Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

был дома, когда била полночь. Он разделся, скользнул в постель и
заорал как резаный так, что разбудил солдата, который побежал за
хирургом, пока Казанова притворялся, что умирает от колики.
Исповедник, спавший над комнатой Казановы, принес ему лечебного
отвара. Через полчаса Казанова, уставший от своих гримас и
криков, объявил, что отвар (который он незаметно выплеснул) ему
помог. Комендант, пришедший утром, уверял, что колика от дыни,
которую он ел прошлым вечером.
Форланец и Рацетта, у которого был сломан нос, размозжена
рука и выбито три зуба, пожаловались на Казанову военному
министру. Через три дня прибыл комиссар с судебным писцом.
Капеллан, лекарь, солдат и многие другие, которые ничего не знали
и не слышали, поклялись, что видели Казанову в форте до полуночи
с растянутым сухожилием и коликой. Рацетте и форланцу было
отказано и они должны были оплатить судебные издержки.
Казанова добился встречи с военным министром и восемь дней
спустя был освобожден.
Епископ Бернардо приехал в Венецию. Гримани хвалил ему
Джакомо, как хвалят драгоценность. Епископ, остановившийся в
монастыре миноритов, носил на груди епископский крест; это был
красивый человек сорока четырех лет. Джакомо нашел, что он похож
на патера Манция, заклинателя ведьм из Падуи.
Коленопреклоненно он принял благословение человека, «который
был епископом милостью бога, святого престола и моей матери».
Бернардо, говоривший с Гримани на итальянском, а с Джакомо —
на латыни, назвал его своим любимым сыном и обнял. Гримани
поможет Джакомо доехать до Анконы, там монах-минорит Лазари даст
ему денег на дорогу до Рима и римский адрес епископа, который
возьмет его с собой через Неаполь в Калабрию.
На пути домой Гримани дал своему подопечному длинное
наставление, он особенно предупреждал от любых усердных штудий в
густом воздухе Калабрии, чтобы не заболеть чахоткой.
На следующее утро Джакомо пил шоколад с епископом. Епископ
молился с ним три часа подряд. Джакомо видел, что епископу он не
нравится. Ему епископ нравился. Этот человек выведет его на
вершину жизни. Джакомо решил делать карьеру.
Джакомо, радостный избавлению от опекуна, прощался с
подругами, друзьями и братом Франческо, который уже был учеником
театрального художника Антонио Йоли. Франческо менял мэтров, как
Джакомо профессии.
Бедный Франческо был одарен единственным талантом, которого
хватило чтобы стать всемирно известным и миллионером. У Джакомо
было сто талантов и не хватало терпения ни для одного. Он смотрел
на себя и верил, что достаточно мужествен, чтобы завоевать мир.
Он считал себя умнее всех, кого знал. Никто лучше него не знал
Горация наизусть. Все относились друг к другу слишком серьезно,
особенно к самим себе. Джакомо видел насквозь этих больших
сенаторов и адвокатов, священников и аббатов, поэтов и певцов,
откровенных обманщиков, сильнее всего лгущих самим себе. Никто не
был тем, кем хотел казаться. Казанова смеялся над всеми.
И прежде всего над женщинами! Над племянницами, которые
обманывали теток, над матерью, которая сводничала собственной
дочерью, над подругой, предавшей подругу, над сестрой,
соблазнявшей сестру, над тем, кто за неделю до свадьбы оставляет
невесту и платит сто тысяч дукатов за гетеру. Как печален этот
мир, если им не наслаждаться. Как радостен, когда над ним
смеешься.
Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих
«ангелов», Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не
научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны,
слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает
настоящими учителями.
У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все
запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий
литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и
напечатанной бумаги. Это умная женщина на основе простого знания
людей предсказала ему возвращение в течении года и смеялась над
влюбленным Уленшпигелем.
С Пьяцетты он отплыл в пеоте венецианского посланника Андреа
да Лецци, который по просьбе Гримани взял его да Анконы. Гримани
подарил десять цехинов для карантина в лазарете Анконы. С сорока
другими цехинами, которыми он владел тайно, Джакомо чувствовал
себя богачом. Радостный и без малейшего религиозного чувства он
покинул родину, чтобы стать епископом. Храбро начал он свои
странствия по миру. Путешествия в конце концов стали всей его
жизнью. Он был счастлив. Ему было восемнадцать.

Глава четвертая

Закадычный друг нищего

В этом мире не говорят почти ничего,
что можно понять в точности, как
сказано…
Дени Дидро «Жак-фаталист»

Его несчастья начались в гавани Хиоццы. Еще много раз
Казанова сам ввергал себя в несчастье.
Уже на первом шаге в мир он потерял деньги, имущество,
здоровье и некоторые иллюзии и поэтому, вероятно, пошел бы на
дно, если б не с большими жертвами, усилиями и хитростями словно
за собственные волосы не вытащил себя из болота. Он думал, как он
говорит о себе, что нуждается лишь в собственном остроумии, чтобы
сделать из себя что-нибудь в этом мире. Думать так мог только

очень молодой человек.
В кофейне Хиоццы он встретил длинного, одноглазого
монаха-якобита Корсини, который привел его на обед в Академию
Макарон, где на пари ели макароны, и на комический манер сочиняли
макароническую поэзию, смешивая многие языки и диалекты в полном
вавилонском столпотворении. Казанова съел множество макарон,
сочинил экспромтом десять стансов и был провозглашен князем
макаронников. Затем он последовал за монахом прямо в бордель,
который мог бы найти и без него, из похвальбы лег там с самой
безобразной женщиной, а потом пошел в трактир, где компания
монахов выиграла у него все деньги. Обманутый сочувствием, хорошо
разыгранным монахом, и подстрекаемый к новой игре, Казанова на
следующий день принес свой сундук ближайшему ростовщику и заложил
одежду, белье и т.п. за тридцать цехинов, причем проницательный
ростовщик с трудом уговорил его забрать назад три рубашки и
скатерть, потому что у Казановы были верные предчувствия, что
вечером он отыграет все потерянные деньги. Вечером в компании тех
же монахов он потерял свои тридцать цехинов, а на пути домой с
испугом заметил, что опять заразился, второй раз за год.
Много лет спустя Казанова в отместку издал памфлет против
предчувствий; если делать лишь дурное, все дурным и кончится.
В следующей гавани, Осара, он свалился бы от голода и
раскаянья, если бы не молодой монах ордена босоногих брат Стефано
из Беллуно, которого лодочник взял даром из уважения к Франциску
Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у
прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил
его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова
хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника,
принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею.
Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел
сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы
он осмотрел римские древности.
В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить
карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.
Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за
счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя
без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время
как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы,
он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал
монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как
секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах.
Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать
лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник
нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь
прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую
дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали
писать латинские цитаты. «В наше испорченное время», жаловался
монах, «уважают только ученых».
От написания прошений пошли кучами съестные припасы, и
бурдюки вина. Но Казанова, чтобы излечиться, пил только воду,
держал двухнедельную диету и не покидал постели. Как-то раз он
прогуливался по двору лазарета вместе с турецким купцом из
Салоник, стариком с трубкой во рту, который был владельцем
первого этажа, двора и людей, среди которых была поразительно
красивая греческая рабыня.
Казанова уставился на нее. Когда их взгляды встретились, она
опустила красивые глаза. Она была высокой, гибкой, черноволосой,
у нее была белая кожа и сладострастный вид в греческой одежде.
Казанова уронил ей под ноги записку. Он молится на нее. Он
будет ждать всю ночь на балконе. Если она поднимется на тюки
материи, сложенные под балконом, то через узкое отверстие в полу
они смогут друг с другом шептаться.
Она пришла в полночь. Он лег на пол. Она стояла на балке,
опираясь рукою о стену. Они говорили о любви. Ненасытно целовал
он ее руку, которую она просунула в отверстие. Когда он просунул
свою руку и ласкал ее груди, она целовала его локоть.
На следующий день Казанова заметил, как по приказу гречанки
рабы положили под его балкон широкие тюки с хлопком. Тогда
большими клещами он вытащил четыре гвоздя из доски в полу
балкона.
Когда она пришла в полночь, он поднял слабую доску и они
смогли просунуть голову и руку. «Ее рука поглощала все мое
существо.»
В следующий раз она просила выкупить ее, ведь она христианка.
«У меня нет денег», сказал он. Она тихо вздохнула.
На следующую ночь она предложила ему взять ящичек с алмазами,
каждый из которых стоит две тысячи пиастров; она стоит всего две
тысячи пиастров, он сможет выкупить ее с выгодой, а на остаток
они смогут жить в радости. Турок ничего не заметит или не
заподозрит ее. Казанова просил время на раздумье и объявил на
следующую ночь, что любит ее, но не может участвовать в
воровстве. Она тихо вздохнула. «Ты хороший христианин, но не
любишь меня так, как я тебя.»
Это была его последняя ночь в лазарете. Она просила: «Подними
меня.» Он схватил ее за руки, поднял наверх и почти овладел ею,
как почувствовал удар кулака по плечу, услышал голос охранника и
дал ей ускользнуть. Она убежала в свою комнату. Он хотел убить
охранника и еще несколько часов лежал на балконе.
Утром он пошел к патеру-минориту Лазари, который дал ему
римский адрес епископа Бернардо и десять цехинов. Казанова
расплатился с долгами, купил башмаки и голубой плащ, и без брата
Стефано поехал в Нотр Дам де Лорето, где была хорошая библиотека.
Через несколько дней прямо на улице он неожиданно встретил брата
Стефано, который в восхищении промыслом божиим сказал, что святой
Франциск будет заботиться о них обоих.
Стефано был тридцатилетним, сильным, рыжеволосым
крестьянином, который стал монахом из лени и убежал из своего
монастыря, он говорил о религии и женщинах с остроумием арлекина,
бесчувственного к той и другим, а за столом обсуждал такие
неприличные вопросы, что краснели старики. Все сексуальное
казалось ему сверхсмешным. Как-то в деревенской церкви, когда
слегка навеселе, он читал мессу, не зная ритуала, брал исповедь
сразу у целой семьи и не давал отпущения грехов красивой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«О, нет!»
Тогда он пообещал малый талер, если она раздетой ляжет в
постель и позволит на себя посмотреть. Он конечно ничего не
станет с ней делать. Он увидел законченную красоту. За шесть
франков она по его желанию смеясь принимала разные позы. Так как
кроме грязи он не нашел в ней ни одного изъяна, то за шесть
других франков собственными руками вымыл ее с ног до головы.
Малышка была уступчива во всем, кроме единственного пункта. Ее
сестра рассчитывала, что она может получить за это двадцать пять
луи. Он обещал поторговаться в следующий раз. Она охотно
предоставила ему все остальное и он обнаружил рано созревший
талант.
Маленькая Элен (комиссар Мезнье и другие называют ее
Мари-Луиза) отнесла выручку сестре. Прежде чем Казанова удалился,
пришла сестра и предложила ему определенный предмет дешевле, так
как ей нужны деньги. Он засмеялся. Он решит утром. Пату ничего не
знал о его большом открытии, но по желанию Казановы убедился
воочию в совершенстве форм малышки. Она была светлой и
голубоглазой, и имела все, что только может дать природа. Ее
портрет работы Буше показывает соблазнительную красивую девушку.
Казанова нашел цену за все слишком высокой и договорился с
сестрой, что за шесть франков будет приходить и рассматривать
малышку в ее каморке, пока не почувствует желание выложить
требуемые шестьсот франков. Это было чистым ростовщичеством, но
Казанова обрадовался. Сестра думала надуть его, так как за два
месяца получала от Казановы триста франков.
Он нашел немецкого художника, который за шесть луи написал
малютку. Как и на портрете, написанном Буше, она лежала на
животе, опираясь рукой и грудью на подушку и показывала лицо,
бедро и задик. Последняя часть была написана художником с таким
искусством и правдой, что лучшего не мог пожелать ни один
любовник. Казанова был восхищен и подписал под картиной «О’Морфи»
греческими буквами, что выглядит красивее.
Пату заказал копию. Художник, которого вызвали в Версаль,
выставил там кроме всего прочего и этот портрет, а господин
Сен-Квентин, сводник Людовика XV, показал его королю, который
сразу пожелал увидеть оригинал. Привести модель приказали
художнику, который пришел к Казанове. Он пошел к сестре, та
задрожала от радости, приказала малышке надеть ее новое платье и
пошла с художником к королю. Камердинер запер девушку в
павильоне, художник дожидался в ближайшем доме. Через полчаса
король один прошел в павильон, спросил О’Морфи, в самом ли деле
она гречанка, выдвинул портрет, сравнил с моделью, посадил
малышку на колени и ласкал. Король собственной рукой убедился в
ее невинности. Тогда он одарил ее поцелуем. О’Морфи засмеялась,
ибо он как две капли воды был похож на свое изображение на
шестифранковой монете. Людовик спросил, не хочет ли она остаться
в Версале. Это зависит от сестры, сказала она. Сестра была
согласна. Король снова запер ее, через полчаса пришел
Сен-Квентин, передал малютку камеристке, пошел с сестрой к
немецкому художнику и дал ему пятьдесят луи, а Морфи ничего, взяв
однако ее адрес. На следующий день она получила тысячу луи
(Мезнье говорит, что родители малышки получили двести дукатов).
Добрый немец дал Казанове за свой портрет двадцать пять луи,
пообещав ему копию с копии Пату, и обязался писать для Казановы
даром портреты всех женщин по его желанию.
О’Морфи, говорит Казанова, была исключительно пропорциональна
и прелестна. Король отправил ее в свой «Олений парк», она
получила гувернантку, двух камеристок, кухарку, двух лакеев и
сына, которого, как и всех внебрачных детей Людовика XV,
воспитали в провинции в полной тайне. Через три года О’Морфи
впала в немилость, получила четыре тысячи франков приданного и
бретонского офицера. Через тридцать один год Казанова встретил в
Фонтенбло красивого молодого человека двадцати пяти лет, сына от
этого брака — точную копию матери. Казанова вписал свое имя в
записную книжку молодого человека и попросил поздравить мать от
своего имени. Этот молодой человек, сражавшийся при Вальми,
бросился в объятья революции. Сын метрессы Людовика XV дал
барабанщикам приказ заглушить голос короля Людовика XIV, который
перед казнью хотел обратиться к народу. Позднее молодой человек
стал депутатом от Па-де-Дом и инспектором наполеоновских конюшен.
Потом граф Монфорт через Камиллу попросил Казанову разъяснить
ему два вопроса с помощью искусства каббалы. Казанова составил
два многозначительно темных ответа. На следующий день Камилла
привела его в Пале-Рояль и по маленькой лестнице провела в покои
герцогини Шартрской. Через четверть часа вошла герцогиня и
сказала Казанове, что ответы слишком темны. Казанова возразил,
что каббалу он может лишь спрашивать, но не толковать. Но если
она хочет задать новые вопросы, которые допускают ясные ответы,
то все разрешится, только каждый вопрос можно ставить однократно
— оракул отвечает на вопрос лишь один раз. Она написала семь или
восемь вопросов и просила держать их в секрете. Он дал ей честное
слово и нарушил обещание в своих воспоминаниях (если не раньше).
Он просил на работу три часа. Он должен отдать запечатанные
ответы ее доверенной даме госпоже де Полиньяк. Герцогиня принесла
подсвечник и заперла его. Через три часа он отдал запечатанные
ответы и ушел.
Герцогине Шартрская, дочери принца Конти, было двадцать шесть
лет, она была умной, живой, без предрассудков и остроумной. Свою
долгую жизнь она провела в удовольствиях. Ее девиз гласил: быстро
и хорошо. Она была милой, к прискорбию своего учителя танцев
Марселя обладала плохой осанкой, и несмотря на это была
очаровательна. Из-за болезни крови, от которой она впоследствии
умерла, у нее были прыщи на лице.
Марсель, который как учитель танцев пользовался большой
славой, поставил также известную оперу «Карнавал» и стараниями
князя де Линя стал учителем танцев Казановы. Понятовский в своих

