Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

проходил. Лоренцо не догадался перевернуть кресло, где он мог бы
найти пику.
На следующий день Лоренцо принес тухлую воду, увядший салат,
вонючую телятину. Он не позволял убираться, не открывал окна,
сбир должен был простукивать палкой стены и пол, особенно под
кроватью.
Казанова при этом стоял с каменным лицом игрока. Ему
бросилось в глаза, что сбир не стучал в потолок. Этим путем я
тоже могу убежать!, сказал себе Казанова. Ему пришлось дожидаться
условий, которые он не мог создать сам.
Это были страшные дни. Он не мог не думать, что все потеряно.
Допекала жара. Пот и голод ослабляли его тем более, что он не мог
ни читать, ни прогуливаться. На третий день он потребовал бумагу
и свинцовую палочку, чтобы написать секретарю. Лоренцо лишь
засмеялся над этой угрозой.
Казанова уже думал, что все случилось по приказу секретаря,
которому Лоренцо послал рапорт. Он переходил от терпения к
отчаянью. Он скоро умрет от истощения. На восьмой день его обуяла
ярость. Громовым голосом он перед сбирами назвал Лоренцо палачом
и велел принести расчет своим деньгам. Лоренцо обещал
рассчитаться на следующий день.
Ярость Казановы стихла, когда на другой день Лоренцо принес
корзинку с лимонами, которые прислал Брагадино, флягу хорошей
воды, аппетитно зажаренного цыпленка, и кроме того велел открыть
оба окна. В расчете Казанова глянул лишь на конечную сумму и
попросил остаток денег подарить жене Лоренцо, оставив цехин для
сбиров, благодаривших его за это.
Когда Лоренцо остался с ним наедине, он спросил, кто дал ему
материал для лампы.
«Вы дали мне все своими руками: масло, кремень, серу;
остальное у меня было».
«А инструменты для дыры?»
«Я все получил от вас!»
«Безжалостное небо! Разве я вам дал топор?»
«Все это я объясню секретарю».
«Молчите: я бедняк и у меня дети». Он держал голову обеими
руками. В интересах Лоренцо, Казанова решил молчать.
Казанова велел купить сочинения драматурга Маффеи. Тюремщик
жалел деньги. «Почему вам нужны новые книги?»
«Старые я уже прочитал».
«Я возьму для вас книги взаймы у тех, кто заключен здесь,
если вы дадите им свои».
Казанова дал ему «Рационариум» французского иезуита Пето.
Через четыре минуты Лоренцо принес ему первый том Христиана
Вольфа ученика Лейбница и просветителя. Больше, чем книге,
радовался Казанова возможности связи с другими заключенными, имея
целью возможный побег. С удовольствием прочитал он на одном листе
книги цитату в шесть стихов из сочинения Сенеки: «Calamitosus est
animus futuri anxins». Несчастлив тот, кто волнуется перед
будущим. Тотчас он сочинил шесть стихов и приписал их снизу. Он
отращивал ноготь на мизинце, чтоб чистить им уши. Ноготь вырос
очень длинным. Он заострил его и сделал из него перо. Чернилами
служил сок тутовника. В уголке книги он записал список своих
книг. В большинстве своем книги в Италии были переплетены в
пергамент, за корешком получался кармашек. На первой странице он
написал: «latet» (здесь спрятано). На следующее утро он попросил
у Лоренцо другую книгу. Через минуту он получил второй том
Вольфа. Едва открыв книгу, он нашел лист с латинской надписью:
«Мы двое в одной камере. Нас радует, что жадность Лоренцо дала
нам эту неожиданную привелегию. Я — Марио Бальби, венецианский
нобиль и член монашеского ордена; мой товарищ — граф Андреа
Аскино из Удино. Все наши книги, список которых вы найдете на
корешке, находятся в вашем распоряжении».
У обоих была одна и та же мысль. Казанова прочитал каталог,
написал, кто он, как его арестовали, что он ничего не знает о
причинах ареста и надеется на скорое освобождение. На это Бальби
написал письмо на шестнадцати страницах. Граф Аскино не писал.
Марио Бальби, дважды упомянутый в списках инквизиции, родился
в Венеции в 1719 году и арестован 5 ноября 1754 в монастыре
Падри-делла-Салюте, вначале помещен в Камеротти, позднее
переведен под Свинцовые Крыши.
Андреа Аскино, канцлер Удине в Фриауле был в 1753 году
приговорен к пожизненному заключению. Он был обвинен в разжигании
противоречий между обоими общественными корпорациями города Удине
— парламентом и крестьянами, причем он поддерживал партию
крестьян. Аскино, который так проникновенно отговаривал Казанову
от побега, сам сбежал среди белого дня 30 января 1762 года с
шестнадцатью товарищами, среди которых был красивый парикмахер и
соблазнитель графини Марчезини. Пытались заново арестовать графа
в Пьяченце, но безуспешно, и он остался на свободе.
Бальби был арестован после того, как заслужил благосклонность
трех молодых женщин, которым сделал по ребенку, по дружески
окрестив детей своим именем. В первый раз он отделался порицанием
от своего приора, во второй раз ему грозило тяжелое наказание, в
третий раз его заключили в тюрьму. Отец-настоятель ежедневно
приносил ему обед. Бальби называл трибунал и приора тиранами; они
не являются авторитетами для его совести, он убежден, что эти три
ребенка были от него, и как честный человек не мог лишить их
преимуществ своего имени. Кроме того, хотя они могут осуждать его
отцовство, голос природы говорит в нем в пользу невинных
созданий. Он закончил свои объяснения так: «Нет опасности, что
мой приор совершит ту же ошибку; его благоволие достойно его
учеников».
После этого он описал Казанове, что без семидесятилетнего
графа Аскино, у которого есть деньги и книги, он чувствовал себя
гораздо хуже, и описал на двух страницах комические выходки
графа. В обложке книги Казанова нашел свинцовый карандаш и

бумагу, так что теперь мог писать по своему желанию.
Бальби описал ему истории всех теперешних заключенных и
признался, что сбир Никколо покупает ему все необходимое и
рассказывает все про других заключенных, поэтому Бальби знает уже
все о дыре в полу первой камеры Казановы. Лоренцо понадобилось
два часа, чтобы устранить пролом. Он запретил повару, ключнику и
всем вахтерам под страхом смерти выдавать тайну. Никколо сказал,
что через день Казанова бежал бы, а Лоренцо был бы повешен,
потому что, несмотря на свое мнимое изумление, все инструменты он
принес сам. Никколо рассказал также, что господин де Брагадино
обещал Лоренцо тысячу цехинов, если он поможет бежать Казанове,
но Лоренцо обольщался надеждой получить награду ничего не делая,
он намеревался с помощью жены добиться у государственного
инквизитора Диедо освобождения Казановы. Ни один сбир не решался
заговорить об этом из страха быть уволенным.
Всю надежду Казанова перенес на Бальби, но внезапно
почувствовал подозрение, что вся переписка лишь уловка Лоренцо,
рассчитывавшего таким образом найти инструменты Казановы. Поэтому
он написал Бальби, что из оружия у него есть крепкий нож
спрятанный в оконном карнизе. Через три дня он успокоился;
Лоренцо ничего не узнал о карнизе. Казанова мог с помощью Бальби
убежать через потолок. Он мог также полностью довериться Бальби и
передать ему свое оружие. Это было очень тяжело.
Он спросил Бальби, хочет ли он такой ценой стать свободным.
Бальби ответил, что он и граф ради свободы готовы на все,
заполнил однако четыре страницы основательными соображениями, как
невозможен этот прорыв. Казанова дал ему слово чести, что он
станет свободным, если строго выполнит все его указания. У него
есть пика двадцати дюймов длиной. Ею Бальби должен вначале
продолбить потолок своей камеры, потом — стену между своей
камерой и камерой Казановы, а когда он достигнет этого, они
помогут друг другу проломиться через дыру в потолке. Судя по
этому описанию камера Казановы находилась рядом с камерой Бальби.
«После этого Ваша задача будет закончена, а моя начнется: я
освобожу вас и графа Аскино».
Бальби спросил, что произойдет, когда они залезут на чердак?
Казанова коротко ответил, что его план готов. Бальби должен
оставить всякие сомнения. Не сможет ли он припрятать пику? Кроме
того, он должен купить сорок больших картин на священные темы и
завесить ими всю камеру. Этим они не разбудят у Лоренцо никакого
подозрения и загородят дыру в потолке. Бальби надо управиться за
пару дней. Лоренцо конечно не сможет увидеть утром дыру в
потолке. Казанова не может начать эту работу в своей камере, так
как он уже на подозрении у Лоренцо.
Наконец к нему пришла еще одна идея. Лоренцо мог бы купить
ему библию ин фолио, которая должна подойти. Это была Вульгата,
перевод Септуагинты, сделанный святым Иеронимом, очень большая
книга, напечатанная в Венеции. В переплете он хотел спрятать
пику. Но пика была на два дюйма длиннее библии. Тогда Казанова
решил, что 29 сентября в день святого Михаила он пошлет макароны
и сыр господину, который был столь любезен дать ему пользоваться
своими книгами. Он сказал Лоренцо, что сам хочет изготовить
большое блюдо макарон. Лоренцо сказал: если господин хочет читать
книгу, это будет стоить три цехина. Об этом Бальби и Казанова уже
договорились. Казанова взял у Лоренцо самое большое блюдо,
завернул свою пику в бумагу, вставил ее в корешок большой библии,
поставил на библию блюдо с очень горячими макаронами, хорошо
залитыми горячим растаявшим маслом, так что Лоренцо обращал
внимание только на блюдо. Блюдо было гораздо больше библии.
Все прошло хорошо. Бальби трижды высморкался в знак того, что
все удалось.
За восемь дней Бальби сделал дыру в своем потолке, которую
прикрыл святой иконкой. На восьмой день он написал Казанове, что
проработал целый день над разделяющей их стеной, но не расшатал
ни одного камня. Бальби преувеличивал свои трудности, Казанова —
его безопасность. Вскоре работа стала легче, он смог вытащить
тридцать шесть камней.
Когда 16 октября в десять утра Казанова переводил оду
Горация, он услышал над собой поскребывание и три коротких удара,
долгожданный сигнал. Бальби к вечеру готов закончить работу. Он
написал на следующий день, что полностью закончит работу за один
день, так как потолок над Казановой покрыт лишь двумя полосками
дерева. Он сделал дыру круглой и старался при этом не пробить
потолок. Чтобы пробить его до конца ему нужно лишь четверть часа.
Час прорыва Казанова положил через день; со своим товарищем
он думал за три-четыре часа сделать дыру в большой крыше Дворца
дожей, выбраться наружу и суметь оттуда куда-нибудь спуститься.
В тот день, в понедельник, как он пишет в истории своего
«побега» (которую сам отдал печатать и держал корректуру, в
отличие от переработанного Лафоргом издания мемуаров, в котором
проставлены противоречивые даты, очевидно, по вине Лафорга), в
два часа пополудни, когда отец Бальби работал, Казанова услышал,
как открывается дверь комнаты рядом с его камерой. Ему
показалось, что кровь застывает в его жилах. Он еще успел перед
появлением гостей дать два коротких стука, чтобы Бальби скользнул
в свою камеру и привел там все в порядок. Тотчас в камеру
Казановы вошел Лоренцо и принес извинения, что приходит со столь
дурным человеком.
Два сбира сняли кандалы с невысокого, худого, некрасивого,
плохо одетого человека лет сорока-пятидесяти.
Лоренцо принес солому. Трибунал назначил новому заключенному
десять сольди в день. Казанова пригласил его поесть с ним.
Новичок спросил: «Я могу сохранить свои десять сольди?» и
поцеловал Казанове руку. Потом он преклонил колена и поискал
глазами образ мадонны; он христианин, сказал он. Он, видимо,
думал, что Казанова еврей. Его отец, альгвасил, не научил его
читать. Он был поклонником Святого Венца из Роз, рассказал сотню
историй о чудесах, чтобы не умереть от голода, сожрал все, что
было у Казановы, выпил все вино и плакал напившись.
Его единственной страстью был слепой ужас перед богом и
республикой. Он всегда с удовольствием подстерегал тайные и
дурные дела других, чтобы честно передать их мессиру Гранде.
Кроме того, ему за это платили. Но деньги не приносили той же

