Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Герман Кестен
Казанова

Copyright (c), перевод, Гужов Е., 1991

Предисловие

«Я не раскаиваюсь.»
Казанова в 73 года.

Джакомо Казанова, автор и герой всемирно известных
воспоминаний, так же загадочен и глубоко комичен, как и его
сладострастные любовные приключения и вся его чудесная жизнь.
Фигура Казановы сегодня соединяет в себе как
Казанову-человека, много пожившего и много любившего, так и некую
выдуманную фигуру, ставшую одним из типажей человечества. Он
юморист — и одновременно персонаж юмориста. Он самый радостный
авантюрист восемнадцатого века, сенсационный бестселлер века
девятнадцатого, ставший типическим представителем человечества в
веке двадцатом.
Почти все сказанное этим курьезным человеком было потом
оспорено. Редок человек, так безудержно рассказывающий о своей
жизни то, что другие пытаются боязливо спрятать. Однако некоторые
критики называли его самым бесстыдным лжецом мировой литературы.
Его существование отрицали. Его воспоминания объявляли наглой
фальшивкой. Парижский библиофил уверял, что распознал в мемуарах
Казановы руку Стендаля, писателя с сотней псевдонимов.
Зато немецкий гелертер написал два толстенных тома, чтобы
доказать, что мемуары Казановы являются весьма достоверным
историческим источником восемнадцатого столетия. Дюжины
исследователей в дюжине стран перепахали громадные библиотеки и
архивы, донесения послов Венеции и протоколы полицейских участков
в полусотне городов Европы, чтобы подтвердить наконец, что
Казанова сотни раз говорил правду, лишь случайно путая дату или
место, слегка сдвигая во времени исторические события, там
немного опуская, здесь немного добавляя и, в частности, по
соображениям важным только для педантов, он не мог иметь связи с
дочерью амстердамского банкира Хопе, т.к. у своенравного банкира
вообще не было дочери, а только сын…
Был ли этот идол женщин по крайней мере красивым мужчиной? По
суждению своего остроумного друга Шарля де Линя «он был бы очень
хорош, если б не был так безобразен». Но был ли Казанова в самом
деле величайшим соблазнителем всех времен? За сорок лет,
описанных в воспоминаниях, Казанова называет имена всего ста
шестнадцати возлюбленных. Это дает в среднем по три возлюбленные
в год — для холостяка, непрестанно разъезжающего по Европе,
знающего тысячи и знаемого тысячам людей всех классов и
национальностей, сознающего себя рожденным для прекрасного пола.
Кроме того, из его рассказов получается, что увлекать многих
женщин ему удавалось лишь с очень большими усилиями, что он
малоразборчив и не содрогнется ни перед каким возрастом,
положением и приносимыми жертвами, что многих женщин он подкупил
деньгами, подарками или благодеяниями, многих завоевал счастливым
случаем, многих других взял дерзкими уловками или искусством
осады, а некоторых соблазнил изощренно-точными психологическими
уловками.
Что делает его прототипом всех соблазнителей? Техника?
Страстность? Жеребчик в штанах (как сказал Барби д’Орвиль)? Был
ли он энциклопедистом чувственной любви? Сексуальным атлетом?
Были ли уловки и хитрости его техники соблазнения столь
неотразимы? Была ли это напряженность, с которой он проводил, а
потом и описывал свои реальные и мнимые соблазнения? Или у него
были совершенно новые идеи в той области, где неустанный
исследовательский дух человечества так плачевно пасует?
В одном из введений к воспоминаниям, в апологии
двенадцатитомной апологии, он объявляет, что писал мемуары не для
славы, а как сатиру на самого себя. Несмотря на пылающую
чувственность, его нельзя назвать чувственным человеком, так как
из-за чувственных удовольствий (которые, тем не менее, были
главным делом его жизни) он не забывал свои обязанности, когда
они у него были. Он был неутомимым любителем, но не
профессиональным любовником или соблазнителем.
Он не так экстравагантен, как Сафо или некоторые друзья
Сократа. Его методы не столь ударны, как у маркиза де Сада. Он
менее утончен, чем Шодерло де Лакло в романе «Опасные связи».
Несмотря на мгновенно возникающие и быстро высыхающие слезы,
которые Казанова проливает в своих мемуарах по каждому поводу,
состязаясь с литературными потоками слез своих подруг и друзей,
он менее чувствителен, чем Жан Жак Руссо.
Вероятно типичным делает его как раз та взволнованная
банальность, с которой он понимает и проводит любовь. Как упрямый
спортсмен, он настойчиво занимается, если так можно выразится,
голым повторением одного и того же акта с постоянно меняющимся
объектом.
Это же и делает его столь современным: всегда нервозная
готовность, бурная капитуляция увлеченного атлета перед каждой
развевающейся юбкой, гипербанальная идея-фикс человека во многих
областях способного, который немедленно хочет соединиться
физически с каждой очаровательной персоной женского пола.
Казанова обобщил и типизировал себя прежде всего
литературными средствами. Он сильнейший самопропагандист всех
времен.
Не в пример Дон Жуану, легендарному коллекционеру и охотнику
за сексуальными скальпами, которым, похоже, двигал тайный страх
перед импотенцией, Казанова не мономан, а скорее шутник. Этот
морализующий аморалист был циником, который на одном и том же
вздохе хвастался как своим христианством, так и своим пороком. В