воспоминаниях описывает этого учителя танцев, которому было уже
восемьдесят лет, он носил гигантский парик и давал уроки со
своего fauteuil (кресла), где он двигался в такт и мяукал; все
ходили к нему, думали, что без него не будут пользоваться успехом
на балах.
Прыщи герцогини были похожи на акне, против которого он
рекомендовал тогда свое излюбленное средство. В знаменитом
стихотворении того времени «Foutromanie» (1780, песнь III)
говориться, что герцогиня получила сифилис от одного арфиста и
передала его своим любовникам Мельфорту и л’Эгле, обоим
красивейшим мужчинам столетия.
Герцогиня спрашивала оракула Казановы о своих любовных
историях и своих прыщах. Любовь была ее божеством.
На другой день Камилла письмом просила его быть в той же
комнате Пале-Рояля в пять часов. Его ждал старый камердинер.
Через пять минут вошла герцогиня с ответами Казановы и множеством
новых вопросов, в основном о своих прыщах. Казанова советовал
верно. Он терпел те же неудобства и «достаточно понимал в
медицине» чтобы знать, что такую кожную болезнь нельзя вылечить
известными средствами. Надо было минимум восемь дней, чтобы
устранить прыщи с лица, лишь строгая диета в течение года могла
вылечить герцогиню. Она три часа расспрашивала оракула, из
любопытства она пошла на все и за восемь дней прыщи с лица сошли.
Казанова прописал ей ежедневно принимать мягкое слабительное,
подготовил ей диету и запретил все косметические средства; она
должна была утром и вечером умываться чемеричной водой и делать
клизмы.
Он был в опере тем вечером, когда герцогиня появилась без
прыщей и все друзья ее поздравляли. Проходя мимо него она
засмеялась. Казанова был «в высшей степени счастлив» и горд своим
успехом. На следующий день она позвала Казанову и приняла его в
ванной рядом с будуаром, но «в полной благопристойности». Когда
она покинула ванну, то показала ему новые точечки на лбу и
подбородке, и дала листочек с новыми вопросами. Вопросы были
краткими и он позволил себе найти ответы с помощью числового
оракула. Выяснилось, что она пила ликер и ела ветчину, то есть
нарушала диету.
Вошел ее любовник Мельфорт. Он «выглядел как конюх».
Герцогиня сказала, что Казанова обучает ее каббале. Числовая
пирамида, составленная ею под руководством Казановы, к изумлению
герцогини разрешила множество вопросов. Мельфорт вышел вместе с
Казановой и дал ему в подарок табакерку, портрет герцогини и
сверток с сотней луи, «чтобы вставить портрет». Мельфорт
рассказал ему историю герцогини. Хотя она была мила, но из-за
множества прыщей на лице герцог не хотел обнимать супругу, хотя
она желала стать матерью. Аббат де Броссе вылечил ее некой
помадой. С новым и прекрасным цветов лица она пришла во
Французский Театр. Герцог, не зная что его жена в театре,
находился напротив нее в ложе короля. Не узнав, он нашел ее
прелестной и осведомился, кто эта дама. Он никак не мог поверить,
что это его жена, делал ей комплименты и сообщил наконец, что в
ту же ночь нанесет ей визит. Девять месяцев спустя она родила Луи
Филиппа Жозефа, герцога Орлеанского, которого впоследствии
называли Филипп-Эгалите. Во время беременности ее лицо
сохранялось чистым, потом прыщи появились вновь. Помада больше не
помогает.
Герцогиня звала Казанову еще много раз, но у нее не было силы
придерживаться диеты. Часто она позволяла ему по пять-шесть часов
работать над каббалой, она приходила и уходила, и присылала с
камердинером обед. Речь в основном шла о тайных делах, «и
временами она находила правду, которую я сам не знал», с иронией
сообщает Казанова. Через Мельфорта она предложила ему место с
доходом в двадцать пять тысяч франков, если он обучит ее всем
тайнам каббалы. Это было всего лишь надувательство и он не
позволил себя потревожить.
Герцогиня умерла в 1759 году в тридцать два года. Все
семейство Орлеанов ценило мистицизм. Все занимались алхимией,
заклинанием духов, изгнанием бесов, каббалой, астрологией.
Казанова влюбился в герцогиню до безумия, но не позволял ей
это заметить, «обжигался ею, но только вздыхал». Он боялся, что
ее гордость унизит его. У нее не было предрассудков и, вероятно,
у него были шансы. Но его тщеславие было слишком сильно. Уже в
старости он раскаивался, что из-за глупой боязни, вероятно,
упустил свое счастье.
Брат Казановы Франческо, написав серию картин, хотел показать
их маркизу де Мариньи в Лувре. Казанова и брат поставили одну
картину в прихожей и ожидали появления Мариньи. Это была картина
во вкусе Бургиньона, французского батального художника
семнадцатого века.
Между тем пришли посетители. Первый же, посмотрев картину,
назвал ее убогой халтурой. Двое других смеялись и объявили все
ученической работой. Франческо исходил кровавым потом. В четверть
часа прихожая была полна людьми, острившими над картиной.
Франческо благодарил бога, что его никто не знает. Казанова хотел
отвести его в другую комнату. Господин де Мариньи конечно оценит
картину. Но Франческо оттолкнул его и уехал в коляске. Домой он
прислал слугу, тот принес картину и он разрезал ее на двадцать
кусков. Он решил покинуть Париж и изучать свое искусство,
где-нибудь в другом месте, где его оценят. Оба брата решили
уехать в Дрезден. Казанова до карнавала (1753 или 1754 года)
оставался в Дрездене. Чтобы сделать приятное комедиантам и
особенно своей матери, он написал трагикомическую пьесу, в
которой выставил двух арлекинов, пародию на «Братья-враги»
Расина. Король смеялся над комическими местами. Граф Брюль дал
ему золотую табакерку, наполненную дукатами. В издании Вильгельма
фон Шютуа говорится однако, что он получил этот подарок за
«Зороастра».
Бельгийская фигурантка Рено очень ему понравилась. Она
содержалась графом Брюлем и было похоже, что обманет графа только
очень за большую сумму. Казанова говорит, что к своему большому
несчастью он утолил свои желания только семью годами позже.
Единственное рекомендательное письмо в Вену Казанова получил
к знаменитому поэту Метастазио. Казанова очень жаждал этого

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

логичная речь адвоката это только риторический прием Казановы,
который устами нейтрального человека еще раз хочет напомнить
читателю о всей опасности происходившего.
Свинцовая крыша была крута, семь-восемь люков зарешечены и
так далеко стояли от края, что были непроходимы. Веревки
бесполезны, так как их не за что было прикрепить. Мог ли вообще
человек спуститься с такой высоты? Один мог бы держать веревку и
дать спуститься товарищу, но как потом быть с ним? И куда
спускаться? На площадь? Там их увидит весь свет. Во двор? Там он
попадет в лапы охране. В канал? Он не очень глубок, и в прыжке
можно переломать все конечности.
Казанова выслушал его с тихой яростью и терпением. Он
ответил, что уверен в успехе, но не может объяснить все
подробности. Время от времени Казанова протягивал руку, чтобы
убедиться, что Сорадачи все еще там. Внезапно Сорадачи обнял
колени Казановы, поцеловал ему руку и плача просил не требовать
его смерти. Он конечно упадет в канал; тогда пусть они оставят
его там и он будет всю ночь молить за них святого Франциска.
Казанова был согласен и велел ему все книги перенести графу, они
стоят сотню талеров. Аскино должен получить их за свои два
цехина.
Луна зашла. Отец Бальби и Казанова взяли каждый по веревке и
по узлу на плечи, надели шляпы на головы и выбрались на крышу,
первым шел Казанова. Он цитирует Данте: «E gnindi uscimmo a
rimirar le stelle», потом мы вышли, чтоб увидеть звезды. Было
облачно. Казанова опустился на четвереньки и воткнул свою пику
между двумя свинцовыми плитами, загнув пальцами другой край
нависающей плиты; так постепенно он добрался до конька крыши.
Монах держался за пояс Казановы, который как вьючное животное на
крутой, влажной, скользкой крыше должен был одновременно тащить и
толкать.
На коньке они уселись верхом, спинами к маленькому острову
Сан Джорджо Маджоре, в двухстах шагах от них были купола собора
святого Марка. Казанова попросил Бальби подождать, снял свой
узел, и пошел вдоль конька только с пикой. Почти целый час он
напрасно исследовал все крыши дворца; нигде нельзя было
прикрепить веревку. Наконец он увидел люк на стороне канала. Он
был так широк, что не мог быть тюремным, то есть выходил в
дворцовые помещения, чьи двери конечно были открыты. Он был
уверен, что служитель дворца, даже слуга семейства дожей, скорее
способствует, чем обнаружит их побег, так сильно ненавидели
венецианцы инквизицию.
Казанова понемногу сполз с конька, пока не оказался верхом на
маленькой крыше пристройки. Обеими руками держась за край, он
вытянул голову и увидел маленькую решетку, а за ней оконное
стекло. Его уже покидало мужество, когда послышался полночный бой
часов с башни — он вспомнил предсказание Ариосто, схватил свою
пику, протянул ее как можно дальше, вонзил в раму и за четверть
часа сломал решетку. Он бросил ее возле люка. (Счет за починку в
актах подтверждает это.) Он разбил оконное стекло и поранил руку,
она сильно кровоточила. С пикой он вернулся к Бальби, который уже
кипел от сомнений. В час он решил вернуться в тюрьму. «Я думал,
вы свалились».
Казанова подхватил свои узлы и прокрался с Бальби к люку.
Один на веревке мог легко помочь забраться в окно другому. Но как
со вторым? Веревку нигде нельзя было привязать к люку. Если
второй спрыгнет, он может сломать руки и ноги. Они не знали
высоту. Когда он все объяснил Бальби, тот сказал: «Пустите меня
вперед, тогда у вас будет время подумать, как последовать за
мною». Казанова тотчас развязал свой узел, крепко привязал
веревку ему под руки к груди, велел лечь на живот ногами вниз и
спускаться, пока он не окажется на люке. Бальби начал спускаться,
опираясь руками о край. Казанова позволял ему соскальзывать вниз,
лежа на люке и крепко сжимая веревку. Монах мог спускаться
безбоязненно.
Достигнув дна, монах отвязал веревку, Казанова втащил ее и
нашел, что длина ее составляет десять его рук, около восьми
метров.
Казанова снова влез на конек, ожидая наития. Он увидел место
возле купола, которое еще не осмотрел, прокрался туда и обнаружил
на террасе корыто с раствором, инструменты каменщика и приставную
лестницу, которая показалась ему достаточно длинной, чтобы по ней
сойти через люк к Бальби. Казанова привязал веревку к первой
ступеньке и потащил лестницу к люку. Лестница была длиной в
двенадцать его рук, то есть около девяти метров. Теперь он должен
был протащить лестницу через люк. Ему снова был нужен монах.
Конец лестницы достиг люка; около трети торчало над желобом
крыши. Он соскользнул к люку, вытащил лестницу наружу и завязал
конец веревки на восьмой ступеньке. Теперь он снова спустил ее
так низко, что только ее конец выдавался над люком. Тогда он
попытался протолкнуть ее через люк, но она прошла только до пятой
ступени. Ее конец прижимал его к крыше возле люка. Поэтому надо
было хватать ее за другой конец. По скату крыши он смог вытащить
конец лестницы, а дальше она пошла собственным весом.
Он решил сползти до желоба, чтобы поставить лестницу там. Он
отпустил веревку; лестница повисла на желобе на третьей
ступеньке. Оттуда, лежа на животе, он подтаскивал лестницу
кончиком ноги, чтобы уткнуть ее во что-нибудь. Она уже встала на
люк, потому что он потерял тяжесть. Ее надо было вытащить всего
на два фута. Тогда он снова лег на крышу, чтобы полностью
вытащить лестницу с помощью веревки. Он опустился на колени,
соскользнул вниз и задержался, опираясь на крышу только грудью и
локтями, тело свисало в пустоту.
Ужасное мгновение! Ему удалось зацепиться. Однако при этом
ужасном невезении он вытащил лестницу еще на три фута, где она
застряла недвижимо. Ему посчастливилось схватиться так высоко,
что вес тела опирался на локти, он сразу попытался закинуть на