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Так иронически показывает Казанова жизнь и мир. Наивный
обманутый всегда говорит меткие сентенции. Слепой не нуждается в
правде. Заблуждающийся напрасно ищет плоды мудрости.
К началу поста Казанова хотел приехать в деревню. До того она
не должна никому выдавать его имя и его намерения. Священник дал
ему метрику Христины и опись ее приданного.
Влюбленным ехал Казанова в Венецию, решив сдержать свое
слово. Дандоло и Барбаро уже беспокоились, ведь он опаздывал на
три дня. Брагадино успокаивал их, говоря что Казанова стоит под
защитой ангела по имени Паралис.
На следующее утро Казанова решил, что лучше устроить счастье
Христины, а не жениться на ней. Старания, которые он затратил
после этого, доказывают, что он был совсем не ординарный
соблазнитель и не совсем пропащий человек.
В те десять или двадцать часов, когда он любил ее больше
себя, он хотел на ней жениться. «После наслаждения мое себялюбие
стало сильнее, чем любовь.» Представление, что можно жениться из
себялюбия, было ему совершенно чуждым.
Но ведь Христина дала залог своей любви. Бросить ее на
произвол судьбы было для него так же непосильно, как и жениться
на ней. Поэтому он должен найти ей мужа. Она была красива, имела
в деревне хорошее имя и четыре тысячи дукатов.
Он заперся на совещание с тремя своими покровителями. Ангел
Паралис повелел: доверяй каждую знакомую девушку Серенусу.
Серенус было каббалистическое имя Брагадино. Поэтому Казанова
попросил его получить у святого отца разрешение на брак во время
поста для сельской девушки. Он дал ему метрику Христины. Паралис
же разыщет ей супруга.
Богатый связями сенатор тотчас написал венецианскому
посланнику в Риме и представил это государственным делом.
Брагадино пророчествовал, что ангел Паралис определит в
супруги одного из трех друзей или Казанову. Казанова еле
удержался от смеха. Он должен поженить Христину с каким-нибудь
патрицием. Оракул приказал господину Дандоло найти для девушки
молодого, умного и красивого супруга, состоящего на службе
республики. Конечно Дандоло должен при этом следовать советам
Казановы. У него в запасе четырнадцать дней. У девушки четыре
тысячи дукатов. Брагадино радовался от сердца, что ангел Паралис
не доверил ему столь сложную задачу, и так же от сердца смеялся
над редкостными интересами ангела Паралиса.
Были ли патриции дураками? Мудрость не защищает от
сумасбродства! Мы все позволяем временами слегка нас обманывать,
особенно любезным молодым людям. А суеверия лишь меняют одежду.
Казанова передал свои заботы ангелу Паралису и трем
покровителям и использовал остаток карнавала, чтобы найти деньги.
Счастье улыбнулось. Он выиграл тысячу цехинов. Он заплатил долги.
Через десять дней из Рима пришло разрешение. Казанова возместил
Брагадино сто римских талеров, столько стоило разрешение. Ему
не хватало «пустяка»: супруга. Наконец Дандоло нашел подходящего:
милого молодого человека хорошего поведения двадцати двух лет.
Карло был писцом в морском ведомстве, сиротой и крестным сыном
породнившегося c Дандоло графа Альгаротти. Карло на приданное
хотел выкупить место писца.
Казанова не хотел сам выкупать кольцо из ломбарда в Тревизо и
вызвал туда священника с племянницей. Она обняла его как невеста.
И как только священник удалился он, несмотря на благородные
намерения, снова взял ее в постель.
Он вручил священнику папское разрешение. Христина, как наивно
объясняет Казанова своим читателям, не могла знать, что оно
выписано на другого. В ее присутствии он не решался от нее
отказаться и не хотел пока ее разочаровывать. Он дал священнику
деньги и закладную на кольцо, и занял другую комнату.
Когда на следующее утро он зашел в комнату Христины,
священник уже ушел в ломбард. Христина нежилась в постели. Так
как он хотел переубедить ее, он нежно ее обнял, «но остался
разумным», целый час борясь с собой. Она недоумевала, но была
влюблена и не противоречила. Она безропотно оделась. Дядя принес
кольцо. После веселого завтрака втроем, Христина писала под его
диктовку. Она в самом деле научилась писать. Казанова обещал
вернуться через восемь-десять дней.
Дандоло пригласил Карло на ужин. Молодые господа читали друг
другу свои стихи. Казанова курьером сообщил священнику, что
приедет с другом. Между тем он рассказал Карло, как на пути в
Местре он познакомился со священником и девушкой, на которой он
хочет жениться, если найдет место. Более он ничего не хотел
говорить молодому человеку.
За два часа до полудня они приехали к священнику. Через
четверть часа пришла Христина, обрадовавшись при виде Казановы.
Она мельком кивнула Карло и поинтересовалась, умеет ли он тоже
писать. Потом она предложила Казанове и его другу еще раз
испытать ее в новом для нее искусстве письма.
У матери Христины они увидели врача, который поздоровался с
Карло, так как был врачом его сестры. Когда Карло вышел проводить
врача, Казанова очень хвалил своего друга и называл его будущую
жену счастливой. Мать считала, что он выглядит хорошим юношей.
Казанова не хотел терять времени и просил Христину быть за
столом внимательной. По-видимому, Карло станет ей небом
назначенным супругом.
«Мне назначенным?»
«Вам! Вы будете с ним гораздо счастливее, чем со мной.»
«Представьте себе мои муки», пишет Казанова, «когда я говорил
ей это…». Он пишет о своих мучениях!
Внешне девушка осталась спокойной. А у него слезы
наворачивались на глаза!
Он увидел, что не знает сердца Христины. Он советовал ей не
возбуждать подозрений об их связи.
«Все это очень странно», ответила Христина. «Мой дядя знает?»

«Нет.»
«И если я ему понравлюсь, он захочет на мне жениться?»
«Через восемь или десять дней. Я предусмотрел все. Через
неделю ты снова увидишь меня.»
Когда Карло вернулся, она отвечала не его вопросы с
наивностью, вызывающей смех, но чаще с большим разумом.
После обеда Карло сказал, что она создана, чтобы осчастливить
принца.
Она ответила, что будет рада, если он будет достойным, чтобы
сделать ее счастливой.
Эти слова должны были обрадовать Казанову, а вместо этого
опечалили. Карло был восхищен и тотчас обнял Казанову. На
обратном пути он только и говорил о своем счастье. Он влюбленно
смеялся от радости (или от неожиданности?), когда Казанова
рассказал о папском разрешении. Так доверчивы были жертвы интриг
Казановы, именно нехватка недоверчивости превращала их в жертвы.
Когда Казанова снова приехал в деревню, он советовал
Христине, как держать себя с будущим мужем, его сестрами и
теткой. Покраснев, он говорил, что мужу надо оставаться верной, и
с некоторым стыдом просил прощения за то, что соблазнил ее.
«Когда вы обещали мне жениться, вы уже тогда хотели оставить
меня?»
«Клянусь, нет.»
«Поэтому вы меня не обманули. Я благодарна за то, что вы
нашли мне мужа. Что я должна сказать вашему другу в свадебную
ночь?»
«Карло достаточно деликатен, чтобы не задавать таких
вопросов. Но все же скажите, что у вас не было любовников: все
девушки так делают. Даже опытные обманываются в этом.»
«Обними меня в последний раз», просила она. Он не решился.
Они были одни. Его добродетель была слаба.
Тогда она сказала: «Не плачьте, милый друг. На самом деле
меня это не трогает.»
Тогда он снова засмеялся.
Карло пригласил его на свадьбу. После некоторого колебания он
пришел, гордый своим делом, но также ревнуя и завидуя. На
свадьбе, увидев ее, он заплакал. В сельском наряде она была
очень красива. Карло выказывал благодарность. Казанова
подчеркивал, что он не при чем, а в воспоминаниях продолжает
скромным тоном: «Для меня настоящая радость — приносить счастье
людям.»
На утро после свадебной ночи Карло обнял его. Христина перед
всеми протянула ему руку и сказала: «Господин Казанова. Я
счастлива, и рада благодарить вас.»
Господин Брагадино весело смеялся над этой свадьбой. «Весьма
ученый господин сделал сотню как глубоких, так и абсурдных
рассуждений об этом брака. Я смеялся про себя; только я владел
ключом к тайне, только я видел весь комизм.» Так пишет юморист.
Как Руссо мечтал о «дитя природы», так Казанова мечтал о
чарах наивной сельской девушки. Через некоторое время он снова
увидел Христину в венецианском костюме, ее черные волосы покрывал
белый напудренный парик, она уже говорила на венецианском
диалекте и показалась ему гораздо менее прелестной. Через год
после свадьбы она родила сына. При встрече она рассказала
Казанове, Карло признался, как кто-то сообщил ему, что два дня
подряд она оставалась наедине с Казановой. Она считала Карло
ангелом. Казанова называет его порядочным человеком и через
двадцать пять лет берет у него взаймы.
Как богатый молодой господин едет Казанова на площадь святого
Марка. Локоны белы от пудры. Шпоры, кольца и глаза сверкают.
Платье пестро. Во всех карманах звенят дукаты. Он проигрывает и
выигрывает во всех казино. Он спит с танцовщицами, графинями,
деревенскими девушками. Он маг в палаццо Брагадино. Три
влиятельных покровителя балуют его как собственного сына.
Таков он в двадцать три года: игрок понарошку, домашний
колдун, гуляка с литературными интересами, добродушный
соблазнитель, опьяненный сладострастием. Он нравился молодым
девушкам и большим господам. Он нравился и самому себе.
Только его проделки становятся все сомнительней, пока две
выходки не переполняют чашу.
Осенью 1747 года Теньоло де Фабрис ввел его в сельское
семейство, где все любят карты и женщин и каждый устраивает
проделки каждому. Кто не смеется над тем, что постели
разваливаются и появляются призраки, что девушек кормят
вспучивающими сахарными пастилками, того называют педантом. Эти
шутки заходят слишком далеко, так по крайней мере считает старый
Казанова.
Грек — торговец овощами, в лучшие года звавшийся Деметрио, у
которого Казанова увел хорошенькую горничную (еще одна горничная
в донжуанском списке Казановы!), тайком подпилил доску над
грязной канавой на излюбленном пути Казановы. Казанова с
несколькими молодыми женщинами по уши оказался в нечистотах. Их
вытаскивали крестьяне. Его вышитый по новейшей моде наряд,
кружева, чулки были безнадежно испорчены. Но когда девушки еще
подавленно молчали, он уже смеялся, чтобы не прослыть педантом.
Деньгами и угрозами выявив зачинщика, он долго думал над
достойной отплатой, пока не устроил его ложные похороны. После
полуночи он прокрался на кладбище, выкопал недавно погребенного
мертвеца, и не без труда, как он говорит, охотничьим ножом
отрезал мертвую руку до плеча.
Боялся ли он? Но ради своей чести он стократно рисковал
жизнью. Этот нежный юноша, которого каждое расставание, каждое
тонкое чувство доводило до слез, в ярости мог превозмочь свои
недостатки. Тогда он не боялся ни мертвецов, ни призраков. Однако
Густав Гугитц замечает, что Казанова совершенно не страшится
заимствовать эту историю из седьмой новеллы Антофранческо
Граццини.
На следующий вечер с мертвой рукой под мышкой он тайно
прокрался под кровать грека и стянул с него одеяло. Когда грек со
смехом сказал, что не верит в привидения и снова натянул одеяло,
то через пять минут Казанова повторил трюк. Грек потянулся за
рукой, утаскивающей одеяло, Казанова подсунул руку мертвеца, за
которую грек смеясь ухватился, тогда Казанова резко выпустил руку

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанова снял сельский домик за Мадлен, называвшийся «Пти
Полонь», Маленькая Польша. Он стоял на небольшом холме, рядом с
королевской охотой, позади садов герцога Грамона. Там были два
сада, простиравшиеся террасообразно, три большие комнаты, широкая
конюшня, прекрасный подвал, баня, чудесная кухня. Владелец
Маленькой Польши звался «королем масла», причем так и
подписывался, потому что Людовик XV однажды останавливался у него
и хвалил его масло. Он оставил Казанове превосходную кухарку,
«жемчужину» мадам Сен-Жан. Казанова приобрел доброго кучера, две
красивые коляски, пять лошадей, конюха и двух лакеев.
Тогда же через графа д’Эргвиля он познакомился с графиней дю
Румен. Она была скорее мила, чем красива, царственно сложена, ее
любили за кротость, искренность и любезность к друзьям. Она
запрашивала оракула Казановы гораздо чаще госпожи д’Урфе.
Казанова любил ее, но не отваживался на объяснение.
Когда венецианец Реццонико стал папой Клементом XI, он дал
Бернису сан кардинала. Людовик XV дал Бернису берет и двумя днями
позже выслал в Суассон. Такова дружба королей. Казанова потерял
своего лучшего покровителя.
У госпожи д’Урфе тогда появилось желание познакомится с Жан
Жаком Руссо. Она посетила его с Казановой в Монморенси под
предлогом дать ему ноты для копирования, что он делал
превосходно. Ему платили вдвое другого копииста, но он
гарантировал безошибочную работу. На это он тогда жил.
«Мы нашли человека», пишет Казанова, «простого и скромного
вида, говорившего разумно, но в общем не выделявшегося ни как
личность, ни духом. Руссо показался нам любезным человеком, но,
тем не менее, не обладавшим изысканной вежливостью хорошего
общества, поэтому госпожа д’Урфе нашла его неотесанным. Мы видели
также женщину, с которой он жил, на виду у которой мы говорили.
Но она едва бросила на нас взгляд. Когда мы ушли, удивительное
поведение философа стало веселой темой наших разговоров.»
С некоторого времени различные спекуляции духа занимали
Казанову, словно против его воли. Этот типичный прожектер
восемнадцатого столетия хотел ради разнообразия вложить
собственные деньги в большой проект, а именно основать фабрику,
печатающую шелковую материю с красивыми рисунками, которую
получали в Лионе лишь медленным и трудным методом ткачества. Он
надеялся дешевыми ценами добиться большого торгового оборота. Он
обладал всеми необходимыми химическими знаниями и достаточными
средствами, чтобы достичь предпринимательского успеха. Со знанием
дела он следовал схожим экспериментам Сен-Жермена и посетил
знаменитую мануфактуру в Аббевиле. Он связался с одним из
технических и коммерческих специалистов, которого сделал
директором фабрики.
Он сообщил проект принцу Конти, который воодушевился и обещал
как свою защиту, так и все желательные налоговые скидки. Это
имело решающее значение. В округе дю Тампль он снял большой
красивый дом за тысячу талеров в год.
Enclos du Tample был известным убежищем злостных должников,
которые при некоторых условиях могли жить здесь нетревожимые
юстицией, это было «привилегированное местечко». Торговцы были
там свободны от всех сборов в пользу своих товариществ и
ремесленников и поэтому теснились в лавках. Весь Париж шел сюда,
чтобы купить подешевле и достать товары, которые из-за запретов
на ввоз или других препятствий негде было больше взять.
Принц Конти, который жил там в качестве великого приора
Франции, был судьей этого округа, он был также любителем
удовольствий.
Дом Казановы состоял из большого зала для работниц, помещения
склада, множества спален для служащих и красивых жилых комнат для
них же. Он определил на службу врача, взяв его управляющим
складом, который переехал со всем семейством. Он нанял четырех
слуг, служанку, вахтера и бухгалтера, смотревшего за двумя
писцами. Директор определил на службу двадцать набожных и очень
милых девушек, которые должны были красить материю. Казанова
привез на склад триста кусков тафты и камлота. Он все оплатил
наличными. Он рассчитывал, что за год до начала продажи
израсходует около трехсот тысяч франков, и надеялся на годовой
доход по крайней мере в двести тысяч.
Конечно, эта фабрика могла разорить его, если бы он не нашел
сбыта. Меньше, чем за месяц, он израсходовал шестьдесят тысяч
франков на обстановку дома. Недельные траты достигли двенадцати
тысяч.
Литераторы во Франции восемнадцатого века нередко становились
промышленниками или филантропами, например, Вольтер или Бомарше.
С удовольствием Казанова обходил свой гарем: двадцать
отборных симпатичных фабричных работниц, которые зарабатывали в
день лишь по двадцать четыре су. Манон Балетти из-за этого очень
серьезно злилась на него, хотя он уверял, что ни одна из девушек
не ночует в доме.
Казанова как фабрикант — это должно было кончиться гаремом из
работниц, индустриальной опереттой! Увы, это кончилось
банкротством.
Фабрика чрезвычайно повысила его чувство собственного
достоинства.
В эти парижские годы Казанова вел прямо-таки княжескую жизнь.
Однако его расточительство ежедневно приносило ему новые
трудности. Его фабрика страдала от всеобщего недостатка денег во
Франции из-за несчастливой Семилетней войны. Четыреста
покрашенных кусков скопилось на складе. Вплоть до заключения мира
он не мог их продать, но мир казался дальше чем бы то ни было.
Ему грозило банкротство. По необходимости он написал Эстер, не
захочет ли ее отец стать совладельцем. Хопе ответил, что
перекупит фабрику и выплатит ему половину дохода, если Казанова
переведет ее в Голландию. Но Казанова любил Париж.
Больше, чем вся Маленькая Польша с пышными пирами для маркиз

