Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

старинного сорта, спавший с дочерьми и женами стражи, отец страны
в буквальном смысле слова.
В каждом городе первым делом Казанова шел в театр. Рядом с
так называемым хорошим обществом актрисы образовывали собственную
ассоциацию, как и ловцы удачи, профессиональные игроки, адепты
экзотических верований, розенкрейцеры, гороскописты, и другие
авантюристы. Они натягивали свою сеть над Европой, от Москвы до
Мадрида, от Лондона до Неаполя и Вены. Это был мир его детства.
Когда он лениво стучался в гримерные примадонн и примабалерин, он
совершал нечто вроде семейного визита.
В Штутгарте Казанова тоже сразу же пошел в оперу, дававшую
даровый концерт для публики, и аплодировал евнухам в присутствии
герцога, что противоречило нравам двора. Герцог позвал его в свою
ложу, и дал ему однако явное разрешение аплодировать. Офицеру
герцога, которого ему хотела представить «мадам» (фаворитка
Гардела), Казанова сказал в необдуманном капризе, что она его
кузина, «в Штутгарте я совершал лишь тяжелые глупости».
Она пригласила его к обеду, ее мать находила его шутки
неуместными, ее родители не желали быть комедиантами. Потом
Казанова спросил о ее сестре, которая была толстой слепой
нищенкой на одном из мостов Венеции. Когда он выходил из дома
Гарделы, портье объявил, что ему навсегда отказано от дома.
На другой день он завтракал у танцовщицы Билетти, подруги
австрийского посланника барона фон Ридта, и обещал дамам Тоскани
поездку в Людвигсбург.
Три офицера, с которыми он познакомился в кофейне, пригласили
его на партию в карты с исключительной итальянской красоткой. В
бедной комнате на третьем этаже уродливого дома он увидел обоих
племянниц Поччини, бесстыдно повисших у него на шее. Офицеры
начали оргию, ложный стыд помешал ему уйти. Подали дрянную еду,
он выпил два-три бокала венгерского вина. Играли в фараон.
Казанова не знал, что герцог Карл-Евгений имеет доход от игорных
банков своих офицеров, что над его армией издевается вся
Германия, особенно Фридрих Прусский, что каждый бюргер перед
часовым должен снимать шляпу.
Казанова проиграл пятьдесят-шестьдесят луидоров, сколько было
при нем. Его голова кружилась. Он чувствовал необычное опьянение.
Он хотел уйти, но был слишком слаб, он играл в долг, проигрывая и
проигрывая. К полуночи он проиграл сто тысяч франков под честное
слово. В гостиницу его несли в портшезе, хотя он не пил больше ни
капли. Ледюк сказал, что у него нет ни золотых часов, ни
табакерки.
Он отказался уплатить карточный долг, так как его заманили в
бордель и одурманили отравленным венгерским вином. Офицеры под
предлогом долга хотели отобрать все имущество: коляску, украшения
драгоценности, одежду, оружие — и требовали долгового
обязательства. Герцог не хотел ничего и слышать о нем, потому что
Казанова оскорбил его фаворитку. Казанова три дня проспал в доме
Билетти и австрийского посланника, чтобы избежать ареста.
Государственный министр фон Монмартен по поручению герцога
просил посланника, не давать Казанове приют.
На другое утро в комнату Казановы в гостинице пришел офицер,
отобрал шпагу, поставил часового перед комнатой, он оказался под
долговым арестом. Он был ошеломлен. Отравленный бокалом вина,
ограбленный, оболганный, под угрозой выплатить сто тысяч франков
и конфискации имущества, он находил утешение лишь у танцовщиц и
танцовщиков, посещавших его. У него было драгоценностей и камней
на сто тысяч франков, но он не хотел ими жертвовать. Адвокат,
которого он нанял, посоветовал сделку: можно привести свидетелей,
что он профессиональный игрок и затащил трех офицеров к своему
земляку Поччини. Тогда его вещи продадут с аукциона, потеря будет
выше чем сто тысяч франков, остаток уйдет на судебные издержки,
иначе эти офицеры для покрытия долга запишут его простым солдатом
в пресловутую армию. Казанова окаменел от страха и ярости. Он
даже не заметил когда адвокат ушел.
Он написал полицай-президенту и офицерам, что готов к сделке,
выиграл этим несколько дней и подготовил бегство со всем добром.
Было тяжело, но он был не под Свинцовыми Крышами Венеции. Оба
Тоскани, молодой Балетти и его жена, и танцор Билетти под своей
одеждой в следующие дни вынесли его одежду, содержимое его
шкатулок и его кофр. Ледюк напоил часового, стоявшего в передней
у Казановы, и незадолго до полуночи на несколько минут погасил
свечу. Казанова проскользнул мимо, сбежал по лестнице и пошел в
дом Билетти, примыкавший к городской стене. По веревке из окна
Билетти он спустился в ров за городской стеной, куда молодой
Билетти привел коляску. Слуга Билетти сидел там, как бы
снаряженный в поездку. Пока почтальон пил пиво, Казанова занял
место слуги. Возница ехал в через Тюбинген в Фюрстенберг, где
Казанова был в безопасности. Когда Ледюк, который из-за своего
хозяина на пару дней попал в тюрьму и был избит там, наконец
догнал его, Казанова распрощался с красивыми дочерьми хозяина, с
которыми он между тем развлекался, и уехал в Цюрих, где
остановился в гостинице «У леса».
Он убежал в Штутгарт 2 апреля 1760 года, в свой день
рождения. Ему было тридцать пять лет. Он снова убежал на
героически-трагический манер. На этот раз он бежал не от
инквизиции, а от кредиторов. Хотя это были всего лишь игорные
долги, но он сам был игроком и весьма просто загребал свои
большие и сверхбольшие выигрыши, даже когда они были достигнуты
далеко не безупречными средствами. Когда он проиграл, то завопил:
воры и негодяи, потому что его непорочного подпоили. Но какой из
людей не ведет временами двойную моральную бухгалтерию? У
Казановы была не двойная, а двадцатикратная моральная
бухгалтерия.
В цюрихской гостинице «У леса» , которая с 1612 года
принадлежала семейству Отт, ночевали Моцарт, Маттисон, Гете,
Йоханнес Мюллер, Калиостро, Луи Филипп, Луи Наполеон, царь

Александр I, кайзер Йозеф II, король Фридрих Вильгельм III,
Густав Адольф IV, мадам де Сталь, Шлегель, Фихте, Уланд, Виктор
Гюго, Александр Дюма, Карл Мария фон Вебер, Лист, Брамс, Ней,
Массена, Дюмурье и Казанова. Большинство имен хвастливо отмечено
на фронтоне здания, но не Казанова, который описал гостиницу и
сделал ее знаменитой. Но хозяева гостиниц и городов часто
неблагодарны.
Он словно упал с облаков. Он совсем не хотел ехать в
Швейцарию. Он предался тысячам раздумий о своем теперешнем
положении и о прошедшей жизни. Он виновен в собственном
несчастье. В последний миг он вытащил голову из силка. Он дрожал
от одного представления: он — рядовой солдат проклятого князька!
Как всегда в отвратительные моменты жизни, он принял
величественное моральное решение. Он не хочет подвергать себя и
свою жизнь произволу любой случайности. Он подвел баланс. У него
есть триста тысяч франков. Это кажется ему достаточным для начала
мирной жизни. Ему снилось ночью, что он гуляет в красивой
местности. Он проснулся разочарованным, торопливо оделся и вышел
предрассветной ранью из дома без завтрака. По красивой местности
меж высоких гор он вышел на плоскогорье, где слева увидел вдалеке
великолепную церковь. Он пошел туда, послушал последнюю мессу,
пообедал в полдень с аббатом, и узнал что является гостем
настоятеля аббатства Нашей Всеблагой Богородицы в Айнзидельне,
который одновременно был князем Священной Римской Империи.
Следуя издателю мемуаров Вильгельму фон Шютцу на сорок
километров от Цюриха до монастыря Айнзидельн Казанове требовалось
шесть часов. Это весьма изрядный марш, даже для такого атлета как
Казанова.
Густав Гугитц считает также сомнительным триста тысяч
франков, которые Казанова якобы имел по прибытии в Цюрих. Именно
он нашел в Дукском архиве Казановы следующую ломбардную
квитанцию — «Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что предъявителю
сего и восьмидесяти луидоров по указанию господина шевалье де
Сенгальта я отдам голубой, отделанный горностаем костюм с жилетом
белого шелка и штанами, далее жилет, сюртук и бархатные штаны
четырех цветов, меховую муфту, золотую зубочистку, две муслиновые
сорочки с кружевными манжетами, пару английских кружевных манжет,
кольцо с гербом, печатку с видом Геркулеса, еще с двумя
римлянами, еще одну с Гальбой, еще с двумя лицами и с двумя
головами, еще пол-магнита, маленькое золотое украшение, золоченый
брелок, изображающий две ноги, еще один с тремя башнями, флакон
из горного хрусталя с золотом и эмалью, бонбоньерку из горного
хрусталя, оправленную в золото, золоченую трость из букового
дерева, нож с золоченым и стальным клинками, аметистовую шпильку,
украшенную маленьким бриллиантом, золоченый штопор. Все эти вещи
находятся в моих руках. Написано в Цюрихе 24 апреля 1760 года. Й.
Эшер из Берга».
Гугитц думает, что Казанова хотел стать монахом в монастыре
Айнзидельне из бедности. Ф. Вальтер Ильгес утверждает, что
Казанова стал кочующим шпионом, который в это время был раскрыт в
Швейцарии и заложил одежду и драгоценности в ломбард, чтобы
вынырнуть в другом костюме и украшениях и не быть узнанным.
Потому в это же время он сменил имя Казанова, от которого
зависел, потому что под именем Джакомо Казановы он имел славу в
Европе, как жертва венецианской инквизиции и как вырвавшийся
из-под Свинцовых Крыш, на новое придуманное им имя шевалье де
Сенгальт, как следует из ломбардной квитанции, очевидно после
Сент-Галена и наверное под влиянием успешного прототипа в высшем
мошенничестве графа Сен-Жермена. Однако уважаемый швейцарский
патриций Луи де Муральт в двух письмах к Альбрехту фон Халлеру
называет его графом де Сен-Гальт, там же он сообщает фон Халлеру,
что по инициативе Казановы Халлер избран в члены римской академии
Аркадия, как до того сам Луи де Муральт. Казанова был ее членом
под аркадским именем Эуполемо Пантерено. Она была основана в 1690
году для развития поэзии.
За столом в монастыре Айнзидельне Казанова попросил
исповедаться у главного настоятеля Николаса Имфельда фон Сарпен.
Им овладел непостижимый каприз: он хочет стать монахом. Он
передал главному настоятелю письменное прошение.
«Это внезапное решение», пишет Казанова, «было моей причудой,
я думал следовать законам своей судьбы».
Казанова планировал вложить десять тысяч талеров в качестве
душевой ренты. В то время как он просил разрешения носить одеяние
святого Бенедикта, из страха позднейшего раскаянья он просил
десятилетнего послушничества и во всех формах говорил, что не
стремится ни к какому посту, ни к какому духовному сану, а только
к покою!
Настоятель отослал Казанову в своей коляске назад в Цюрих и
обещал через четырнадцать дней лично принести ему свой ответ в
Цюрих.
Когда Ледюк увидел своего господина он в голос рассмеялся.
Казанова заинтересовался причиной веселости слуги. Ледюк думал
что Казанова пустился в новую любовную авантюру и едва ли в
Швейцарии, так как его два дня не было в отеле.
В Цюрихе каждое утро Казанова три часа учил немецкий язык,
его учитель генуэзец Джустиниани, капуцин, был протестантом из
чистого отчаяния и жестоко поносил по-немецки и по-итальянски все
религиозные братства.
Впрочем, через двадцать пять лет Казанова тоже планировал
удалиться от шума мира, когда в шестьдесят лет в Вене он
отчаивался и в том и в этом
Учитель языка и взгляд иностранки покончили с набожными
намерениями Казановы!
За день до прибытия главного настоятеля, который должен был
принести свое решение, он в шесть вечера стоял у окна и смотрел
на мост Лиммат, как увидел коляску, заряженную четверкой лошадей,
проезжавшую быстрым ходом, где сидели четыре хорошо одетые дамы.
Одна, наряженная амазонкой, элегантная и красивая, понравилась
ему, это была молодая брюнетка с большими глазами и в шляпе
голубого атласа с серебряными кистями над ушами. Он далеко
наклонился из окна, она взглянула вверх и смотрела пол-минуты,
словно он ее позвал.
Он спустился по лестнице и увидел ее. Случайно она оглянулась

