество
школьных учебников, чтобы в конце концов закончить службу и стать
воспитателем. Сейчас он жил без места, но с верой в бога. Четыре
года назад молодой кальвинист, барон Бавуа из Лозанны, сын
генерала, стал его учеником. Он обратил его в католичество,
представил в Риме папе Бенедикту XIV, который добыл барону место
лейтенанта у герцога Модены, где Бавуа из-за своих двадцать пяти
лет получает лишь семь цехинов в месяц. На это он прожить не
может. Родственники ничего отступнику не дают. Поэтому де ла Айе
вынужден поддерживать его милостыней чужих людей, он, который сам
беден и без места. Добрый юноша пишет ему дважды в неделю.
Казанова плакал, когда читал эти письма. Де ла Айе отошел к окну,
чтобы осушить свои слезы. Казанова растроганно плакал вместе с
ним и просил пользоваться его кошельком бессчетно в интересах
благочестивого юноши.
«Фанатиком я стал на пустой желудок. Ртуть сотворила мой
религиозный фанатизм.» Он превратился в иезуита, не заметив
этого, и тотчас заразил своих трех покровителей, которым
предложил пригласить в Венецию де ла Айе и его протеже.
Ежедневно со своим наставником он ходил в церковь к мессе и
глотал каждую проповедь как лекарство .
Брагадино написал, что его дело забыто и он может тихо
вернуться.
Три покровителя Казановы после года разлуки, когда он был
вдалеке, приняли его как ангела спасения. Новые нравы Казановы
поразили их в высшей степени. Каждый день он ходил к мессе, часто
ходил на проповедь, не посещал казино и был лишь в тех кофейнях,
где сидели люди благочестивые. Когда он не был у трех
покровителей, то целыми днями читал книги. Он выплатил долги без
помощи Брагадино.
Молодой барон Бавуа конечно был в восхищении от Казановы,
которому пришлось восемь дней подряд пристально изучать его,
чтобы разглядеть насквозь. Это был хорошо развитый,
светловолосый, красивый молодой человек возраста Казановы,
надушенный и остроумный, благодаривший Казанову словесным
водопадом. Но в конце концов Казанова понял то, что без приступа
благочестия увидел бы сразу: Бавуа любил женщин, игру и
расточительство, находился в бедности в основном по милости
женщин, не имел никакой веры и не скрывал этого.
«Как вы можете обманывать де ла Айе?», спросил Казанова.
«Упаси меня бог, обманывать людей. Де ла Айе мудр. Он меня
знает. Он влюблен в мою душу. Я благодарен ему за его
благодеяния. Но у нас договоренность, что он никогда не надоедает
мне спасением моей души и своей верой. Поэтому мы живем как
добрые друзья.»
Казанова покраснел от стыда, что иезуит смог его околпачить.
Он немедленно вернулся к старым привычкам.
Как-то раз, когда три патриция, Казанова, де ла Айе и другие
гости сидели за столом, появился восьмидесятилетний судебный
курьер государственной инквизиции — пресловутый Игнасио
Бельтраме, и передал Казанове, что семидесятилетний судья и
инквизитор Контарини даль Цаффо на следующий день будет в
таком-то доме возле церкви Мадонна дель’Орто и хочет поговорить с
ним. Казанова был поражен.
Брагадино, как член Совета Десяти, был когда-то
государственным инквизитором и знал порядки. Он объяснил
Казанове, что пока бояться нечего, ведь судебный курьер пришел не
в служебной форме и инквизитор вызывает его не на службу. Однако
при всех обстоятельствах Казанова должен говорить только правду.
Густав Гугитц считает возможным, что Казанова покинул Венецию
из-за этих опасных разговоров с инквизитором. Так же возможно,
что де ла Айе донес на Казанову государственному инквизитору,
из-за чего позднее в своих воспоминаниях Казанова так жестоко с
ним обходится. Де ла Айе открыто говорил позднее, что он передал
Казанове предостережение инквизиторов. Однако такое
предостережение не исключает доноса.
На карнавале 1750 года Казанова выиграл в лотерею три тысячи
дукатов. Осенью он держал банк в казино, где не решался играть ни
один венецианский нобиль, так как банкометом был офицер родом из
Испании. Казанова много выиграл и, как сообщает Мануцци, написал
на это сатиру.
Казанова решил уехать в Париж к Балетти.
Своим покровителям он обещал вернуться через два года. Брата
Франческо, который учился у батального художника Симинини иль
Пармеджано, он обещал вызвать в Париж и сдержал слово. Де ла Айе
стал воспитателем молодого нобиля и уехал с ним в Польшу.
В двадцать пять лет Казанова опять пустился в мир, вначале в
Реджио, пока там проходила ярмарка, потом в Турин, пока там
праздновали свадьбу герцога Савойского с дочерью короля Испании
Филиппа V, а потом в Париж на самый великолепный праздник,
намечавшийся на ожидаемое рождение дофина. Но не только ярмарки,
княжеские свадьбы и дни рождений были у него в голове там, куда