крышу ногу. Он увидел, что может забросить лишь правую ногу,
чтобы встать на желоб вначале одним, а затем другим коленом. Но
тут его пронзила болезненная судорога во всех членах. Он висел
недвижимо, пока приступ не прошел. Через пару минут он снова
предпринял усилия и встал наконец обеими коленями на желоб. Тогда
он осторожно поднял лестницу, держа ее на весу параллельно
маленькой крыше. С пикой он взобрался на люк и спустил всю
лестницу вниз, конец ее принял Бальби в руки. Он сбросил одежду,
веревку и осколки окна туда, где стоял Бальби, и спустился по
лестнице.
Монах встретил его с радостью и положил лестницу в сторону.
Пробуя руками, они исследовали темное место, оно было тридцать
шагов в длину и двадцать в ширину.
На одном из концов они обнаружили двухстворчатую дверь, она
поддавшись пике, отворилась; вдоль стены они скользнули по новой
комнате и натолкнулись на большой стол, окруженный креслами. Они
нашли окно, открыли и при свете звезд увидели пропасть между
куполами собора. Они закрыли окно и пошли назад к своим узлам.
Душевно и телесно измученный Казанова повалился на пол,
засунул узел с веревками под стол и тотчас уснул на три с
половиной часа. Его едва разбудили слова и толчки монаха. Уже
пробило пять часов. Уже два дня Казанова не ел и не спал. Теперь
к нему вернулась прежняя сила и свежесть.
Это была не тюрьма, это был выход. В очень темном углу он
нащупал дверь, нашел замочную скважину, тремя-четырьмя ударами
пики сломал замок. Они вошли в комнату, где на столе лежал ключ.
Однако дверь напротив была открыта. Бальби держал узлы. Они вошли
в коридор, ниши которого было заполнены бумагами, это был архив.
Они поднялись по небольшой каменной лестнице, нашли еще одну
лестницу и спустились по ней к стеклянной двери, открыли ее и
очутились в зале, который он узнал. Он открыл окно, они могли бы
легко пролезть в него и оказались бы в лабиринте маленьких дворов
вокруг собора святого Марка.
На письменном столе они увидели железный инструмент с круглым
острием и деревянной рукояткой, он служил секретарю канцелярии
для протыкания пергаментов, чтобы вешать на них свинцовые печати
на шнуре. Казанова взял его себе. Он подошел к двери и напрасно
попытался пикой сломать запор. Поэтому он проковырял дыру в
деревянной двери. Бальби помогал толстым шилом, дрожа от шума
каждого удара Казановы. Через полчаса дыра была достаточно
велика. (В актах инквизиции имеется счет слесаря Пиччини за
починку этого повреждения.)
Края дыры выглядели ужасно, она зияла острыми осколками и
находилась в пяти футах под полом. Они поставили под дырой две
скамейки и встали на них. Бальби со скрещенными руками головой
вперед пролез сквозь дыру. Казанова держал его вначале за бедра,
потом за ноги и толкал его вперед. Он бросил ему узлы, оставив
лишь веревки. Потом он поставил третью скамейку на первые две,
так что дыра была на высоте его бедер, протиснулся в дыру до
живота, что было очень тяжело, так как дыра была очень узкой, а у
него не было опоры для рук и никто не толкал его в спину. Бальби
обхватил его руками и бесцеремонно вытащил. Казанову пронзила
страшная боль, когда зазубрины разодрали ему бок и бедра, так что
кровь хлынула потоком.
Снаружи он взял свой узел, спустился по двум лестницам,
открыл дверь в коридор, которая вела к большой двери на
королевской лестнице и рядом с которой находился кабинет военного
министра. Эта большая дверь была заперта и так крепко, что с ней
ничего нельзя было поделать. Он отложил пику, сел спокойно на
стул и сказал Бальби: «Садитесь. Моя работа закончена. Бог и
удача должны доделать остальное. Я не знаю, вернутся ли сегодня в
день Всех Святых или завтра в день Всех Душ дворцовые слуги. Если
кто-нибудь придет, я спасусь, так как дверь откроется и вы
последуете за мной. Не придет никто — я останусь здесь и умру с
голода».
Бальби впал в страшную ярость, обзывая Казанову дураком,
совратителем, обманщиком, лжецом. Внезапно пробило шесть часов.
Прошел всего час после того, как Казанова пробудился от своего
короткого сна. Казанова считал сейчас главнейшим — переодеться.
Отец Бальби выглядел как крестьянин, но был не оборван, его жилет
из красной фланели и штаны из фиолетовой кожи были целы.
Казанова же был измазан кровью, на коленях — две глубокие
царапины от желоба крыши; дыра в двери канцелярии изорвала его
жилет, рубашку, штаны, бедра и лодыжки.
Он разорвал несколько платков и закутался насколько мог
хорошо. Потом он натянул свой новый костюм, который выглядел
достаточно комично в холодный осенний день. Он уложил свои
волосы, натянул белые чулки и кружевную рубашку и еще две пары
других чулок. Платки и чулки он рассовал по карманам, все
остальное бросил в угол. Свой красивый плащ он повесил на плечи
монаху, который стал выглядеть, как если бы его украл, в то время
как Казанова выглядел кавалером, попавшим после бала в драку.
Банты на коленях не вредили элегантности. В красивой шляпе с
испанской золотой заколкой и белым пером он подошел к окну.
Когда два года спустя он прибыл в Париж, то оборванец,
раненый во дворце дожей, выглядел элегантным господином.
Казанова, которого монах ругал за легкомыслие, услышал
скрежет ключа и сквозь узкую щель меж двух створок увидел
человека в парике, медленно поднимающегося по лестнице со связкой
ключей в руке. Казанова приказал монаху встать и следовать за
собой. Свою пику Казанова держал наготове под одеждой.
Дверь отворилась. Человек стоял окаменев. (В «Побеге»
Казанова называет его Андреоли). Казанова сбежал по лестнице,
Бальби за ним. Быстрыми шагами он направился к Лестнице гигантов,
Scala dei Giganti, и хотя отец Бальби шипел: «К церкви! К
церкви!», но следовал за Казановой. Церковь была лишь в двадцати
шагах, однако не давала убежище никакому преступнику, как думал
отец Бальби, страх мешал ему думать. Казанова шел прямо к
королевской двери Дворца дожей, рorta de la carte. Никого не
увидев и сами не замеченные, они пересекли Пьяцетту, ввалились в
первую же гондолу и приказали: «На Фузине! Быстрее второго
гребца!» Тот немедленно встал. Как только гондола отчалила,
Казанова бросился на среднюю скамью, монах сел на боковое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

не являются гекзаметром. Вольтер попросил прочесть отрывок из его
перевода «Радамеса» , Казанова знал его весь наизусть и читал
сцену, которую десять лет назад декламировал Кребийону, после
чего Вольтер декламировал сцену из своего «Танкреда»
Казанова цитировал Горация, Вольтер хвалил такое знание
стихов. Казанова заметил, что Вольтер не ведет себя по рецепту
Горация — contentus pancis lectoribus — быть довольным немногими
читателями. Вольтер сказал, что Гораций тоже писал бы для всего
мира, если бы его побуждала борьба против суеверий. Казанова
назвал всю борьбу ненужной, суеверия необходимы человечеству. Что
вы хотите поставить на их место? Вольтер впал в бешеную ярость.
Какая странная порочность! Он любит человечество и хочет видеть
его свободным и счастливым, как он сам. Суеверие и свобода
несовместимы. Сделала ли неволя хоть один народ счастливым?
Желаете ли вы суверенитета народов? спросил Казанова, как
если бы это было крайне отвратительным. Великий Вольтер ответил:
Упаси бог, пусть я не буду Вольтер. И массой должен править
суверен. Но тогда и суеверия необходимы, торжествуя сказал
Казанова, без суеверий никто никого не будет слушаться. Но
Вольтер хотел правителя для свободного народа, в соответствии с
договором, который связывает обоих и хранит от произвола.
Казанова напал на Вольтера с его английскими кумирами. Аддисон
объявил такого правителя невозможным, но Казанова стоит за Гоббса
и за ограниченное зло. Народ без суеверий был бы философом.
Философы не желают послушания. Народы счастливы только в цепях.
Вольтер едва терпел это. Как ужасно! И этот Казанова, однако,
тоже принадлежит к народу! Если б Казанова читал его, он знал бы,
что Вольтер доказал, что суеверия являются врагами короля.
Если бы я читал Вас? спросил Казанова. Читаю и перечитываю,
особенно когда не придерживаюсь Ваших взглядов. Ваша главная
страсть это любовь к человечеству. Est ubi peccas. Слепая любовь!
Человечество не способно воспринять Ваших благодеяний. Любите же
человечество таким, как оно есть. Ваши благодеяния сделают его
лишь несчастным и извращенным. Никогда не смеялся Казанова
сильнее, как над Дон Кихотом, когда тому пришлось защищаться от
галерных заключенных, которым из великодушие он подарил свободу.
Вольтеру было жаль, что Казанова столь дурно думает о
человечестве. А кстати, был ли он свободен в Венеции?
Казанова, который до тех пор упорствовал, защищая Венецию от
Вольтера, на которую он обычно нападал, порицая венецианских
литераторов, которых другой обычно восхвалял, наверное его
рассердило вольтеровское бонмо о венецианском правительстве, что
можно его характеризовать шестью односложными словами: » Tont
pour nous, rien pour vous», все для нас, ничего для вас! Казанова
придал мало значения тому, что в Англии наслаждаются большей
свободой, зато венецианцы более довольны. Вольтер спросил: Даже
под Свинцовыми Крышами? Казанова назвал свое заключение в темницу
актом деспотии, тем не менее правительство имело право запереть
его без всяких формальностей, потому что он злоупотребил
свободой. Этим Казанова предстает историческим героем известных
процессов при режимах новейших политических диктатур, тех героев,
что после фанатических воодушевленных самообвинений несли
собственную голову к ногам палачей.
Однако, Вы улизнули! воскликнул Вольтер. Казанова возразил,
что он воспользовался своим правом, как те своим. Это
удивительно! вскричал Вольтер, таким образом в Венеции никто не
свободен. Возможно! сказал Казанова, чтобы быть свободным,
достаточно думать, что свободен.
Современный критик должен удивиться предвосхищению
современной рабской морали у Казановы, который провел жизнь в
условиях неограниченной свободы, по которой как высшую степень
свободы расценивал тех софистов, что все приносили в жертву
капризу мгновения или нужде часа.
Вольтер пришел к тому же решению как и тот, что сегодня
дискутирует с учениками диктаторов о свободе, равенстве и
братстве — одно слово, но два понятия, злоупотребление языка,
злоупотребление дефиницией, злоупотребление доброй верой. Вольтер
сказал, тем не менее аристократы в аристократическом государстве
Венеция свободны уехать. Казанова дал классический ответ: есть
закон, которому они добровольно подчиняются. Итак, свобода
свободного подчинения! Свобода выбрать рабство.
Уставший от дискуссии — но кто же долго вытерпит дискуссию с
софистскими автоматами и говорящими машинами диктаторов — он
спросил Казанову, откуда он прибыл.
Из Роша, от великого Халлера. В путешествиях от отдает честь
всем великим современникам. Вольтер, как говорится, его лучший
кусок. У господина фон Халлера он провел три своих прекраснейших
дня.
Вольтер сказал, что перед этим великим человеком можно
преклонить колени. Казанова был рад услышать столь справедливое
суждение Вольтера и сожалел только, что Халлер не так справедливо
судил о Вольтере.
Ах, ах! — сказал Вольтер сразу, возможно, что мы оба
заблуждаемся!
Эта острота в Готском издании трудов Вольтера 1789 года
вложена в уста иностранца. Гримм в своих «Correspondance»
предполагает, что это был англичанин. Гугитц думает, что при
сочинении разговоров Казанова перелистал и использовал сочинения
и переписку Вольтера, которые именно тогда были опубликованы. В
двух разных записных книжках в Дуксе найдены замечания Казановы,
что он и был этим «англичанином», который не назван, что его лишь
забавляет.
Казанова ушел от Вольтера удовлетворенным и, как он думал,
победителем; его озлобленность десять лет подряд толкал его все
«порвать» с Вольтером. В пожилом возрасте, при написании мемуаров
он сожалел об этом. Потомки, которые наверное прочитают мемуары,
будут считать Казанову зелотом-отступником, однако он обожатель