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

несравнимых мемуаров, под его именем появилось еще около тридцати
сочинений, среди них стихи, переводы, пьесы, памфлеты, статьи и
даже утопический роман об экспедиции внутрь Земли («Икосамерон»).
Правда: ничего достойного внимания рядом с вольтеровской
комической историей «Микромегас», рядом с песнями Макферсона,
боевыми памфлетами Пэйна или драмами Лессинга, но все-таки
выражение неординарной личности.
Воспоминания, к которым Г.Кестен относился конечно
литературно-критически и сосредоточенно, составляют неистощимый
резерв материала; автор дополнительно обращается к авторитетам и
комментаторам. Может не всегда броситься в глаза многим читателям
множество иностранных имен в книге (их список составляет более
700); с другой стороны, не надо преувеличивать ученые амбиции
составителя. В главном он придерживается монографии о Казанове
Густава Гугитца. Кроме того он использовал соответствующие
публикации Шарля Самарана, Жозефа Ле Граса, Эдуарда Майньяла,
Германа Лепера, Франца Вальтера Ильгеса, Норберта Мулена,
А.Компиньи де Бордеса и изданием «Женские письма Казанове».
Вместе около дюжины названий, делающих возможными углубление,
критику и написание аутентичного романа-биографии.
Кроме многочисленных попыток второсортной литературы Герман
Кестен поразительным образом не упоминает никаких поэтических
последователей. Например, когда он рассказывает шельмовские
проделки героя в цитадели и сказку о смертельной дуэли с
офицером, он мог бы сослаться на достойную внимания
фантастическую переработку этого мотива в опере о Казанове
Альберта Лортцинга. Для изображенной любви с дочерью священника
Христиной и свидания с субреткой и подругой детства Терезой Ланти
имеется полное настроения соответствие у Хуго фон Хофмансталя: в
комедии «Возвращение Христины» он запечатлевает соблазнителя
Флориндо, который сосватал невесту капитану корабля Томазо, а в
драматическом стихотворении «Авантюрист и певица» он изображает
свидание между бароном Вайденштамом (Казанова) и Витторией
(Тереза), причем возлюбленные под конец расстаются. Конечно,
последовательность сцен не следует там историческому «прототипу»,
поэт выбрал псевдонимы, изменил факты (например, он привел эту
пару в середине века в Венецию, а не как «на самом деле» в 1760
году во Флоренцию), но освежил атмосферу и добавил
естественности.
Можно назвать другие литературные сочинения, могущие
послужить читателю для дополнения и углубления портрета.
Например, знакомство с беллетристикой было бы полезным для
представления последней фазы.
На одной из страниц книги находится замечание о разрешении
вечному страннику после восемнадцатилетнего запрета вернуться на
родину. «14 сентября 1774 года он высадился в Венеции. На данном
столь интересном пункте прерываются мемуары Казановы в двенадцати
томах». Хотя жадный до знаний человек жил после этого еще
двадцать четыре года, Кестен посвятил этому сроку всего десять
страниц!
Конечно понятно, что писатель действует при этом обдуманно,
предлагая по возможности напряженные переломные эпизоды. Среди
девятнадцати глав биографии есть три наиболее обширные: о
любовной и пасторальной игре с двумя монахинями из монастыря
Анджело на Мурано, о заключении и побеге из тюремной одиночки под
крышей венецианского дворца дожей, и о последующей лотерее и
жизни миллионера Казановы в Париже и Амстердаме. Здесь Г.Кестен
уделяет пересказу событий за шесть лет с 1753 по 1759 годы целых
164 страницы, то есть более трети книги. Однако, когда полтора
десятка лет спустя иссяк источник мемуаров, очевидно иссяк и
интерес и искусство автора-рассказчика.
Именно об опыте стареющего авантюриста написаны (кроме
научной специальной литературы) по меньшей мере три
художественных произведения. Артур Шницлер в новелл «Возвращение
Казановы» ведет речь о последних месяцах его изгнания. Правда, он
«свободно относится» к точным обстоятельствам и перемешивает всю
хронологию. В то время, как герой женщин на самом деле безупречно
умеренно ждал в Триесте возврата, писатель изобретает ему «на
пятьдесят третьем году жизни» (то есть в 1778) остановку в
Мантуе, где он делает попытку завоевать образованную девушку
Марколину, будучи гостем сельского помещика (нехороший выбор
имени, так как Марколина в реальной истории Казановы играет роль
возлюбленной и сообщницы). Несмотря на это сочинение содержит
воспоминания о прожитых годах (о встречах с монархами Фридрихом и
Екатериной) и, вообще говоря, могло быть в действительности. Мы
сопереживаем пятидесятилетнему Казанове, который, хотя еще
влиятелен как игрок и «рассказчик своих приключений», но вряд ли
как мужчина и человек. Лишь переодетым и в темноте он решается
посетить перехитренный предмет желания, чье счастье он в конечном
счете разрушает убийством настоящего избранника на дуэли.
Великолепный литературно-психологический этюд об утонченном
отъявленном сладострастнике, но также об одиночестве и
вырождении, о боязни лишиться иллюзий, о завистливой полемике с
Вольтером и конечной службе шпионом инквизиции.
Другой портрет пожилого Казановы сотворил Луис Фюрнберг в
«Моцарт-новелле»; он следует при этом до некоторой степени фабуле
повести Мерике «Моцарт на пути в Прагу» и описывает вечеринку
художников за день до премьеры «Дон Жуана» 28 октября 1787 года.
Заимствуя идеи из книги А.Г.Мейснера «Картины рококо», он
изображает вероятный разговор между композитором, его
либреттистом да Понте и старым волокитой в салоне Душека и ночной
диспут между музыкантом и нашим шевалье о положении художника в
обществе. В связи с этим интересно, что исторический Казанова
предположительно корректировал либретто оперы о Дон Жуане и
ссылался на прямое соотношение (иронично обыгранное Фюрнбергом)
между мрачно-демоническим и веселым соблазнителем.
Заметным вкладом в житие венецианского обывателя является

эссе Стефана Цвейга, которому удались тончайшие объяснения,
свидетельствующие о знании души. Он осветил при этом «годы во
тьме» и осязаемо описал, как этот Хомо эротикус в «годах стыда»
превращается из «фаллического триумфатора» и самоусладителя в
паразита и вынюхивателя-шпиона; как забавляющийся, флиртующий
повеса внезапно начинает работать седым библиотекарем в богемском
замке Дукс и пишет мемуары ежедневно по тринадцать часов.
Биографическая попытка Цвейга о наивном «поэте» собственной жизни
конечно была известна Герману Кестену, так как он считал автора
своим «поэтическим» другом, но он ему не следует и, очевидно, не
вдохновлялся им.
Хотя настоящее жизнеописание бесспорно свидетельствует о
внутренней связи с художественной литературой о Казанове, книга
Кестена является образцовым сочинением, которое по существу
остается в силе несмотря на новые публикации. Для сравнения
сошлемся на монографии о Казанове Джеймса Ривза Чайльдса (1960),
Роберто Джервазо (1974) и Луиджи Бакколо (1979), которые пытаются
раскрыть исторический фон и дать доказательство, «что ни один из
образов мемуаров не является фантазией автора» (Чайльдс).
Соответственно, раскрываются псевдонимы, разыскиваются прообразы
и устанавливаются точные даты. Теперь многие подробности текста
Кестена можно уточнить, например, встреча авантюриста с
возлюбленной юности Люсией произошла не через 20, а через 16 лет,
константинопольский эпизод сократился с «нескольких месяцев» до
четырех недель, но речь идет о мелочах. Лишь одно важное
замечание в предисловии с тех пор устарело: то, что
«неиспорченный текст» энциклопедии соблазнителей «до сих пор не
опубликован». Полное издание французского оригинала «Истории моей
жизни» появилось, наконец, в 1960/62 годах; тогда же под
редакцией Гюнтера Альбрехта в издательстве «Густав Кипенхойер»
(Лейпциг) вышел немецкий перевод в двенадцати томах.
Вероятно, Герман Кестен ответил бы на вопрос о сути Казановы
в слишком традиционном смысле, если бы он позволил разрастись в
биографии «захватывающим дух» эротическим приключениям героя. Но
он плутовски поднял знаменитого бонвивана и соблазнителя в ранг
художника любви, юмориста и «благодетеля человечества», и дал
возможность к приятному разговору и чтению особого сорта в смысле
своего примечания: «Я верю в гуманность и считаю возможным, что
люди будут жить друг с другом в мире и цивилизованно».

Эберхард Хильшер

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

говорит и которые цитирует в тексте воспоминаний, он сохранил во
всех путешествиях и превратностях своей авантюрной жизни и
пользовался ими при написании мемуаров. В самом деле письма и
дневники вместе с заметками самого Казановы могли служить ему для
воспоминаний. В его обширном наследии в Дуксе можно найти
многочисленные письма к нему и много черновиков писем Казановы,
среди них сорок два письма его невесты Манон Балетти, тридцать
три письма графини Сесиль Роггендорф, его «последней любви»,
письма швеи Франчески Бусчини, его последней венецианской
подруги, письма рекомендательные, например, письмо кардинала
Альбани папскому нунцию в Вене или письмо банкира Боно из Лиона,
дружеские письма, манускрипты, документы и пр.
Создатели мемуаров во все времена имеют простодушную привычку
хранить даже компрометирующие их письма многолетней давности,
чтобы цитировать их страницами в написанных воспоминаниях. Авторы
придуманных воспоминаний цитируют придуманные письма. Однако,
именно те письма, которые Казанова приводит в своих
воспоминаниях, почти все утеряны.
Нанетта сказала другу Анджелы, что нет в мире ничего, чего бы
она не сделала для своей подруги. Скоро она это доказала.
По праздникам Анджела обедала за столом у тети Орио и спала в
постели с сестрами. По совету Нанетты Джакомо подействовал на
своего покровителя Малипьеро, чтобы старая благородная
шестидесятилетняя тетя Орио была внесена в список благородных
вдов, получающих пособие. Ее давний обожатель прокуратор Роса
провел в ожидании долгие годы, чтобы после смерти своей жены
взять в жены тетю Орио.
Когда Джакомо передал тете послание Малипьеро, Нанетта сунула
ему записку, что он должен прийти после ужина, она посветит ему
на лестнице, прямо с улицы он должен тихо проскользнуть на третий
этаж в комнату девушек и, когда господин Роса уйдет, а тетя
направится в постель, придут три девушки и Джакомо всю ночь
сможет говорить со свей Анджелой…
Когда наконец три девушки пришли, Анджела села с ним на софу.
Добиваясь поцелуя, два часа он проговорил напрасно. Он не мог
уйти среди ночи, ключ от двери был у тети, а она открывала только
к ранней мессе. После полуночи погасла последняя свеча. Как
только он попытался обнять Анджелу, она ускользнула. На ощупь в
темноте он находил только Мартину или Нанетту. В изнеможении он
рухнул на софу, рыдая от ярости, умоляя, проклиная, притворяясь
что под утро убьет Анджелу и, когда тетя открыла входную дверь,
он наконец ушел.
Днем он откровенно рассказал о своем неудачном приключении
сенатору Малипьеро. Обманутые любовники, семидесятишестилетний и
шестнадцатилетний, утешали друг друга подходящими к случаю
максимами Цицерона и Эпикура.
Чтобы забыть Анджелу, Казанова уехал в Падую и, как он
сообщает, сделал докторскую работу в двух областях права: по
гражданскому праву на тему «De testamentis» («О завещаниях»), и
по каноническому праву на курьезную тему «Могут ли евреи строить
новые синагоги?» Казанова не сообщает выступал ли он за
религиозную свободу и почему он вообще проявляет так много
интереса к евреям.
Из архива падуанского университета неопровержимо следует, что
действительно Казанова на двенадцатом году жизни был записан на
юридический факультет и жил у священника Гоцци. Главное же, что
сообщает Казанова в мемуарах, то есть его юридические штудии,
многими критиками ставятся под сомнение. Утеря экзаменационных
листов Венецианской коллегии юристов в Падуе за годы с 1742 по
1744 делает невозможным точное документальное доказательство его
юридического докторского экзамена.
Когда он вернулся в Венецию, Нанетта в доме тети Орио
передала ему записочку Анджелы, что он не должен печалиться и
может провести с ними вторую ночь. Нанетта просила, чтобы он
обязательно пришел. Он пришел отомстить ханжески стыдливой
Анджеле соей полной холодностью. Как и в первый раз он
проскользнул в спальню, но нашел там лишь двух сестер. Анджела
его одурачила?
Он опять был заперт на всю ночь. Сестры предлагали ему их
широкую постель, а сами хотели устроиться на канапе в соседней
комнате. Это предложение затрагивало его честь. Вместо этого он
достал из карманов плаща копченый язык и две фляжки кипрского
вина. Сестры принесли хлеба, воды и пармезана, и все вместе
поели. Вино кружило им головы. Они смеялись все дольше. Он сел
меж ними на софу, жал их руки. Постепенно впал в меланхолию и
спросил, как они смотрят на манеры Анджелы.
Сестры со слезами на глазах говорили о его любовных мучениях.
Он просил их видеть в нем брата и обменяться с ним братским
поцелуем. Они не могли отказать в такой малости, но ощутили
больше, чем ожидали. Пораженные смотрели они друг на друга с
внезапно посерьезневшими лицами.
В это мгновение Джакомо понял, что страстно любит обоих
сестер. Разве они не прелестнее Анджелы? И Нанетта тотчас
процитировала Ариосто. Но обе девушки были невинны и принадлежали
знати. Казанова, который знал, что можно, а что нельзя, был
вначале в сомнении, подарившем ему некое моральное удовольствие.
Он не хотел упустить случай, давший ему в руки двух девушек.
Но он не был столь суетен, чтобы воображать, что девушки,
разгоряченные кипрским вином и поцелуями, любят его. За долгую
ночь искусными приемами он мог бы соблазнить невинных девушек к
определенным далеко идущим любезностям. Это умозаключение
напугало его. Он хотел дать себе слово, что при всех
обстоятельствах сохранит их невинность. Его целомудренные
намерения растрогали его. Целый час он говорил, что Анджела не
любит его. «Но она любит тебя», сказала наивная Мартина, «когда
она лежала с нами в постели и обнимала меня, она пылко шептала:
«Мой маленький аббат!»»