стекались праздношатающиеся всей страны, очевидно поводы были
большими — для кого? Для профессионального игрока? Соблазнителя?
Веселого друга праздников?
1 июня 1750 года Казанова выехал в пеоте из Венеции в Феррару
и остановился в самой лучшей гостинице «Сан Марко». Начиналось
новое приключение.

Глава десятая

Годы учения в Париже

Кто воспитан, воспитан для
чего-то.
Лессинг, «Воспитание
рода человеческого»

Казанова сказал все, иногда
слишком много, а иногда много
неправды.
Лоренцо да Понте
в письме к Паманти,
Нью-Йорк, 28.11.1828

Я слишком люблю ее, чтобы
хотеть ею обладать.
Жан-Жак Руссо,
«Исповедь»

По мне любовь — это болезнь…
Николя Ретиф де ла
Бретон

Никто не чернил Казанову сильнее, чем сам Казанова. Часто
кажется, что он силится сделать себя хуже.
Писатель Казанова и его литературное тщеславие виноваты, что
развитие его жизни оставляет столь двусмысленное, а иногда
неприятное впечатление. Он часто хвастает своими грехами с таким
преувеличенным рвением, что можно предположить, что недостойные
склонности раздувает заплутавшее честолюбие. Конечно, у него было
много поводов для самообвинений. Однако в его огненной фантазии
прослеживается комедийная идея Uomo universale (человека
всеобщего) Ренессанса. У него были также ложные представления о
сатанинском блеске аморалиста, впрочем скорее, имморалиста. Он
хотел быть специалистом в сотне областей, он хотел все знать, все
уметь, обо всем говорить, быть героем женщин и тысячасторонним
художником, выглядеть как ангел и дьявол одновременно, хвастать
достоинствами и грехами, стыдясь длящегося литературного
поражения.
Если бы он изобразил свою жизнь как протекающее бытие некоего
литератора, который не думает ни о чем, кроме своего труда,
который хочет лишь развить свой талант, он мог бы рассказать ту
же самую жизнь, с теми же приключениями, с тем же материальным и
моральным банкротством, и это было бы достаточно трогательно,
обладало бы настоящей поэтической силой, чтобы стать историей
страстей литератора-неудачника, который узнал новые времена и
чувствовал себя вправе пополнить ряды писателей, имевших больший
успех, нежели он.
Казанова слишком мало преуспел своими книгами и пьесами,
переводами и стихами. Поэтому он вынужден был хвастать бешеными
успехами в других областях.
Должен ли был он открыто высказать, что напрасно творил,
напрасно всю жизнь мыслил, напрасно писал стихи? Тогда лучше
выдать себя за успешного афериста, за непобедимого шулера, за
бесподобного соблазнителя.
У Вольтера и Руссо была слава и тиражи. А Казанова мог
колдовать, как Калиостро и граф Сен-Жермен. Он был
профессиональным игроком, как Джон Лоу, финансовым спекулянтом,
как знаменитые братья Пари, у него был гарем, как у Великого
Турка, он вел сенсационную дуэль с кронмаршалом Польши Браницким,
из его постели женщины переходили в постели короля Франции
Людовика XV и кайзера Римской империи Германской нации Йозефа II.
Он показывал, как легко великие господа, кичившиеся своим
превосходством, были водимы им за нос. Он посещал некоего
Вольтера, некоего Руссо, Альбрехта фон Халлера, Фонтенеля, и
приходил к ним не как мелкий литератор, а как могущественный
господин. Шевалье де Сенгальт болтал с кайзерами и королями, с
царицей и папами. Великий Кребийон был его учителем французского.
Аббат Галиани с ним обедал. Мадам де Помпадур смеялась над его
остротами и помнила их через двенадцать лет. Герцогиня Шартрская
внимала его предсказаниям. Кардинал де Бернис делил с ним
монахиню М.М. Князь де Линь, граф Ламберг, лорды, маршалы,
художник Рафаэль Менгс, герцог Курляндский, исследователь
древностей Винкельман были его лучшими друзьями. Маркиза д’Урфе
слепо слушалась его. Он был большим господином, между прочим
занимавшимся литературой. Франческо Казанова, знаменитый
батальный художник, был всего лишь братом великого Джакомо
Казановы, шевалье де Сенгальта. Как легко он обращался с
властителями! Маршал Кейт, паша Карамании, кардинал Аквавива,
маркиза дю Румен, герцог Маталоне, принц Боргезе, известная
писательница супруга австрийского посла графа Розенберга, и сотни
других подобных кукол в театре Казановы. Как основательно он
наслаждался своей жизнью!
Казанова охотнее играл литературного дилетанта, чем
признавался, что между двадцатью пятью и двадцатью семью годами
своей жизни он напрасно трудился в Париже, стремясь сотворить
литературную карьеру, и что в Итальянской Комедии в Париже он
поставил оперу, которая провалилась. При этом он не лжет, или
лжет лишь в мелочах, которые не важны. Он говорит правду. Но так
много способов сказать правду. Существует также много правд. Кто
так одинок. кто живет так интенсивно, с такой фантазией и такой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