и для ветреных девушек, стоили ему его маленькие работницы, чего
никто не знал. Они разорили его. При его потребности к
разнообразию двадцать соблазнительных парижанок были опасным
подводным камнем. Любопытный до каждой и не обладая терпением, он
вынужден был слишком дорого платить каждой за ее благосклонность.
Пример первый послужил всем образцом, чтобы требовать деньги,
украшения, мебель и маленький домик. Его влюбленность длилась
едва ли неделю, чаще три-четыре дня. Следующая всегда казалась
самой лучшей. Как только он желал новую, он больше не смотрел на
другую, но всегда удовлетворял ее притязания, и она уходила
прочь.
Манон Балетти мучила его ревностью. Она по праву не могла
понять, говорит Казанова, почему он все оттягивал женитьбу, если
ее действительно любит. Она обвинила его в обмане.
Ее мать Сильвия умерла от свинки на руках у Казановы. За
десять минут до кончины она указала ему на Манон. Он совершенно
искренне обещал ей жениться. «Судьба решила иначе.» К Сильвии он
испытывал самую задушевную дружбу, он считал ее возвышенной
женщиной, ее доброе сердце и нравственная чистота заслужили
уважение всех. Он три дня оставался с семейством и делил их горе.
Подруга Тиретты тоже умерла от мучительной болезни. За четыре
дня до этого, поддавшись попам, она прогнала его с кольцом и
двумя сотнями луидоров. Месяц спустя Казанова дал ему
рекомендацию к Хопе в Амстердам, который отправил его на корабле
в Батавию. Там Тиретта затесался в заговор и должен был бежать. В
1788 году Казанова слышал от родственника Тиретты, что он богачом
живет в Бенгалии.
Казанова, похоже, имел интимную связь с любовником герцога
Эльбефа, одна из заметок в замке Дукс гласит: «Моя страсть к
любовнику герцога Эльбефа. Педерастия с Базеном и его сестрой.
Педерастия с Х в Дюнкерке.»
Не исключили ли издатели Шютц и Лафорг некоторые описания
гомосексуальных приключений Казановы?
В издании Шютца такая история рассказывает о молодом русском
Лунине, любовнике секретаря кабинета Теплова, который был
знаменит тем, что мог совратить всех мужчин, и попробовал свои
чары на Казанове в присутствии парижанки Ла Ривьер, которая
разъединила соперников. Казанова рассказывал ей, что воспринимал
Лунина как провокатора, потому что он показывал свою белую грудь
и вызывал дам на соперничество показывать свои груди, от чего она
отказывалась, юный русский при этом весьма определенно доказал
Казанове свою симпатию, Казанова ответил в той же манере, и «они
поклялись друг другу в вечной любви и верности.»
С другой стороны, князь де Линь после чтения рукописи первых
двух томов мемуаров, упрекал Казанову: «Над третью этих
прелестных двух томов, дорогой друг, я смеялся, треть возбудила
во мне похоть, треть — задумчивость. За две первые части вас
будут бешено любить, последней частью — восхищаться. Вы любили
Монтеня. В моих устах это чрезвычайная похвала. Вы убедили меня
как искусный «физик» и превзошли — как глубокий метафизик, но вы
разочаровали меня как боязливый антифизик [то есть,
гомосексуалист] и показали себя менее достойным своей страны.
Почему вы отказали Исмаилу, пренебрегли Петронио и стали,
наконец, счастливы, лишь когда узнали, что Беллино — девушка?»
(Письма князя, без даты — «Труды», 1889.).
В начале ноября за пятьдесят тысяч франков он продал часть
своей фабрики некоему прядильщику, который за это взял часть
покрашенного материала, за счет торгового товарищества
организовал экспертизу и через три дня перевел деньги. Ночью врач
и управляющий складом вскрыли сейф и исчезли. Это было тем более
тяжко, что обстоятельства Казановы были уже «в беспорядке».
Прядильщик через суд потребовал вернуть пятьдесят тысяч и объявил
договор расторгнутым. Торговец, который поручился за врача, был
банкротом. Прядильщику через конфискацию отошел весь склад, а
также Маленькая Польша короля масла, лошади, коляски и другое
имущество Казановы.
Казанова уволил рабочих и слуг, и конечно работниц — большая
экономия! Cобственный адвокат предал его, не опротестовав
денежного начета прядильщика и не послав ему два других судебных
решения об оплате, так что внезапно его арестовали за неявку в
суд.
В восемь утра он был арестован на улице Сен-Дени в
собственной коляске, один полицейский сел к нему, другой к
кучеру, третий встал сзади, так они доставили его в тюрьму
Фор-Левек.
Через два дня Казанова вышел на свободу и уехал в Голландию.
8 июня графиня Габриель дю Румен пишет «господину де
Сенгальту» в ответ на письмо Казановы, которое ей передал
Балетти, она огорчена, что предательство, вызванное историей с
векселями, не позволяет ему вернуться в Париж. Ее адвокат,
обладающий разумом и многими знаниями, уверял, что сто луи могут
выкинуть эту историю из памяти света. Она сожалеет, что не может
достать ему этих денег, но не мог бы он собрать их у своих
должников в Париже? Когда с этим делом будет покончено, он сможет
безбоязненно возвратиться. Справедливость всегда ближе, когда вы
рядом. Он должен спросить оракула о совсем деле и все чувства
говорят ей, что он выиграет. (Том XIV, Георг Мюллер «Письма
женщин Казанове»)
В актах торгового суда и парламента находятся и другие жалобы
на Казанову от нетерпеливых кредиторов или бедняг, попавшихся на
его фальшивых векселях. Среди его обычных сотоварищей по векселям
находятся фейерверкер Геновини, художник Франческо Казанова, оба
Балетти, отец и сын, имя директора монетного двора в Париже
Мореля-Шательро и имя экс-иезуита, короткое время наставлявшего
Казанову, Анри де ла Айе.
Действительно, Казанова через несколько лет после этого
события приезжал в Париж, но всегда лишь на короткое время.
Успокоил ли он своих кредиторов? Заплатила ли за него графиня дю
Румен или маркиза д’Урфе?
Во всяком случае в мемуарах Казанова рассказывает, как
начальник тюрьмы Фор-Левек сообщил ему, что надо заплатить
пятьдесят тысяч франков или найти поручителя на эту сумму, чтобы
освободиться.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так как он сильный игрок. Один из поклонников жены, швед по имени
Гилленспетц, вероятно может проиграть двадцать тысяч цехинов.
Казанова очень хорошо определяет аморальность предложения
Кроче, он не знает лучшего оправдания, чем всемирно-исторический
аргумент: если не он это сделает, то кто-нибудь другой гораздо
злее ограбит любовника госпожи Кроче. Он не был моральным
ригористом, говорит он.
Антонио Кроче и Джакомо Казанова в течении многих лет
встречались во многих местах Европы. Казанова дважды влюблялся в
покинутых метресс Кроче. Шарль де Линь рассказывает во
«Фрагментах о Казанове» о многократных визитах Кроче к Казанове в
замок Дукс. «Их беседы, прежде всего из рассказы, повторялись до
тех пор, пока они не заметили, что это стало для меня вещью
комической. Этот авантюрист и есть тот самый Ла Круа или Кроче,
который часто упоминается в воспоминаниях Казановы.»
Из писем Терезы Казановы к своему дяде Джакомо следует, что в
конце восемнадцатого века Кроче приехал в Дрезден. В Дуксе нашли
два письма Кроче к Казанове из Дрездена, написанные в 1795 и 1796
годах. Кроче пишет в одном из них: «Ваша рукопись доставила мне
особенное удовольствие сладкими воспоминаниями наших старых
взаимоотношений, единственных воспоминаний, которые не могут
поблекнуть и за пятьдесят лет».
Нужда сделала его пайщиком щелкопера и Казанове, как он
говорит, надо было раздобыть еще триста цехинов.
Брагадино, который сам сидел на мели, нашел ростовщика,
ссудившего под поручительство Брагадино тысячу венецианских
дукатов под пять процентов ежемесячно.
В первый вечер Казанова выиграл свою часть — восемьсот
цехинов, на второй день швед Гилленспетц проиграл две тысячи
цехинов, английский еврей Мендекс тысячу цехинов, в воскресенье
банк выиграл четыре тысячи цехинов. В понедельник к началу игры
подошел ефрейтор полиции подеста, забрал Кроче и сказал, что игра
должна быть прекращена. Красавица упала в обморок, игроки
скрылись, Казанова тоже скрылся, успев увести половину золота со
стола. Кроче получил приказ покинуть Падую, он был сильно
опорочен, но все таки составил игорный банк в конкуренцию опере;
главными держателями банка были венецианские нобили.
Монтескье пишет в «Персидских письмах» (LVI): «…»
В отвратительную погоду Казанова поехал назад в Венецию,
чтобы поспеть к прибытию посланницы Катарины. По дороге он упал с
лошади, его лошадь захромала, он взобрался на лошадь курьера,
причем сначала ему пришлось выстрелить в воздух, потому что
курьер не хотел отдавать лошадь. В час ночи в Доло он взял новую
лошадь. К рассвету он прискакал в Фузине. Перевозчики
предупреждали о новой непогоде, но он взял лодку и насквозь
промокшим добрался домой. Пару минут спустя посланница из Мурано
принесла письмо на семи страницах и через два часа хотела зайти
за ответом.
Катарина писала, что после возвращения отца из палаццо
Брагадино она призналась, что видела Казанову четыре-пять раз в
комнате брата, там Казанова посватался к ней, она же отослала его
к родителям. Отец ответил, что она слишком молода, а у Казановы
нет профессии. Маленькую дверцу отец запер, а ее с
теткой-послушницей велел отвезти в монастырь, где она должна
оставаться до брака. Ее постель и одежду отослали в монастырь.
Надзирающие монахини под страхом папского отлучения, вечного
проклятия «и некоторых других мелочей» запретили ей получение
писем и прием посетителей, но дали книги, бумагу и чернила.
Катарина писала Казанове по ночам. Впрочем, самая красивая из
монахинь, богатая, щедрая, двадцати двух лет, дважды в неделю
дает ей уроки французского языка и очень влюблена в нее. Когда
они одни, она так нежно целует ее, что Казанова мог бы ревновать,
если бы монахиня не была женщиной. С похищением Катарина была
совершенно согласна, но вначале она должна лучше узнать все
возможности для этого в монастыре. Она просит его миниатюрный
портрет, тайно вставленный в кольцо. Ее мать выздоровела и каждый
день ездит на утреннюю мессу в монастырскую церковь. Мать будет
рада встретиться с ним и сделает все, что он хочет. Впрочем,
Катарина надеется, что через несколько месяцев ее положение
раскроется, так что дальнейшее пребывание в монастыре вызовет
скандал.
Казанова дал посланнице Лауре ответ, цехин и пакет с перьями,
бумагой, сургучом и огнивом.
Он снова не знал, что ему делать в Венеции целую неделю.
Постоянная скука, постоянное стремление развлекаться, желание
общества, вечная неспособность заняться самим собой, почти
невозможность просто работать, кружили его волчком. Приказ о
высылке Кроче его не касался и он вернулся в Падую. За четыре
вечера игры у Кроче он получил пять тысяч цехинов, оплатил все
долги, выкупил все ценности.
Он пошел в оперу и после первого балета в четырех частях
выиграл пятьсот цехинов. Полумертвый от усталости и голода, он
пошел в палаццо Брагадино, где пришедший в гости Бавуа выманил у
него пятьдесят цехинов, которые никогда не вернул.
Художник из Пьемонта сделал миниатюру Казановы и святой
Катерины, покровительницы К.К. (таким мнимо-окольным путем
Казанова намекает, что его невеста К.К. зовется Катариной).
Ювелир из Венеции сделал кольцо, на котором можно было видеть
только святую Катерину; нажатие кончиком иглы на почти незаметную
голубую точку на белом эмалевом ободке с помощью пружинки меняло
картинку на портрет Казановы.
В Венеции Казанова разыскал мать Катерины в церкви и
преклонил колени рядом с ней. Незаметно он дал ей кольцо и десять
цехинов для дочери. Он чувствовал сострадание к бедной матери:
дочь была в монастыре, сын — в тюрьме.
Через месяц после ареста Кампаны ювелир выставил его вексель
с подписью Казановы. Казанова заключил сделку.