Покраснев и смеясь, Нанетта прижала руку ко рту Мартины.
Мартина оправдывалась, что ведь они заключили братский союз, а
Джакомо достаточно умен, чтобы не знать, чем занимаются девушки
вместе в постели. Эти невинные признания возбудили Джакомо.
Нанетта тоже играла мужа Анджелы? Мартина ответила, что Анджела
играла мужа Нанетты. Что говорила Нанетта в постели? Нанетта
быстро крикнула: «Этого никто не узнает!»
«Ты любишь кого-нибудь?», спросил Джакомо и внезапно
утвердился в подозрении, что Нанетта соперница Анджелы и любит
его. Неужели он всю ночь должен провести «бесполезно»?
Тотчас он начал зевать, словно сраженный усталостью. Девушки
снова предложили ему свою постель, канапе слишком плохо для него.
Мартина предложила, чтобы все трое спали в постели одетыми.
Одетым он спать не любит! И его честь требует, чтобы все трое
спали в постели раздевшись. Любое недоверие обижает его. И разве
их не двое против одного? И разве они не видят, что он смертельно
устал?
Наконец сестры пообещали лечь в постель раздетыми, когда он
уже заснет. Тогда он повернулся к ним спиной, торопливо разделся,
лег в постель, притворясь будто засыпает, и в самом деле заснул.
Он проснулся, когда девушки легли, перевернулся на другой бок
и притворялся спящим, пока они не заснули или не сделали вид что
заснули.
Девушки потушили свет. Когда он осторожно повернулся к
лежащей справа, то не знал, была ли это Нанетта или Мартина.
Тщательно избегал он малейшего намека на насилие. С дружеской
заботой о девичьей стыдливости он осторожно зашел так далеко, что
она отдалась ему без сопротивления и в конце концов предоставила
ему свободу действий, как будто во сне. Как продолжает Казанова,
скоро подействовала природа и помогла ему. Уже без сомнений,
хранить ли ему девственную невинность, он достиг цели своей
мечты.
Старый Казанова довольно спокойно замечает по этому случаю,
что тогда он впервые овладевал молодой невинной девушкой, и что
только пустые предрассудки заставляют нас преувеличивать ценность
девственности.
Тогда он с восторгом впервые завершил акт любви.
Без малейшей потери времени он со свежей энергией обратил
свои чувства и усилия на девушку по другую сторону, которая тихо
спала, лежа на спине. С чрезвычайной заботливостью стараясь не
разбудить ее, он придвигался к ней гибко и настойчиво и нежно
поглаживал, чтобы подольстить ее чувствам, и понял, что она
замерла в ожидании.
Наконец, ему показалось, что почва подготовлена. Он завершил
объятие. В одно мгновение добрая девушка пробудилась ото сна,
пылко обняла и поцеловала его, и разделила его экстаз, пока их
«души», как говорит Казанова, «не растаяли в сладострастии».
По пылкости он узнал Нанетту и назвал ее по имени. Она
откликнулась, что она (и Мартина) будут счастливы, лишь бы он
оставался верным! (Ей? Мартине? Обоим?)
Они зажгли свечу и все трое насладились своим видом. Смеясь,
они умылись. Новый жар погнал его в объятия Нанетты. Мартина
светила им свечой. Потом они поклялись в вечной дружбе и доели
остаток копченого языка.
В следующий раз Нанетта тайком достала ему восковый оттиск
входного ключа, чтобы с помощью копии он мог приходить к ним по
желанию. Она написала, что Анджела ночевала у них, все разгадала,
и, оскорбленная, поклялась никогда не приходить. Сестер это не
тронуло. Счастливый случай, пренебрежительно говорит Казанова,
через пару дней освободил их от Анджелы, когда ее отец, художник
по фрескам, увез ее в Виченцу.
Итак, могущественный впоследствии соблазнитель Казанова был
впервые соблазнен девочками, и первых женщин, отдавшихся ему, он
познал анонимно, в темноте, одну за другой.
Казанова, приверженец группового соблазнения, часто соблазнял
одновременно сестер или подруг. В своих воспоминаниях, подлинной
энциклопедии соблазнителей, он ясно учит, что двух женщин вместе
легче соблазнить, чем одну. Одна освобождает другую от стыда и
соперничает с другой, из ревности или в насмешку. Двоим легче
пренебречь опасностью и неосторожно достичь пункта, где более
стыдно отступать, чем двигаться дальше, и порыв становится
сильнее, чем стыд.
На пасху он приехал в имение под Пасеано и узнал от плачущих
родителей Люсии, что незадолго до того она исчезла со скороходом
графа, парнем по имени л’Эгле.
Пораженный, ушел он в ближний лес и оплакивал себя целый час,
цитируя при этом подходящее место из «Неистового Роланда»
Ариосто, и был особенно безутешен тем, что несчастная девушка
вероятно ненавидит его и проклинает как первого виновника своих
несчастий; если б он не раздразнил ее, ее возможно не соблазнил
бы л’Эгле.
Поэтому он решил отныне не щадить невинность девушек. К
старости он понял, что «эта новая система впоследствии часто
заводила его слишком далеко».
Его боль была так велика, сообщает он, что оставалось либо
убежать, либо оглушить себя; поэтому за столом он с намеренно
бешеной веселостью влюбился в прелестную девятнадцатилетнюю
крестную дочь графа, которая, хотя и была замужем за
богачем-арендатором, ревновала к своей сестре, знала множество
пословиц, и уверяла Казанову, что никогда не совершит смертный
грех внебрачного прелюбодеяния с аббатом.
Казанова напрасно осаждал ее четырнадцать дней, до тех пор
пока на Вознесение целое общество не выехало на природу к
знаменитой поэтессе Луизе Бергали, дочери венецианского сапожника
и супруги литератора графа Гаспаро Гоцци, который был на десять
лет младше ее. Когда вечером возвращались домой, Казанова
устроил, что молодая арендаторша села в его двухместную коляску и
приказал кучеру ехать дальней дорогой через лес.
Через полчаса поднялась гроза и испуганная арендаторша
попросила вернуться, но обратно было далеко и кучер продолжал
путь. Под гром и молнии дождь полил потоками и молодая женщина
вскрикивала от страха. Казанова снял плащ, чтобы прикрыть ее
ноги, молния ударила в ста шагах от них, лошади встали на дыбы,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чувственностью, тот соединяет воедино множество жизненных путей.
Но при всем многообразии возможностей и преднамеренных сдвижках
всегда остается истинным полнота жизни этого индивидуума, его
колоссальное чувство жизни, интенсивность его радости бытия и
ощущения счастья, которые собственно и делают людей и писателей
единственными в своем роде.
Что говорили о герцоге Орлеанском, регенте при Людовике XV,
подходит и Казанове: его жизнь была непрестанным упоением,
прерываемым учеными штудиями и интенсивной духовной жизнью.
Поэтому его жизнь выглядит так, как он ее изобразил. Он видел
цель бытия в успехах и наслаждениях, в соединении оргии и духа,
тихих занятий и буйного сладострастия. Его безнравственность и
его интеллект равным образом годились для страсти. Враг
революции, он был одним из типов, которые ее подготовили. Он
писал: «Единственная система, которую я имею, состоит в том,
чтобы заставить меня шевелиться. Мои окольные пути, вероятно,
научат вдумчивого читателя, как можно парить над пропастью. Это
зависит лишь от наличия мужества.»
Казанова был в прекраснейшем возрасте, когда впервые приехал
в Париж. Париж был столицей мира. Людовик XV (Многолюбимый),
правнук и наследник Людовика XIV (Великого), думал, как и его
прадед, что он наместник бога на земле, абсолютный монарх,
который говорит: «Cela durera bien autant que moi» (Пока я есть,
все будет точно таким же.) Когда он умер, радость народа была
безграничной.
Людовик XV в тяжелые моменты всегда прибегал к решительным
мерам. Его девизом было: кто не отваживается, тот не выигрывает.
У него, как и его прадеда Людовика XIV, было честолюбие играть
первую роль среди королей Европы. Он думал, что французскому
королю милостью Господа проститься все, лишь бы он защищал и
приумножал католическую церковь. Среди его многочисленных
возлюбленных выделялись Помпадур и, на двадцать лет моложе,
Дюбарри. Парижанка Помпадур была только на одиннадцать лет моложе
его и умерла за десять дней до него, оставив ему долги Семилетней
войны и расцвет литературы.
Личные и общественные пороки короля Людовика XV, его
абсолютизм в политике, религии и экономике, многочисленные войны,
которые он проиграл из-за ложной внешней политики, потеря Канады
и Индий после Семилетней войны, сделали политические и социальные
реформы требованием дня. Философы критиковали злоупотребления
старого режима, социальные преимущества привилегированных
сословий, духовного и дворянского, которые не исполняли
соответствующей службы. Кроме философии расцвели также музыка,
живопись, литература.
Правили дамы, а с ними сентиментальность, la sensibilite,
которая нашла свое сильнейшее выражение в 1761 году в «Новой
Элоизе» Руссо.
Монтескье писал: «Ни при дворе, ни в городе или провинции не
существует дела, которое не держала бы в руках женщина.»
Кребийон-сын писал (в «La Nuit et le Moment»: «Ночь и
мгновение»): «Никогда не были женщины столь непритворны в
обществе, никогда столь мало не играли в добродетель. Можно
нравиться, можно обниматься. И если наскучили друг другу, то
расставались со столь же малыми церемониями. И обнимались заново
с той же живостью, что и в первый раз, и опять расставались не
ссорясь.»
В такой Париж приехал Казанова. Он плыл в золотом, продажном
потоке и оставался критичным республиканцем из Венеции. Но в
Париже он принял меру большого света. Эта мера ему подходила. Он
приехал в Париж как плут, а покинул его как сноб.
Балетти и Казанова встретились в Турине, где впервые увидели
вблизи короля (короля Сардинии, герцога Савойского) и были
удивлены, что король был сутулый и имел самый обыкновенный вид. В
театре танцевала Жоффруа, о которой Казанова сообщает, не
объясняя когда, где и как, что мадам стала его сотой метрессой.
За пять дней они добрались до в Лиона, где Казанова встретил
знаменитую куртизанку Анчилью и стал вольным каменщиком.
Ложи вольных каменщиком, вероятно последний настоящий
мистический союз Европы, происходили из средневековых цехов
строителей соборов, и объединяли людей без различия религии,
расы, сословия или государственной принадлежности, которые
называли себя братьями и с помощью достойных ритуальных деяний
стремились достичь духовного углубления, нравственного
благородства и истинной человечности. Они делились друг с другом
таинствами, секретными ритуалами и обычаями, словами и знаками. В
реликвиях вольных каменщиков узнают ритуалы рождения и
плодородия, культ умирающего и воскресающего бога, стремление к
мистическому соединению с высшим существом. В восемнадцатом
столетии они удовлетворяли глубокую потребность в гуманности,
терпимости, всемирного братства, но также и в протекции,
тщеславии, таинственности.
Император Франц и король Фридрих II Прусский, Вольтер и лорд
Честерфилд, Гайдн и Моцарт, Лессинг и Гете были вольными
каменщиками, как многие друзья Казановы, как князь де Линь, граф
Ламберг и Опиц.
От «Волшебной флейты» Моцарта и Шикандера и стихов каменщиков
Гете, до «Эрнст и Фальк. Разговоры с вольным каменщиком»
Лессинга, о вольных каменщиках было опубликовано много
глубокомысленного и еще больше вздорного. Их обвиняют во
Французской и в других революциях. Они хотели завершить
воспитание человечества. Их упрекают в замышлении заговоров и
организации покушений. Впрочем, вольные каменщики действительно
сильнейшим образом поддерживали один другого.
Казанова был введен в ложу господином, с которым познакомился
у коменданта Лиона генерал-лейтенанта маркиза де Рошбарона, брата
кардинала де Ларошфуко. Смеясь, говорит он о выдуманных пустяках
масонства. Он стал в Париже братом и мастером, а позднее, как он