Вольтера
На самом деле Казанова в обоих своих сочинениях «Scrutinio
del libro Eloges de M.de Voltaire…»( Венеция, 1779) и
«Confutazione…», (Амстердам, 1769), показал себя
ожесточеннейшим противником Вольтера.
Гугитц также не сомневается в самом факте разговоров, только
Казанова ограбил «Философский словарь» и переписку Вольтера с
Альбергати, Альгаротти, Гольдони, Беттинелли, скорее всего они
говорили только о «Макарониконе», основной антологии
макаронической поэзии, и Вольтер оценил либо суждения Казановы,
либо его перевод «Schottin», отсюда происходит озлобление
Казановы.
Эдуард Мейналь, как и Рауль Вез, редактор лучшего издания
«Мемуаров», считают разговор в общих чертах аутентичным.
Наибольшая несправедливость Казановы заключается в том, что
«божественному» Вольтеру он противостоит как коллега. Мейналь
(«Казанова и его время», Париж, 1910) указывает, что Казанова
имеет много общего с Альгаротти и Альбергати, и осуждение этих
земляков было скрытым самоупреком и выражало горечь и озлобление
судьбой. Казанова в мемуарах с горечью относится к землякам,
которые пренебрегают талантом, и особенно к тем, кто заслужил
уважение за рубежом. Воодушевление Казановы научной картиной мира
и провал его единственного ученого сочинения сделали его желчным.
Он изобрел свою собственную химическую реакцию, в то время как ее
уже открыл Альгаротти. Венецианца Франческо Альгаротти Вольтер
встретил в Берлине при дворе Фридриха II; Вольтер звал его
«лебедем из Падуи», которому «небо подарило искусство любить,
писать и нравиться». Этот царедворец и литературный сотрудник
Фридриха II был энциклопедическим умом, жадным ко всему новому,
всем занимавшимся, он много и легко писал, и был популяризатором
науки с широко распахнутым умом, со страстью к расточительству и
с талантом ассимилироваться со всеми модными идеями, так что Рене
де Гурмон называл его «сокращенным изданием Вольтера». Как и
Казанова, он страдал от венецианской болезни спешки, которая
гнала его по Европе, всегда жадного покрасоваться и соблазнить
кого-нибудь. Он расточал жизнь в легких удовольствиях, любезный
остроумец, пронесший сквозь Европу элегантные манеры «и
постоянный смех». Без сомнения этот «набросок» Казановы имел
больше самообладания и деликатности, и не страдал, как другой,
всю жизнь от низкого происхождения и сомнительных доходов, но
имел ту же потребность ошеломлять, сиять, играть, что составило в
итоге суть его короткой жизни. Казанова ревновал к итальянцу,
который, как и он, хотел писать и нравиться. Это была зависть
ловца удачи к наследнику, к удачливому сопернику. Он не простил
умеренного Дон Жуана Альгаротти за то, что тот еще до него
получил у венецианцев славу неотразимого любезника, и что во
многих городах, где он выступал как соблазнитель, он страдал от
воспоминаний о предыдущем соблазнителе из Венеции, память о
котором была еще жива в городе и в сердцах женщин.
Казанова плохо относился ко всем венецианцам за рубежом из-за
своей озлобленности на родину, его преследовавшую. Альбергати,
помешанный на театре миллионер из Болоньи, достаточно знаменитый
герой дня в Италии с карьерой, богатой любовными и другими
приключениями, тоже раздражал его. Казанова в большинстве случаев
не любил любовные истории других.
В доме Вольтера Казанова не захотел ни разу рассказать о
своем знаменитом побеге, а хотел быть только литератором. Чтобы
показать себе цену, он начал острую полемику, хладнокровно
разоблачая заблуждения Вольтера, обвиняя его даже в таких
заблуждениях, которых у него не было, и все — чтобы посрамить
Вольтера. Казанова взял неподобающий тон.
Казанова и Вольтер остались недовольными друг другом. Оба
претендовали на универсальную компетенцию, играли специалистов в
каждой области, имели исключительно строгий литературный вкус,
выносили абсолютные приговоры в истории и политике, в дискуссии
оба быстро достигали высоких градусов и оба были весьма упрямы.
Упрямые в критике и быстрые в репликах, в жажде блистать,
ревнивые ко всеобщему вниманию и стремящиеся сорвать
аплодисменты, они были менее склонны к соглашениям, и даже были
готовы к извержениям гнева и к ожесточенному молчанию, вместо
признания самого малого и мимолетного поражения. В беседах
наедине оба были мягче и дружественней. Оглядка на публику
ухудшала поведение обоих.
Другие были мудрее. С Вольтером обходились как с ребенком,
как с больным. «Другой большой путаник», князь Шарль де Линь,
друг Казановы, провел с Вольтером восемь дней и с большим
почтением описал их в своих «Трудах и мыслях», Женева, 1809, «Мое
пребывание у господина де Вольтера».
Казанова хотел нравиться и не нравился, потому что не мог
забыть о себе.

Глава шестнадцатая

Наперегонки с жизнью

Если стар, то должен вести
себя как молодой.
Гете, «Афоризмы
в прозе»

Вы были печальным и старым, но
сейчас так не выглядите. Откуда
у вас эта молодость и пузырящаяся
радость? Дайте адресочек.
Марк Твен,
«Жизнь на Миссисипи»

«Казанова смеясь говорил гостям:
Женщины, мне кажется,
Как яблоки на ветках:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

тринадцатилетней девушке, грозя ей адом, Казанова дал ему
пощечину, и они расстались. «Этот болван», говорит возмущенный
Казанова, «считал себя всех во всем превосходящим».
В девять утра он впервые въехал в Рим. В кармане было семь
паоли. Он пошел к Монте-Маньяпополи, где получил адрес епископа в
Неаполе и деньги на дорогу. Он спал до самого отъезда. В
монастыре миноритов в Неаполе он узнал, что епископ отбыл в
Мартирано, не оставив указаний для Казановы. С восемью карлино он
остался в пятидесяти милях от Мартирано, не зная здесь ни души.
Мог ли он добраться туда попрашайничая, как брат Стефано?
Уже в Портичи «его ноги» против воли привели его в гостиницу,
где он хорошо поел, а на следующее утро уверил хозяина, что
поедет осмотреть замок и вернется к обеду.
У входа в замок он встретил человека в восточном костюме из
тафты, который провел его по замку и спросил, не желает ли он
купить мускатное вино. Казанова пожелал, и был приглашен к обеду,
чтобы вино оценить. На продажу были также минералы, например, в
Неаполе — сто центнеров ртути, и Казанова пожелал купить и ртуть.
Казанова, который хвастает грехами, а многие ошибки выдает за
достоинства, часто не видит необходимости в оправданиях перед
читателями за определенные деяния. Он говорит, что ему не
нравилась ужасная бедность и он выступил в роли купца не как
сознательный лжец, но и не как попрошайка, а только из тщеславия.
В самом деле, Казанова был тщеславнейший человек. Тщеславие
было его движущим мотивом. Еще за обедом он вспомнил, что ртуть
смешанная со свинцом и висмутом, вырастает в объеме на четверть,
и эту «тайну» он смог немедленно продать человеку из тафты. Такие
маленькие надувательства он совершал в основном больше из
остроумия, чем для выгоды. Обман конечно грех, но честная
хитрость — только мудрость, которая, выйдя на свет, разумеется,
часто слегка напоминает жульничество
Казанова купил у человека в тафте бутыль с десятью фунтами
ртути, у аптекаря — два с половиной фунта свинца и столько же
висмута, и смешал все в одной большой бутыли. При греке он
процедил смесь, вновь наполнил бутыль грека и получил на четверть
ртути больше, через слугу он вновь продал ее аптекарю, за что тот
отсчитал пятнадцать карлино. На прогулке после обеда они
наслаждались видом Везувия. Вечером грек пригласил его на ужин и
спросил, не желает ли он получить еще 45 карлино от трех других
бутылей со ртутью. Казанова вежливо возразил, что он всего лишь
хотел поделиться с ним опытом.
«Вы богаты?», спросил грек. «Нет», ответил Казанова; он
работал со своим дядей над размножением золота, но это оказалось
слишком дорого. Казанова расплатился с хозяином и заказал коляску
на утро.
Грек пришел рано утром, чтобы выпить с ним кофе и купить
другие «тайны» Казановы. Казанова потребовал две тысячи унций,
грек дал ему задаток: чек на пятьдесят унций в банке рядом с
гостиницей. Казанова немедленно получил деньги. Грек выставил ему
вексель на две тысячи цехинов, подлежащий оплате в течении восьми
дней. За это Казанова научил его своим «тайнам». Грек был опьянен
надеждой, но вечером вернулся печальным. Операция удалась, но
ртуть больше не была чистой.
Казанова закричал, что грек его обманывает, что его «тайны»
он хочет выжулить ни за что. Он пожалуется на него в Неаполе, он
сделает его всеобщим посмешищем. Он высокомерно предложил забрать
пятьдесят цехинов и был счастлив, когда грек их не взял. Вечером
в гостинице они ужинали за разными столами. Утром грек предложил
еще пятьдесят цехинов в обмен на вексель. После двух часов
переговоров Казанова согласился и получил вдобавок расписку на
бочку мускатного вина в Неаполе и роскошный футлярчик с дюжиной
серебряных опасных бритв. Они расстались в полной дружбе.
В Салерно Казанова приоделся. В Козенце он нанял легкую
повозку и въехал в Мартирано как молодой благородный господин. По
пути он думал о цветущих колониях древних греков. Здесь Пифагор
обучал послушников гармонии сфер, переселению душ, глубокому
смыслу чисел, ключам к природе и миру. Как странно выглядела
голая нищета этих мест, которые славились в древности своим
плодородием.
Бернардо де Бернардис, епископ Мартирано, неудобно сидел за
убогим столом и писал, когда вошел Казанова и преклонил колени
для благословения. Епископ обнял его, вздохнул и трогательно
извинился за бедность. Он приказал слуге поставить третий прибор.
Ко двору епископа принадлежали лишь женщина канонического
возраста и неграмотный священник. Просторный дом был так плохо
построен и так убого обставлен, что для постели Казановы епископ
был вынужден отдать один из двух своих матрацев. Трапезы были из
постной пищи на прогорклом масле.
Приход давал пятьсот дукатов в год, а у епископа было долгов
на шестьсот дукатов. Вздыхая, он сказал, что его единственная
мечта это избавление от каракулей монахов, которые последние
пятнадцать лет доводят его до адского бешенства. Казанова был
потрясен.
Во всей округе не было ни литераторов, ни хороших книг, ни
настоящего книготорговца, ни литературного общества, никакого
общения с научно образованными людьми, и едва ли один
обыкновенный читатель газет. Должен ли Казанова в восемнадцать
лет жить далеко от культуры, без духовного соперничества?
Глядя на сокрушения Казановы, епископ грустно улыбнулся и
обещал все, что может сделать его счастливым.
На другой день во время службы Казанова увидел весь клир и
большую часть общины. Люди таращились на его тонкую одежду и
выглядели настоящими быками и коровами, женщины были безобразны,
мужчины глупы.
Тогда Казанова заявил епископу, что в этом городе он за
несколько месяцев определенно умрет от тоски.
«Дайте мне ваше благословение и отпустите меня! Или лучше

уедем вместе! Я обещаю, что мы оба найдем наше счастье!» Над этим
предложением епископ смеялся целый день.
Потом во искупление греха он сказал Казанове, что отпускает
его и, так как у него нет наличных, он дает ему рекомендацию к
неаполитанцу Дженнаро Поло, который должен будет отсчитать
Казанове шестьдесят дукатов на путевые расходы. Казанова с трудом
уговорил епископа принять в дар дюжину серебряных бритв; святые
братья оценили их в шестьдесят дукатов.
Пять его спутников выглядели бандитами, и он вел себя, как у
него нет денег; в постели не раздевался и рекомендует это всем
молодым людям на дорогах южной Италии, классической стране любви
к мальчикам.
16 сентября 1743 года (одна из немногих точных дат Казановы,
который слишком часто не придерживается абсолютной истины) он
приехал в Неаполь. Господин Дженнаро Поло, которому епископ
представил Казанову как превосходного молодого поэта, пригласил
его в свой дом, так как его сын тоже был поэтом.
Во всех превратностях жизни Казанова выступает дилетантом.
Без всяких необходимых средств или талантов он сразу хватался за
самое трудное. Быстро удовлетворенный, от так же быстро
разочаровывается и мигом отвлекается. Он хотел сделать из своей
жизни большой роман и ублажал себя мириадами мелких эпизодов. С
бесконечными усилиями он добрался до Мартирано, первой ступени
его большой церковной карьеры, и при первом же плохом впечатлении
отступил. Неверная цель! Излишние усилия! Какой мрачный поворот
для возвращения назад!
Он вскоре понял свой экстравагантный характер экстремиста,
который с колоссальными затратами добивается простейшего и так
драматизирует обыденное, как будто это чудовищное. Он был
авантюристом по складу характера и внутренней склонности, из
страха перед привязанностью и из жажды свободы, человек, который
не только сделал из авантюризма профессию, но и мчался за любыми
приключениями, сам из всего творил приключения, даже там, где для
них не было повода.
При всем при том он был, вообще говоря, практическим
человеком. Как только он чувствовал безнадежность или
неблагоприятность дела, он без долгих приготовлений и без больших
жертв все прерывал и с новой энергией решительно устремлялся к
новым целям.
Ничто не устрашало его больше, чем перспектива здоровой,
нормальной, тихой жизни, и не то чтобы он сомневался в реальности
таковой, наоборот, он был слишком в ней убежден. Такой нормальной
жизни, которую он представлял себе и которой страшился, в
действительности не было вовсе.
Едва появившись в Мартирано и представив себе такую
перспективу нормального существования, он убежал в паническом
ужасе. Равным образом он содрогался перед постоянной профессией,
постоянным домом, перед нормальным браком с детьми и с адресом на
земле.