понимании чести, нравственности и совести он применялся к своему
тогдашнему окружению.
Его философия была кокетливым модным предметом. Гедонист
объявил себя стоиком. Будучи в юности анархистом, он позднее стал
вольным каменщиком, а масоны, как и энциклопедисты, были отцами
будущих революций; в возрасте он стал решительным врагом
революции и Возрождения, однако тогда он жил среди аристократов и
писал для «хорошего общества».
Наряду с возбуждающими, всепоглощающими любовными
приключениями, Казанова вел жизнь как полную деятельности, так и
полную праздности; но он предавался и другим времяпожирающим
страстям, он вообще занимался многочисленными времяпожирающими
делами. Он был более деятельным, более живым, чем дюжина
обывателей. Он был любителем с сотней интересов, дилетант в
пятидесяти областях.
В столетии, когда путешествия были длительными и чрезвычайно
тягостными, он перемещался неустанно, как Вечный Жид. Одаренный
блестящей памятью, он с величайшей легкостью учился всякой
всячине и следил за совершенно различными областями литературы
своей эпохи, вел в течении многих лет всевозраставшую переписку
со многими знаменитыми и выдающимися современниками и писал на
трех языках — итальянском, латинском и французском.
Он перевел «Илиаду» Гомера итальянскими терцинами, перевел
Вольтера и других французских авторов итальянской прозой и
стихами. Он напечатал за свою жизнь две дюжины книг на
французском и итальянском языках, среди которых беллетристика,
исторические, математические, астрономические, экономические,
философские трактаты, показывающие солидные знания и личный опыт.
Он издавал журнал, основал фабрику, заведовал лотерейным бюро и
устраивал лотереи в военной школе. Он был секретарем адвоката,
секретарем кардинала, капитаном галеры, послом, библиотекарем. Он
ездил по поручениям масонов и розенкрейцеров. Он был
дипломатическим агентом короля Португалии, финансовым агентом
короля Франции, он получил от короля Пруссии приглашение на место
воспитателя в кадетской школе. Он был шпионом многих правительств
и венецианской государственной инквизиции, заключенным которой он
тоже побывал однажды. Он был профессиональным игроком и
ассистентом профессиональных шулеров, директором театра и
журналистом, скрипачом, офицером, вечным создателем прожектов, в
вечном поиске золота и сокровищ, лжецом, колдуном и шарлатаном.
Литератор, всю жизнь терпевший неудачи, которому приходилось
издавать свои книги либо по подписке, либо за собственный счет,
чьи пьесы ставились в Париже, Дрездене и Генуе без какого-либо
заметного успеха, среди многих прочих рукописей оставил
ненапечатанными и свои воспоминания, а тридцать лет спустя после
своей смерти нашел таки из-за них славу. Мемуары, изданные
вначале на французском языке одним пропавшим в безвестности
итальянцем, изуродованные в переводе на немецкий язык и вскоре
снова изуродованные в обратном переводе на французский, наконец
«очищенные» переработкой лейпцигского издателя, завоевали
гигантский массовый успех и последующую мировую литературную
славу.
Казанова написал двенадцать томов мемуаров, пылающих огнем
юности и сладострастия, будучи при этом глубоким стариком между
65 и 73 годами, в замке Дукс, где с 60 лет он был библиотекарем
богемского графа Вальдштайна.
Двадцать пять лет они оставались в безвестности, пока один из
племянников Казановы не предложил их издательству Брокгауз, и в
течении года они произвели фурор в Европе, как у обычной публики,
так и у поэтов, таких, как Людвиг Тик, Генрих Гейне, Стендаль,
Мюссе и Сент-Бев, и немедленно были перепечатаны. Тем не менее во
многих странах с тех пор они всегда печатались только в
выдержках, полный текст был недоступен для публикации, потому что
издательство Брокгауз, владелец оригинальных рукописей и первый
их издатель, не было удовлетворено предлагаемой ценой.
Лишь самые яркие герои истории и легенды — Нерон и Наполеон,
Фауст и Дон Жуан — получали такую поразительно широкую славу.
Кто же стал так знаменит? Кто получил такую славу?
Один человек в трех различных исторических эпохах — в первой
половине своей жизни, в старости и после смерти — выполнил три
различные задачи наилегчайшими средствами. Играючи (как и любил)
он трижды достигал своей цели. «Человек, который движет сам
себя», в молодые годы он со своим сангвиническим темпераментом
следовал каждому капризу от одного счастливого случая к другому и
любил со всей радостью сердца одну прелестную женщину за другой,
а часто и двух женщин в одной постели. Его система состояла в
том, чтобы не иметь никакой системы. Его причудой была попытка
продлить сладострастие.
В старости юморист Казанова с помощью пера создал из себя
Казанову — юного ловца счастья, тип архисовратителя, и, кроме
того, наслаждался, что в воспоминаниях о своей жизни еще раз
вернул себе все удовольствия и мысленно во второй раз соблазнил
всех своих девушек и женщин.
Так, уже после смерти, он воссоздал себя — если может умерший
обладать творческой силой, — и получил от самого фривольного из
своих сочинений всемирную славу и третье существование. Именно
прославлением своей индивидуальной жизни Казанова создал из себя
классический тип: и разнузданной радостью от собственной персоны,
и неистощимыми рассказами. Безудержной откровенностью и безмерной
самовлюбленностью Казанова из авантюрной жизни очаровательного
плута создал сюрреально громадную историю о неотразимом
соблазнителе. Так он стал легендой.
Но Казанова жил на самом деле. И сам написал свои мемуары. Он
был естественным сыном жизнерадостного восемнадцатого века,
венецианским бастардом и космополитом.
Везде он любил и везде был любим. Его уста и его перо были
переполнены всеми идеями и всеми предрассудками своего века. Он
вторгался всюду и не принадлежал никому, король паразитов, вечный
жених, вечно налегке.
Новое распределение власти и богатства в обществе
восемнадцатого столетия потрясло все господствующие соглашения.
Век Возрождения кроме яркого света создал также и новые
предрассудки. Среди сыновей века появились безмерные оптимисты,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