говорит, достиг еще большей степени посвящения. Каждому молодому
человеку хорошего рода, который, путешествуя, хочет узнать мир,
Казанова советует стать вольным каменщиком. Но он должен хорошо
выбрать ложу.
По этому случаю Казанова цитирует из Плутарха историю
Алкивиада, который был приговорен к смерти и конфискации
имущества за то, что в своем доме с Политианом и Теодором
высмеивал Великие Мистерии. Его должны были проклясть жрецы и
жрицы, но одна жрица сорвала это, заявив: я жрица, чтобы
благословлять, а не проклинать.
Казанова жалуется также на «космополитов», «временщиков», для
которых нет ничего святого, все они рассматривают как
незначительное и безрезультатное. Он высказывает обычные
моральные жалобы каждого поколения, которое слабости человечества
приписывают собственному времени.
После возвращения в Венецию Казанова тоже посещал ложи и даже
вербовал на родине новообращенных. Масонство было одной из причин
его ареста государственной инквизицией. После побега он выступал
в Париже в роли масонского мученика.
Многие исследователи Казановы, например Жозеф Ле Грас,
выдвигают гипотезу, что Казанова был агентом Великой Ложи, он
должен был поддерживать международные связи лож, передавать
тайные приказы, составлять собрания, организовывать пропаганду и
защищать тайный союз. Однако власти повсюду уже поднимались
против франкмасонов, хотя многие властвующие сами были вольными
каменщиками. Еще в 1737 году Флери, министр Людовика XV, запретил
собрания масонские собрания. В 1738 году папа Клеменс XII буллой
in eminenti исключил вольных каменщиков из церкви. Во всех
странах масоны усиленно преследовались. Были путешествующие
шпионы лож и против лож.
Ле Грас убежден, что с 1760 года Казанова становится
путешествующим агентом вольных каменщиков, ведь именно после
этого начинаются долгие необъясняемые и ничем другим необъяснимые
неожиданные путешествия Казановы; причины, которые он выдвигает
для поездок, совершенно неопределенны. Со дня на день он
отказывается от планов, любовных приключений, мест пребываний,
когда новый приказ Великой Ложи посылает его в другое место с
новым заданием. С 1760 года деньги тоже перестают играть
какую-либо роль для Казановы, и он расходует большие суммы, никак
не объясняя их происхождение. Он путешествует и одевается с
роскошью, дает великолепные обеды и состязается в расточительстве
с князьями. Игра, аферы, даже выручка от маркизы д’Урфе не дают
достаточного объяснения для таких трат. В отличие от более
раннего времени, с 1760 года он также не упоминает больше вольных
каменщиков. Вероятно, как агент он получал от ложи очень большие
суммы, и может быть ошибался в доверенный ему средствах; поэтому
случилось, что когда он впал в бедность, ложи в свою очередь
совершенно перестали помогать ему.
Казанова и Балетти за пять дней со спешной почтой доехали от
Лиона до Парижа; Казанова считал эту чудовищную скорость опасной
для жизни и был измучен морской болезнью. Он восхищался во
Франции всем: улицами, манерами, официантами и кухней — Франция
была родиной иностранцев.
За две мили до Парижа их встретила мать Балетти, знаменитая
Сильвия, и пригласила Казанову на обед.
С помощью своего друга Балетти с первого шага в Париже он, со
своей склонностью к литераторам и гетерам, был в веселом и
остроумном мире итальянских комедиантов. Через дочь комедиантов
он попадает в общество графов, маркиз, герцогиней, он попадает ко
двору и мадам Помпадур.
В 1680 году итальянские комедианты располагались в Отель де
Бургонь, ставшим знаменитым после Мольера. В конце столетия они
уехали, но в 1716 году герцог Орлеанский дал актеру Риккобони,
известному в Италии под именем Лелио, поручение составить новую
труппу. Лелио и его зять Марио Балетти играли любовников, их
жены, Фламиния, которая была также известным автором комедий, и
Сильвия — любовниц. В 1723 году они получили титул «comediens
ordinaires du roi» (обычная комедия короля). С 1750 года в Париже
расцвела Комеди Итальен; они играли все что угодно: итальянские и
французские комедии, особенно Мариво и Гольдони, трагедии, оперы,
пародии, зингшпили, пантомимы, дивертисменты, парады, балеты.
На узкой улице Моконсиль едва могли разминуться кареты.
Кучера выкрикивали имена благородных хозяев. Балетти жили рядом с
театром, Казанова в Отель де Бургонь.
Зал, где играли, был узок, задымлен, полон шума. Молодые люди
из публики и из актеров устраивали массу безобразий. По
четвергам, в их премьерный день, было так битком набито, что
карманники пачками крали часы и табакерки. Сильвия сверкала в
комедиях своего друга Мариво, который из-за нее предпочитал
Комеди Итальен вместо Театр Франсе. Она была идолом Парижа.
Казанова, который стал добрым другом всего семейства, кроме
Фламинии, выписывает в воспоминаниях восторженный портрет
Сильвии, которая в сорок девять лет стояла на вершине своей
славы. На ее лице не было ни одной особенно красивой черты,
говорит он, но нечто неописуемо интересное хватало вас с первого
взгляда. У нее был ум, элегантная фигура, любезные манеры. Каждый
чувствовал ее неотразимое притяжение, говорит Казанова, и любил
ее.
Ее поведение было безупречно. У нее были друзья, но не было
любовников. Ее соратницы осмеивали такую добрую славу, но это
выглядело жалко. Дамы высшего ранга были ее подругами. Она не
освистывалась капризным партером Парижа.
За два года до ее смерти от свинки Казанова видел ее в роли
Марианны из пьесы Мариво; несмотря на возраст и болезни Сильвия в
пятьдесят шесть лет создавала полную иллюзию юной девушки. Она
умерла на руках дочери Манон, на глазах Казановы; за пять минут
до кончины она дала ей последние советы.
Этот гимн буржуазной добродетели актрисы в стиле Ричардсона,
Дидро или Лессинга весьма редок у Казановы, художника
сладострастия и убийцы невинности. Он ценит мать своей невесты
Манон? Или свою возлюбленную, если верить рапортам парижского
полицейского комиссара Мезнье? Там написано: «Девица Сильвия
живет с Казановой, итальянцем, о котором говорят, что он сын

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

проходил. Лоренцо не догадался перевернуть кресло, где он мог бы
найти пику.
На следующий день Лоренцо принес тухлую воду, увядший салат,
вонючую телятину. Он не позволял убираться, не открывал окна,
сбир должен был простукивать палкой стены и пол, особенно под
кроватью.
Казанова при этом стоял с каменным лицом игрока. Ему
бросилось в глаза, что сбир не стучал в потолок. Этим путем я
тоже могу убежать!, сказал себе Казанова. Ему пришлось дожидаться
условий, которые он не мог создать сам.
Это были страшные дни. Он не мог не думать, что все потеряно.
Допекала жара. Пот и голод ослабляли его тем более, что он не мог
ни читать, ни прогуливаться. На третий день он потребовал бумагу
и свинцовую палочку, чтобы написать секретарю. Лоренцо лишь
засмеялся над этой угрозой.
Казанова уже думал, что все случилось по приказу секретаря,
которому Лоренцо послал рапорт. Он переходил от терпения к
отчаянью. Он скоро умрет от истощения. На восьмой день его обуяла
ярость. Громовым голосом он перед сбирами назвал Лоренцо палачом
и велел принести расчет своим деньгам. Лоренцо обещал
рассчитаться на следующий день.
Ярость Казановы стихла, когда на другой день Лоренцо принес
корзинку с лимонами, которые прислал Брагадино, флягу хорошей
воды, аппетитно зажаренного цыпленка, и кроме того велел открыть
оба окна. В расчете Казанова глянул лишь на конечную сумму и
попросил остаток денег подарить жене Лоренцо, оставив цехин для
сбиров, благодаривших его за это.
Когда Лоренцо остался с ним наедине, он спросил, кто дал ему
материал для лампы.
«Вы дали мне все своими руками: масло, кремень, серу;
остальное у меня было».
«А инструменты для дыры?»
«Я все получил от вас!»
«Безжалостное небо! Разве я вам дал топор?»
«Все это я объясню секретарю».
«Молчите: я бедняк и у меня дети». Он держал голову обеими
руками. В интересах Лоренцо, Казанова решил молчать.
Казанова велел купить сочинения драматурга Маффеи. Тюремщик
жалел деньги. «Почему вам нужны новые книги?»
«Старые я уже прочитал».
«Я возьму для вас книги взаймы у тех, кто заключен здесь,
если вы дадите им свои».
Казанова дал ему «Рационариум» французского иезуита Пето.
Через четыре минуты Лоренцо принес ему первый том Христиана
Вольфа ученика Лейбница и просветителя. Больше, чем книге,
радовался Казанова возможности связи с другими заключенными, имея
целью возможный побег. С удовольствием прочитал он на одном листе
книги цитату в шесть стихов из сочинения Сенеки: «Calamitosus est
animus futuri anxins». Несчастлив тот, кто волнуется перед
будущим. Тотчас он сочинил шесть стихов и приписал их снизу. Он
отращивал ноготь на мизинце, чтоб чистить им уши. Ноготь вырос
очень длинным. Он заострил его и сделал из него перо. Чернилами
служил сок тутовника. В уголке книги он записал список своих
книг. В большинстве своем книги в Италии были переплетены в
пергамент, за корешком получался кармашек. На первой странице он
написал: «latet» (здесь спрятано). На следующее утро он попросил
у Лоренцо другую книгу. Через минуту он получил второй том
Вольфа. Едва открыв книгу, он нашел лист с латинской надписью:
«Мы двое в одной камере. Нас радует, что жадность Лоренцо дала
нам эту неожиданную привелегию. Я — Марио Бальби, венецианский
нобиль и член монашеского ордена; мой товарищ — граф Андреа
Аскино из Удино. Все наши книги, список которых вы найдете на
корешке, находятся в вашем распоряжении».
У обоих была одна и та же мысль. Казанова прочитал каталог,
написал, кто он, как его арестовали, что он ничего не знает о
причинах ареста и надеется на скорое освобождение. На это Бальби
написал письмо на шестнадцати страницах. Граф Аскино не писал.
Марио Бальби, дважды упомянутый в списках инквизиции, родился
в Венеции в 1719 году и арестован 5 ноября 1754 в монастыре
Падри-делла-Салюте, вначале помещен в Камеротти, позднее
переведен под Свинцовые Крыши.
Андреа Аскино, канцлер Удине в Фриауле был в 1753 году
приговорен к пожизненному заключению. Он был обвинен в разжигании
противоречий между обоими общественными корпорациями города Удине
— парламентом и крестьянами, причем он поддерживал партию
крестьян. Аскино, который так проникновенно отговаривал Казанову
от побега, сам сбежал среди белого дня 30 января 1762 года с
шестнадцатью товарищами, среди которых был красивый парикмахер и
соблазнитель графини Марчезини. Пытались заново арестовать графа
в Пьяченце, но безуспешно, и он остался на свободе.
Бальби был арестован после того, как заслужил благосклонность
трех молодых женщин, которым сделал по ребенку, по дружески
окрестив детей своим именем. В первый раз он отделался порицанием
от своего приора, во второй раз ему грозило тяжелое наказание, в
третий раз его заключили в тюрьму. Отец-настоятель ежедневно
приносил ему обед. Бальби называл трибунал и приора тиранами; они
не являются авторитетами для его совести, он убежден, что эти три
ребенка были от него, и как честный человек не мог лишить их
преимуществ своего имени. Кроме того, хотя они могут осуждать его
отцовство, голос природы говорит в нем в пользу невинных
созданий. Он закончил свои объяснения так: «Нет опасности, что
мой приор совершит ту же ошибку; его благоволие достойно его
учеников».
После этого он описал Казанове, что без семидесятилетнего
графа Аскино, у которого есть деньги и книги, он чувствовал себя
гораздо хуже, и описал на двух страницах комические выходки
графа. В обложке книги Казанова нашел свинцовый карандаш и