Глава пятая

Секретарь кардинала

Любая профессия — предрассудок…
Предпосылка совершенства — праздность…
Если вообще существует цель в жизни,
то это: всегда ввергаться в новые
искушения… Единственный способ не
поддаться искушению это уступить ему…
Нет другого греха, кроме глупости.
Оскар Уайльд

В Неаполе началась его удача. Рекомендательное письмо, один
сонет и сказки о своих предках привели его из деревенских
трактиров и пригородных борделей в дома богачей, в салон
герцогини, к великим ученым.
Друг-хозяин Казановы доктор Дженнаро Поло смеялся сердечно,
но слишком часто. Казанова изображал нищету Калабрии. Доктор
Дженнаро рассыпался в смехе. Его красивый четырнадцатилетний сын
Паоло написал оду своей родственнице герцогине де Бовино, которая
назавтра должна была надеть покров монахини. Казанова тотчас
написал сонет для молодой послушницы. Паоло отнес оду и сонет в
печатню. На следующий день оба получили наивысшую похвалу.
Неаполитанец дон Антонио Казанова пришел увидеть поэта
Казанову. Джакомо рассказал, что он правнук знаменитого поэта
Маркантонио Казановы, умершего в 1528 году в Риме от чумы;
неаполитанец заключил своего венецианского «двоюродного брата» в
объятия, а доктор Дженнаро так бешено смеялся над этой «сценой
узнавания», что его жена боялась самого худшего, так как дядя
Дженнаро уже когда-то умер от смеха.
Дон Антонио Казанова пригласил обоих поэтов на ужин, у своего
портного заказал для Джакомо элегантный костюм и голубой сюртук с
золочеными пуговицами, чтобы представить его герцогине де Бовино,
и подарил трость с золотым набалдашником ценой в двадцать золотых
унций. Казанова знал точный денежный эквивалент всех подарков,
так как рано или поздно относил их в ломбард.
У доктора Дженнаро Казанова познакомился с маркизой Галиани,
сестрой аббата Галиани, знаменитого противника Иоганна Иоахима
Винкельмана; у герцогини де Бовино — с ярким доном Лелио Караффа,
который предложил ему стать воспитателем племянника,
десятилетнего герцога де Маддалони.
Казанова верил, что может найти свое счастье в Неаполе, но
судьба позвала его в Рим. Он попросил у Караффы рекомендательное
письмо и получил два: к кардиналу Аквавива, и к отцу Джорджи.
Чтобы избежать аудиенции у неаполитанской королевы,
саксонской принцессы, он ускорил отъезд: ведь она знала, «что моя
мать была в Дрездене».
Он уже знал силу предрассудков. Страх осмеяния преследовал

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знакомства. На второй день он пошел к поэту и пробыл целый час.
Он нашел поэта весьма скромным и эрудированным, как и показывают
его сочинения. Метастазио читал свои стихи, которые Казанова
называет чистой музыкой, и сам хвалил или порицал те или иные
места. Когда Казанова упомянул учителя Метастазио Гравина, то
поэт прочел пять или шесть неизданных стансов, которые он сочинил
на смерть Гравина. Тронутый воспоминаниями и собственными
стихами, он спросил со слезами на глазах: «Скажите мне правду:
можно ли сказать лучше?»
Метастазио показал пять или шесть страниц со многими
зачеркнутыми местами, чистыми отходами, чтобы выковать
четырнадцать строк. Казанова уже знал, что стихи, кажущиеся
легчайшими, стоят поэту многих трудов.
Метастазио насмехался над высказыванием Вольтера, что легче
написать сорок хороших итальянских стихов, чем четыре хороших
французских. Метастазио не мог сочинять больше четырнадцати —
шестнадцати хороших строк в день.
Дружески смеясь, он спрашивал, не слышал ли Казанова в Париже
его оперы и оратории в прозаическом французском переводе. Когда
Казанова сообщил, что один французский издатель разорился на этих
переводах, Метастазио засмеялся еще сильнее. Нельзя переложить
стихи в прозу. Так же осмеял он утверждения Рамо, что он пишет
музыку, под которую любой поэт может легко адаптировать свои
стихи.
Казанова описывает как заурядно смешанное общество:
театральные дамы и танцоры, монархи, шулеры и аристократы.
В воспоминаниях он набрасывает мрачную картину лицемерия
императрицы Марии-Терезии, после того как в сочинении 1769 года
«Confutazione …» опубликовал целый гимн в ее честь. Полиция
высылала из Вены в каторжные тюрьмы Темешвара целые караваны
влюбленных девушек. Императрица против воли супругов бросала в
тюрьму изменяющих браку жен. Молодых женщин, которые шли по Вене
в одиночку, задерживала тайная полиция, и если они не могли дать
точного отчета, из доставляли в участок, где тотчас отнимали все
украшения и деньги.
Об императоре Йозефе II Казанова пишет резко. Йозеф II не
любил авантюристов. Кроме того между Казановой и императором
произошел небольшой скандал. Некая Катон М., подруга Казановы,
вероятно та, на которой он в Вене почти женился, пишет ему из
Вены 26 июля 1786 года, что она сыграла с ним шутку (Казанове
тогда был уже шестьдесят один год!): «Молодая маленькая Кашпер,
которую Вы когда-то так любили, пришла ко мне и просила адрес
своего верного господина де Казановы, которому она хочет написать
нежное письмо и притом благодарное; я была бы слишком нелюбезна,
чтобы такой милой женщине, которая когда-то была любимицей моего
друга, отказать в подобной незначительной просьбе; итак я сказала
ей адрес, только назвала город, который очень далеко от Вас.
Не правда ли, любимый друг, вы охотно захотите узнать название
города, чтобы оттуда переслали почту? Но Вы можете положиться на
мое слово, что Вы его не получите, пока не напишете мне очень
длинное письмо, в котором очень смиренно попросите открыть Вам
точное место, где находится божественное письмо с достойными
поклонения предметами Ваших желаний. Вы прекрасно можете принести
эту жертву молодой женщине, которой интересовался сам император
(Йозеф II); известно, что после Вашего отъезда из Вены он пожелал
учить французский и музыку; очевидно он встретился с трудностями,
чтобы удержать ее самостоятельно; поэтому она часто ходит к нему,
чтобы поблагодарить за милости, которые он ей оказывает; но я не
знаю в какой форме она выражает свою благодарность.»
Итак, «молодая маленькая Кашпер» (о которой кроме этого
ничего не известно) была подругой императора, после того как она
была подругой Казановы. Поэтому Казанова сохраняет анонимность?
Или Казанова был лишь посредником, как для Людовика XV?
Казанова рассказывает, как «семь лет назад» в замке
Лаксенбург император Йозеф II говорил ему с явным презрением об
одном человеке, который за мельчайший дворянский титул истратил
громадные суммы и весьма пресмыкался.
«Совершенно верно», ответил Казанова императору, «но что
можно сказать о том, кто продает такие дворянские титулы?»
Тогда император повернулся к нему спиной и удалился.
Императору Йозефу II очень нравилось слушать аплодисменты
анекдотам, которые он рассказывал. Он рассказывал прелестно, но
смотрел на каждого, кто не смеялся, как на дурака.
Здесь один яростный рассказчик анекдотов издевается над
другим. В одном из писем архива в Дуксе Казанова по-другому
излагает свою первую встречу с Йозефом II. «Его Величество
остался вчера стоять, чтобы более получаса говорить со мной
тет-а-тет. При первых же словах императора я начал дрожать перед
его импозантным достоинством и монарх это заметил; потом я
отвечал глупым голосом, тупыми и сдавленными предложениями.»
В общем Казанова был восхищен и Веной, и своими «фройнляйнс»,
как он называет их немецким словом.
Кроме того, он познакомился с танцовщицей из Милана, которая
была умна, начитана и вдобавок очень мила. У нее он познакомился
с графом Эрдеди и князем Кински. Казанова несчастливо влюбился в
танцовщицу Фольяцци, позднее жену балетмейстера Анджолини, в
которого она была влюблена. Казанова за ней ухаживал, она над ним
смеялась.
Влюбленная театральная актриса, говорит Казанова, это
крепость, в которую невозможно проникнуть иначе, чем по мосту из
золота. Но Казанова не отчаивается, а она любит его общество. Он
украшает половину ее писем. За день до своего отъезда он крадет
ее миниатюру.
Казанова отправился из Вены почтовой каретой. Он прибыл в
Венецию после полудня на троицу 1753 (или 1754) года. Как точная
дата из этого времени существует венецианский документ, по
которому Казанова 15 марта 1754 года стал крестным отцом дочери

Кроче.

Глава одиннадцатая

Монахини из Мурано

Но ты, Сократ, о чем ты сейчас
мечтаешь? — О моей сводне, —
сказал Сократ, и поднял лицо
в благородных морщинах.
Ксенофон,
«Пир у Каллиаса»

Целомудрие — добродетель
комическая.
Стендаль

Кто никогда не нарушает почтения
к женщинам, что рассчитывает
получить от них?
Казанова,
«Воспоминания»

Я — мученик смеха.
Серен Кьеркегор,
«Дневник»

В двадцать девять лет он снова в Венеции; у Казанова нет
денег, но есть три старых покровителя. Он, «получив определенный
опыт», «зная законы чести и вежливости» и ощущая себя
«преодолевшим все свои положения», тоскует, однако, по старым
привычкам, только хочет быть более предусмотрительным.
По возвращении из Падуи, куда он сопровождал Брагадино, он
увидел, как вблизи Бренты перевернулся кабриолет и женщина
заскользила по покатому круто падающему берегу; он спрыгнул с
катившейся коляски и «скромной рукой» задержал падение и поправил
завернувшуюся юбку. Он «действительно увидел то, что женщина
никогда не показывает неизвестному». Ее спутник, офицер в
австрийской форме, поднялся невредимым. Красавица стыдливо сидела
в траве и называла Казанову ангелом-спасителем. Слуги поставили
кабриолет на колеса.
На следующий день он надел маску, чтобы пойти на праздник
Бучинторо — венчания дожа с морем, и когда с открытым лицом пил
кофе в кофейне под прокурациями на площади святого Марка,
красивая маска легко ударила его веером.
«Почему Вы ударили меня?», спросил Казанова.
«Чтобы наказать спасители, который меня не узнал.»
Он предложил им на свадьбу дожа свою гондолу, если конечно
они не члены чужих посольств, так как гондола несет герб
патриция. Cпутник ответил, что они венецианцы. В гондоле Казанова
сел рядом с дамой, проявив определенную дерзость так, что она
отодвинулась.
По возвращении офицер пригласил его на обед в «Дикаря».
За едой она сняла маску. Он нашел ее очень милой. Кем
приходился ей офицер: супругом, любовником, кузеном,
содержателем? Рожденный для приключений, он тотчас хотел знать
условия новой авантюры.
Их поведение вызвало его уважение. После обеда он отвязался
от какого-то короткого дела и купил ложу в опере буффа; потом
пригласил ее на souper (ужин) и в своей гондоле отвез домой,
причем под покровом темноты получил от красавицы все
свидетельства ее благосклонности, которые можно получить в
присутствии ничего не подозревающих свидетелей.
Утром пришел офицер, Пьетро Кампана (Казанова называет его
П.К.; Герман фон Ленер нашел настоящие имена). Его отец богат,
рассказал он, но рассорился с ним. Дама была женой маклера
Колонда, урожденная Оттовиани, ее сестра Роза — жена патриция
Марчелло (Казанова пишет: О., К., М.). Госпожа Колонда так же
порвала со своим мужем, как он со своим отцом.
Кампана носил форму австрийского капитана благодаря патенту,
но не служил. Он занимался поставками скота в Венецию и доставлял
скот из Венгрии и Штирмарка, что давало ему десять тысяч
гульденов в год. Чужое банкротство и другие несчастливые
обстоятельства привели его к денежным затруднениям. Казанова
может оказать большую любезность и акцептировать три векселя,
которые он не может выкупить; потом Кампана даст ему одновременно
три векселя, которые будут выкуплены, прежде чем у других
векселей истечет срок, и кроме того он заложит ему дело с
доставкой скота.
Казанова сразу отклонил предложение. Кампана пригласил
посетить его и дал адрес отца, в чьем доме жил без позволения.
На следующий день «злой дух» потащил Казанову в дом Кампаны.
Тот за три векселя хотел взять его в долю. Это будет подарок в
пять тысяч гульденов в год. Казанова попросил больше не говорить
об этом. Кампана оставил его на пару минут и вернулся с матерью и
сестрой, которым представил Казанову. Мать выглядела наивной и
респектабельной, дочь была сама красота. Наивная мать через
четверть часа удалилась. Дочь в какие-то полчаса совершенно
полонила его. Катарина выходит лишь с матерью, которая
благочестива и снисходительна. (Ленер установил, что Катарина
Кампана родилась 3 декабря 1738 года. В архиве Дукса не найдено
ни одного письма от К.К., как называет Казанова в своих
воспоминаниях Катарину Кампана).
В то время он впервые после возвращения пошел к госпоже
Манцони, которая рассказала, что Тереза Имер вернулась из
Байрейта, где маркграф устроил ее счастье. Тереза жила напротив и
госпожа Манцони тотчас велела позвать ее. Тереза пришла через
пару минут с картинно-красивым мальчиком на руках. Изумление и
радость Терезы и Казановы были велики. Они вспоминали о своей
юности в доме сенатора Малипьеро. Два часа она рассказывала свои