Кроче содержал в Венеции большой дом и держал банк игры в
фараон. Вскоре его выслали, так как Сгомбро, венецианец
пятидесяти одного года из семейства Гритти, влюбился в Кроче, а
тот не был жесток. Друзьями супруги Сгомбро, знаменитой поэтессы
Корнелии Барбаро, были Баффо, Метастазио, Гольдони, Альгаротти и
английский посол Халдернесс. Кроме Кроче Сгомбро совратил обоих
своих молодых сыновей и заразил младшего, который пошел к
хирургам и признался, что не имел мужества отказать отцу в
послушании. Один из этих сыновей, Франческо, стал знаменитым
поэтом и переводчиком. Казанова хвалит красоту и стихи жены
Сгомбро.
После высылки Кроче Казанова стал крестным отцом его сына —
так пишет Казанова, на самом деле это была дочь.
В один из понедельников пришла Лаура, посланница из Мурано. У
Катарины сильное кровотечение после выкидыша, нужно много белья.
С Лаурой он купил постельное белье и двести салфеток, упаковал
все в один сверток и сопровождал ее до Мурано. В дороге он
написал Катарине, что останется в Мурано, пока она не будет вне
опасности. В своем жилище Лаура предоставила ему маленькую бедную
комнату с земляным полом. Это было все равно что запереть волка в
овчарне.
Лаура унесла столько белья, что шла согнувшись, и убитая
горем вернулась через час. Катарина потеряла много крови, она
лежит в постели бледная и изнуренная. Но улыбается: пока он
близко, она не умрет. Ему стало приятно. Так мало надо людям для
утешения. Позднее Лаура принесла почти не читаемую записку
Катарины. Если бы она могла увидеть его еще раз, то тихо бы
умерла.
Он жестоко упрекал себя, шесть часов метался в постели, не
ел, не спал, был полон отвращения к себе и отклонял всякую помощь
дочерей Лауры.
Утром Лаура сообщила: Катарина боится, что не переживет день.
Он написал ей, раздираемый раскаяньем.
Врач, который ничего не знал, прописал подкрепляющие средства
и покой. Лаура стала сиделкой Катарины. Казанова дал ей шесть
цехинов, а каждой дочери по одному, и улегся в одну из двух
убогих постелей. Вскоре обе младшие девушки без стеснения
разделись и улеглись в постель, стоявшую рядом. Как только
старшая уснула в соседней комнате, у нее появился любовник. В
этот раз Казанова не был «обуян демоном плоти» и оставил
девственниц спать невинными.
Поутру Катарине стало лучше. Он был как пьяный. Еще восемь
дней он оставался у Лауры и ушел только после повеления подруги.
В Венеции он жил целомудренно. Письма Катарины были его
радостью. Он всем сердцем желал увидеться с ней. Переодетый в
монахиню, он вместе с другими богомолками пошел в монастырь и
неожиданно встал в четырех шагах от Катарины, которая вздрогнув
уставилась на него. Он нашел, что она выросла и похорошела. Они
лишь обменялись взглядами. Он ушел последним.
Через три дня он получил от нее пылающее письмо. Она так
пламенно описывала наслаждение его видом, что он обещал каждый
праздник приходить на мессу в Мурано в капеллу монастыря святого
Джакомо ди Галициа (Казанова не называет монастыря, но его
топографические описания не оставляют сомнений).
Пять недель спустя Катарина написала, что от старейшей
монахини до самой юной пансионерки — все тронуты, когда он
приходит. Думают, что он скрывает большое горе. Он в самом деле
похудал, так как не был создан для жизни без возлюбленной. Со
скуки он играл и выигрывал. По совету Брагадино он снял казино и
вместе с партнером держал там банк фараона. Это «касини»
(напоминавшее парижские «petites maisons») находилось вблизи
площади святого Марка, в небольшом изолированном домике. Вначале
оно служило патрициям, желавшим уединения, потом было квартирой
приезжавших гостей, наконец — салоном тайного игрока. Даже
женщины владели казино. С 1704 года до конца республики
инквизиция вела войну против казино. Ни в одном городе, говорит
Дютен в своих мемуарах (1806), распутство не было столь
распространено и бесстыдно, как в Венеции.
Именно тогда, когда Казанова был в самом добродетельном
периоде жизни, когда он решил наконец жениться и целомудренно
ждал невесту, живущую в монастыре, случается то, что редко
происходит даже с Казановой: красивая, богатая, молодая женщина,
увидев его лишь издали, желает его, бросается ему на шею,
соблазняет его (вместе с невестой) и развращает обоих.
Когда в День Всех Святых 1753 года после мессы в Мурано он
хотел сойти в гондолу, то увидел, как одна женщина долго смотрела
на него и намеренно уронила рядом письмо. Он его поднял. Письмо
было без адреса. Он прочитал его в гондоле.
Монахиня, которая два с половиной месяца видит его в капелле
во все праздники, хочет познакомиться с ним. Брошюра, которую он
забыл в церкви, а она подняла, позволяет ей думать, что он
говорит по-французски, но он может ответить ей и по-итальянски,
ей нужен лишь точный ответ. Она укажет одну даму, которая его не
знает и будет сопровождать его в разговорную комнату, где он мог
бы увидеть эту монахиню; даме можно не представляться, если он
этого не желает. Но монахиня могла бы назвать ему казино в
Мурано, где в семь часов он мог бы найти ее одну и поужинать с
ней или же уйти через четверть часа, если у него другие дела. Или
он желает поужинать с ней в Венеции? Тогда она выйдет из гондолы
в маске на том месте, в тот день и час, который он укажет, только
он должен стоять на берегу один, в маске и с фонарем. Она
уверена, что он ответит и ожидает с нетерпением. Завтра он должен
дать ответ той же женщине за час до полудня в церкви Сан Канциано
у первого алтаря справа. Она никогда не решилась бы на этот
рискованный шаг, если бы не доверяла его благородному сердцу и
высокому духу.
Казанова в Дуксе переписал это письмо слово в слово. Оригинал
не найден. Он пошел в свою комнату, чтобы тотчас ответить. Тон
письма поразил его больше, чем содержание. Может, это подруга его
Катарины? Он ответил по-французски, он боялся мистификации,
поэтому отважился лишь прийти с неизвестной ему дамой в
разговорную комнату. У него есть деликатные причины, чтобы не
называть себя. Он дает честное слово хранить тайну. Он венецианец

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

луи. В девять пришли госпожа Зальцман, госпожа д’Урфе и граф
Шаумбург. Д’Этранже думал, что Казанове скоро конец, и предложил,
что проиграет тот, кто удалится дольше чем не четверть часа, кто
будет есть или заснет на стуле. Казанова согласился. В четыре
пополудни они выпили по чашке бульона. Вечером все заметили, что
дело идет всерьез. Госпожа Зальцман предложила разделить пари.
Д’Этранже, выигрывавший сто луи, был согласен, Казанова
отказался, он выглядел свежим, в то время как д’Этранже был бел
как полотно. Казанова сказал, что прекратит, лишь когда он или
соперник упадет мертвым со стула. Госпожа д’Урфе, непоколебимо
верившая в превосходство Казановы, сказала д’Этранже тоном
глубокого убеждения: «Боже мой, дорогой господин, как мне жаль
вас!»
Они играли вторую ночь. Д’Этранже расклеился, делал ошибки.
Но Казанова тоже чувствовал глубокую усталость. К рассвету он
отыграл свои деньги. В девять пришла госпожа Зальцман. Казанова
применил психологическую хитрость, он начал спор с д’Этранже, что
тот слишком долго отсутствовал, и занялся флиртом с госпожой
Зальцман. Принесли бульон. Д’Этранже начал шататься на стуле и
весь в поту упал в обморок. Казанова дал кельнеру, который
прислуживал им сорок два часа, шесть луи, собрал свои деньги,
принял рвотное, поспал пару часов и потом изрядно поел.
В Базеле Казанова снова хотел спать с Кортичелли и застал ее
с нагим настоятелем базельского собора графом Б. Казанова достал
пистолет и отбросил одеяло. Он был в хорошем настроении и смеялся
во весь голос. «Картина, представшая моим глазам, была весьма
притягательна, она была комична и, вдобавок, сладострастна»,
пишет Казанова. Кроме того, он находит вид двух переплетенных тел
чувственно возбуждающим. Добрые четверть часа он молча их
разглядывал и боролся с искушением улечься с ними третьим.
Наконец, он вызвал настоятеля на дуэль, которую тот, дрожа,
отклонил. Тогда он выбросил настоятеля вон.
Казанова послал маркизу в Лион и привез Кортичелли в Женеву.
Он вызвал Пассано из Турина, так как хотел представить госпоже
д’Урфе в качестве адепта человека с привлекательным обликом и
рожей настоящего астролога. Госпожа Лебель, бывшая
домоправительница Дюбуа, пришла к нему с мальчиком восемнадцати
месяцев. Казанова без колебания принял своего сына. Он уже собрал
внушительную коллекцию бастардов в Европе. Дюбуа, «одна из
десяти-двенадцати женщин, которых я нежнейше любил в счастливом
возрасте молодости и на которых я мог бы жениться…» В старости
независимость становиться рабством. Казанова снова встретил этого
сына через двадцать один год в Фонтенбло. Три часа подряд
Казанова рассказывал свои приключения; друзья, люди простые, едва
могли рассказать что-либо.
«В течении моей длинной карьеры развратника», говорит этот
самый поздний из великого квартета итальянских эротиков, Бокаччо,
Аретино, Макьявелли и Казанова, «моя непобедимая тяга к женскому
полу побуждала меня применять для совращения все искусства. У
меня было насколько сотен женщин, чьи прелести победили мой
разум, вскружили голову. И наилучшие успехи я постоянно получал
из того, ….. …… …… Я знал уже в молодости, что тяжело
соблазнить одну молодую женщину, потому что ей не хватает
мужества, в то время как вместе с подругой это достигается легче.
Слабости одной вызывают падение другой. Отцы и матери думают
иначе. Однако они не правы… Чем невиннее молодая женщина, тем
меньше она знает о путях и намерениях соблазнителя… В общем не
сожалея о своих любовных приключениях, я не желал бы, чтобы мой
пример служил погибели прекрасного пола… мои наблюдения должны
быть полезны неосторожным отцам и матерям и доставить мне их
уважение…»
Здесь говорит совершенно запутанная смесь зрелого насмешника
Казановы: юморист, наигранный моралист, насмешник, циник,
преподаватель в школе дьявола, психолог эротики, мастер издевки,
балаганный плясун, похотливый старик.
Он однако гордился быть «преподавателем любви». «Мое обучение
приносило плоды: обе мои ученицы уже стали мастерицами в
искусстве наслаждать и наслаждаться.»
В Лионе он снова вытянул пятьдесят тысяч франков из богатой
маркизы д’Урфе. Они были нужны ему, чтобы встретить в Турине
Федериго Гуальдо, тогдашнего главу ордена розенкрейцеров (Гуальдо
уже в 1688 году было бы четыреста лет). Как вельможный князь, в
пышности и с лакеями поехал Казанова в Турин к Гуальдо, он же
Погомо, он же Пассано.
Повсюду он обнимал старых подруг, они уже были у него в
большинстве городов Европы.
В Турине он устраивает целый эротический водоворот. Читателю
мемуаров Казановы очень легко было бы потерять дыхание от
непрерывно сменяющихся эротических приключений, если бы каждое
новое приключение не было бы все более увлекательным, или
комичным, или просвещающим, или по меньшей мере пестрым и
авантюрным.
Как мог Казанова все еще различать женщин, когда от часа к
часу его запутанные планы эротических кампаний шли как попало?
Это относится к ловкости и к громадной памяти как при
одновременной игре в шахматы, и естественно к таланту
импровизации урожденного комедианта, сына комедиа-дель-арте.
Он уже выполнял свои амуры с осмотрительностью бизнесмена, с
равнодушием бывалого чиновника, с точностью и скукой. Дело любви,
дело расставания — все имело предписанные методы, конечно с
индивидуальными вариантами. Каждый «случай» проводился
по-особенному, согласно своим достоинствам, и исполнялся
тщательно к полному удовлетворению клиентки. Марколина сказала
ему, что он странствует по миру лишь затем, чтобы несчастных
молодых женщин делать счастливыми, предполагая, что они красивы.
Естественно Казанова знал, что несчастливых жен совращать легче.
Из Лиона Мария де Наирне пишет 28 мая 1763 года господину де

Рамзаю, своему жениху, о неизвестном постояльце отеля:
«Этот бешеный путешественник приехал в отель дю-Парк в Лионе
в пять вечера. Он сразу же устроил адский спектакль, когда ему не
дали комнаты, которую он заказал заранее. Его слуга выглядел еще
более медведем, чем он… Но уже за столом он был в прелестном
расположении духа, говорил о тысяче различных вещей и искрился
сотнями граней остроумия. Мы не могли оторваться от его уст.
Шевалье д’Ажи, сидевший рядом с ним, сгорал от желания
познакомиться с этой выдающейся личностью… Он был высокого
роста, смугл и одет, как благородный господин. Тяжелые кольца
блестели на его пальцах. Его иностранный выговор был самым
забавным из всех, что можно представить. Очень красивая молодая
женщина, такая же смуглая, со сверкающими зубами, с тем же
итальянским акцентом, сотрясалась от смеха над историями, которые
он великолепно рассказывал для нашего увеселения. Встав из-за
стола, он предложил небольшую игру. Господин де Лонжемар держал
банк. Шевалье проиграл двадцать луидоров, господин де Лонжемар
наверное сотню, а чудесная незнакомка выиграла кучу золота. Перед
тем, как мы пошли спать, он предложил дамам бонбон, и только
потом шевалье д’Ажи смог, как он хотел, поговорить с ним… Это
был господин де Казанова из Венеции…»

Глава восемнадцатая

Шарпийон

Мы все страдаем в этой жизни;
кто возьмет с нас отчет, кроме
Бога?
Гете, «Разговоры в ложе
на поминках братьев»

Он здоровым лег в постель, а
когда утром захотел встать, то
оказался мертвым.
Георг Христоф Лихтенберг

Аплодисменты делали меня
счастливым.
Казанова

El Diablo sabe mucho, porque es
viejo. Дьявол знает много,
потому что стар.
Испанская пословица

В Париже у брата Франческо Казанова встретил аббата Дзанетто
— три брата Казановы были вместе. Этому Дзанетто возвращение в
Рим оплатил Казанова; Кортичели, которая от венерической болезни
жила в нужде, он оплатил лечение, во время которого она умерла;
все, кто его предал, «приняли ужасный конец». Так он играет роль
литературной Немезиды.
Казанова страстно желал никогда больше не видеть госпожу
д’Урфе. С Арандой он поехал в Лондон. «Все в Англии не так, как в
остальной Европе. Все имеет свой особенный характер: рыбы,
коровы, лошади, мужчины, женщины, вода в Темзе.»
Тереза Имер, которая в Лондоне звалась Корнелис, жила в Сохо
в роскошном доме с двадцатью тремя слугами и двумя секретарями.
Она имела шестерку лошадей, сельский домик, большие предприятия,
давала ежегодно двенадцать званых вечеров и двенадцать балов для
аристократии, и столько же — для бюргерского сословия, по две
гинеи за вход, и часто имела по шестьсот гостей.
Несмотря на доход в восемьдесят тысяч стерлингов в год, у нее
были долги. Тобиас Смоллет в «Хамфри Клинкере» описал праздники
Корнелис. Своего сына она встретила нежно, но Казанову — как
просителя. Под именем шевалье де Сенгальта с помощью итальянского
писателя Мартинелли, которого он встретил в кафе «Принц
Оранский», он в первый же день снял дом в Пэл Мэл, красиво
обставленный, с домоправительницей и служанкой. (Мартинелли был
другом Джона Уилкса и доктора Самуэля Джонсона).
В доме графа Герши, французского посла, Казанова встретил
шевалье д’Эона и думал, что, как опытный знаток женщин и масок,
распознал женщину в этом шевалье. Он ошибся.
Казанова получил у своего банкира триста тысяч франков. Он
посещал театры и бордели, был представлен ко двору, поддерживал
отношения с герцогиней Нортумберлендской и с леди Харрингтон,
видел лорда Херви, завоевателя Гаваны, и Гаррика. Он посещал балы
у Корнелис, где из-за сходства с маленькой Софи Корнелис, его
«дочери», он слыл «мистером Корнелис». Он снова встретил старых
друзей: танцовщицу Бинетти, которая помогла ему в Штудгарте, и
«известного лишь хорошим, шевалье Гудара», писателя и
авантюриста, для главной работы которого «Китайский шпион»
(1768), подражания «Персидским письмам», Казанова написал пять
или шесть писем.
В какой-то пивной Гудар показал ему ирландку-католичку
шестнадцати лет, официантку по имени Сара, чудо красоты, которую
годом позднее Гудар похитил и хотел в Париже сосватать Людовику
ХV, как замену мадам Дюббари; леттр-де-каше предотвратил это; в
Неаполе Сара Гудар стала метрессой короля Фердинанда IV. По
приказу королевы ее выслали. «Смешанные работы» Сары Гудар
появились в двух томах в 1777 году в Амстердаме. Один из томов
содержит перевод Гомера, сделанный Казановой («На карнавале в
Тоскане»).
Казанова жил уже шесть недель в Лондоне и скучал, потому что
шесть недель не имел возлюбленной. «Такого со мной еще не было, и
причина оставалась мне неясной». Он пронаблюдал уже пятьдесят
девушек, и ни одна ему не понравилась. Тогда он повесил
объявление на своем доме: «Сниму меблированную квартиру на втором
или третьем этаже, и приглашаю одинокую и независимую молодую
девушку, говорящую по-английски и по-французски и готовую к