бумагу, так что теперь мог писать по своему желанию.
Бальби описал ему истории всех теперешних заключенных и
признался, что сбир Никколо покупает ему все необходимое и
рассказывает все про других заключенных, поэтому Бальби знает уже
все о дыре в полу первой камеры Казановы. Лоренцо понадобилось
два часа, чтобы устранить пролом. Он запретил повару, ключнику и
всем вахтерам под страхом смерти выдавать тайну. Никколо сказал,
что через день Казанова бежал бы, а Лоренцо был бы повешен,
потому что, несмотря на свое мнимое изумление, все инструменты он
принес сам. Никколо рассказал также, что господин де Брагадино
обещал Лоренцо тысячу цехинов, если он поможет бежать Казанове,
но Лоренцо обольщался надеждой получить награду ничего не делая,
он намеревался с помощью жены добиться у государственного
инквизитора Диедо освобождения Казановы. Ни один сбир не решался
заговорить об этом из страха быть уволенным.
Всю надежду Казанова перенес на Бальби, но внезапно
почувствовал подозрение, что вся переписка лишь уловка Лоренцо,
рассчитывавшего таким образом найти инструменты Казановы. Поэтому
он написал Бальби, что из оружия у него есть крепкий нож
спрятанный в оконном карнизе. Через три дня он успокоился;
Лоренцо ничего не узнал о карнизе. Казанова мог с помощью Бальби
убежать через потолок. Он мог также полностью довериться Бальби и
передать ему свое оружие. Это было очень тяжело.
Он спросил Бальби, хочет ли он такой ценой стать свободным.
Бальби ответил, что он и граф ради свободы готовы на все,
заполнил однако четыре страницы основательными соображениями, как
невозможен этот прорыв. Казанова дал ему слово чести, что он
станет свободным, если строго выполнит все его указания. У него
есть пика двадцати дюймов длиной. Ею Бальби должен вначале
продолбить потолок своей камеры, потом — стену между своей
камерой и камерой Казановы, а когда он достигнет этого, они
помогут друг другу проломиться через дыру в потолке. Судя по
этому описанию камера Казановы находилась рядом с камерой Бальби.
«После этого Ваша задача будет закончена, а моя начнется: я
освобожу вас и графа Аскино».
Бальби спросил, что произойдет, когда они залезут на чердак?
Казанова коротко ответил, что его план готов. Бальби должен
оставить всякие сомнения. Не сможет ли он припрятать пику? Кроме
того, он должен купить сорок больших картин на священные темы и
завесить ими всю камеру. Этим они не разбудят у Лоренцо никакого
подозрения и загородят дыру в потолке. Бальби надо управиться за
пару дней. Лоренцо конечно не сможет увидеть утром дыру в
потолке. Казанова не может начать эту работу в своей камере, так
как он уже на подозрении у Лоренцо.
Наконец к нему пришла еще одна идея. Лоренцо мог бы купить
ему библию ин фолио, которая должна подойти. Это была Вульгата,
перевод Септуагинты, сделанный святым Иеронимом, очень большая
книга, напечатанная в Венеции. В переплете он хотел спрятать
пику. Но пика была на два дюйма длиннее библии. Тогда Казанова
решил, что 29 сентября в день святого Михаила он пошлет макароны
и сыр господину, который был столь любезен дать ему пользоваться
своими книгами. Он сказал Лоренцо, что сам хочет изготовить
большое блюдо макарон. Лоренцо сказал: если господин хочет читать
книгу, это будет стоить три цехина. Об этом Бальби и Казанова уже
договорились. Казанова взял у Лоренцо самое большое блюдо,
завернул свою пику в бумагу, вставил ее в корешок большой библии,
поставил на библию блюдо с очень горячими макаронами, хорошо
залитыми горячим растаявшим маслом, так что Лоренцо обращал
внимание только на блюдо. Блюдо было гораздо больше библии.
Все прошло хорошо. Бальби трижды высморкался в знак того, что
все удалось.
За восемь дней Бальби сделал дыру в своем потолке, которую
прикрыл святой иконкой. На восьмой день он написал Казанове, что
проработал целый день над разделяющей их стеной, но не расшатал
ни одного камня. Бальби преувеличивал свои трудности, Казанова —
его безопасность. Вскоре работа стала легче, он смог вытащить
тридцать шесть камней.
Когда 16 октября в десять утра Казанова переводил оду
Горация, он услышал над собой поскребывание и три коротких удара,
долгожданный сигнал. Бальби к вечеру готов закончить работу. Он
написал на следующий день, что полностью закончит работу за один
день, так как потолок над Казановой покрыт лишь двумя полосками
дерева. Он сделал дыру круглой и старался при этом не пробить
потолок. Чтобы пробить его до конца ему нужно лишь четверть часа.
Час прорыва Казанова положил через день; со своим товарищем
он думал за три-четыре часа сделать дыру в большой крыше Дворца
дожей, выбраться наружу и суметь оттуда куда-нибудь спуститься.
В тот день, в понедельник, как он пишет в истории своего
«побега» (которую сам отдал печатать и держал корректуру, в
отличие от переработанного Лафоргом издания мемуаров, в котором
проставлены противоречивые даты, очевидно, по вине Лафорга), в
два часа пополудни, когда отец Бальби работал, Казанова услышал,
как открывается дверь комнаты рядом с его камерой. Ему
показалось, что кровь застывает в его жилах. Он еще успел перед
появлением гостей дать два коротких стука, чтобы Бальби скользнул
в свою камеру и привел там все в порядок. Тотчас в камеру
Казановы вошел Лоренцо и принес извинения, что приходит со столь
дурным человеком.
Два сбира сняли кандалы с невысокого, худого, некрасивого,
плохо одетого человека лет сорока-пятидесяти.
Лоренцо принес солому. Трибунал назначил новому заключенному
десять сольди в день. Казанова пригласил его поесть с ним.
Новичок спросил: «Я могу сохранить свои десять сольди?» и
поцеловал Казанове руку. Потом он преклонил колена и поискал
глазами образ мадонны; он христианин, сказал он. Он, видимо,
думал, что Казанова еврей. Его отец, альгвасил, не научил его
читать. Он был поклонником Святого Венца из Роз, рассказал сотню
историй о чудесах, чтобы не умереть от голода, сожрал все, что
было у Казановы, выпил все вино и плакал напившись.
Его единственной страстью был слепой ужас перед богом и
республикой. Он всегда с удовольствием подстерегал тайные и
дурные дела других, чтобы честно передать их мессиру Гранде.
Кроме того, ему за это платили. Но деньги не приносили той же

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

но него и вскрикнула от его вида словно от призрака, однако с
шаловливым смехом убежала.
Он был так возбужден, что пришлось броситься на постель,
чтобы успокоиться. Ему было тридцать пять лет, позади была уже
сотня приключений, неизвестная женщина с кокетливыми кисточками и
большими глазами посмотрела на него, проходя мимо по деревянной
лестнице — и этот атлет должен броситься на постель! Вот это
чувственность!
Он тотчас спланировал: похищение, соблазнение, сближение. Он
посовещался с официантом и со слугой. Он переоделся официантом и
принес дамам обед в комнаты. Его амазонка, баронесса Ролль,
узнала истинного официанта по дорогим кружевам. Потом он
склонился пред нею, чтобы расшнуровать сапог, пока она спокойно
писала за письменным столом. Без приглашения он расстегнул также
пряжки на ее штанишках — она носила рейтузы — и ощупывал ее
«чудесные» икры, пока она его не прогнала. Такое наслаждение,
пишет старый Казанова, он может получить теперь лишь в
воспоминаниях. Знаменитое чудовище проповедует раскаянье. Пусть
они поговорят! Как часто позволял ему милосердный дорогой сон
проводить ночь с его амазонкой.
На следующий полдень прибыл главный настоятель Айнзидельна.
Казанова объяснил, что изменил план своей жизни. Настоятель
поздравил его. Казанова непрерывно думал о красивой женщине. Он
стоял на мосту перед гостиницей и ждал когда она пройдет. Между
тем Джустиниани водил его в один дом, где сводница предлагала ему
молоденьких работниц. При отъезде в Солотурн амазонка бросила ему
взгляд. Поэтому Казанова решил из-за взгляда незнакомки поехать
из Цюриха в Солотурн. У него не было более важного дела, чем
после пятисот женщин последовать за пятьсот первой с не большей
гарантией, чем единственный взгляд. Грозил ли ему отказ, супруг,
отец, брат, соперник, жених, незнакомец? Хотя она, очевидно,
выдала его переодевание своим подругам, но ее взгляд при отъезде
казался грустным, этого было достаточно. Итак, он решил «поехать
в Солотурн, чтобы довести приключение до счастливого конца.»
Успех пришел к нему по праву! Он готовился, как
генерал-квартирмейстер к зимнему походу. Он взял кредитное
письмо, написал маркизе д’Урфе просьбу о рекомендательных
письмах, особенно к французскому посланнику господину де Шовиньи,
это очень важно для розенкрейцера. Он быстренько посетил еще раз
маленьких работниц, но они говорили только на швейцарском
диалекте. «Без наслаждений языка наслаждения любви не заслуживают
этого имени. Я не могу себе представить более мрачного
удовольствия, как с немой, даже если она прекрасна, как богиня.»
С рекомендательными письмами от Луи и Бернарда де Мюральтов
он поехал в Рош, к Альбрехту фон Халлеру.
Бернард де Мюральт писал Альбрехту фон Халлеру 21 июня 1760
года: «Дорогой друг, несколько месяцев здесь у нас есть
иностранец… который зовет себя шевалье де Сенгальт и которого
мне очень тепло представила маркиза де Жантиль на основании
рекомендательного письма одной благородной парижской дамы… Он
приехал в Лозанну, так как хочет посетить: 1.Вас, 2.Салину… Он
заслуживает того, чтобы Вы его увидели. Он будет для Вас
редкостью, потому что он загадка, которую мы не можем
расшифровать… Он не так много знает как Вы, но знает очень
много. Он с огоньком говорит о всем и кажется поразительно много
видевшим и читавшим. Он, должно быть, владеет всеми восточными
языками… Похоже, он не ищет известности. Каждый день он
получает множество писем, каждое утро работает над таинственным
планом, что-то о соединениях селитры. Он говорит по-французски
как итальянец… Он рассказал мне свою историю, которая слишком
длинна чтобы повторять ее здесь. Если Вы пожелаете, он Вам ее
расскажет. Он свободный человек, гражданин мира, говорит он,
который строго следует законам всех правителей, под которыми
живет. В самом деле, он ведет здесь весьма законопослушную
жизнь. Как он дает понять, его интересует главным образом
естественная история и химия. Мой двоюродный брат Луи де Мюральт,
виртуоз, очень привязался к нему и думает что это — граф
Сен-Жермен. Он предоставил мне доказательство столь поразительных
знаний каббалы, что он, должно быть, колдун, если каббала
действительно верна… Короче, это весьма интересная личность…
Одет и украшен он всегда по высшему разряду. После визита к Вам
он хочет также поехать к Вольтеру, чтобы вежливо указать ему на
многочисленные ошибки в его книгах. Я не знаю придется ли столь
любезный господин по вкусу Вольтеру. Вы доставите мне
удовольствие, рассказав, как он Вам показался.»
Альбрехту фон Халлеру, знаменитому анатому, физиологу,
ботанику, врачу и поэту, автору назидательной поэмы «Альпы», было
тогда 52 года, он был увенчан почетом и постами, и звался
«великим Халлером». Как врач, он выступал антиподом Вольтеру и
Руссо, так как заступался за религию и авторитеты, и был
решительным противником этих философов. В бернской библиотеке
хранится его переписка, около четырнадцати тысяч писем.
Казанова, мастер литературного портрета, набросал
выразительный образ великого человека позавчерашнего века:
«Господин фон Халлер был… телесно и умственно разновидностью
великана.»
У Казановы был талант современного репортера задавать
вопросы и дарование салонной дамы участвовать в разговорах. «В то
время как Халлер задавал мне тяжелейшие вопросы, у него был вид
ученика, жаждущего быть наученным.» Халлер спрашивал столь
искусно, что Казанова мог давать точные ответы. Халлер показал
переписку, его протестующие письма к Фридриху II Прусскому,
который хотел отменить изучение латинского языка. Халлер, бюргер
и отец дома, называл добрый пример основой воспитания и хороших
законов. Напрасно поднимал Казанова хитрые религиозные вопросы.
Казанова оставался у него три дня, однако, судя по письмам
Казановы Луи де Мюральту от 25 июня 1760 года о своем визите к