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

сидение.
Они отчалили от таможни и шли по каналу Гвидекка, который
надо пересечь по пути в Фузине, так и в Местре, куда на самом
деле хотел Казанова. На полпути он спросил: «Мы будем в Местре до
семи?»
«Господин, вы хотели в Фузине!»
«Ты свихнулся. Я сказал в Местре!»
Ему не ответили. Гондольер сказал ему взглядом, что повезет
прямо в Англию, если он захочет.
«Браво! Итак в Местре!»
Казанова нашел канал роскошнее, чем ранее, особенно потому,
что никто за ними не следовал. Утро было ясное, первые лучи
солнца великолепны, оба гондольера гребли легко. Казанова
почувствовал пережитую опасность, счастье свободы — и
прослезился. Бальби очень неловко пытался утешить его, так что
Казанова начал смеяться, но так странно, что Бальби смотрел на
него, как на сумасшедшего, но это была всего лишь истерика.
В Местре на почте не оказалось лошадей, но в гостинице было
множество возчиков; с одним из них он договорился, что тот
доставит их в Тревизо за час с четвертью. Он запряг за три
минуты. Казанова оглянулся на Бальби, тот исчез. В ярости он
пробежался по легкой галерее, вдоль главной улицы; непринуждено
сунул голову в окно кофейни и увидел монаха за столом пьющим
шоколад и болтающим с подавальщицей. Он сразу попросил Казанову
заплатить за него. Казанова заплатил, ущипнув его так, что монах
побледнел, они пошли. Через десять шагов он узнал жителя Местре,
Бальби Томази, про которого ходил слух, что он является
доверенным лицом инквизиции Венеции. Он вскрикнул: «Вы убежали?
Как?»
«Господин! Меня выпустили!»
«Невозможно; вчера вечером я был у господина Гримани и знал
бы это».
(Франческо Гримани, сенатор с 1734 года, был дядей
государственного инквизитора на 1773-74 годы и одним из
протекторов Казановы, который облегчил его возвращение на родину
в сентябре 1774 года.)
Казанова завел человека за дом, где их никто не видел,
схватил одной рукой пику, а другой — человека за воротник. Тот
вырвался, перепрыгнул через канаву и убежал со всех сил, оставив
Казанову в определенном преимуществе. Казанова вернулся к карете,
думая лишь о том, как отделаться от монаха. В Тревизо он нанял у
почтовика двуколку на десять часов, а сам пошел через ворота Св.
Томаса, как бы прогуливаясь, и после немногих колебаний, решил
более никогда не ступать на улицы республики.
Хозяин хотел устроить ему завтрак, но Казанова не желал более
рисковать даже четвертью часа. Если бы его поймали, он всю жизнь
стыдился бы. Мудрый человек может помериться силами в чистом поле
с войском в четыреста тысяч. Кто не может понять, когда надо
прятаться, тот дурак.
Кратчайший путь к границе вел через Бассано, но он выбрал
более длинный путь через Фельтре в область епископа Триеста, на
случай преследования.
После трехчасового марша он повалился на поле. Он должен
поесть или умереть на месте. Он попросил Бальби положить свой
плащ и купить что-нибудь поесть в ближайшем крестьянском доме.
Хозяйка за тридцать сольди послала служанку с хорошим обедом.
После он подремал, но быстро встал и прошел с Бальби четыре часа.
За деревушкой в двадцати четырех милях от Тревизо они отдохнули в
лесочке.
Казанова устал, его обувь изорвалась, ноги стерлись, был час
до заката. Казанова сказал Бальби: «Нам надо в Борго ди
Вальсугана, первое местечко по ту сторону границы, где мы сможем
отдохнуть спокойно, как в Лондоне. Чтобы дойти туда нам надо
разделиться; вы пойдете через леса на Мотелло, я через горы, вы
легким и кратким, я — длинным и тяжелым путем. У вас есть деньги,
у меня нет. Я вам дарю плащ, вы обменяете его на крестьянский
костюм и шляпу, к счастью вы выглядите, как крестьянин.
Вот семнадцать лир, оставшихся у меня от двух цехинов Аскино,
возьмите их! Послезавтра вечером вы будете в Борго, я прибуду
туда на двадцать четыре часа позже. Ждите меня в первой харчевне
слева. Если вы полагаетесь на меня, то я ухожу. Эту ночь я должен
переспать в хорошей постели и спокойно, что невозможно, пока вы
со мной. Нас станут везде разыскивать. Наши личности точно
описаны. На каждом постоялом дворе, где мы появимся вместе, нас
могут арестовать. Вы видите мое бедственное положение. Я должен
отдохнуть десять часов. Идите. Я найду поблизости постель.»
Когда Бальби отказался, Казанова вытащил пику и начал копать
яму, потом он посмотрел на Бальби печально и сказал: «Как добрый
христианин я должен вас предупредить: готовьтесь к свиданию с
Господом; я похороню вас здесь живым или мертвым, если вы не
пойдете дальше один». Наконец Бальби уступил, они обнялись и
Бальби ушел. В одиночестве Казанова чувствовал себя в большей
безопасности.
Неподалеку он увидел пастуха со стадом, спросил у него имя
местечка и имена пяти-шести хозяев домишек. К счастью это были
честные люди, которых он знал, среди них семейство Гримани, глава
которой был одним из трех инквизиторов. Красный дом вдали
принадлежал, однако, капитану делла кампанья, шефу сбиров.
Механически Казанова побрел туда, хотя имел гораздо больше
оснований уйти прочь. Он действовал, исходя из темного инстинкта.
Он вошел во двор, спросил ребенка, игравшего в кружочки, где
отец, вышла мать, очень приятная, беременная женщина, спросившая,
что он хочет от ее отсутствовавшего мужа.
Он спросил о своем куме, и она решила, что он — господин
Веттури, который должен стать крестным ее будущего младенца.
Казанова попросил о ночлеге; она обещала; муж, к сожалению, за
час до этого ушел с тремя сбирами, потому что из-под Свинцовых

Крыш сбежали двое заключенных, патриций и человек по имени
Казанова, муж будет искать их три дня и три ночи и до этого не
вернется.
Она увидела раны Казановы; он сказал, что упал на охоте в
горах, она обещала ему хороший обед и материнскую заботу. Она
была легковерна: в белых шелковых чулках, в костюме из тафты, без
плаща и слуги не ходят на охоту в горы. Он хорошо поел и выпил,
старушка сделала ему компресс на колено, он заснул в ее руках,
пробудился после двенадцати часов покоя в шесть часов утра, его
раны зажили, он встал, дверь была не заперта, он сошел по
лестнице и через двор покинул дом, не увиденный двумя парнями,
которые там стояли и могли быть только сбирами. Даже через
десятилетия он дрожал при мысли, что миновал такую опасность. Он
был ошеломлен, что вошел в этот дом, и еще больше, что смог
покинуть его. Он прошагал пять часов по лесам и горам и пополудни
увидел церквушку на пригорке, куда к мессе спешило множество
прихожан. Он почувствовал потребность выразить там свою
благодарность, хотя вся природа является подлинным храмом
господа; он вошел и увидел Марка Антонио Гримани, племянника
государственного инквизитора, со своей женой Марией Пизани. Он
поздоровался, они ответили. После мессы он вышел, Гримани
последовал за ним.
«Что вы здесь делаете, Казанова? Где ваш спутник?»
Казанова попросил денег. Гримани отказал и посоветовал, так
как он на дороге паломников, пользоваться их благодеяниями.
Казанова шагал дальше до вечера; он увидел уединенный
красивый дом, где хозяйка сказала, что хозяин на два дня ушел за
реку на свадьбу, но поручил ей хорошо принимать всех друзей,
которые придут за это время. Так он поел и переночевал прекрасно
в доме известного человека, как он говорит, консула Ромбенги; он
написал ему благодарственное письмо, которое запечатал. После
пятичасового марша он поел в монастыре капуцинов и около трех
часов дня подошел к дому, хозяина которого назвали крестьянином.
Он был менялой, с которым Казанова ранее часто имел дела. Его
провели к господину, который сидел за письменным столом и при
виде Казановы отшатнулся от ужаса. Казанова попросил у него
шестьдесят цехинов в обмен на расписку, которую оплатил бы
Брагадино; друг сказал, что не осмеливается дать ему даже стакан
воды из страха перед возмездием трибунала, он должен исчезнуть.
Тогда Казанова в ярости схватил его за ворот, вынул пику и
пригрозил убить на месте. Дрожа, хозяин достал ключ и открыл
укладку с золотом. Казанова велел плохому другу дать ему шесть
цехинов. Меняла сказал, что хочет дать ему шестьдесят цехинов,
как он желает, но Казанова взял только шесть и обещал написать в
Венецию, чтобы ему там возвратили шесть цехинов, и ушел с
угрозами.
Он шел два часа до вечера, неважно поел у какого-то
крестьянина, спал в стогу, утром купил старый плащ, нанял осла и
вблизи Фельтре купил пару сапог. Так подошел он к таможне,
стражник не оказал ему чести даже спросить его имя, за что
Казанова был ему благодарен.
Он взял коляску с двумя лошадьми и спозаранок выехал в Борго
ди Вальсугана, где нашел отца Бальби в указанном трактире, но не
узнал его, пока Бальби не заговорил с ним, так изменился Бальби в
длинном плаще и мягкой шляпе поверх толстой шерстяной шапочки.
Один крестьянин дал ему все это за плащ Казановы, он дошел без
неожиданностей, ел и пил хорошо. Он сказал, что уже не ждал
Казанову.
Следующий день Казанова оставался в постели и написал более
двадцати писем в Венецию, среди них десять-двенадцать
циркулярных, где объяснил, почему был принужден взять шесть
цехинов силой.
Бальби написал дерзкое письмо отцу Барбариго, своему
церковному главе, пяти своим братьям и галантные письма трем
дамам, которым обязан был своим несчастьем.
Казанова велел спороть галуны со своей одежды и продал шляпу,
чтобы избавиться от бросающейся в глаза роскоши.
Позже Казанова начал литературно-критический процесс, не
часто удававшийся автором последующих поколений.
И Казанова и его современники считали побег из-под Свинцовых
Крыш наиболее славным его деянием.
Эта темница и этот чудесный побег придали литератору
человеческое достоинство, превратили легкомыслие в моральную
силу. Они превратили человека, который в столь многих городах
Европы оставил свои жертвы, обманутых девушек, обманутых игроков,
обманутых простаков, в жертву института, ставшего символом
романтической тирании. Циничный виновный стал здесь страдающим
невинным, эротический охотник — преследуемой дичью и победившей
жертвой инквизиции: Человек, сбежавший из-под Свинцовых Крыш!
Двое заключенных в тайной и тиранической темнице венецианской
инквизиции, Бальби и Казанова, сумели наладить переписку между
своими камерами; они изготовили оружие; они проделали дыру между
камерами, соединились, сделали отверстие в косой крыше, на
которую взобрались, вылезли через люк на другую крышу, проломили
дверь на парадной лестнице, пересекли Пьяцетту, ускользнули в
гондоле, избежали поимки, были не раз узнаны, Казанова
переночевал в доме шефа полиции, который искал его повсюду в
округе в двадцать миль с бандой конных загонщиков, они убежали за
границу!
Они работали в своих камерах во тьме, они проломились во
тьму, в кулисы древней Венеции, заключенные ненавистной, ужасной
инквизиции.
Однако, один из убежавших, а именно тот, кто неисчислимое
количество раз рассказывал историю побега, а позднее напечатал ее
и, слегка переиначив, заново рассказал в мемуарах, многим
критикам кажется подозрительным.
Прежде всего, от того, кто впадает в крайности, ожидают более
чем крайностей, в то время как от заурядных фигур ждут
заурядного. Так как Казанова откровенно бахвалился своим
цинизмом, ему не верят. Так как он по преимуществу писатель
мемуаров, от него требуют предельной точности даже в мельчайших
деталях, в то время как от ограниченных или тех, кто больше лжет,
требуют меньшего и оказывают меньший кредит.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Самые красивые не всегда
самые вкусные.»
Эрих Кестнер,
«Kurz und buntig»