восьмигранный стилет, весьма тонкой выделки. Это была тяжелейшая
работа с тех пор, как ее изобрели тираны Сицилии.
Правая рука Казановы стала столь натруженной, что он едва мог
ею двигать. Суставы левой руки почти лишились кожи и образовали
одну большую рану из-за многочисленных волдырей. Окончание своего
труда стоило ему больших страданий. Он уже был горд своим
оружием, хотя еще не знал, для чего оно может пригодиться.
(Казанова всю жизнь хвастал своим побегом. Казаротти писал в
одном из писем: «Мне кажется, он теперь не может даже пообедать
без того, чтобы не положить кусок свинца из Венеции, как Агафокл,
став королем, не мог забыть о своих горшках.»).
Его первой заботой было найти убежище для задвижки, чтобы ее
не обнаружили при тщательном обыске. После многочисленных попыток
он спрятал ее под сидением кресла. «Я был горд этим, я признаю.
Но мое тщеславие шло не от успехов; ибо тогда удача играла
большую роль, но особенно от того, что я смог устроить побег и
имел мужество совершить его, несмотря на все неблагоприятные
обстоятельства, которые в случае провала чрезвычайно ухудшили бы
мою ситуацию и сделали бы невозможным освобождение».
После трех-четырех дней напряженных размышлений он решил
сделать дыру в полу под кроватью. Он знал, что комната под его
камерой, где он видел господина Кавалли, каждое утро открывается,
и он надеялся с помощью веревки из простыней, которую он привяжет
к ножке кровати, спуститься вниз, чтобы спрятаться за большим
столом трибунала и как откроется дверь, убежать. Если сбир стоит
на вахте, он уложит его своим стилетом. Но как мог он помешать
тюремщикам убирать его камеру и обнаружить дыру и щепки? Кроме
того, покусанный блохами, он требовал, чтобы ее убирали
ежедневно.
Не найдя никакого основания, он тем не менее стал запрещать
уборку. Через восемь дней Лоренцо спросил его о причине. Пыль
заставляет его чудовищно кашлять и может довести до смерти,
ответил Казанова.
Лоренцо обещал влажную уборку.
Это еще хуже; влажность приведет к чахотке. На целую неделю
Казанова обрел покой. Потом Лоренцо приказал все прибрать,
вынести кровать на чердак и зажечь свечу, чтобы можно было
убраться получше. Казанова признается, что кровь застыла у него в
жилах. На следующее утро он порезал себе палец, окровавил
основательно платок и сказал Лоренцо, что от кашля у него
разорвался сосуд в легких и ему нужен врач.
Доктор подтвердил разрыв сосуда и выписал рецепт. Казанова
пожаловался на уборку, доктор также подтвердил опасения Казановы,
как раз сейчас еще один молодой человек по той же причине лежит
при смерти. Лоренцо обещал никогда не убирать. Сбиры поклялись
убирать камеры только самых ненавистных заключенных.
Длинными зимними ночами Казанова проводил девять-десять часов
во тьме; в туманные дни, которые зимой весьма часты в Венеции,
было так тускло, что он не мог читать. Поэтому он решил поставить
себе лампу. У него был горшок, где он делал яичницу-глазунью. Для
салата он просил покупать оливковое масло. Фитиль сделал из
хлопка, надерганного из стеганого одеяла. От сильной зубной боли
он просил Лоренцо дать ему кремень, который днем лежал в уксусе.
Стальная пряжка на его ремне служила кресалом. Так как врач
прописал ему серную мазь от зуда, вызванного краснухой, он просил
Лоренцо достать ему серы и серных нитей, масло для мази у него
было. Теперь не хватало только трута. Он вспомнил, что велел
портному положить на плечи нового костюма губку от пота. Новый
костюм висел перед ним.
Но портной мог позабыть о губке. Казанова колебался между
страхом и надеждой. Шаг, жест и он узнает. Он подошел к костюму,
но не осмеливался потрогать, а упал на колени и пылко взмолился
господу, чтобы портной не забыл о губке. Потом разорвал подкладку
и нащупал губку. Вне себя от радости, он поблагодарил господа.
Чуть позднее он посмеялся над собой. Только под Свинцовыми
Крышами он мог возносить такие безрассудные молитвы. Недостаток
физической свободы привел к упадку духовных способностей.
Вскоре у него была лампа. На первый понедельник поста он
назначил начало работы. Он боялся, что карнавал принесет ему
сотоварища по камере. В самом деле, в воскресенье масляницы
прибыл Габриэль Шалон из Падуи, который занимался запрещенным
ростовщичеством с молодыми людьми из хороших семейств и знал
Казанову. Шалон поздравил Казанову с тем, что он получил его в
качестве товарища, и был уверен, что будет отпущен в тот же день.
Казанова, рассказавший как он день за днем надеялся на
освобождение, развеселился по поводу аналогичного заблуждения.
Конечно он не отважился рассказать о каких-либо приготовлениях к
побегу. Кроме того, болтливость Шалона мешала ему читать. Шалон
был суеверен и хвастлив. Он непрерывно жаловался, что арест
подорвет его доброе имя. Через четырнадцать дней после пасхи
Габриэля отослали в Кватро.
Теперь Казанова приступил к делу. Он отодвинул кровать в
сторону, зажег лампу, опустился на пол и стал складывать щепки на
платок, рядом с собой. Острием пики он ковырял доски, отломил
первые две щепки толщиной с пшеничный стебель, скоро они стали
толще. Доска была из лиственницы в шестнадцать дюймов ширины. Он
начал на месте, где сходились две доски.
Так как там не было ни гвоздя ни железной скобы, то все шло
гладко. Через шесть часов он завязал платок в узел, чтобы на
следующее утро спрятать щепки под кучами бумаги. За первые три
недели он окончил три доски, но добрался до слоя мрамора, который
в Венеции зовется «terrazzi marmorin». Такой пол распространен в
лучших домах Венеции, заменяя самый хороший паркет.
В отчаяньи он вспомнил рассказ Тита Ливия, как Ганнибал,
пробивавший путь через Альпы, вначале размягчал скалы уксусом, а
потом дробил их. Поэтому Казанова вылил в дыру фляжку крепкого
винного уксуса и покончил с мрамором, то ли от уксуса, то ли от