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

молодая женщина судорожно вцепилась в Джакомо.
Он нагнулся поправить перекрутившийся плащ, и
воспользовавшись случаем поднял ее юбку; когда она хотела его
оттолкнуть, новая молния сковала ее руки. Укутывая ее плащем, он,
наполовину следуя движению коляски, притянул ее к себе, и она
склонилась на него в самой счастливейшей позе. Он не терял
времени и изготовился. Она начала упираться. Тогда он стал
грозить, что кучер все увидит, если она совсем тихо не изобразит
обморок. Напрасно она бранила его бездельником. Он достиг полной
победы, которую «когда-либо получал атлет». Дождь и ветер били им
в лицо. Она не могла уклониться от него, говоря только о своей
чести и его совести. Он пригрозил, что отпустит плащ, и напомнил
о кучере.
Посреди экстаза она спросила, доволен ли он по крайней мере.
Он занимался ею до конца грозы. Она клялась, что до конца жизни
он сделал ее несчастной, и спрашивала, чего он еще хочет. Потоки
слез! Она звала себя погибшей и позволяла все. Он лишь просил у
нею извинения и молил, чтобы она разделила его страсть. «Я
чувствую ее», сказала она, «и да, я прощаю вас». Тогда он наконец
ее оставил, и хотел знать, любит ли она его. Но она не стала
скрывать, что он скатится в ад. Небо опять стало голубым.
Как утверждает Казанова, ни к одной женщине насилия он больше
не применял.
Месяц спустя Дзанетта написала сыну, что больше не
рассчитывает на свое возвращение и должна отказаться от наемного
жилья в Венеции. Гримани выкупил обстановку и отдал ее в пансион
сестрам и братьям Джакомо.
Джакомо, который для покрытия многочисленных долгов уже тайно
превратил в серебро часть мебели, тем не менее решил продать
остаток, не обращая внимания на часть, причитающуюся
родственникам.
Через четыре месяца мать написала, что после ее ходатайства
королеве Польши ученый монах-минорит из Калабрии был возведен в
сан епископа, и что этот епископ Бернардо де Бернардис в
следующем году будет проезжать через Венецию в Калабрию, возьмет
с собой Джакомо и будет обращаться с ним как с сыном. Она
надеялась, что через двадцать лет увидит Джакомо епископом.
Джакомо, практичная натура из распутного семейства, уже видел
тиару на голове и толпу аббатов и служителей вокруг епископа
Джакомо.
Сенатор Малипьеро советовал ему следовать богу («sequere
deum»), как стоики, или как Сократ — даймону, «saepe revocans,
rare impellens», редко поощряясь, часто тревожась, или следовать
стезе судьбы. «Fata viam inveniunt.» Казанова знал
соответствующие места: Цицерон «De divinatione», Платон, «Энеида»
Вергилия.
Несмотря на эти мудрые девизы, он все же потерял
благосклонность сенатора. После одного из обедов с сенатором,
Августой Гардела, и Терезой Имер, он остался сидеть с Терезой за
маленьким столиком, Гардела ушла на урок танцев, а сенатор на
сиесту. Тереза и Джакомо сидели спиной к кабинету, где
покровитель почивал во сне. Хотя Джакомо никогда прежде не
ухаживал за Терезой, в обоих неожиданно проснулся непреодолимый
естественный интерес к различным частям тела обоих полов, и они
витали как раз между тихим разглядыванием и ощупывающим
исследованием, когда тычок в спину Джакомо тотчас прервал
пикантные поиски истины. Несправедливый, как бог, Малипьеро
замкнул для Казановы свою дверь, а для Терезы свои поцелуи.
Через некоторое время по поручению опекуна Гримани в жилище
Казановы пришел загорелый человек сорока лет в черном парике и
ярко-красном плаще по имени Антонио Рацетта и опечатал комнату
судебной печатью, пока Казанова не выкупит из залога остаток
мебели. Джакомо переехал в один из других домов Гримани, где жила
известная танцовщица ла Тинторетта. У нее был ум и она любила
поэзию. Не торопясь стать епископом, он в нее влюбился, говорит
Казанова.
Актриса Дзанетта написала аббату Гримани, что не годиться,
если ее сына епископ найдет в одном доме с танцовщицей.
Гримани посоветовался со священником Тозелло и сунул Джакомо
в семинарию Сан Киприано на острове Мурано. Джакомо надел наряд
семинариста. Вероятно, у Гримани были наилучшие намерения. Но
даже в старости Казанова с яростью замечает, что он до сих пор не
знает, был ли его опекун Гримани «добр по глупости или глуп по
доброте». Нельзя нанести остроумному молодому человеку более
мрачного удара, чем сделать его зависимым от дураков. Казанова
отослал пакет с книгами и рукописями (у него уже были
литературные зарисовки) госпоже Манцони. Она была на двадцать лет
его старше, подруга с материнским чувством, которую он уважал всю
жизнь, как свою бабушку Марсию Фарузи или позднее Сильвию
Балетти. Дочь госпожи Манцони была влюблена в Казанову. Казанова
ее не упоминает. Госпожа Манцони пророчила ему со смехом, что в
семинарии он не выдержит и месяца, как впрочем и у епископа.
Казанова возражал. Тогда она сказала: «Ты не знаешь себя».
Последнюю ночь на свободе он провел с сестрами Нанеттой и
Мартиной. Он всегда спал с обоими. Очевидно, они были для него
двойной фигурой, двухголосой, двухлонной.
Джакомо было уже семнадцать, он был смугл, как мавр, и высок.
Чтобы выглядеть моложе, он еще не брился. В семинарии он
присоединился к одному умному пятнадцатилетнему парню, с которым
читал Горация и Петрарку. Через четыре дня они уже ревновали друг
друга. После ужина семинаристы маршировали в спальне под
руководством префекта, который спал в конце зала. Один большой
фонарь освещал постели. В голове каждой стояла молитвенная
скамеечка, стул и сундук семинариста.
Однажды ночью кто-то нырнул в постель Джакомо, это был его
молодой друг. Фонарь был погашен. Но как только послышались шаги
префекта, юный друг выскользнул, послышался звук падения,

ворчание и угрозы префекта, который зажег фонарь, ничего не
обнаружил и завалился спать. Впрочем, в собственной постели
каждый был свободен; Казанова с одобрением цитирует ученого
немца, который неистовствует против онанизма, приводящего к
страшным последствиям.
Расследование на следующее утро было безрезультатным. Через
несколько ночей Казанову посетила причуда из вежливости нанести
ответный визит юному другу. Он выкрутил фитиль лампы. Друг
встретил его с радостью. Однако вскоре они услышали префекта.
Казанова нырнул в свою постель — и нашел ее занятой. Префект
зажег фонарь. Казанова притворился спящим. От третьего толчка
префекта он и незнакомый ученик встали, и тот объявил, что
вернувшись из туалета он нашел постель пустой и принял ее за
свою. Казанова сказал, что знает свою постель по распятию и не
заметил другого семинариста.
Ранним утром их выслушал ректор. Их руки были связаны за
спиной. Они должны были встать на колени перед большим распятием
и получить от служителей по семь ударов тростью. Казанова
поклялся перед распятием, что невиновен и что будет жаловаться
патриарху. Его заперли в келье.
На четвертый день священник Тозелло привез его в Венецию, где
и оставил, сообщив, что Гримани приказал вышвырнуть его, если он
появится. Джакомо, снова в костюме аббата, владел лишь одеждой и
собственным телом. Обедал он у госпожи Манцони, ужинал у брата
Франческо, который вздыхал от тирании художника Гуарди в его
пансионе, ночью спал с Нанеттой и Мартиной.
У него не было ни сольди на кофейню и перед обедом он пошел в
библиотеку при соборе Сан Марко, а на выходе был затащен солдатом
в гондолу. В гондоле поднялся занавес, там сидели Рацетта и
офицер. Все молчали. Через полчаса гондола пристала к форту
Сант’Андреа ди Лидо на выходе в Адриатику, где в день Вознесения
дож на Буцентавре обручается с морем.
Комендант майор Пелодоро дал ему красивую комнату на первом
этаже с видом на море и Венецию, и три с половиной лиры —
недельное жалование солдата. Впервые в жизни Казанова стал
заключенным.
Однако внутри крепости он был свободен. Комендант приглашал
его к ужину. К местному обществу принадлежали также красивая
невестка коменданта и ее муж, знаменитый певец и органист в
соборе Сан Марко Паоли Вида, который ревнуя свою жену заставил ее
жить в крепости. Джакомо, спросив о причине ареста, три часа
подряд рассказывал свою историю так весело и откровенно, что все
смеялись и предлагали свои услуги.
Во всех тяжелых обстоятельствах, говорит Казанова, ему было
достаточно рассказать добрым людям правдивую историю своих
несчастий и своей жизни, чтобы получить их помощь. Правда всегда
была его лучшим оружием. Большинство людей слишком малодушны,
чтобы всегда говорить правду, однако и они могут пользоваться
этим безошибочным колдовством. Только рассказчик должен быть
молодым, по крайней мере до пятидесяти. Старик имеет против себя
природу.
Чтобы достать денег, Джакомо продал духовное облачение и для
многих альбанезских офицеров писал прошения венецианскому
военному министру. Тогда в форте жило около двух тысяч так
называемых кимариотов с пятью или шестью тысячами жен и детей, и
у всех карманы были полны золота. У Джакомо скоро оказалось сорок
цехинов.
2 апреля 1743 года в его день рождения, который, как он
считал, часто был днем его судьбы, к Джакомо пришла красивая
гречанка с прошением военному министру. Она была женой фенриха,
который хотел стать лейтенантом, и капитан которого при этом
напрасно требовал от него некоей любезности. Джакомо обещал
написать прошение, и так как она была бедной, то заплатила милому
молодому человеку той самой маленькой любезностью, и еще раз в
полдень, когда получила прошение, и еще раз вечером, когда она
появилась то ли сделать исправление, то ли потому что вошла во
вкус.
Через три дня испуганный Джакомо заметил печальные
последствия. Он устыдился. Он тотчас обрушил упреки на гречанку,
но она со смехом возражала, что дала ему лишь то, что имела.
Через день прекрасная госпожа Вида призналась ему, что уже
четыре года муж оставляет ее спать одну. Смущенный сознался он в
своем несчастии, она возмутилась и сказала ему все, что при таком
оскорблении может сказать порядочная женщина.
Шесть недель лечения и диеты, уверяет Казанова, восстановили
его.
Он попросил Гримани переслать летнюю одежду. Рацетта передал
ее в присутствии коменданта со словами: «Вот твои лохмотья».
Казанова предположил, что Рацетта пойдет на галеры, Рацетта в
свою очередь, что Казанова кончит на виселице. Комендант разнял
их. Казанова, который был так же безусловно верен друзьям, как
ненавидел врагов, вынашивал в душе возмездие.
За один цехин лодочник, привозивший в форт провиант, с
наступлением ночи тайно отвез его на Риа деи Скьявони, откуда
Казанова в плаще лодочника с капюшоном пошел к Сан Сальваторе и
попросил содержателя кофейни показать ему дом Рацетты. У
ближайшего моста он ждал до полуночи, чтобы узнать каким путем
Рацетта предпочитает возвращаться домой. Потом он поплыл назад.
На другой день с двенадцатилетним сыном адъютанта Цена он
прыгал с бастиона и постарался слегка вывихнуть ногу. Лекарь
вправил сустав и предписал постельный режим. Джакомо вытерпел
множество визитов к больному и оставил одного солдата в комнате
спать за себя, а сон его усилил водкой.
В половине одиннадцатого он выскользнул из бота своего
лодочника, купил в Венеции за одно сольди палку и ждал в
подворотне между домом Рацетты и близлежащим каналом.
Четверть двенадцатого степенно шагая появился Рацетта. Первый
удар Джакомо нанес по голове, второй — по руке, а третьим свалил
его в канал. Вышедшего из дома слева форланца с фонарем (так в
Венеции называют слуг, происходящих в основном из Форли) Джакомо
стукнул по руке, фонарь упал на землю, форланец с криком убежал.
Джакомо выбросил палку, побежал к мосту, прыгнул в свой бот,
который при хорошем ветре быстро довез его прямо до его окна. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