Халлеру за день до этого кажется, что он был приглашен Халлером
на обед и был там лишь один день. С Вольтером, говорит Халлер, он
его познакомит, хотя многие, в противоречии с физическими
законами, вдали кажутся ему большими, чем вблизи. Казанова
должен написать ему свое мнение о Вольтере, это письмо стало
началом переписки между Казановой и Халлером. Казанова владел
двадцатью двумя письмами Халлера и последнее письмо было получено
за шесть месяцев до смерти Халлера. Не найдены ни эти письма в
Дуксе, ни письма Казановы в Берне, однако Херман фон Ленер
считает, что набожные наследники могли уничтожить письма
компрометирующих корреспондентов.
В этом месте Казанова говорит: «Чем старше я становлюсь, тем
больше сожалею о своих бумагах. Это настоящее богатство, которое
связывает меня с жизнью и делает смерть еще ненавистнее.» Этот
жизнепоклонник ненавидел смерть, как ненавидят ее лишь молодые
люди.
В Лозанне Казанова увидел одиннадцати-двенадцатилетнюю
девочку, столь красивую, что через тридцать пять лет он при
воспоминаниях об девочке пишет эссе о красоте, особенно об
одухотворенной красоте женщины, смотрящей на себя в зеркало. При
этом он не знает, что есть собственно красота, ommepulchrum
difficile.
В Женеве он остановился в «Весах». Было 20 августа 1760 года.
внезапно его взгляд упал на оконное стекло, на котором он прочел
вырезанные алмазом слова: «Tu oublierae Henriette» (ты забудешь
Анриетту). С ужасной силой он вспомнил то мгновение тридцать лет
назад, когда Анриетта написала эти прощальные слова и волосы
поднялись у него дыбом. Здесь он жил с ней, пока она не уехала в
Прованс, а он в Италию. Разбитый упал он в кресло и предался
«тысячам мыслей». Где она, нежная Анриетта, которую он так сильно
любил? И что стало с ним, с его жизнью, с его лучшей частью себя?
Это один из тяжелейших мигов самопознания в жизни Казановы.
Начиная отсюда эти мгновения самокритики и раскаянья возвращаются
все чаще, разумеется только мгновения!
Он сравнил себя с тогдашним Казановой. Ему кажется, что он
потерян. Разве не стал он менее ценен? Он еще способен любить. Но
его тогдашняя нежность исчезла. Сильное чувство, которое могло бы
оправдать заблуждение разума, исчезло тоже. Его прежняя кротость
характера, его тогдашняя несомненная честность, перевешивавшая
многие слабости — все исчезло. Главным образом его ужаснула
потеря старой огромной жизненной силы. Лучшая часть его жизни
была позади.
Когда необходимо, он способен даже к благороднейшим чувствам,
он лишь меняет их в сказочной спешке, с которой меняет подруг.
Ничто не остается при нем надолго, ни доброе, ни дурное. Он был
калейдоскопической натурой, козлом отпущения всех возможных
ощущений и чувственных впечатлений.
Господин Виллар-Шандье привел шевалье де Сенгальта к
Вольтеру, где «его ждали несколько дней».
Разговор между Вольтером и Казановой есть блестящее место в
мемуарах и один из знаменитых «диалогов» мировой литературы,
остроумная комедия двух протагонистов и хора. Он дает
замечательные портреты Вольтера и Казановы, живой обзор
главнейших тем литературы и политики того времени, насыщен
остроумием обоих, массой острот и блестящих описаний, это школа
тщеславия и меткая картина поведения двух литераторов на публике
и без нее. Это встреча всемирной славы со славой скандальной,
француза и итальянца, поэта и авантюриста, встреча двух людей,
представлявших два разных мира, но имевших поразительно много
общего, встреча миллионера и ловца удачи, двух спекулянтов,
каждый из которых назвался не своим именем: не месье Вольтер и не
шевалье де Сенгальт. Оба были мнимыми аристократами. Один был
предтечей революции, другой — предвестником реакции, и оба
революционизировали, каждый по своей мере, на свой манер и на
своем поле, застоявшееся мышление Европы.
Казанова литературно ценился очень мало, а тогда почти ничего
— неизвестный провалившийся автор. Вольтер был неоспоримый кумир
и патриарх европейской литературы, «единственный». К нему
устраивали паломничество, и Казанова приехал тоже.
Вольтер принял его не как блестящего «человека моды» , но как
курьез, который смешон. Казанова быстро понял, чем можно
завоевать расположение великого человека, но понял и цену этого!
Он оскорбился тщеславием тщеславнейшего, в то время как Вольтер
умудрился сделать из своего обожателя пожизненного врага, правда
такого, которого он мог игнорировать.
Эдуард Мейналь, написавший основательное исследование этого
разговора, сомневается, что о визите Казановы было сообщено
заранее, но считает разговор подлинным, с обычным расхождением
некоторых деталей и тем с точным текстом Казановы. Но сцена
описана точно, ее историческое значение, ее документальность
неоспоримы.
Казанова говорит, что провел часть ночи и весь следующий день
после разговора с Вольтером, записывая его, получился целый том,
из которого теперь он делает только выдержки.
21 августа 1760 года Казанова был представлен точно, когда
Вольтер шел на обед. В своем доме он допускал лишь собственный
культ. Толпы любопытных путешественников и иностранцев приносили
жертвы его европейской славе. Казанова не был обычным гостем. За
пять лет до того побег из-под венецианских Свинцовых Крыш сделал
его известным. Некоторые салоны спорили из-за него. Министр
Бернис, герцог де Шуазель, курфюрст Клеменс Август просили
рассказать о побеге. Он был равен в славе Мильсу. Он был одним из
первых глобтроттеров, бродяг по миру. У него была также
специфическая бойкая слава прожигателя жизни и игрока.
Естественно его репутация тем лучше, чем меньше его знали. Со
временем больше изнашивалась добрая, чем дурная слава.
Казанова повел себя у Вольтера с большими претензиями. Туда
пришел великий Казанова, шевалье де Сенгальт, знаменитый
соблазнитель девушек и мужчин, который грацией своего дерзкого
духа уже заслужил классическую репутацию. С первого же мига
разговор пошел для него плохо. Как многие остряки, он не
переносил острот в свой адрес. Этому способствовали вероятно
горечь, плохое настроение и резкий тон, которые против всех своих

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

молодая женщина судорожно вцепилась в Джакомо.
Он нагнулся поправить перекрутившийся плащ, и
воспользовавшись случаем поднял ее юбку; когда она хотела его
оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он,
наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она
склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял
времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал
грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит
обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной
победы, которую «когда-либо получал атлет». Дождь и ветер били им
в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей
чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил
о кучере.
Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере.
Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни
он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки
слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у
нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. «Я
чувствую ее», сказала она, «и да, я прощаю вас». Тогда он наконец
ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала
скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.
Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше
не применял.
Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не
рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного
жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион
сестрам и братьям Джакомо.
Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно
превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать
остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся
родственникам.
Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства
королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в
сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в
следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет
с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она
надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом.
Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел
тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа
Джакомо.
Сенатор Малипьеро советовал ему следовать богу («sequere
deum»), как стоики, или как Сократ — даймону, «saepe revocans,
rare impellens», редко поощряясь, часто тревожась, или следовать
стезе судьбы. «Fata viam inveniunt.» Казанова знал
соответствующие места: Цицерон «De divinatione», Платон, «Энеида»
Вергилия.
Несмотря на эти мудрые девизы, он все же потерял
благосклонность сенатора. После одного из обедов с сенатором,
Августой Гардела, и Терезой Имер, он остался сидеть с Терезой за
маленьким столиком, Гардела ушла на урок танцев, а сенатор на
сиесту. Тереза и Джакомо сидели спиной к кабинету, где
покровитель почивал во сне. Хотя Джакомо никогда прежде не
ухаживал за Терезой, в обоих неожиданно проснулся непреодолимый
естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и они
витали как раз между тихим разглядыванием и ощупывающим
исследованием, когда тычок в спину Джакомо тотчас прервал
пикантные поиски истины. Несправедливый, как бог, Малипьеро
замкнул для Казановы свою дверь, а для Терезы свои поцелуи.
Через некоторое время по поручению опекуна Гримани в жилище
Казановы пришел загорелый человек сорока лет в черном парике и
ярко-красном плаще по имени Антонио Рацетта и опечатал комнату
судебной печатью, пока Казанова не выкупит из залога остаток
мебели. Джакомо переехал в один из других домов Гримани, где жила
известная танцовщица ла Тинторетта. У нее был ум и она любила
поэзию. Не торопясь стать епископом, он в нее влюбился, говорит
Казанова.
Актриса Дзанетта написала аббату Гримани, что не годиться,
если ее сына епископ найдет в одном доме с танцовщицей.
Гримани посоветовался со священником Тозелло и сунул Джакомо
в семинарию Сан Киприано на острове Мурано. Джакомо надел наряд
семинариста. Вероятно, у Гримани были наилучшие намерения. Но
даже в старости Казанова с яростью замечает, что он до сих пор не
знает, был ли его опекун Гримани «добр по глупости или глуп по
доброте». Нельзя нанести остроумному молодому человеку более
мрачного удара, чем сделать его зависимым от дураков. Казанова
отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были
литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет
его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю
жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию
Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова
ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в
семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа.
Казанова возражал. Тогда она сказала: «Ты не знаешь себя».
Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и
Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него
двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.
Джакомо было уже семнадцать, он был смугл, как мавр, и высок.
Чтобы выглядеть моложе, он еще не брился. В семинарии он
присоединился к одному умному пятнадцатилетнему парню, с которым
читал Горация и Петрарку. Через четыре дня они уже ревновали друг
друга. После ужина семинаристы маршировали в спальне под
руководством префекта, который спал в конце зала. Один большой
фонарь освещал постели. В голове каждой стояла молитвенная
скамеечка, стул и сундук семинариста.
Однажды ночью кто-то нырнул в постель Джакомо, это был его
молодой друг. Фонарь был погашен. Но как только послышались шаги
префекта, юный друг выскользнул, послышался звук падения,

ворчание и угрозы префекта, который зажег фонарь, ничего не
обнаружил и завалился спать. Впрочем, в собственной постели
каждый был свободен; Казанова с одобрением цитирует ученого
немца, который неистовствует против онанизма, приводящего к
страшным последствиям.
Расследование на следующее утро было безрезультатным. Через
несколько ночей Казанову посетила причуда из вежливости нанести
ответный визит юному другу. Он выкрутил фитиль лампы. Друг
встретил его с радостью. Однако вскоре они услышали префекта.
Казанова нырнул в свою постель — и нашел ее занятой. Префект
зажег фонарь. Казанова притворился спящим. От третьего толчка
префекта он и незнакомый ученик встали, и тот объявил, что
вернувшись из туалета он нашел постель пустой и принял ее за
свою. Казанова сказал, что знает свою постель по распятию и не
заметил другого семинариста.
Ранним утром их выслушал ректор. Их руки были связаны за
спиной. Они должны были встать на колени перед большим распятием
и получить от служителей по семь ударов тростью. Казанова
поклялся перед распятием, что невиновен и что будет жаловаться
патриарху. Его заперли в келье.
На четвертый день священник Тозелло привез его в Венецию, где
и оставил, сообщив, что Гримани приказал вышвырнуть его, если он
появится. Джакомо, снова в костюме аббата, владел лишь одеждой и
собственным телом. Обедал он у госпожи Манцони, ужинал у брата
Франческо, который вздыхал от тирании художника Гуарди в его
пансионе, ночью спал с Нанеттой и Мартиной.
У него не было ни сольди на кофейню и перед обедом он пошел в
библиотеку при соборе Сан Марко, а на выходе был затащен солдатом
в гондолу. В гондоле поднялся занавес, там сидели Рацетта и
офицер. Все молчали. Через полчаса гондола пристала к форту
Сант’Андреа ди Лидо на выходе в Адриатику, где в день Вознесения
дож на Буцентавре обручается с морем.
Комендант майор Пелодоро дал ему красивую комнату на первом
этаже с видом на море и Венецию, и три с половиной лиры —
недельное жалование солдата. Впервые в жизни Казанова стал
заключенным.
Однако внутри крепости он был свободен. Комендант приглашал
его к ужину. К местному обществу принадлежали также красивая
невестка коменданта и ее муж, знаменитый певец и органист в
соборе Сан Марко Паоли Вида, который ревнуя свою жену заставил ее
жить в крепости. Джакомо, спросив о причине ареста, три часа
подряд рассказывал свою историю так весело и откровенно, что все
смеялись и предлагали свои услуги.
Во всех тяжелых обстоятельствах, говорит Казанова, ему было
достаточно рассказать добрым людям правдивую историю своих
несчастий и своей жизни, чтобы получить их помощь. Правда всегда
была его лучшим оружием. Большинство людей слишком малодушны,
чтобы всегда говорить правду, однако и они могут пользоваться
этим безошибочным колдовством. Только рассказчик должен быть
молодым, по крайней мере до пятидесяти. Старик имеет против себя
природу.
Чтобы достать денег, Джакомо продал духовное облачение и для
многих альбанезских офицеров писал прошения венецианскому
военному министру. Тогда в форте жило около двух тысяч так
называемых кимариотов с пятью или шестью тысячами жен и детей, и
у всех карманы были полны золота. У Джакомо скоро оказалось сорок
цехинов.
2 апреля 1743 года в его день рождения, который, как он
считал, часто был днем его судьбы, к Джакомо пришла красивая
гречанка с прошением военному министру. Она была женой фенриха,
который хотел стать лейтенантом, и капитан которого при этом
напрасно требовал от него некоей любезности. Джакомо обещал
написать прошение, и так как она была бедной, то заплатила милому
молодому человеку той самой маленькой любезностью, и еще раз в
полдень, когда получила прошение, и еще раз вечером, когда она
появилась то ли сделать исправление, то ли потому что вошла во
вкус.
Через три дня испуганный Джакомо заметил печальные
последствия. Он устыдился. Он тотчас обрушил упреки на гречанку,
но она со смехом возражала, что дала ему лишь то, что имела.
Через день прекрасная госпожа Вида призналась ему, что уже
четыре года муж оставляет ее спать одну. Смущенный сознался он в
своем несчастии, она возмутилась и сказала ему все, что при таком
оскорблении может сказать порядочная женщина.
Шесть недель лечения и диеты, уверяет Казанова, восстановили
его.
Он попросил Гримани переслать летнюю одежду. Рацетта передал
ее в присутствии коменданта со словами: «Вот твои лохмотья».
Казанова предположил, что Рацетта пойдет на галеры, Рацетта в
свою очередь, что Казанова кончит на виселице. Комендант разнял
их. Казанова, который был так же безусловно верен друзьям, как
ненавидел врагов, вынашивал в душе возмездие.
За один цехин лодочник, привозивший в форт провиант, с
наступлением ночи тайно отвез его на Риа деи Скьявони, откуда
Казанова в плаще лодочника с капюшоном пошел к Сан Сальваторе и
попросил содержателя кофейни показать ему дом Рацетты. У
ближайшего моста он ждал до полуночи, чтобы узнать каким путем
Рацетта предпочитает возвращаться домой. Потом он поплыл назад.
На другой день с двенадцатилетним сыном адъютанта Цена он
прыгал с бастиона и постарался слегка вывихнуть ногу. Лекарь
вправил сустав и предписал постельный режим. Джакомо вытерпел
множество визитов к больному и оставил одного солдата в комнате
спать за себя, а сон его усилил водкой.
В половине одиннадцатого он выскользнул из бота своего
лодочника, купил в Венеции за одно сольди палку и ждал в
подворотне между домом Рацетты и близлежащим каналом.
Четверть двенадцатого степенно шагая появился Рацетта. Первый
удар Джакомо нанес по голове, второй — по руке, а третьим свалил
его в канал. Вышедшего из дома слева форланца с фонарем (так в
Венеции называют слуг, происходящих в основном из Форли) Джакомо
стукнул по руке, фонарь упал на землю, форланец с криком убежал.
Джакомо выбросил палку, побежал к мосту, прыгнул в свой бот,
который при хорошем ветре быстро довез его прямо до его окна. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