новой силы, с которой он острием задвижки крушил замазку между
кусками мрамора.
Однако в 1791 году Казанова написал графине Ламберг: «Читают
у Тита Ливия, что Ганнибал победил Альпы уксусом. Только слон
может сказать такую глупость. Тит Ливий? Ни в коей мере. Тит
Ливий не был дураком. Тит Ливий сказал aceta, то есть топором, а
не aceto, не винным уксусом».
Через четыре дня мозаика была разрушена. Под слоем камня
снова находилась доска. Она должна быть последней, или, если
считать от потолка, первой. Работать над ней было тяжело, так как
дыра была уже глубиной в локоть. Тысячу раз он молился. После
молитвы он становился сильнее.
25 мая в Венеции праздновали явление святого Марка в
символической форме крылатого льва в церкви дожей, праздник
продержался до конца девятнадцатого века.
В этот день Казанова лежал на животе нагим и истекающим потом
и работал, рядом стояла зажженная лампа. Вдруг с ужасом он услышал
задвижку первого коридора. Он погасил лампу, бросил пику в дыру,
туда же полетел платок со щепками, проворно подвинул кровать на
место, швырнув на нее мешок с соломой и матрас. Потом как мертвый
он упал на постель. Дверь открылась. Лоренцо почти наступил на
него; когда Казанова вскрикнул, Лоренцо сделал шаг назад и
сказал: «О боже, господин, я вам сочувствую, здесь можно
задохнуться, как в печке. Вставайте и благодарите господа, что он
дает вам сотоварища. Входите Ваше превосходительство!», сказал он
несчастному новому заключенному.
Тот в ужасе отступил при виде нагого человека, пока Казанова
впопыхах искал рубашку.
Новому показалось, что он попал в ад: «Где я? Великий Боже,
что за дыра! Жарища! Вонь! Кто там?»
Но едва разглядев, он воскликнул: «О! Это Казанова!»
Казанова сразу узнал аббата графа Томмазо Фенароли из Брешии,
любезного и богатого человека пятидесяти лет, любимца хорошего
общества. Он обнял Казанову, который сказал, что ожидал увидеть
здесь кого угодно, только не его, причем граф и Казанова
растроганно прослезились. Когда они остались одни, Казанова
сказал, что предложит ему свою постель в присутствии Лоренцо, но
он должен отклонить ее, а также не ждать, что камеру будут
убирать, он позже скажет ему о причине. Блохи, сверепствовавшие
ночью, принудили Казанову признаться, почему он не позволяет
убираться. Он все ему показал.
Какое тщеславие! Чтобы не быть принятым за грязнулю, он
бросает жизнь на кон и выдает тайну своей жизни и смерти.
Когда графа Фенароли через восемь дней освободили, они
поклялись в вечной дружбе. На следующий день Лоренцо произвел
расчет. Казанова получил четыре цехина, которые подарил жене
Лоренцо. 23 августа он увидел свою работу оконченной и назначил
побег на день святого Августина, на 27, потому что в этот день
собирался большой совет и в «буссоле» , в комнате, рядом с
которой он должен был прокрасться, чтобы спастись, не оставалось
никого.
Но днем 25 случилось нечто ужасное. Через сорок лет он дрожал