руку, запросил пощады.
Это была первая дуэль Казановы — против заведомого шулера и
против литератора. Он пошел домой, спал великолепно и утром
покинул Падую по настойчивому совету своего «отца» Брагадино.
Дороги Казановы вели тогда из игорного зала в закладную
контору, на пути он встречал прелестных женщин, влюблялся,
нуждался в свежих деньгах и потому шел снова в игорный зал из
чистой скупости, хотя был расточителен, объяснял он; так как у
него ничего не было, он должен был выиграть, а игорный выигрыш он
ни ставил ни во что и с удовольствием тратил его на женщин.
Веселая жизнь! Однако, у него всегда были долги, потому что он не
мог остановиться, ни когда выигрывал, ни когда терял. Брагадино
дал хороший совет. В казино в Ридотти держать банк имели право
только нобили, с большими париками на голове, в мантиях и без
масок.
Однажды серым утром января 1747 года Казанова был на пути в
Тревизо, где хотел заложить бриллиантовое кольцо стоимостью в
пятьсот цехинов, потому что у ростовщиков в Венеции деньги
обходились дороже. Он был должен двести цехинов и обратился за
советом к госпоже Манцони, ее содействием одна дама одолжила ему
кольцо.
На набережной он увидел гондолу с двумя гребцами, которая
вот-вот отправлялась в Местре, с богато разодетой молодой
женщиной, которую он так страстно разглядывал, что гондольер
кивнул, поняв что Казанова ищет дешевой оказии в Местре.
Казанова пристально посмотрел в прелестное лицо женщины,
взошел в гондолу и заплатил двойную цену за проезд, чтобы не
взяли никого больше, поэтому гондольер называл его экселенца, а
старый священник хотел уступить место рядом с женщиной; Казанова
вежливо отказался так как не был нобилем.
«Но вы наверное священнослужитель?»
«Нет, барышня, я только писец адвоката!»
«Я рада. Мой отец всего только арендатор. А это мой дядя,
священник из Пр. (Преганциоло? Предацци?) Там я родилась и
выросла, единственный ребенок и наследница отца, который умер, и
матери, о которой врач к моему горю сказал, что она уже не
поднимется.»
«Милая Христина», сказал священник, «наверное, ты тревожишь
господина?»
«Но разве я не взошел сюда, привлеченный красотой вашей
племянницы, дорогой священник?»
Дядя и племянница при этом громко засмеялись, и он посчитал
этим людей немного простоватыми. Дядя, несмотря на ее протесты,
рассказал, что она заметила: «Посмотри-ка на этого приятного
молодого человека, он гневается, что не едет с нами.»
Она толкнула дядю на этих словах.
«Я не думал, что нравлюсь вам, но после этих слов отваживаюсь
сказать, что нахожу вас прелестной.»
«Многие венецианцы делали мне комплименты, но ни один не
посватался. Я была в Венеции четырнадцать дней, чтобы найти
жениха. Я хотела бы жить в Венеции.»
«У этой девушки четыре тысячи дукатов», сказал дядя. «Хорошая
партия! Но кто ей нравится, тот не сватается. Кто сватается, тот
не нравится.»
«Четырнадцать дней в Венеции! Это же слишком мало!»,
воскликнул Казанова. Он был бы счастлив взять в жены эту девушку
на этом самом месте, даже если бы у нее не было пятидесяти тысяч
талеров. Но вначале он должен узнать ее характер.