радости, как удовлетворение правотой. Кто назовет ремесло шпиона
постыдным? Он друг государства, бич преступников. Поэтому он
рассчитывал на дружбу и благодарность. Он часто клялся молчать,
чтобы тотчас донести об открытой тайне с чистой совестью! Его
духовник, благочестивый иезуит, учил, что ничего не значит, если
он клянется с оговоркой.
Следующие три дня Казанова лежал распростертый на своей
постели и слушал, как нечестивые заговорщики хотели продать
Австрии венецианский остров Изолу. Хотя один из заговорщиков был
кумом шпиона, он все же написал имена шести повстанцев в
письменном доносе и послал секретарю инквизиции в Венецию. Мессир
Гранде послал его с кем-то на Изолу, чтобы он показал главу
заговорщиков, некого капеллана. Он это сделал. Потом он пошел
брить своего кума; он работал брадобреем. Потом кум угостил его
колбасой и бутылкой рефоски и они по дружески трапезничали. Тогда
предательство стало томить его душу; плача настоящими слезами он
схватил руку кума и советовал ему не признаваться в связях с
капелланом и не подписывать покаянное письмо.
Кум поклялся, что ничего не знал, тотчас брадобрей засмеялся
и сказал, что он пошутил. Он уже сердился на себя, что последовал
кратковременному порыву. На следующий день он не увидел ни кума,
ни капеллана; через восемь дней мессир Гранде разыскал брадобрея
в Венеции и запер его без всяких объяснений.
Но я благодарю святого Франциска, что попал в общество такого
хорошего христианина, сидящего здесь по причинам, которые меня не
касаются. Я не любопытен. Мое имя — Франческо Сорадачи. Моя жена
— дочь секретаря Совета Десяти. Она все-таки замужем за мной.
Казанова написал здесь пародию на самого себя. Конечно, он не
мог себе представить, что позднейшим читателем его мемуаров
станут открыты тайные акты инквизиции Венеции и каждый сможет
узнать, что Казанова в пятьдесят лет сам стал шпионом инквизиции
Венеции, предателем своих друзей, вигилянтом, желающим денег.
Казанова пишет: «Я содрагаюсь от мысли, с каким чудовищем был
вместе». Здесь ключ к душе Казановы и к его двоедушию.
Как только Сорадачи заснул, Казанова обо всем написал отцу
Бальби. Теперь нам надо ждать. На следующий день Казанова велел
Лоренцо купить деревянное распятье, образ святой богоматери и
образ святого Франциска, а также прихватить две фляжки святой
воды. Сорадачи потребовал свои десять сольди, Лоренцо с
презрительной миной дал двадцать. Казанова поручил ему впредь
покупать вчетверо больше вина, тоже чеснока и сала, чистого
лакомства для брадобрея.
Из рассказов Сорадачи Казанова сделал вывод, что брадобрей
будет допрошен. Он решил доверить ему два письма, это нужно ему
было лишь для того, чтобы Сорадачи мог выдать их секретарю.
Казанова сильно кормил брадобрея и заставил его поклясться на
распятии, что он передаст оба письма Гримани и Брагадино, как
только окажется на свободе. Брадобрей с потоками слез дал
страшную клятву, которую требовал Казанова, щедро окроплявший во
время этой церемонии святой водой камеру и брадобрея. Сорадачи
спрятал письма в подкладку на спине своего жилета.
Как-то после полудня Сорадачи был отведен к секретарю и
оставался у него так долго, что Казанова уже надеялся более его
не увидеть, но вечером он вернулся. Секретарь оставил его под
подозрением, что именно он предупредил капеллана. Казанова понял,
что он долго будет делить с этим типом камеру. На другой день он
потребовал свои письма назад, так как хочет что-то добавить.
Тогда «этот изверг» бросился в ноги и признался, что у секретаря
он ощущал непереносимое давление в спину в том месте, где зашил
письма; это давление принудило его письма выдать.
Казанова преклонил колени перед образом богоматери и
торжественным тоном потребовал мести для негодяя, нарушившего
священную клятву. Он улегся в постель, повернул лицо к стене, и,
проявив выдержку, оставался лежать, несмотря на вопли мерзавца о
невиновности. Он превосходно играл комедию, пишет он. Ночью он
написал Бальби, что тот должен прийти в час пополудни, минута в
минуту, и работать четыре часа но ни одной минутой дольше. Их
свобода зависит от его пунктуальности. Он не должен опасаться.
Наступило 25 октября, приближался последний срок. Инквизиторы
и секретарь каждый год проводили первые три дня на материке.
Лоренцо пользуясь этим напивался каждый вечер, спал долго и утром
появлялся поздно. Поэтому их побег будет обнаружен поздно утром.
Также и из предрассудка он держался последнего срока. Он спросил
«Неистового Роланда» Ариосто. «Я прочел «Неистового Роланда»
сотни раз. С благоговением я относился к чтению великого поэта».
Как некогда выбранную наугад строку Вергилия использовали как
оракул, так записывает он вопрос, в которой из песен Ариосто он
найдет предсказанным свой день освобождения, строит из чисел,
полученных из слов вопроса, перевернутую пирамиду и в конце
концов получает число девять для песни, семь для станса и единицу
для стиха.
Со стучащим сердцем он взял книгу в руки и нашел следующий
стих: «Fra il fin d’ottombre e il caрo di novembre». Такое точное
соответствие стихов показалось ему чудом. Хотя он в это совсем не
верит, но сделает все, чтобы предсказание стало правдой. Между
концом октября и началом ноября лежит лишь полночь. С ударом
колокола в полночь 31 октября на 1 ноября он покинет свою тюрьму.
Странно, говорит Казанова.
В темнице он стал столь глуповат, что верил в собственные
пирамиды. Это наполовину прощает его мошенничество.
Теперь своими рассказами Казанова систематически доводил
Сорадачи до обалдения. Сорадачи просил простить его, потому что
месть богородицы уже началась, его рот полон язв. Это были
типуны. Казанова не знал, лжет ли малый. Он вел себя, как если бы
ему верил. Оба хотели обмануть друг друга. Кто был ловчее?
Казанова принял восхищенную мину. Он хотел, чтобы Сорадачи
разделил его счастье. На рассвете мне явилась святая дева и

велела простить тебя. Ты не умрешь, но вместе со мной покинешь
тюрьму.
Сорадачи сел ошеломленный на свой соломенный тюфяк.
Казанова рассказал: «Я провел бессонную ночь. Письма сулили
пожизненное заключение. Наконец я задремал и увидел сон. Святая
дева, богоматерь, стоит возле меня и говорит: Сорадачи —
поклонник моего святого розового венка. Он находится под моей
защитой — прости его. За это мой ангел в человеческом облике
проломит потолок твоей темницы и через пять-шесть дней ты будешь
свободным. Этот ангел начнет свою работу сегодня ровно в час и
закончит ее за полчаса до заката; потом он снова вернется при
первом свете дня. Если ты, следуя моему ангелу, захочешь покинуть
тюрьму, то должен взять с собой Сорадачи и заботиться о его
пропитании, предполагая, что он бросил ремесло шпиона. Ты должен
все ему рассказать».
Сорадачи сидел, окаменев. Казанова начал все спрыскивать
святой водой и в голос молиться. Почти через час Сорадачи
спросил: услышат ли они ангела или все это Казанове только
приснилось?
О нет! Они услышат голос ангела! А может ли поклясться
Сорадачи, что он бросил шпионить?
Вместо ответа Сорадачи тотчас заснул, проснулся через два
часа и осведомился, не может ли он поклясться чуть позднее.
Пока не появился ангел; тогда он должен либо поклясться, либо
отстать. Так велела святая дева.
Сорадачи выглядел довольным, потому что не верил в появление
ангела. За час до срока Казанова пригласил его поужинать, сам он
пил лишь воду, Сорадачи выпил все вино и вдобавок сожрал весь
чеснок, который его еще больше возбудил. Когда пробило час,
Казанова бросился на колени и ужасным голосом велел ему сделать
тоже самое. Сорадачи смотрел на него блуждающим взглядом, но
послушался. Как только Казанова услышал тихий шорох отца Бальби,
пробиравшегося в отверстие, то вскричал: «Он пришел!» Казанова
упал ничком, дав Сорадачи хороший удар кулаком так, что тот тоже
повалился на брюхо. Ломание досок вызвало большой шум. Так они
лежали с четверть часа. Он велел Сорадачи три с половиной часа
вымаливать прощение у Розового венка. Он хотел совершено запутать
брадобрея. Время от времени Сорадачи засыпал измученный
однотонной молитвой и неудобной позой. Иногда он бросал взгляд
наверх или на образ девы. Это было невыразимо смешно.
Казанова велел ему, чтобы утром, когда придет Лоренцо, он
оставался на соломенном матраце, лицом к стене, без малейшего
движения или взгляда на Лоренцо. Если Лоренцо спросит его, он
должен отвечать, не смотря на Лоренцо, что не спал всю ночь и
хочет отдохнуть.
Сорадачи поклялся на образе Марии. Казанова поклялся тоже,
что при первом взгляде Сорадачи вверх задавит его на месте.
Когда Сорадачи уснул, Казанова два часа подряд писал Бальби.
Когда работа будет окончена, ему надо прийти только один раз,
чтобы проломить потолок, в ночь с 31 октября на 1 ноября. Они
будут вчетвером. Он написал это письмо 28 октября.
На следующий день написал Бальби: путь готов, последнюю
планку потолка камеры Казановы он сможет проломить за четыре
минуты.
Сорадачи сдержал слово. Лоренцо ни о чем его не спросил.
Сорадачи и Казанова целый день говорили на божественные темы,
Казанова становился все мистичнее, Сорадачи — все фанатичнее, чем
больше пил вина, подливаемого Казановой.
Утром 31 октября Казанова видел Лоренцо в последний раз. Он
дал тюремщику книгу для Бальби. Он написал ему, что потолок надо
проломить в одиннадцать.
Казанова извиняется перед читателями, за употребление имени
святой девы, Франциска и т.д. всуе. Он охотно отказался бы от
этого, если мог бы добыть свободу иначе! Должен ли он был
задушить любимого Сорадачи? Это было бы легче и безопаснее. Он
отговаривается тем, что Сорадачи должен умереть естественной
смертью. Кто побеспокоится об какой-либо жертве под Свинцовыми
Крышами?
Но это — не путь для Казановы. Лучше религиозная проказа, чем
труп!
Когда Лоренцо ушел, Казанова сказал брадобрею, что в
одиннадцать сквозь потолок придет ангел и принесет ножницы,
которыми Сорадачи должен постричь бороды ангелу и Казанове.
«У ангела есть борода?», — спросил Сорадачи.
«Увидишь! Потом мы покинем камеру, пробьемся через крышу
дворца дожей, спустимся на площадь Святого Марка и уедем в
Германию.»
Сорадачи молчал и ел, Казанова не мог спать и не откусил ни
кусочка.
Час пробил. Ангел пришел. Сорадачи хотел пасть на пол. Это не
нужно, сказал Казанова. В несколько минут Бальби расширил дыру в
потолке. (Счет за починку, найденный аббатом Фулином в актах
венецианской инквизиции, опубликованный С. ди Джакомо, очевидно,
относится к этой дыре.) Кусок доски упал в камеру. Отец Бальби
бросился в объятия Казановы.
«Ладно», сказал Казанова, «Ваша работа сделана, моя
начинается». Бальби дал ему пику и ножницы. Казанова велел
Сорадачи подстричь обоим бороды, и в голос засмеялся над миной
Сорадачи, который с открытым ртом уставился на Бальби,
выглядевшего скорее как дьявол, чем ангел. Тем не менее Сорадачи
прекрасно подстриг их.
Нетерпеливо, чтобы посмотреть помещение, он попросил Бальби и
Сорадачи постеречь в камере, и полез. Он нашел потолок камеры
графа Аскино, забрался внутрь и обнял его. Он тотчас увидел, что
по своил силам старик не в состоянии вместе с ними бежать по
крутой крыше, покрытой свинцовыми плитами.
Луна должна была зайти после одиннадцати, солнце встать около
половины восьмого, у них было семь темных часов. Напрасно пытался
он занять у графа тридцать цехинов. Граф объявил, что у него нет
денег, при этом семь детей и т.д., он плакал. Казанова разделил
веревку на два мотка. Отец Бальби уже упрекал его, что у него нет
определенного плана. Граф предостерегал со всей говорливостью
адвоката, тревожущегося о двух цехинах. Но, может быть, длинная и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

и грек безмолвно повалился на постель. Казанова ускользнул в свою
комнату.
Утром его разбудили шум и беготня. Хозяйка сказала, что на
сей раз он перестарался: господин Деметрио лежит при смерти.
Казанова был огорчен. Но разве та выходка не могла стоить ему
жизни?
Главный священник прихода подал в епископскую канцелярию в
Тревизо формальное обвинение против Казановы. «Поскучневший от
упреков» возвратился Казанова в Венецию. Через пятнадцать дней он
получил вызов в суд. Барбаро выяснил, что речь идет не только об
осквернении могилы, но и об изнасиловании. Одна женщина из Цуекки
обвиняет его в том, что он запер ее дочь и опозорил. «Это было
обычное вымогательство», говорит Казанова.
Барбаро в суде защищал Казанову. Тот пригласил мать и дочь в
сад к изготовителю лимонада. Когда девушка затопорщилась, а мать
объявила, что она невинна, он пообещал им шесть цехинов. Назавтра
мать сама привела ему дочь в Цуекку и радостно получила свои
шесть цехинов. Однако, в саду девушка, вероятно наученная
матерью, была достаточно умела, чтобы полностью уклониться от
него.
Объяснение не помогло. Был вынесен приговор о заключении, в
это время тот же суд прислал ему вызов по поводу осквернения
могилы. Тогда мудрый Брагадино посоветовал уехать. Через год
история порастет травой, а в Венеции все идет на лад, стоит
только людям забыть.
С большим сожалением он не покидал Венецию никогда. Он был
влюблен и счастлив. Он чувствовал себя дома так уютно, так
высокомерно.

Глава девятая

Анриетта — женщина из Прованса

Каждый сам за себя в
пустыне эгоизма, именуемой
жизнью.
Стендаль

Кто по-настоящему свободен в
аду, который называется
миром? Никто.
Казанова
«Воспоминания»

Он смотрел вперед, вероятно, как
вы и я, этот Исус Христос,
воскресший на третий день и
исчезнувший на четвертый.
Граф Ламберг — Казанове,
23.03.1789

Он уехал в Верону ночью без слуги. Он был в лучшем
расположении духа, ему было двадцать три года, у него были
деньги, красивая одежда, и он наслаждался цветущим здоровьем.
В Милане он приказал подать на стол роскошный обед. «Это
всегда надо делать в самой лучшей гостинице.» Потом он гулял,
бродил по кафе. В театре он увидел Марину. Она танцевала
гротескные танцы и нравилась публике. После представления он
пошел к ней. Она как раз сидела с каким-то господином, отбросила
салфетку и упала в его объятья. Казанова попросил его
представить. Он оскорбился, когда господин не встал из-за стола.
«Это граф Чели, римлянин и мой любовник.»
«Поздравляю, господин граф. Марина — почти моя дочь!»
«Шлюха она», ответил граф.
«В самом деле он мой сутенер.»
Чели швырнул в нее нож, она отпрянула, он кинулся к ней.
Казанова приставил к груди Чели острие шпаги и крикнул: «Стой или
ты мертвец!», и попросил Марину посветить на лестнице. Но Марина
накинула плащ, схватила его за руку и умоляла увести ее.
Граф сказал, что завтра будет ждать его в яблоневом саду.
«В четыре», ответил Казанова. Местечко в паре миль от Милана
было известно постоялым двором для паломников и самой лучшей
остерией.
Казанова привел Марину в гостиницу и заказал комнату рядом со
своей. За столом она рассказала, что мнимый граф Чели —
профессиональный игрок, с который она познакомилась в Милане.
Став ее любовником, он поселился с ней и требовал от нее
любезностей для всех, кого хотел одурачить. Теперь ей хватит. Она
любит только Казанову, она останется с ним, пока не поедет в
Мантую, куда ее пригласили на место первой танцовщицы. Или он
любит другую? Или он больше не любит ее? У нее только триста
цехинов. Утром он их получит. Он не желает денег? Тоже хорошо!
Назавтра Казанова на всякий случай рассовал все свои ценности
по карманам, нанял фиакр и поехал в сад. Было глупо всерьез
принимать честь негодяя, но ему хотелось подраться.
Эти субъекты с краев «хорошего общества» передразнивали
обычаи светского общества, чтобы лучше его эксплуатировать.
Карманные воры дрались на дуэлях с танцорами. Сутенеры со шпагой
в руках защищали свою честь против шулеров.
Пока Чели не появился, Казанова разговорился в кафе с молодым
французом, чье лицо ему понравилось. Чели пришел через четверть
часа с неким субъектом, который выглядел как головорез и нес
шпагу сорока дюймов длины. Казанова попросил пойти с ним