актрисы. Она содержит его…» («Архив Бастилии», 17 июля 1753
года и далее).
Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел
имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он
был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но
они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны
Калло де Понткарре, маркизы д’Урфе.
Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там
он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и
порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал
их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть
его мошенником, что делает честь их острому взгляду.
Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать
Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где
Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.
Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского
комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух
знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в
Венеции секретарем французского посла, то с помощью
государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего
договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором
томе своей «Исповеди». Незадолго до смерти Казанова вспоминал
комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под
заголовком: «Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского
университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского
университета, 1797.»
Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел
Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками
были принцы. Казанова, «человек незначительный», как он себя
называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости,
ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда
его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.
Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль,
где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы
прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним
столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку,
представил молодого человека, которого назвал знатоком
итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски,
он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо.
Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. «Я тоже был
им», признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской,
Казанова — о французской литературе. Они обменялись адресами.
Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента,
родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал
комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в
поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы
вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще
ничего не опубликовал.
В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова
рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже
скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской
революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко
позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги,
который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до
Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности
парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения
служат лишь фоном его истории.
У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента
Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет,
признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним
познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы
белыми стихами прекраснейших тирад из «Зенобии» и «Радамиста».
Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний
автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в
подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров.
Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его
французский язык — переодетым итальянским, и предложил ему
изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель.
Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.
Кребийон был колоссом шести футов ростом, «на три дюйма выше»
Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего
остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и
не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл
со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая
домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему
отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским
цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове.
Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и
подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто
они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты.
Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора:
«Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени
выправить вашу рукопись!» Целый год Казанова трижды в неделю
ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от
итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот
хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о
Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в
плагиате.
Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько
бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые.
Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во
французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в
партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел
Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго,
которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями
писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц
считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале

своей карьеры она танцевала без них).
Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они
«как бешеные» стучали палочками налево и направо, как будто
заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее
в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому
времени итальянские дирижеры переняли у французских.
Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки.
В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно
она смотрит ушами, а слушает глазами.
Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как
гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в
воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже
давал в сообщении «Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo
Casanova Veneziano») Все иностранные послы и театр следовали за
двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля.
Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами,
среди них с венецианским посланником Морозини.
Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в
оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не
зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон,
маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова
чрезмерно хвалил ее в своем сочинении «Confutazione …».)
В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого
сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с
голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил,
их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: «Из
Венеции.»
«Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер.»
«Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей,
которые препятствовали вашему смеху.»
Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она
спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?
«De la-bas, Madam?» (Откуда, мадам?)
«Из Венеции!»
«Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху…»
Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила,
лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у
Казановы был насморк, тот же господин — это был маршал Ришелье,
чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно.
Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и
он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка
произнес calfoutre. (cal foutre — замазаны калом).
Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по
его мнению красивее?
Казанова указал.
«Но у нее некрасивые ноги!»
«Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь
проверить красоту женщины, то ноги — первое, что я отбрасываю в
стороны.»
Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный
господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.
Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом,
послом короля Пруссии.
Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем
восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел
короля, опиравшегося рукой на плечо министра д’Ардансона. В
другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для
двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева
Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она
была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела
старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку
с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании
полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди
них.
Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо
она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: «Месье
Левендаль.» Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед
и сказал: «Мадам?»
«Я думаю, что это куриное фрикасе.»
«Я того же мнения, мадам.»
Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь
вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева
закончила завтрак и ушла.
Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный
бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель
комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.
Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны,
пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет
Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские
любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не
слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые
вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.
В свои двадцать пять — двадцать шесть лет он поразительно
часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница
художника Самсона, герцогиня Шартрская.
Курьезным образом он ничего не говорит об игре.
Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы
пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не
находил прелести в этой женщине, но «кто же возражает другу?»
Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у
Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать
ночь на канапе.
Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле
ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый
талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в
своей каморке.
«И это ты называешь постелью?»
«У меня нет другой.»
«Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера.»
«Вы хотите раздеться?»
«Конечно.»
«Что за причуда! У нас нет простыней.»
«Ты что, спишь в одежде?»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

радости, как удовлетворение правотой. Кто назовет ремесло шпиона
постыдным? Он друг государства, бич преступников. Поэтому он
рассчитывал на дружбу и благодарность. Он часто клялся молчать,
чтобы тотчас донести об открытой тайне с чистой совестью! Его
духовник, благочестивый иезуит, учил, что ничего не значит, если
он клянется с оговоркой.
Следующие три дня Казанова лежал распростертый на своей
постели и слушал, как нечестивые заговорщики хотели продать
Австрии венецианский остров Изолу. Хотя один из заговорщиков был
кумом шпиона, он все же написал имена шести повстанцев в
письменном доносе и послал секретарю инквизиции в Венецию. Мессир
Гранде послал его с кем-то на Изолу, чтобы он показал главу
заговорщиков, некого капеллана. Он это сделал. Потом он пошел
брить своего кума; он работал брадобреем. Потом кум угостил его
колбасой и бутылкой рефоски и они по дружески трапезничали. Тогда
предательство стало томить его душу; плача настоящими слезами он
схватил руку кума и советовал ему не признаваться в связях с
капелланом и не подписывать покаянное письмо.
Кум поклялся, что ничего не знал, тотчас брадобрей засмеялся
и сказал, что он пошутил. Он уже сердился на себя, что последовал
кратковременному порыву. На следующий день он не увидел ни кума,
ни капеллана; через восемь дней мессир Гранде разыскал брадобрея
в Венеции и запер его без всяких объяснений.
Но я благодарю святого Франциска, что попал в общество такого
хорошего христианина, сидящего здесь по причинам, которые меня не
касаются. Я не любопытен. Мое имя — Франческо Сорадачи. Моя жена
— дочь секретаря Совета Десяти. Она все-таки замужем за мной.
Казанова написал здесь пародию на самого себя. Конечно, он не
мог себе представить, что позднейшим читателем его мемуаров
станут открыты тайные акты инквизиции Венеции и каждый сможет
узнать, что Казанова в пятьдесят лет сам стал шпионом инквизиции
Венеции, предателем своих друзей, вигилянтом, желающим денег.
Казанова пишет: «Я содрагаюсь от мысли, с каким чудовищем был
вместе». Здесь ключ к душе Казановы и к его двоедушию.
Как только Сорадачи заснул, Казанова обо всем написал отцу
Бальби. Теперь нам надо ждать. На следующий день Казанова велел
Лоренцо купить деревянное распятье, образ святой богоматери и
образ святого Франциска, а также прихватить две фляжки святой
воды. Сорадачи потребовал свои десять сольди, Лоренцо с
презрительной миной дал двадцать. Казанова поручил ему впредь
покупать вчетверо больше вина, тоже чеснока и сала, чистого
лакомства для брадобрея.
Из рассказов Сорадачи Казанова сделал вывод, что брадобрей
будет допрошен. Он решил доверить ему два письма, это нужно ему
было лишь для того, чтобы Сорадачи мог выдать их секретарю.
Казанова сильно кормил брадобрея и заставил его поклясться на
распятии, что он передаст оба письма Гримани и Брагадино, как
только окажется на свободе. Брадобрей с потоками слез дал
страшную клятву, которую требовал Казанова, щедро окроплявший во
время этой церемонии святой водой камеру и брадобрея. Сорадачи
спрятал письма в подкладку на спине своего жилета.
Как-то после полудня Сорадачи был отведен к секретарю и
оставался у него так долго, что Казанова уже надеялся более его
не увидеть, но вечером он вернулся. Секретарь оставил его под
подозрением, что именно он предупредил капеллана. Казанова понял,
что он долго будет делить с этим типом камеру. На другой день он
потребовал свои письма назад, так как хочет что-то добавить.
Тогда «этот изверг» бросился в ноги и признался, что у секретаря
он ощущал непереносимое давление в спину в том месте, где зашил
письма; это давление принудило его письма выдать.
Казанова преклонил колени перед образом богоматери и
торжественным тоном потребовал мести для негодяя, нарушившего
священную клятву. Он улегся в постель, повернул лицо к стене, и,
проявив выдержку, оставался лежать, несмотря на вопли мерзавца о
невиновности. Он превосходно играл комедию, пишет он. Ночью он
написал Бальби, что тот должен прийти в час пополудни, минута в
минуту, и работать четыре часа но ни одной минутой дольше. Их
свобода зависит от его пунктуальности. Он не должен опасаться.
Наступило 25 октября, приближался последний срок. Инквизиторы
и секретарь каждый год проводили первые три дня на материке.
Лоренцо пользуясь этим напивался каждый вечер, спал долго и утром
появлялся поздно. Поэтому их побег будет обнаружен поздно утром.
Также и из предрассудка он держался последнего срока. Он спросил
«Неистового Роланда» Ариосто. «Я прочел «Неистового Роланда»
сотни раз. С благоговением я относился к чтению великого поэта».
Как некогда выбранную наугад строку Вергилия использовали как
оракул, так записывает он вопрос, в которой из песен Ариосто он
найдет предсказанным свой день освобождения, строит из чисел,
полученных из слов вопроса, перевернутую пирамиду и в конце
концов получает число девять для песни, семь для станса и единицу
для стиха.
Со стучащим сердцем он взял книгу в руки и нашел следующий
стих: «Fra il fin d’ottombre e il caрo di novembre». Такое точное
соответствие стихов показалось ему чудом. Хотя он в это совсем не
верит, но сделает все, чтобы предсказание стало правдой. Между
концом октября и началом ноября лежит лишь полночь. С ударом
колокола в полночь 31 октября на 1 ноября он покинет свою тюрьму.
Странно, говорит Казанова.
В темнице он стал столь глуповат, что верил в собственные
пирамиды. Это наполовину прощает его мошенничество.
Теперь своими рассказами Казанова систематически доводил
Сорадачи до обалдения. Сорадачи просил простить его, потому что
месть богородицы уже началась, его рот полон язв. Это были
типуны. Казанова не знал, лжет ли малый. Он вел себя, как если бы
ему верил. Оба хотели обмануть друг друга. Кто был ловчее?
Казанова принял восхищенную мину. Он хотел, чтобы Сорадачи
разделил его счастье. На рассвете мне явилась святая дева и