В Савойе в городе Аи Казанова в обществе игроков встретил
«сына маркиза Дезармуаза», который тотчас признался, что живет
игрой и любит собственную дочь. «Этот человек», пишет Казанова,
«не зная меня, так откровенно говорил со мной, не думая о
последствиях, когда его гнусности могут вызвать у меня
отвращение». Тем не менее своим неизвестным читателям Казанова с
удовольствием рассказывает собственные гнусные деяния м желания.
Теперь в жизни Казановы начались необычайно романтические
повторения ранних любовных историй. Конечно все они, как
большинство повторений чувств, были более слабыми переживаниями.
Все звучит как выдуманное, как повторение усталой фантазии, если
не просто характеристикой зрелых годов. Опыт жизни уже так богат,
а индивидуальная досягаемость судьбы так ограничена природой, что
все похоже на повторение или повторяется на самом деле. Это
мучение или, в зависимости от темперамента, утешение опыта:
дежа-вю. Все видано, все пережито. Уже не так молод, чтобы весь
мир выглядел новым. Больше не нов самому себе. Но еще есть силы
повторять старые приключения юности и Казанова в середине жизни
еще живее и готовее для любого приключения, влюбленнее и сильнее
полдюжины юношей. Он еще близок к прежней свежести, близок к
прежней силе, но у него нет больше прежнего блеска, прежнего
воодушевления, прежней невинности чувств и впечатлений.
Он подписывает кредитное письмо на четыреста луи именем
«Сенгальт». Маркиза авизирует ему, говорит Казанова, и в первый
раз выдает читателям новое имя, которым он сам себя возвысил в
дворянство: «шевалье де Сенгальт». (Является ли оно
каббалистическим именем с теми же буквами, что и «Казанова»? Или
это слабый омоним от Сент-Галлен, Сан-Грааль, Порта ди
Сан-Галло?)
В постели он обдумывал свою ситуацию. Он должен признаться,
что чувствует себя счастливым. В полном здравии, в расцвете лет,
без долгов, ни от кого не зависим, богат жизненным опытом и
золотыми монетами, полон везения в игре и с женщинами. Как
Мариво, он может сказать: «Sante, marquis!» (Скачи, маркиз!)
Воспоминания о неприятностях и путанице его жизни глубоко покрыты
днями наслаждения и счастья. Он может лишь поздравить себя с
такой судьбой. Всю ночь он мечтал о счастье.
За несколько недель до этого он был «на весах», и при виде
почерка Анриетты чувствовал банкротство жизни. Казанова менял
жизненные настроения так же быстро, как возлюбленных.
Во Флоренции Казанова сразу пошел в оперу (не из-за музыки,
«я никогда не был ее вдохновенным приверженцом», но из-за
артисток и публики) и в первой певице узнал свою Терезу (мнимого
Беллино), которую в последний раз видел в 1744 году в Римини. Она
показалась ему столь же прекрасной, как и семнадцать лет назад.
Она тоже сразу узнала его в зале, махнула веером, за сценой
спросила, какое у него теперь имя и пригласила на завтрак в свой
дом, где ему открыл дверь ее молодой новоиспеченный супруг Палези
в спальном халате и колпаке. Тереза знала все приключения
Казановы вплоть до его второго отъезда из Голландии. Когда супруг
вышел собственноручно готовить шоколад, Казанова воскликнул как
греческая рабыня на турецком корабле, с которой он любился на
глазах Беллино: «Пришел миг счастья!», и сразу же оказался «на
вершине счастья», причем восхождение облегчали ее спальный халат
и его костюм для прогулок. После этого Тереза сказала, что решила
никогда не обманывать мужа. Что случилось сегодня — лишь оплата
долгов ее первой любви.
Казанова с присущей ему своеобразной мудростью возразил своей
возлюбленной. Он доводил до абсурда ловко изобретенное суеверие,
по которому мужчина должен отплачивать пожизненной барщиной то
чувственное наслаждение, которое ему доставила девушка. Казанова
был убежден, что он дарит наслаждение. Например, Розалии он
сказал, что она должна лишь дождаться ночи, и тогда он
вознаградит ее и сделает счастливой. Он был абсолютно уверен в
своем соответствующем таланте. Конечно, женщины тоже делали его
счастливым. Но он верил, что дает им больше.
Казанова стоял на прекрасной ступени, с которой довольно
молодой мужчина лишь начинает собирать плоды любви и жизни.
Вокруг он видел знаки и чудеса, и замечал, что нет ничего нового
на земле. Круговорот поколений уже совершился. Настал час
полуденного замедления.
Следующее утро он провел в галерее сэра Ораса Мэна, владельца
картин, статуй и камей. В полдень аббат Гама предложил ему быть
представителем португальского двора на европейском конгрессе,
который должен состояться в Аугсбурге, чтобы подготовить мирный
договор. Если он хорошо сделает дело, он сможет всего достичь в
Лиссабоне. Казанова ответил: «Я готов ко всему.» Это было верно.
Он уже узнал большую радость быть посланником.
Тридцать шесть часов спустя через Порто-дель-Пополо Казанова
въехал в Рим. На таможне он вручил для просмотра свои книги,
почти тридцать, все они были более или менее направлены против
религии.
Казанова остановился у Роланда в гостинице «Город Лондон» на
площади Испании. Дочь Роланда Тереза стала женой брата Казановы
Джованни. Тогда Джованни было тридцать и он уже десять лет был
учеником известного художника Рафаэля Менгса, у которого он жил и
чья сестра несчастливо любила Джованни. Подружившись в
Й. Винкельманом, он набрасывал рисунки для его «Monumenta
inedita». Винкельман называл его «величайшим рисовальщиком в Риме
после Менгса». Дружба разбилась, когда знаменитый археолог
открыл, что Джованни продал ему две картины как работы античных
мастеров, хотя написал их сам вместе с Менгсом. Ученые изыскания

Винкельмана об этих картинах превратили его в посмешище. После
этого он нашел в своих «Monumenta inedita» множество фальшивок,
которые «навязал» ему Джованни.
Кроме того, фальшивый вексель на 3850 талеров привел к тому,
что Джованни приговорили на десять лет галер, но к тому времени
он уже был директором академии искусств Дрездена. Он был ленивым
художником с литературным талантом и, как Джакомо, членом римской
академии «Аркадия». Он умер в 1795 году, Менгс его писал. Он
женился на Терезе Роланд в 1764 году; когда после четырнадцати
лет брака она умерла, то оставила ему восемь детей. Джованни был
единственным из четырех братьев Казанова, у которого были
законные дети, четверо пережили его. Карл в 1782 году жил с дядей
Джакомо в Венеции, бездельник даже украл — из мести — деньги у
купца Пецци, как он писал Джакомо в 1790 году; позднее он стал
австрийским офицером. Его сестра Йоханна-Терезия вышла замуж за
придворного казначея барона Рудольфа Августа фон Вессенига,
держала «салон» в Дрездене и умерла в 1842 году.
Джакомо и Джованни почти не переносили друг друга. В 1784
году произошло примирение. В 1790 году Джакомо писал своему
племяннику Карлу: «С твоим отцом я не разговаривал всю жизнь».
В Риме же в 1760 году Джакомо сидел за столом, когда вошел
Джованни. Они обнялись с большой радостью и рассказали свои
приключения — «он — свои маленькие, я — свои большие» пишет
Казанова. Джованни пригласил Джакомо занять пустующую квартиру в
доме рыцаря Менгса, где бесплатно жил Джованни. Потом они вышли
осмотреть Рим. Джакомо искал донну Чечилию, она умерла. Сестра
Лукреции, Анжелика, «едва смогла вспомнить его». В салоне
возлюбленной кардинала Альбани, покровителя Менгса и Винкельмана,
его представили аббату: «Это брат Казановы». «Неправда», говорит
Казанова, «они должны были сказать, что Казанова — мой брат». Там
он встретил Винкельмана, с которым подружился, как и с Менгсом. В
1767 году Казанова снова встретил художника Менгса в Испании.
В Дуксе нашли два письма от Менгса Джакомо Казанове.
Едва устроившись в доме Менгса, Казанова нанял коляску,
кучера и слугу в фантастической ливрее. Новые друзья представили
его библиотекарю Ватикана кардиналу Пассионеи, который попросил у
папы помилования Джакомо венецианской инквизицией. Пассионеи
просил его рассказать историю побега из-под Свинцовых Крыш. Но
так как пришлось сидеть на табуреточке, то Казанова рассказал
коротко и плохо. Пассионеи подарил ему свою надгробную речь на
принца Евгения. Казанова в ответ приподнес великолепно
переплетенный фолиант «Pandectorum liber unicus». Он пошел в
Монте Кавальо к папе Клементу XIII и поцеловал крест на святейшей
туфле. Папа сказал, что еще помнит, как Казанова в Падуе, где
Клемент был епископом, всегда покидал церковь, как только он
запевал «Розенкранц». Потом он дал Казанове благословение,
«весьма ходимую монету в Риме», и обещал поговорить с послом
Венеции о безопасном возвращении Казановы в Венецию. Он сказал,
что Пассионеи пошлет Винкельмана к Казанове с платой за пандекты,
или вернет книгу, если Казанова не примет плату. В этом случае
Казанова вернет надгробную речь на Евгения. Святой отец от души
посмеялся.
На выходе старый аббат спросил Казанову, не он ли бежал
из-под Свинцовых Крыш. Это был бывший лодочник Момоло из Венеции,
а теперь scopatore segreto, служитель тайной лестницы при папе.
Он был тестем Косты, слуги и секретаря Казановы. Казанова пришел
к нему и вместе с некрасивыми дочерьми Момоло встретил там бедную
и волшебно-красивую девушку-соседку по имени Мариучча, которая
сидела рядом с ним, он пожал ей руку и она ответила на пожатие;
«мне сразу стало ясно, как пойдет между мной и Мариуччей». Так и
пошло.
Святой отец поговорил с венецианским посланником, но помочь
не смог; он принял в дар ватиканской библиотеке действительно
отклоненный Пассионеи том пандектов. Немного погодя Казанова с
Менгсом сидели за обедом, когда пришел камердинер и от имени Его
Святейшества принес крест ордена Золотой Шпоры с дипломом и
патентом с большой папской печатью, объявлявшим Казанову доктором
прав и апостолическим протопотаром «extra urbem».
Казанова был чрезвычайно горд этим орденом, повесил его на
широкой карминовой ленте на шею и сделал с помощью Винкельмана
отделанный алмазами и рубинами крест. Он хотел похвастаться им в
Неаполе, куда хотел уехать на две недели, чтобы весело растратить
лотерейный выигрыш в пятнадцать сотен талеров. В это же время
Каузак, либретист оперы «Зороастр», которую Казанова перевел в
Дрездене, тоже получил этот орден и от невыносимого счастья почти
потерял рассудок. Глюк и Моцарт тоже были рыцарями этого ордена,
но Моцарт носил его только в Италии. В Вене его можно было
получить за один дукат. Пять лет спустя в Варшаве князь
Чарторыйский посоветовал Казанове снять орденский крест. «Что вам
эти милостыня?», спросил он. «Только шарлатаны рискуют носить
его.» Папы тем не менее дарили этот орден посланникам, чьи
камердинеры его носили.
Казанова между тем снял комнату, чтобы спать там с Мариуччей,
которой подарил приданное в четыреста талеров, потому что на ней
хотел жениться молодой парикмахер. Казанова расшнуровал Мариуччу
и обнажил ее, не встретив сопротивления. От еще не угаснувшего
стыда она смотрела ему только в глаза. «Какое тело, какая
красота!»
Так как Казанова заметил, что вторая дочь Момоло любит его
слугу Косту, он отправил Косту назад, чтобы он не женился на
девушке. Коста боялся, что Казанова присвоит себе jus primae
noctis (право первой ночи). Казанова уехал в Неаполь с Ледюком и
неким аббатом Альфани, подделывателем древностей.
Когда он вновь увидел Неаполь, где восемнадцать лет назад
впервые испытал счастье, его охватило несравненное радостное
опьянение.