француза, который принял все за розыгрыш. Они вышли. Чели и его
спутник медленно шли следом. Через десять шагов Казанова вынул
шпагу и призвал Чели защищаться. Француз тоже вынул шпагу.
«Как?», закричал Чели. «Двое на одного?»
«Пусть подойдет ваш друг. У него тоже есть шпага.»
«Да», сказал француз. «Мы устроим двойную партию!»
«Я не дерусь с танцорами!», крикнул головорез.
Тогда француз ударил его шпагой плашмя, Казанова тоже вытянул
Чели, и эти двое убежали.
Казанова пригласил француза на обед в гостиницу и назвал ему
имя, под которым там записался. Он ездил тогда под чужим именем,
наверное страшась венецианской инквизиции.
Марина, которой Казанова описал дуэль, узнала во французе
своего будущего партнера в Мантуе, танцора Балетти.
Антонио Стефано Балетти, сын и племянник знаменитых актеров,
был на год старше Казановы и стал его ближайшим и полезнейшим
другом.
Уже с восемнадцати лет он играл молодых любовников в
Итальянской Комедии в Париже, четыре года назад приехал в Италию,
в двадцать четыре года стал балетмейстером в Милане, а год назад
в Мантуе, которую вынужден был покинуть из-за долгов. Гольдони
видел его в Венеции и писал: «Этот сын итальянца и француженки
прекрасно владеет обоими языками и обладает талантом.» Казанова
часто жил у него или его родителей в Париже, как показывают
многие адреса на письмах Казанове. Его имя часто появляется в
письмах Манон, сестры Балетти, которая стала невестой Казановы.
Казанова пригласил нового друга ежедневно приходить на
завтрак. На третий день он заметил взгляды Марины в сторону
Балетти, и так как эта связь могла стать ему полезной, он
способствовал ей и в Мантуе поселился в другой гостинице, нежели
они. Как-то в Мантуе он прогулялся в книжную лавку посмотреть
новинки, и должен был заночевать в караульне, так как шел в
темноте без фонаря или факела; он проиграл пару цехином молодому
капитану О’Нилану и потерял здоровье с двумя девицами, которых
нашел в караульне. Он лечился диетой в пятый раз.
Каждый вечер Казанова ходил в оперу и каждое утро завтракал с
Балетти, который влюбился в Марину.
Он часто рассказывал Казанове об одной знаменитой старой
актрисе, игравшей двадцать лет назад. Однажды он повел к ней
своего друга Казанову. Она приходилась Балетти бабушкой.
Ее сморщенной лицо было набелено и нарумянено, она сверкала
фальшивыми зубами, руки ее тряслись, она передвигалась в облаке
амбры со взглядами и движениями поломанной куклы.
«Ее своеобразный костюм», пишет Казанова, «двадцать лет назад
мог быть очень модным» — этими же словами через сорок лет Шарль
де Линь опишет костюм Казановы.
Балетти сказал, как его друг восхищен, что время не может
заставить увясть прекрасную землянику на ее груди. Это была
родинка. Она обязана ей своим именем — Фраголетта. «Я всегда была
Фраголеттой», гордо сказала она, «и всегда ей останусь.»
Казанова почувствовал ужас. Из-за этой Фраголетты его отец
был выслан из Пармы, приехал в Венецию к Дзанетте, матери
Казановы, и стал его отцом. Она, можно сказать, была поводом к
его существованию. Она поинтересовалась, как его зовут.
«Я — Джакомо Казанова, сын пармезанца Гаэтано.» Пораженная,
она шагнула к нему. Она молилась на его отца. Беспричинная
ревность вскоре исчезла. Она уже смотрела на Джакомо, как на
сына. «Обними меня, как свою мать», просила она. Все еще точными
жестами актрисы она поднесла к увлажнившимся глазам кружевной
платочек. «Единственным недостатком твоего отца была
неблагодарность.»
Похоже, у сына был тот же недостаток. Он больше не ходил к
ней.
Именно благодаря хорошим связям с полусветом и миром театра
входит Казанова в большой мир. Итальянские художники и артисты
считались лучшими в Европе. Итальянские певцы, танцоры, актеры,
архитекторы, музыканты и писатели в восемнадцатом веке вызывали
фурор при всех дворах и во всех столицах. Женщины итальянского
театра, видевшие у своих ног половину аристократии Европы, любили
длинноногого сорванца с родины, выступавшего, как большой
господин, расточавшего любовь и деньги, всегда забавного и
услужливого. На яркой сцене его жизни они образовали хор и
эскорт, иногда они играли роли его первой, второй, третьей,
четвертой любовницы, напоминали ему о родине и на чужбине
открывали многие двери.
Как только он пускался в путь, сразу начиналось его новое
приключение и захватывало его прочно, но ненадолго. Так шел он по
жизни. Один случай вел к другому. Каждый каприз становился
судьбой. Своенравие, повторяясь, стало чертой характера.
Шум у двери стал новым поворотом. В соседней комнате он нашел
орду сбиров, этой «итальянской напасти, непрестанной чумы».
Человек в постели ругал — на латыни — хозяина. Хозяин объяснил
Казанове, что это иностранец, раз знает латынь. Под одеялом
пряталась женщина, сбиры хотели посмотреть на свидетельство о
браке. Если они не женаты, то окажутся в заключении, кроме того
господин должен заплатить вожаку сбиров три цехина. Казанова
захотел поговорить с господином…
«Это что, разбойники?»
Казанова заговорил на латыни. Человек в постели не желал
никому давать ни талера. Он был офицер. Персона рядом с ним
прошла в гостиницу в форме офицера.
Казанова уже загорелся. Женщина под одеялом! Интрига!
Казанова попросил офицера довериться ему и дать свой паспорт. Это
был капитан венгерского полка императрицы Марии-Терезии на пути
из Рима в Парму с письмом кардинала Алессандро Альбани к М.
Дютильо, министру герцога Пармы.
В красивом платье и причесанный поспешил Казанова в
епископский дворец и, вопреки лакеям и слугам, к постели
епископа, который направил его в свою канцелярию. Начальник
канцелярии спросил Казанову, почему он вмешивается в чужие дела,
ему надо обратиться к руководителю сбиров.
«Ничего подобного, господин аббат!», воскликнул Казанова.
«Ничего подобного!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Он получил чистую комнату, письменные принадлежности и
вестового. Он написал своему поверенному, своему адвокату,
госпоже д’Урфе и всем своим друзьям, наконец, брату, который как
раз женился. Поверенный пришел сразу. Адвокат написал, что подал
апелляцию, арест незаконный, необходимо пару дней терпения. Манон
Балетти прислала брата со своими алмазными сережками. Госпожа дю
Румен прислала адвоката и написала, что могла бы назавтра
прислать пятьсот луи, если он в них нуждается. Его брат не
пришел. Дорогая госпожа д’Урфе прислала сказать, что ждет его к
обеду. Он не думает, что она смеялась над ним, но считает ее
сдвинутой.
В одиннадцать его комната была полна посетителей. Наконец ему
сообщили о даме в фиакре. Он ждал напрасно. В нетерпении он
позвал ключника и узнал, после нескольких справок у тюремного
писца, что дама удалилась. По описанию он узнал госпожу д’Урфе.
Потеря свободы была ему очень болезненна. Он вспомнил
Свинцовые Крыши, хотя они не шли ни в какое сравнение, однако
арест может разрушить его добрую славу в Париже. У него было,
говорит он, тридцать тысяч франков наличными и бумаг на
шестьдесят тысяч, но он не мог решиться на эту жертву, хотя
адвокат госпожи дю Румен советовал ему вырваться из долговой
тюрьмы за любую цену. Они еще спорили, когда начальник тюрьмы с
огромной вежливостью сообщил, что он свободен и что дама ожидает
его у ворот в карете.
Он послал посмотреть своего камердинера Ле Дюка: это была
госпожа д’Урфе. После четырех часов очень неприятного заключения
он вошел в роскошную карету. (Фактически он был в заключении с
вечера 23 августа до 25 августа.)
Госпожа д’Урфе приняла его с большим достоинством. В ее
карете сидел президент суда в форменном берете, который извинился
за свою службу. Казанова поблагодарил его. Он с удовольствием
соберет доход у своих должников, т.е. у прядильщика. Она
пригласила его к обеду, но сперва ему надо появиться в Тюильри и
Пале-Рояле, чтобы публика видела, как ложен слух о его аресте.
Совет был хорош.
После променада он вернул Манон сережки и обедал у госпожи
д’Урфе, сходил во Французский Театр и Итальянскую Комедию, и
ужинал у Манон, которая была счастлива, что дала ему новое
доказательство ее любви, а он ей — новое обещание распустить свою
фабрику и свой сераль.
Его арест окончательно подорвал ему удовольствие от Парижа и
от судебных дел. С обычной энергией и ясностью мысли он принял
решение начать совершенно новую жизнь. На сей раз он хотел
солидно работать над созданием состояния, заполучить в Голландии
деньги и жениться на Манон! Манон сильно обрадовалась и робко
предложила начать новую жизнь женитьбой. Он был готов к этому
всем сердцем, но у него были основания, говорившие против.
Он отказался от Маленькой Польши и своего «уморительного»
поста устроителя лотереи и получил с Эколе Милитер свой залог в
восемьдесят тысяч франков за бюро на улице Сен-Дени. Бюро он
подарил своему сотоварищу, для которого нашел женщину, чей друг
дал залог, «так делают часто». Чтобы не оставлять госпоже д’Урфе
судебный процесс с прядильщиком, он согласился с ним на двадцати
тысячах франков и госпожа д’Урфе получила залог назад.
Казанова продал лошадей, коляску, мебель, оставил залог для
брата Франческо, распрощался с Манон, горько плакавшей, хотя он
клялся, что женится на ней скоро, очень скоро…
Казанова поехал один в почтовой коляске «с сотней тысяч
франков наличными и столькими же в бумагах». Его камердинер Ле
Дюк, восемнадцатилетний остроумный испанец, превосходный
парикмахер, ускакал верхом вперед, добрый лакей-швейцарец, служил
ему курьером.
Было 1 декабря 1759 года.
В коляске Казанова читал «Мысли» Гельвеция, вышедшие в 1758
году, знаменитую книгу философа, которая была осуждена Сорбонной
и цензурой.
Казанова считал, что книгу переоценили, Паскаль сказал об
этом лучше. Он делает автору бойкие упреки, что тот трусливо
противоречит всему, только лишь бы не эмигрировать даже против
совета собственной супруги, которая все продала и хотела вместе с
Гельвецием убежать в Голландию.
В Гааге он остановился в «Принце Оранском» и узнал, что там
живут генералы ганноверской армии, английские дамы, князь
Пикколомини со своей милой супругой и граф Сен-Жермен.
Князь Пикколомини заговорил с ним как старый знакомый, он
видел его в Виченце шестнадцать лет назад. С тех пор он стал
графом Пикколомини, что Казанова с большой строгостью отмечал
перед собой, перед графом и перед гостями отеля.
Граф Пикколомини, который в Виченце был бедным учителем
фехтования, на следующий вечер пригласил Казанову в свою комнату,
где он держал банк в фараоне, и предложил ему действовать вместе.
Казанова посетил д’Аффри. Посланник осведомился у него о
графе Сен-Жермене, который недавно прибыл в Гаагу будто бы по
поручению Людовика XV, чтобы сделать займ на сто миллионов.
Д’Аффри считал его мошенником.
В отеле Казанова тотчас дружески отметился у графа
Сен-Жермена. У графа были два гайдука в прихожей и он рассказал,
что дал слово королю, «которого могу назвать своим другом», найти
ему сто миллионов. За три-четыре недели он это устроит. Казанова
может войти в дело, сделав что-нибудь в пользу двора, но это
будет трудно, голландская биржа возмущена экономическими
ляпсусами нового французского министра Оллуетта. Граф Сен-Жермен
не хотел ни посещать д’Аффри, ни использовать его, чтобы оставить
себе всю славу успеха. Он едет не ко двору, а в Амстердам. Его
собственный кредит его удовлетворяет. Он любит короля Франции.
Это самый благороднейший человек своей страны.
Эти три года в Париже, 1756-1759, в социальных и финансовых

аспектах образуют вершину жизни Казановы.

Глава четырнадцатая

Загадочный путешественник

Чем дальше продвигаются
мои воспоминания, тем больше я
убеждаюсь, что они создаются,
чтобы быть сожженными.
Казанова, письмо Опицу

Cellini ment les trois quarts
du temps, et Casanova ment si
peu qu’il dit du mal de lui.
Альфред де Мюссе

Да, любовь — это грех, но такой,
что лучше всех добродетелей.
Жарден, подруга Мольера