велела простить тебя. Ты не умрешь, но вместе со мной покинешь
тюрьму.
Сорадачи сел ошеломленный на свой соломенный тюфяк.
Казанова рассказал: «Я провел бессонную ночь. Письма сулили
пожизненное заключение. Наконец я задремал и увидел сон. Святая
дева, богоматерь, стоит возле меня и говорит: Сорадачи —
поклонник моего святого розового венка. Он находится под моей
защитой — прости его. За это мой ангел в человеческом облике
проломит потолок твоей темницы и через пять-шесть дней ты будешь
свободным. Этот ангел начнет свою работу сегодня ровно в час и
закончит ее за полчаса до заката; потом он снова вернется при
первом свете дня. Если ты, следуя моему ангелу, захочешь покинуть
тюрьму, то должен взять с собой Сорадачи и заботиться о его
пропитании, предполагая, что он бросил ремесло шпиона. Ты должен
все ему рассказать».
Сорадачи сидел, окаменев. Казанова начал все спрыскивать
святой водой и в голос молиться. Почти через час Сорадачи
спросил: услышат ли они ангела или все это Казанове только
приснилось?
О нет! Они услышат голос ангела! А может ли поклясться
Сорадачи, что он бросил шпионить?
Вместо ответа Сорадачи тотчас заснул, проснулся через два
часа и осведомился, не может ли он поклясться чуть позднее.
Пока не появился ангел; тогда он должен либо поклясться, либо
отстать. Так велела святая дева.
Сорадачи выглядел довольным, потому что не верил в появление
ангела. За час до срока Казанова пригласил его поужинать, сам он
пил лишь воду, Сорадачи выпил все вино и вдобавок сожрал весь
чеснок, который его еще больше возбудил. Когда пробило час,
Казанова бросился на колени и ужасным голосом велел ему сделать
тоже самое. Сорадачи смотрел на него блуждающим взглядом, но
послушался. Как только Казанова услышал тихий шорох отца Бальби,
пробиравшегося в отверстие, то вскричал: «Он пришел!» Казанова
упал ничком, дав Сорадачи хороший удар кулаком так, что тот тоже
повалился на брюхо. Ломание досок вызвало большой шум. Так они
лежали с четверть часа. Он велел Сорадачи три с половиной часа
вымаливать прощение у Розового венка. Он хотел совершено запутать
брадобрея. Время от времени Сорадачи засыпал измученный
однотонной молитвой и неудобной позой. Иногда он бросал взгляд
наверх или на образ девы. Это было невыразимо смешно.
Казанова велел ему, чтобы утром, когда придет Лоренцо, он
оставался на соломенном матраце, лицом к стене, без малейшего
движения или взгляда на Лоренцо. Если Лоренцо спросит его, он
должен отвечать, не смотря на Лоренцо, что не спал всю ночь и
хочет отдохнуть.
Сорадачи поклялся на образе Марии. Казанова поклялся тоже,
что при первом взгляде Сорадачи вверх задавит его на месте.
Когда Сорадачи уснул, Казанова два часа подряд писал Бальби.
Когда работа будет окончена, ему надо прийти только один раз,
чтобы проломить потолок, в ночь с 31 октября на 1 ноября. Они
будут вчетвером. Он написал это письмо 28 октября.
На следующий день написал Бальби: путь готов, последнюю
планку потолка камеры Казановы он сможет проломить за четыре
минуты.
Сорадачи сдержал слово. Лоренцо ни о чем его не спросил.
Сорадачи и Казанова целый день говорили на божественные темы,
Казанова становился все мистичнее, Сорадачи — все фанатичнее, чем
больше пил вина, подливаемого Казановой.
Утром 31 октября Казанова видел Лоренцо в последний раз. Он
дал тюремщику книгу для Бальби. Он написал ему, что потолок надо
проломить в одиннадцать.
Казанова извиняется перед читателями, за употребление имени
святой девы, Франциска и т.д. всуе. Он охотно отказался бы от
этого, если мог бы добыть свободу иначе! Должен ли он был
задушить любимого Сорадачи? Это было бы легче и безопаснее. Он
отговаривается тем, что Сорадачи должен умереть естественной
смертью. Кто побеспокоится об какой-либо жертве под Свинцовыми
Крышами?
Но это — не путь для Казановы. Лучше религиозная проказа, чем
труп!
Когда Лоренцо ушел, Казанова сказал брадобрею, что в
одиннадцать сквозь потолок придет ангел и принесет ножницы,
которыми Сорадачи должен постричь бороды ангелу и Казанове.
«У ангела есть борода?», — спросил Сорадачи.
«Увидишь! Потом мы покинем камеру, пробьемся через крышу
дворца дожей, спустимся на площадь Святого Марка и уедем в
Германию.»
Сорадачи молчал и ел, Казанова не мог спать и не откусил ни
кусочка.
Час пробил. Ангел пришел. Сорадачи хотел пасть на пол. Это не
нужно, сказал Казанова. В несколько минут Бальби расширил дыру в
потолке. (Счет за починку, найденный аббатом Фулином в актах
венецианской инквизиции, опубликованный С. ди Джакомо, очевидно,
относится к этой дыре.) Кусок доски упал в камеру. Отец Бальби
бросился в объятия Казановы.
«Ладно», сказал Казанова, «Ваша работа сделана, моя
начинается». Бальби дал ему пику и ножницы. Казанова велел
Сорадачи подстричь обоим бороды, и в голос засмеялся над миной
Сорадачи, который с открытым ртом уставился на Бальби,
выглядевшего скорее как дьявол, чем ангел. Тем не менее Сорадачи
прекрасно подстриг их.
Нетерпеливо, чтобы посмотреть помещение, он попросил Бальби и
Сорадачи постеречь в камере, и полез. Он нашел потолок камеры
графа Аскино, забрался внутрь и обнял его. Он тотчас увидел, что
по своил силам старик не в состоянии вместе с ними бежать по
крутой крыше, покрытой свинцовыми плитами.
Луна должна была зайти после одиннадцати, солнце встать около
половины восьмого, у них было семь темных часов. Напрасно пытался
он занять у графа тридцать цехинов. Граф объявил, что у него нет
денег, при этом семь детей и т.д., он плакал. Казанова разделил
веревку на два мотка. Отец Бальби уже упрекал его, что у него нет
определенного плана. Граф предостерегал со всей говорливостью
адвоката, тревожущегося о двух цехинах. Но, может быть, длинная и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было
прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который
более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль
звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось
настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент.
Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у
Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер,
сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно
радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по
истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова,
если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с
жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у
Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед
остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь
оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением
Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один.
Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий
интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices»
возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому
было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы.
В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту
и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер
рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка
прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более
любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер,
блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное.
Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени
знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду
возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и
Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать
равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их
рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать
графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают,
возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он
знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал
Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим»,
попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти
послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле
Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный
галлицизмов.-
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском,
полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему,
что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию.
— Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова
тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер,
Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы
знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя
четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему
кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был
весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не
смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал
бы самым молодым из всего человечества.
Тогда Вы были бы счастливее, чем самый старый старик, ответил
Вольтер и перешел в атаку после второй тактической ошибки
Казановы, который хвастался своей молодостью перед стариком, а до
этого хулил друга Вольтера Альгаротти. Может ли он спросить, к
какому жанру литературы относит себя господин де Сенгальт?
Так как Вольтер уже показал себя знатоком новейшей
итальянской литературы, этот вопрос означает: кто вы, аноним?
Казанова не хотел ссылаться на свою пьесу в Париже, свою
оперу в Дрездене, свои стихи в «Меркюр де Франс» и т.д. Он играл
благородного дилетанта. Читая и путешествуя, он для своего
удовольствия изучает людей. — Превосходно, замечает Вольтер,
только эта книга слишком велика. Путь по истории легче.
Да, если бы она не лгала, возражает Казанова ударом на удар
господина де Вольтера, который горд быть историком. Моим
путеводителем является Гораций, которого я наизусть знаю. — Он
любит поэзию? — Это его страсть. — Тогда Вольтер, враг сонета,
расставляет ему западню. — Вы написали много сонетов? — Две-три
тысячи, хвалится Казанова, из которых десять-двенадцать я
особенно ценю. — Вольтер сухо замечает, что в Италии сонетное
помешательство. — Склонность придавать мысли гармоническое
выражение, возражает Казанова. — Прокрустово ложе, поэтому так
мало хороших сонетов, а на французском ни одного, на что Казанова
отвечает, что бонмо принадлежит к эпиграммам.
На вопрос о любимых итальянских поэтах Казанова говорит, что
Ариосто единственный кого он любит. — Однако, знаете ли вы
других? спрашивает Вольтер. — Всех, но они бледнеют перед
Ариосто. Когда за пятнадцать лет до этого он прочитал нападки
Вольтера на Ариосто, он сказал себе, Вольтер будет переубежден,
если вначале прочитает Ариосто.
Вольтер поблагодарил за мнение, что он написал об Ариосто, не
читав его! Итальянским ученым он благодарен лишь за свое
предубеждение перед Тассо. Сейчас он преклоняется перед Ариосто.
— Казанова предложил, чтобы Вольтер вывел из обращения книгу, где
он высмеивал Ариосто. — Зачем? спросил Вольтер, тогда все книги
надо удалить, и он процитировал разговор Астольфа с апостолом
Иоанном, два длинных абзаца, и комментировал эти места лучше, чем
самые ученые итальянские комментаторы.

Всей Италии, воскликнул Казанова, он хотел бы сообщить свое
истинное восхищение. — Всей Европе хочет сделать Вольтер
сообщение о своем новом восхищении перед Ариосто, величайшим
духом Италии. Ненасытный на похвалу, на следующий день Вольтер
дал ему свой перевод стансов Ариосто. Вольтер декламировал и все
аплодировали, хотя никто не понимал по-итальянски.
Племянница Вольтера, мадам Дени, возлюбленная его и многих
других, получившая замечательное литературное и музыкальное
образование, а к свадьбе с военным министром Дени получившая от
дяди 30 000 ливров, жившая с Вольтером с 1749 года до его смерти
в 1780 и позволившая ему умереть как собаке, после того как всю
жизнь обманывала его со слугами и секретарями, мадам Дени
спросила, принадлежат ли эти стансы к лучшим у Ариосто. Казанова
подтвердил. Но всех прекраснее другие, однако они не поднимают
его в небо. — О нем говорят что он святой? спросила Дени. Все
засмеялись, и Вольтер первым, но Казанова удержался. Вольтер
спросил, из-за которого места Ариосто зовут божественным.
Казанова назвал тридцать шесть стансов, где Роланд становится
безумным. Вольтер вспомнил место. Госпожа Дени попросила Казанову
почитать их. Вольтер спросил, знает ли он их наизусть. Казанова
заверил, что с шестнадцати лет ежегодно два-три раза перечитывает
Ариосто и невольно выучил его наизусть. Но только Горация знает
он наизусть хорошо, хотя многие эпистолы его слишком прозаичны и
хуже, чем у Буало. Вольтер возразил, Буало временами чересчур
хвалят. Горация он тоже любит, но знать всего Ариосто наизусть,
сорок длинных песен…
Пятьдесят одну, сказал Казанова (сорок шесть, говорит Гугитц,
а первое издание «Неистового Роланда» Ариосто 1516 года содержит
и в самом деле сорок песен). Но Вольтер промолчал, пишет
Казанова. Он начал читать тридцать шесть стансов, не декламируя
как итальянцы, не сентиментально как немцы, не манерно как
англичане, но как читают актеры ритмическую прозу. Он даже
испустил поток слез. Слушатели всхлипывали! Вольтер и Дени обняли
его. Казанова с печальной миной принимал комплименты. Короче, сын
актера был прирожденным декламатором, прекрасным чтецом и через
тридцать лет успех делал его гордым и счастливым. Вольтер обещал
на следующий день декламировать то же место и плакать, как
Казанова, и сдержал слово. Они говорили о «Schottin». Казанова
сказал, что хочет уехать назавтра. Вольтер заявил, что сочтет за
оскорбление, если он не останется по меньшей мере на неделю.
Господин де Вольтер, сказал Казанова, я только для того
прибыл в Женеву, чтобы увидеть Вас. Вольтер спросил: Вы прибыли,
чтобы сказать мне что-то, или чтобы я Вам что-то сказал? Казанова
ответил: Чтобы поговорить с Вами и выслушать Вас. Вольтер
попросил: Тогда оставайтесь по меньшей мере еще три дня,
приходите ежедневно к столу и мы поговорим друг с другом.
Казанова не мог отказаться, он пошел в гостиницу, чтобы написать.
Вольтер разгадал также, что Казанова создал гораздо больше, чем
хотел показать Вольтеру.
Едва Казанова вошел в дом, как пришел городской синдик,
который с изумлением присутствовал при стычке между Вольтером и
Казановой. Они обедали вместе.
Назавтра Казанова пошел в «De liсеs» герцога де Вильяра,
который пришел консультировать доктора Трошена, ученика великого
Боерхаава, друга Вольтера, Руссо и Дидро. Этот герцог был
педерастом, его называли l’ami de l’homme.
Во время еды Казанова молчал. За десертом Вольтер обрушился
на Венецию, но преследуемый Казанова доказал, что ни в одной
стране нельзя жить свободно. Вольтер сказал, только если быть
немым. Он взял его под руку и показал сад с великолепным видом на
Монблан. Казанова, которого каждая чувственная гримаса волновала
до слез, смотрел на природу лишь рассеянным взглядом салонного
льва. Монблан — гора, он уже видел горы. Вольтер снова перешел на
итальянскую литературу, он рассказывал, как говорит Казанова, с
большим воодушевлением и чувством множество вздора и судил весьма
фальшиво, особенно о Гомере, Петрарке и Данте, которых ценил
мало. Казанова позволил ему говорить, проводил его в спальню, где
Вольтер сменил парик и шапочку, в кабинет с сотней связок бумаг,
около пятидесяти тысяч писем с копиями ответов на них. Казанова
цитировал макаронические стихи Мерлина Коччаи, знаменитого
Коччаи. Вольтер их не знал. Казанова обещал подарить ему утром
свой экземпляр. Снова в большом обществе Вольтер не щадил ни кого
своим остроумием, но никого не обижал. Его домашнее хозяйство
было в блестящем состоянии, что редкость для поэтов.
Шестидесятишестилетний мэтр имел сто двадцать тысяч франков
ренты.
Утром Казанова послал Вольтеру письмо белыми стихами вместе с
Коччаи (собственно, Фоленго). К обеду он пришел туда, Вольтер не
показывался. Дени хотела послушать рассказ Казановы о побеге из
под Свинцовых Крыш, он отложил это, так как рассказ займет
слишком много времени. Около пяти часов пришел Вольтер с письмом
маркиза Франческо Альбергати Капачелли, который ему только что
обещал пьесы Гольдони, болонскую колбасу и переводы. Снова
бестактно Казанова назвал Альбергати нулем, богатым театральным
глупцом, его пьесы несъедобными, он хорошо пишет по-итальянски и
является болтуном. Вольтер спросил: А Гольдони? — Итальянский
Мольер, сказал Казанова, хороший сочинитель комедий, ничего
более, он мой друг, бледен в обществе, очень кроток, очень мягок
Ему хотели давать ежегодную пенсию, но отказались из опасения,
что он тогда не будет больше писать.
На следующий день Казанова пришел к Вольтеру, который в этот
день искал схватки, был язвительно настроен, даже зол. «Он знал,
что я назавтра уезжаю».
Четыре часа Вольтер читал Коччаи, четыре часа глупости. Он
ставит это рядом с «Pucelle» Шаплена. Казанова тотчас похвалил
этот поэтический эпос, хотя знал, что Вольтер тоже написал одну
«Pucelle», и сослался в похвале на своего учителя Кребийона-отца,
о котором Вольтер отозвался презрительно, и спросил, каким
образом он стал учителем Казановы. Он учился у Кребийона
французскому, целых два года, и перевел его «Радамеса» итальянским
гекзаметром. Он — первый итальянец, который начал писать
гекзаметром. Вольтер оспорил эту честь для своего друга Мартелли,
Казанова наставлял его, что стихи Мартелли четырнадцатисложные и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71