Глава семнадцатая

Рыцарь радости

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

его, как и многих других юмористов, которые лучше знают, как
смешны могут быть люди.
От одного насмешливого взгляда донны на свой новый костюм
Казанова потерял все самообладание и весь вечер просидел,
проглотив язык. Этот замечательный проходимец, который всю жизнь
в любом обществе чувствовал себя как дома (но нигде дома не был),
признается читателям, что в любом обществе ему было не по себе,
когда кто-нибудь пристально его разглядывал. Таким неуверенным
был человек, построивший всю свою карьеру на наигранной
уверенности.
Дон Антонио подарил ему золотые часы, доктор Дженнаро Поло
среди непрерывного смеха — шестьдесят дукатов, его сын Паоло —
обещание вечной дружбы. У почтовой кареты «их слезы смешались с
моими».
В почтовой карете он нашел господина лет сорока-пятидесяти,
который на неаполитанском диалекте болтал с двумя красивыми
молодыми дамами, отвечавшими ему на римском диалекте. Казанова
молчал пять часов подряд.
В Капуе по старому итальянскому обычаю все четверо получили
одну комнату с двумя постелями. Неаполитанец объявил, что будет
иметь честь спать в одной постели с господином аббатом. Казанова
с серьезной миной ответил, что господин может делать все по
своему желанию. Дамы засмеялись: Казанова ответил лучше. Он
увидел в этом хороший знак. К чему? Так быстро бежали его мысли к
единственной цели. Кучер шепнул ему, что адвокат Кастелли едет с
женой и невесткой.
В Террачине они получили три постели, жена адвоката, спавшая
с сестрой на средней постели, лежала на расстоянии протянутой
руки от постели Казановы. Весь день он шутил со всеми и смеялся.
Но как только он отважился скользнуть к ним в постель, она встала
и легла с мужем. Ревнивый Казанова на следующий день дулся на
нее. В Сермонетте, идя к обеду, она взяла его под руку. Адвокат и
невестка следовали в отдалении. Казанова и супруга объяснились
намеками, он поцеловал ее руку, а когда она засмеялась — ее губы,
пьяный от счастья.
В Велетри, где кишели солдаты, они получили комнату с
альковом для дам и с отдельно стоящей постелью. Когда адвокат
захрапел, Казанова направился в альков, но адвокат проснулся и
начал его искать, заснул снова и полчаса спустя повторил ту же
игру при новой попытке Казановы.
Вдруг они услышали ружейные выстрелы, шум на лестнице, крики
на улицах, в дверь застучали. Адвокат затряс Казанову, испуганно
говоря: «Что такое?» Дамы громко просили света. Казанова
перевернулся на другой бок. Адвокат выбежал из комнаты за светом.
Казанова запер дверь, защелкнув замок так, что его нельзя было
открыть без ключа. Чтобы успокоить дам, он пробрался в альков и
уже было начал использовать удобный случай, так как у супруги
нашел лишь слабое сопротивление, но вдруг от тройной тяжести
постель развалилась. Тут постучал адвокат. Сестра побрела к
двери. Казанова, уступив просьбам супруги, нащупал дверь и
закричал, что нужен ключ. Когда адвокат ушел за ключом, Казанова
перед дверью дерзнул схватиться с обоими, и был немилосердно
отвергнут одной, но весьма дружественно принят другой. Наконец
заскрипел ключ, все трое пошли в свои постели, адвокат вошел со
светом и с облегчением засмеялся, когда увидел дам в
развалившейся постели.
Он позвал Казанову посмотреть на беспорядок и рассказал, что
немецкие солдаты напали в местечке на испанские войска, что
привело к обмену пулями. Все уже было тихо. Адвокат поблагодарил
Казанову за хладнокровие и улегся рядом с ним.
(Нападение на Велетри произошло на самом деле, однако в
другом году, чем нападение Казановы на супругу адвоката, из чего
многие критики заключили, что он приделал исторические украшения
к эротическому приключению, которое либо запомнилось ему не таким
приятным, либо было хуже на самом деле. По своему обыкновению,
рассказывая историю, он бросил на нее сияющий глянец.)
За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова
насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре
прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она
ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа,
адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года,
ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили
Казанову.
В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании.
Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными
письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так
себе — деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается
построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение
лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из
ничего мог достичь всего.
Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен «быть в Риме
хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен
поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть
холодным». Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию,
считает Казанова.
Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на
него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все
объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский
и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.
Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес
рекомендательное письмо от дона Антонио Казановы, по его
поручению отсчитал сто римских дукатов. Казанова «не мог их
отклонить, да и не хотел». Римляне и чужаки ругали в кофейнях
папу и иностранные войска дерзко, как нигде, и в постный день ели
мясо. Римляне боялись только инквизиции, как парижане своих
lettres de cachet.
1 октября 1743 года Казанова впервые в жизни побрился и

отметил в воспоминаниях день и час.
Кардинал Аквавива осмотрел его и не прочитав
рекомендательного письма отправил к аббату Гама.
Траяно Аквавива из старой неаполитанской семьи был тогда
сорока семи лет и уже двенадцать лет кардиналом, самым
могущественным и великолепным господином в Риме и, как писал
Шарль де Броссе, «un grand debrideur des filles» (большим
любителем девушек), был директором испанских дел при курии,
владел епископатом Монреаля и другими большими доходами.
Аббат Гама, веселый сорокалетний португалец, сказал Казанове,
что он будет жить в Испанском дворце и обедать вместе с
двенадцатью аббатами, сплошь секретарями. Для занятий французским
он рекомендовал адвоката Далакуа, живущего напротив палаццо ди
Спанья. Домоправитель выплатил ему содержание за три месяца,
шестьдесят талеров, и показал, где входная дверь. Лакей провел
в отведенную красивую комнату на третьем этаже.
Однажды утром после мессы Казанова встретил молодого
человека, который вместе с ним брал уроки у Далакуа и ухаживал за
его красивой дочерью Барбарой, часто заменявшей отца.
В крытой галерее близлежащего монастыря молодой человек
рассказал, что уже шесть месяцев любит Барбару, уже три месяца
обладает ею, но пять дней назад Далакуа застал их в постели, его
выгнал, а дочь запер. Написать он ей не может, к мессе она не
пришла ни разу. Он не может к ней посвататься, у него нет
доходов, у нее тоже нет ничего. Казанова посоветовал забыть ее.
На мосту через Тибр юноша подозрительным образом уставился в
поток.
На другой день Барбара, уходя после занятий, уронила письмо.
Казанова поднял, оно предназначалось любовнику. Он решил, что на
следующий день вернет письмо, но она не пришла. Однако в своей
комнате он нашел любовника, образ подлинного горя, и отдал ему
письмо. Из сентиментальности он совершил первую ошибку. Любовник
попеременно целовал то Казанову, то письмо, и попросил передать
совершенно невинный ответ. Так Казанова стал postillon d’amur
(почтальоном любви).
В воскресенье Казанова повел свою Лукрецию с семейством на
прогулку к вилле Лудовичи. Перед обедом они гуляли в саду.
Адвокат сопровождал тещу, Анжелика — жениха, Лукреция взяла под
руку Казанову.
Он признался: «Ты первая женщина, которую я люблю».
«В самом деле? О, несчастье, ты меня покинешь! Ты — первая
любовь моего сердца.»
Они сели на траву и поцелуями стирали слезы друг друга. «Как
сладки слезы любви!», вздыхает старый Казанова.
Она лежала перед ним «в восхитительном беспорядке». Он
спросил, не подозревает ли кто об их любви?
Муж — конечно нет, мать — может быть. Анжелика знает все с
тех пор, как постель развалилась под ними, и жалеет ее. Без него
Лукреция никогда не узнала бы настоящей любви. К супругу она
чувствует лишь ту любезность, к которой ее обязывают супружеские
узы.
Все утро они сотни раз говорили друг другу, как велика их
любовь и как она обоюдна.
После еды они снова ходили парами в лабиринте виллы
Альдобрандини. Ему казалось, что он видит Лукрецию в первый раз.
Ее глаза сверкали любовью к жизни. «Бессознательное желание
привело нас в уединенное место.» Посреди широкой лужайки за
густыми кустами высоко росла трава. Они окинули взглядом большую
открытую лужайку, которую не мог незаметно пересечь даже заяц.
Пешком до них нельзя было дойти даже за четверть часа.
Безмолвно они совлекли друг с друга все покровы. Они любили
друг друга два часа подряд. В едином порыве под конец они
радостно воскликнули: «Любовь! Благодарю тебя!»
Смешно, что Казанова хуже всего пишет там, где изображает
любовь, острое и краткое наслаждение или (иногда) любовь
продолжительную. Тогда он хватается за первые попавшиеся фразы.
Он теряет всю наглядность. Его язык становится сдавленным.
Возможно, разумеется, что эти места были в оригинале ясными и
прозрачными, а мы читаем только плохую перезапись добродетельного
обработчика.
Возвращаясь, Лукреция и Казанова провели два сладких часа
визави в двухместной коляске. Они вызвали природу на соревнование
и должны были прервать пьесу перед заключительным актом уже в
Риме. («Я вернулся домой немного уставшим.»)
Далакуа был болен, и две недели подряд уроки французского
давала Барбара. Казанова открыл в себе новое чувство к юным и
красивым девушкам: сострадание. Он начал побаиваться любовной
истории Барбары. Но было поздно.
По совету своего кардинала как-то утром он поехал в
Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы, и вошел в комнату, где в
одиночестве сидел Бенедикт XIV — Просперо Ламбертини, друг
литературы. Казанова поцеловал крест на туфле его преосвященства.
«Кто ты?», спросил Бенедикт. «Я слышал о тебе. Как ты попал в
дом такого высокопоставленного кардинала?»
И вот Казанова уже посреди рассказа, у папы от смеха
выступают слезы, а Казанова все рассказывает одну историю за
другой так живо, что святой отец просит его приходить снова и
дает ему разрешение читать любые запрещенные книги (к досаде
Казановы лишь устное).
Во второй раз он увидел папу на вилле Медичи, Бенедикт
подозвал его, с удовольствием слушал его остроты, и освободил
(опять устно) от запрета скоромной пищи во все постные дни.
В конце ноября жених Анжелики пригласил всю семью и Казанову
в свой дом в Тиволи. Лукреция сумела устроить так, что вместе с
сестрой Анжеликой они провели ночь в комнате рядом со спальней
Казановы. Адвокат спал с пятнадцатилетним братом Лукреции, донна
Чечилия со своей младшей двенадцатилетней дочерью. Жених
Анжелики, дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его
спальню и торжественно пожелал доброй ночи. Всю свою жизнь
Казанова любил комедию.
Анжелика не знала, что Казанова был их соседом, но он и
Лукреция с проницательностью влюбленных тотчас поняли все. Его
первым порывом было поглядеть на них через замочную скважину. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел
присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне
всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит
Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и
нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле
постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова
провел там три часа, последний — так ему помнится — был
превосходным. «Читатель увидит последствия через пять лет», пишет
Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже
тогда народилась на свет.
Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал
ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем
дружественно: «Я встречала от господина Казановы только добро,
вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его
честь и честность.»
Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым
Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он
нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом.
Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг
Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани
перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был
фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года
спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad
titulum patrimoniae.
Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что
его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении.
Сестра — хорошая партия для Казановы, она получит приданное в
десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий
день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить
туда больше — и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и
сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет
женой.
Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней
приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы
рассеяться, он пошел играть. Игра — отличное средство против
любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней
улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью,
сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы
цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней.
Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и
сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая
обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова
подумал, что понял отца, и взял адрес.
Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и
застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива,
любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени
обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и
с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев,
даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела
их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал,
что это лишь первое доказательство его большой любви. Она
поверила или сделала вид и описала бедственное положение
семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул
ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда
вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток
сетований расстроили его.
На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать
разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если
у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал
заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как
Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен
в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее
Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца,
предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.
Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее
застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была
в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном
перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых
угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал
лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.
Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра
— в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к
госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с
Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли
в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его
обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет
ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет
счастливейшей в Венеции.
Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее
поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. «Мы были
бы счастливы», сказал он, «если бы соединились навеки; но ведь я
мог бы быть вашим отцом».
«Мне уже четырнадцать», сказала она.
«Мне двадцать восемь!»
«У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя
дочь?»
Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него
было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил.
Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был
действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот,
главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть
великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и
беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их
счастливыми без своей причастности, привести их под венец,
короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время,
пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать
приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу.
Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки.
Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.
После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу
почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со
смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения
поцеловала в щеку.
«Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным
поцелуем!», воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил
Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: «Не
торопи его, я не имею счастья ему нравиться». Тут Казанова принял
ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат
зааплодировал. Она смущенно надела маску.
На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что
сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и
как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать
разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать
позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего
лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку
кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец
требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его
вексель?
Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых
чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел
вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине.
Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов
на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски.
Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. «Я видел даже ее
душу.» Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним
наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что
скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен
теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила
себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки,
ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал
дальше.
В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал
кольцо, рука дрожала.
«Почему вы дрожите?», спросил невинный ребенок и дал ему
реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он
преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то
подарил и новые чулки.
Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные
пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее
невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и
поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.
Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и
его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда
показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень
ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана
отпускал шаловливые шуточки.
За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять
Катарину. Когда Казанова сказал: «Я люблю вашу сестру и разрешу
себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право», то
Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была
навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством.
Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако
она все видела в зеркало и была пунцовой.
На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова
уже имел его сестру.
Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он
описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину
кому-нибудь менее педантичному.
Здесь мастер нежного, постепенного, психологического
соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов.
Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он
узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался
банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал
его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын
снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину
(неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг
не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове —
ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил
все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не
знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая
молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова
решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная
Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и
оплатить распутство брата.
Захваченный «чувством, которое было так непреодолимо, что
можно назвать его совершенной любовью», Казанова уже на следующий
день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с
дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется
взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что
лил слезы; мать тоже плакала.
Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление,
которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы.
Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее
правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно.
Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!
Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина
сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана
заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после
троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от
двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.
У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что
по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени
порядочно.
Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на
следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим
они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду
сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец
оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов.
Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71