Казанова любил, как игрок. Комбинации стали постепенно важнее
результатов. Его восхищала игра, а не партнерша.
Как игрок тасует карты и ищет триумфа всегда в одной и той же
игре, так он поступал с женщинами. Временами он действовал, как
порочный директор пансионата. Он воспитатель своих возлюбленных и
подруг, маленьких и изящных. Он соблазнил их всех. Конечно,
многие женщины восемнадцатого столетия были без сомнения влюблены
в любовь и не воспринимали единственную связь трагически. Во всех
столетиях есть множество сладострастных женщин. Однако,
общественное мнение большинства стран и большинства слоев
общества века Казановы в основном шло навстречу этой легкости в
любви.
Несмотря на по необходимости субъективное изложение Казановы,
который является собственным адвокатом, а временами — адвокатом
дьявола, иногда заметно разочарование женщин. Госпожа баронесса
Ролль напугана не только опасностями, которых она еще не
избежала, но так же и соблазнителем. Упреки и разочарования
Дюбуа, ее матери и ее знакомой просвечивают даже сквозь ровные
строки Казановы.
Он становится все бездумнее, все автоматичнее. Как игрок и
как любовник, он все поспешнее тасует карты, все смелее бросается
в авантюры, соблазняет все навязчивее. Еще находясь на вершине,
он уже начинает повторять приключения. Он сам ощущает схематизм,
даже ограниченность любовного наслаждения, которое было
колоссальным скорее не из-за внушительного, несомненно
единственного в своем роде количества его подруг, а гораздо более
вследствие интенсивности эротического переживания. Этот человек,
с его дарованиями и широкими интересами, который не является
дополнением к нимфоманкам и совсем не эротоман, но здоровый,
жизнерадостный эротик, который, как говорится, занимался спортом,
бизнесом в безбрежном океане открытий, исследований, даже научных
экспериментов над сексуальными обычаями и любыми эротическими
возможностями, что такой остроумный и знающий мир человек,
сотрясаемый многими другими большими страстями (например, игрой и
литературой), во все примешивает эротику, который между двумя
визитами к Вольтеру забавляется с двумя женщинами — это
доказывает, что, вместе с его потенцией в любом смысле, он любил
женщин так непосредственно, как другой ест или пьет, как утром
встает, а ночью засыпает, как гимнаст ежедневно упражняется, как
пианист-виртуоз каждый день играет гаммы. Любовь, главная функция
и главное деяние Казановы, была ему столь же важна, как
какое-нибудь дело деловому человеку,но оно не исчерпывало его
жизни, как не делало это ни обжорство, ни литература, ни игра.
Он, конечно, ни в коей мере не был похож на ту прослойку мужчин,
которые являются забывчивыми любовниками по случаю, и в зрелые
годы лишь время от времени вспоминают о любви.
Казанова очень сильно ценил любовь, всегда после того как она
прошла, всегда безмерно восхищенный, сожалея лишь о прибывающих
годах, о все более уменьшающихся силах и результатах.
Он ненавидел механику жизни, вечное повторение, закон
изнашивания материи и сил. Когда он, как всегда, начинал
чувствовать сладкое привыкание к месту, к людям, к подруге, его
охватывал вид панического ужаса, вероятно страх смерти,
переведенный на другой язык, изнанка неистощимой жажды жизни.
После честного бегства, из перемены и безумного стремления к
новизне возникало новое повторение, вечная механика, та же
техника изменений в постоянном коловращении.
Такой охотник за любовью, собственно, охотится за более или
менее осознанным идеалом. Чтобы быть занятым тем, чем всегда был
занят Казанова, надо быть в сущности таким же праздным человеком,
каким всегда был Казанова. Всегда охотясь за случаем, он всегда
убегал от времени. Поэтому неумолимый охотник мог легко выглядеть
как бедный затравленный зверь. Между двух прихотей его мучила
великая скука: taedium vitae. Когда он ничего не делал, он должен
был играть; когда играл, он должен был любить и наоборот; когда
любил, он должен был путешествовать. Рычащий внутренний мотор
толкал этого человека, перпетуум мобиле любви и жизни. Верный
нескольким большим страстям, при любой смене объекта он оставался
идентичен самому себе. Все более удовлетворенный, он становился
тем более голодным и жаждущим, чем более изливался. Почти всегда
радостный, даже счастливый, он не был довольным. С течением лет
он начал игру и с людьми. Чем больше он обманывал женщин в
ощущениях, тем чаще он обманывал их драгоценностями, деньгами и
вещами, главным образом стареющих женщин.
Несмотря на автоматизм любви, при столь многих связях с
женщинами, он не мог не стать знатоком женщин и даже знатоком
людей. С их лиц он считывал их темперамент и их причуды, их нравы
и законы. Сверхвоодушевление своих партнерш в любви, которое он
знал как искусственно возбудить и возвысить, временами

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

и отвечает за свои слова. Утром на том же месте в тот же час он
будет ждать ответа. Письмо и цехин он отдал женщине. На следующий
день она вернула цехин и передала письмо, она вернется за ответом
через час. Монахиня сообщала, что она написала графине Секуро.
(Казанова пишет С., но из дальнейшего рассказа и из «Истории
моего побега» следует, что это графиня Секуро.) Если он согласен,
то может отдать письмо в запечатанном виде графине и узнать,
когда сможет сопровождать ее в гондоле в Мурано. Ему можно не
представляться, только назвать ее имя, чтобы еще раз прийти в
разговорную комнату, куда ее позовут будто бы для графини Секуро.
Если он знаком с графиней, то должен сказать это посланнице.
Записка гласила: «Я прошу тебя, любимая подруга, посетить
меня, когда у тебя будет время, и взять с собой маску, которая
принесет эту записку. Он будет точен. Прощай. Я буду очень тебе
обязана.»
Из второго письма стало ясно — она уверена, что он может
откликнуться, если вначале увидит ее, значит она молода и
красива. Из любопытства он ответил. Его удивило, что монахиня
может приехать в Венецию и поужинать с ним.
Он отдал записку графине и на следующей день в три часа
пришел снова в маске, они спустились в гондолу, к решетке она
попросила позвать монахиню М.М. (Эти две буквы скрывают
монастырское имя монахини Марии Маддалены. Бартольд, который
видел оригинал рукописи воспоминаний в Лейпциге, смог, несмотря
на стертое место, отчетливо прочитать в манускрипте под буквами
М.М. имя Мария Маддалена. Непонятно, хотел ли Казанова совсем
скрыть имя от читателя, или наоборот раскрывал тайну. У него,
конечно, были опасения, поэтому князь де Линь писал ему 24 января
1796 года: «Вы можете раскрыть М.М. и К.К., потому что А.С.
умер.»)
В соответствии с актом патриаршьего архива от 10 октября 1766
года монастырь Сан Джакомо ди Галициа в Мурано насчитывал тогда
шестнадцать монахинь, из которой двенадцатой была Мария Маддалена
Пазини, родившаяся 8 января 1731 года, то есть в ноябре 1753 года
ей было двадцать два, почти двадцать три года, как и говорит
Казанова. В 1785 году она стала аббатисой монастыря. Впрочем
Казанова в воспоминаниях неожиданно называет имя Матильды в тот
момент, когда рассказывает о своем аресте мессиром Гранде.
Матильда дала ему рукопись «Военной философии». Гугитц и биографы
кардинала Берниса считают весь эпизод с М.М. вымышленным. Другие
верят ему, как например Стендаль, который в «Прогулках по Риму»
пишет: «Мемуары Мармонтеля и Дюкло скажут вам, что было сутью
кардинала Берниса, а воспоминания Казановы — чем он занимался в
Италии. Кардинал де Бернис ужинал с Казановой в Венеции и на
курьезный манер соблазнил его своей метрессой.»
Прежде всего, недопустимо не доверять Казанове из-за
ошибочной хронологии, если он писал сорок лет спустя, в основном
по памяти. Мемуары кардинала де Берниса, которые тот опубликовал
еще при жизни и где он естественно не мог выставить напоказ свое
распутство, не являются контрдоказательством, и очевидные
исторические и психологические натяжки Казановы в мелочах не
являются ключевым свидетельством против всего случившегося.
Итак Казанова услышал о монахине Марии Маддалене. Она вошла в
маленькую разговорную комнату. Вскоре пришла еще одна монахиня,
подошла прямо к разговорной решетке и нажала на кнопку, поднялись
четыре секции и открылось широкое отверстие. Подруги
поцеловались. Окошко снова закрыли. В венецианских монастырях
решетка была не такой частой, как в других итальянских городах,
можно было просунуть руку, каковое обстоятельство вредило
репутации венецианских монахинь. Графиня уселась напротив
монахини, Казанова сел чуть в стороне. Он увидел красивую
женщину. Это вероятно была подруга Катарины. Он был так очарован,
что не понимал ни слова из разговора. Красивая монахиня не
подарила ему ни взгляда, ни слова. Ростом чуть выше среднего,
кожа белая, благородные, решительные черты лица, выражение его
было мягким и улыбчивым, голубые глаза, великолепные зубы, губы
влажные и чувственные, брови светлокаштановые, волосы спрятаны
под чепчиком. Но он не раскаивался, что отказался от ночного
свидания, он был уверен, что скоро овладеет ею.
На обратном пути графиня сказала, что его молчание слегка
скучно, ведь Мария Маддалена красива и остроумна.
Первое он видел, сказал Казанова, другому верит. Графиня
заметила, что Мария Маддалена не сказала ему ни слова. Он смеясь
ответил, что она наказала его за то, что он не хотел
представиться. Возле своего дома графиня простилась.
Казанова был удивлен свободными нравами монахинь. Президент
де Броссе заметил, что свободные манеры венецианских дам
уменьшают доходы монахинь, которые раньше имели, как говорится,
эту галантерею со всей роскошью. Лично он предпочитает дамам
монахинь.
Письма господина фон Пельница (Франкфурт, 1738) тоже
описывают свободные нравы венецианских монахинь. Любовник
монахини Манеджино был постоянной фигурой итальянского кукольного
театра. «Частные письма об Италии» де Броссе (Париж, 1769)
рассказывают, что три женских монастыря спорили в Венеции за
честь, из которого из них будет выбрана нежная подруга нового
нунция.
Казанова заключил из ее предложений — свидание в Мурано или
ужин в Венеции — что у монахини есть любовник, удовлетворяющий ее
капризы. В мыслях он уже был неверен Катарине, не чувствуя
угрызений совести. В Венеции говорили, что загадка, почему Мария
Маддалена выбрала монашеский покров, она молода, красива, богата,
умна, хорошо сложена и обладает свободным духом.
Назавтра он надел маску, позвонил у дверей монастыря Мурано и
с бьющимся сердцем от имени графини Секуро потребовал монахиню
Марию Маддалену. Его провели в другую разговорную комнату, он
снял маску, сел, сердце стучало. Он ждал целый час, позвонил,

спросил, сообщили ли о его появлении, и услышал, что да. Наконец
пришла беззубая старуха. Мать Мария Маддалена целый день будет
занята. Прежде чем он сказал что-нибудь, она исчезла.
Ужасный миг для Казановы! Полный ярости, он презирал и ее, и
себя. Она, должно быть, безумна и бесстыдна. Оба письма страшно
ее компрометируют. Пылая местью, дома он написал письмо, оставил
его лежать двадцать четыре часа, разорвал, написал Катарине, что
не может больше ходить к мессе, на следующий день составил и
разорвал новое письмо Маддалене; ему казалось, что он не может
больше писать. Сотни раз он собирался к графине Секуро и
отказывался от этого. Через десять дней он написал пылающее
пожаром письмо, которое посчитал очень умеренным, и приложил оба
ее письма. Он советовал в следующий раз быть предусмотрительнее,
иначе она никогда не добудет кавалера. Он не станет больше ходить
в капеллу, это ему ничего не стоит. (Кроме разочарования
Катарины!)
Он надел маску, дал одному форланцу пол-цехина и пообещал еще
половину, если все правильно сделает и вернется. В любом случае
он должен дождаться ответа.
Он уже начал забывать это дело, как вдруг, возвращаясь из
оперы, увидел форланца и спросил: «Ты меня узнаешь?» Тот
рассмотрел его сверху донизу и отрицательно потряс головой. Тогда
Казанова спросил: «Хорошо ли ты выполнил мое поручение в Мурано?»
Тогда форланец возблагодарил господа. Он все сделал очень
хорошо, но не нашел Казанову. Форланец, стоявший у монастырских
ворот, сказал ему на другое утро, что ключница хочет срочно с ним
поговорить. Его провели в разговорную комнату к красивой
монахине, которая задала ему сто вопросов о Казанове. Она дала
ему письмо Казанове и обещала две цехина, если он сможет его
доставить. Казанове надо только поставить на письме два слова и
тогда форланец заработает свои два цехина. Он точно описал
монахине одежду, шпоры и фигуру Казановы и уже десять дней
разыскивает его, он должно быть сменил свою одежду, сейчас он
узнал только шпоры!
Казанова не мог устоять. Он пошел с форланцем в его жилище, с
письмом зашел в гостиницу, взял комнату, приказал натопить,
открыл письмо о обнаружил оба письма от Марии Маддалены, которые
он возвращал. Его сердце забилось так сильно, что ему пришлось
сесть. Она писала, что просила графиню об ответе, который он дал
на обратном пути, и должна была получить ответ утром, так как
ждет ее визита после полудня. Но письмецо графини пришло лишь
через полчаса после того как ушел Казанова. Первое роковое
обстоятельство. У нее до того не было силы принять его,
чудовищная слабость. Второе роковое обстоятельство. Она сказала
прислужнице, что будет целый день больна, старуха по глупости
сказала: занята. Третье роковое обстоятельство. Потом она ждала
следующего праздника, но он не пришел, как решил. Она снова
вкладывает свои письма, потому что разбирается в лицах лучше
него. Он будет виновен в ее смерти, если не оправдается. Он
должен прийти и забрать назад все, что написал; если он не
понимает как его письмо может подействовать на нее, то не
понимает человеческого сердца. Она уверена, что он придет, если
только его найдет форланец. Она ждет от него жизни или смерти.
Казанова был в отчаяньи. Мария Маддалена права. До рассвета
он писал письмо. В одиннадцать был в монастыре. Она тотчас вышла
в разговорную комнату. Он бросился на оба колена. Много минут они
сидели в молчании и лишь глядели друг на друга. Он умолял о
прощении, она протянула сквозь решетку руку, которую он покрыл
поцелуями и слезами.
Он сказал, что далек от того, чтобы бояться расходов, он
любит их, и что все принадлежит вымоленной им. Она ответила, что
тоже богата и знает, что любовник ей ни в чем не откажет.
У нее есть любовник?
Да! Он сделал ее богатой, он ее абсолютный господин и она
рассказала ему все. Когда она и Казанова послезавтра, оставшись
одни, отдадутся друг другу, она расскажет больше о своем
любовнике. Есть ли у него возлюбленная?
Есть одна, но ах, ее отняли у него. Уже шесть месяцев он
живет в воздержании. (Впрочем, в Дуксе найден набросок рукою
Казановы одного из приведенных писем, другие существуют лишь в
тексте воспоминаний. Таким образом, Казанова либо реконструировал
письма по памяти, либо придумал их, как придумывали греческие и
римские историки речи своих героев.)
Мария Маддалена спросила: «Вы еще любите свою возлюбленную?»
Казанова ответил, что когда думает о ней, то любит. В ней
почти столь же много очарования и колдовства, как в Марие
Маддалене, но он предвидит, что после Марии Маддалены забудет ее.
«Если я наконец завоевала ваше сердце», сказала Мария
Маддалена, «то я не хочу никого вытеснять оттуда».
«Что скажет ваш любовник?»
«Он будет восхищен, что у меня такой нежный друг. Такой у
него характер.» Она спросила о его жизни в Венеции. (Что
рассказал он? Жизнь бездельника: театр, казино, светское
общество, кофейни.) Она спросила, посещает ли он иностранных
посланников. Ему нельзя это делать, потому что он связан с
патрициями, но они знают многих иностранцев, герцога Монталегре
из Пармы, графа Розенберга из Вены, монсиньора де Берниса, посла
Франции, приехавшего два года назад из Парижа.
Она просила прийти послезавтра в тот же час, чтобы
договориться об ужине. Он молил о поцелуе, она отворила
решетчатое окно. В следующие два дня он едва ли ел или спал. Она
дала ему ключ от казино в Мурано. Он должен прийти в маске через
два часа после заката и войти через зеленую дверь в освещенные
апартаменты. Там она либо будет его ждать, либо появится через
пару минут. Он может снять маску и найдет хорошие книги и огонь.
Она придет в монашеском платье, но там есть полный гардероб, даже
маскарадная одежда. Она покинет монастырь через маленькую дверцу,
от которой у нее есть ключ, и приплывет в гондоле друга.
Сколько лет другу?
Ему за сорок и у него все качества, чтобы быть любимым:
красота, ум, мягкий характер и благородные манеры.
И он прощает ваши причуды?
«Любовник покорил меня год назад. До него я не знала мужчину.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71