от одной мысли об этом. Он услышал шум задвижки, у него началось
столь сильное сердцебиение, что он подумал, что умирает. Он упал
на стул. Лоренцо сказал через глазок: «Поздравляю! Хорошая
новость!»
Он подумал, что освобожден, и уже боялся, что находка дыры в
полу вернет его назад. Лоренцо вошел и приказал идти за ним.
«Подождите, пока я оденусь.»
«Не надо! Вы только перейдете из этой гнусной камеры в
другую, где через два окна будете видеть пол-Венеции и сможете
ходить в полный рост».
Он чувствовал, что близок к обмороку: «Дайте мне уксусу и
скажите секретарю, что я благодарю трибунал за милость, но хочу
остаться в моей камере».
«Вы с ума сошли? Вас переводят из ада в рай, а вы
отказываетесь? Марш вперед! Я помогу перенести вещи и книги». Он
почувствовал себя легче, когда Лоренцо приказал сбиру перенести
кресло, где лежало его оружие.
Опираясь на Лоренцо, он прошел по двум коридорам и трем
лестницам в большой светлый зал, в левом конце его через
маленькую дверь в еще один коридор два фута шириной и двенадцать
футов длиной, где в углу была его новая камера. Зарешеченное
окошко смотрело на два других зарешеченных окна, освещавшие
коридор; через них он мог видеть Венецию до самого Лидо. Лоренцо
ушел, чтобы перенести вещи Казановы.
Как статуя сидел Казанова в своем кресле. Он не чувствовал
раскаянья, только сожаление от потерянных трудов и надежд. Он
считал это карой господней за то, что не убежал три дня назад.
Два сбира принесли его постель и ушли. Два часа они не
появлялись, хотя дверь новой камеры была открыта. Казанова
страдал от целой вереницы мыслей. Он страшился всего и
напрягался, чтобы достичь спокойствия духа, с которым можно было
вынести все. Кроме Свинцовых Крыш и Кватро, государственная
инквизиция владела еще девятнадцатью ужасными тюрьмами,
подземными камерами в том же Дворце Дожей для несчастных, которых
хотели приговорить к смерти, но не убивать. Их звали колодцами,
потому что в них на два фута стояла морская вода.
Наконец влетел Лоренцо, обезображенный яростью, он проклинал
всех святых и приказал Казанове немедленно выдать топор и другие
инструменты и назвать сбиров, которые ему тайно помогали.
Казанова хладнокровно ответил, что не знает, о чем говорит
Лоренцо. Басадона приказал обыскать его, но Казанова с
решительной миной встал, пригрозив сбирам и разделся догола:
«Делайте свою работу, но ко мне не прикасайтесь!»
Они обыскали его матрац, солому, сиденье кресла. «Вы не
хотите признаться, чем сделали дыру?»
«Если в моей камере дыра, то я признаюсь, что вы мне дали
инструменты, а я их вам вернул.»
Сбиры засмеялись. Басадона топал ногами, рвал на себе волосы
и как бешеный выбежал за дверь. Его люди принесли все вещи
Казановы, кроме лампы и куска мрамора. До того, как Лоренцо запер
камеру, он наглухо забил оба окна, так что воздух больше не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71