«Характер?», спросила она. «Вы имеете в виду красивый почерк?»
«Нет, мой ангел. Она заставляет меня смеяться. Я имею в виду
свойства сердца. Уже три года я ищу жену, и хотя нашел несколько
почти таких же прелестных девушек, все с хорошим приданным, но
через два или три месяца у них выявлялись недостатки.»
«Что же вам не нравилось?»
«Одна не выносит детей, другая слишком тщеславна, третья —
монашка, четвертая глупа, пятая печальна. Одна не хотела
целоваться, другая чересчур красилась.»
На каждом пункте Христина серьезно уверяла, что у нее этого
недостатка нет. Она носила в черных косах золотые заколки и
шпильки, золотую шейную цепочку двадцатикратного переплетения и
широкие, массивные, золотые кольца, всего больше чем на сто
цехинов.
Священник хотел идти в Тревизо пешком, но племяннице нужно
место в коляске. Тогда Казанова предложил им «свою»
четырехместную коляску. В Манджера он приказал подать завтрак, а
тем временем нанял красивую коляску. Священник пошел к мессе.
Казанова попросил помолиться за них и дал ему за это серебряный
дукат, за что священник хотел поцеловать ему руку.
Наконец Казанова подал руку племяннице, иначе он прослывет
неучтивым. Она взяла его руку. «Что же станут говорить теперь?»
«Что мы влюблены и составляем прекрасную пару!»
«А если нас увидит ваша подруга?»
«У меня нет ни одной, я никого не хочу, во всей Венеции нет
никого красивее вас.»
«Жаль, я не приеду больше в Венецию, и уж конечно не на шесть
месяцев нужных вам, чтобы изучить кого-нибудь.»
«Я возмещу все издержки!»
«Тогда скажите это дяде!»
«За шесть месяцев вы хорошо изучите меня.»
«Я уже хорошо знаю вас.»
«И вы сможете ко мне привыкнуть?»
«Наверное.»
«И полюбить меня?»
«Очень, если вы станете моим мужем!»
Он был поражен, восхищен. Ее шелковое платье, золотое шитье и
браслеты, ее фигура, красивая грудь, красивые ноги, тонкие
лодыжки, ее походка, свободные движения, очаровательный взгляд —

переодетая принцесса! А как она наслаждается тем, что нравится
ему! Она четырнадцать дней была в Венеции, и не нашлось никого,
кто бы женился на ней или по крайней мере соблазнил?
Ее прелестям он хотел «принести блистательное почитание на
свой лад».
В Тревизо он пригласил их на ужин и обещал поездку в Пр. при
луне в своей коляске. Он разжег огонь, заказал хорошую еду, и
уговорил священника отнести в ломбард бриллиантовое кольцо, так
как он не хочет показываться в ломбарде. Так на целый час он
остался наедине с Христиной. Несмотря на свои желания, он не
пытался получить даже единственный поцелуй. Он лишь возбуждал ее
легкомысленными речами и чувственными историями. Священник
вернулся с кольцом, из-за праздника Пресвятой Девы его можно
заложить лишь послезавтра. Казанова уговорил добряка снова
сходить туда: когда другой человек принесет то же самое кольцо,
может возникнуть подозрение. Священник пообещал.
Казанова остерегался использовать в этот день даже малейшую
ее благосклонность, чтобы не лишиться доверия. Он хотел уговорить
священника поместить племянницу за счет Казановы в приличный дом
в Венеции. Священник согласился. Казанова обещал все устроить за
восемь дней. В это время он будет ей писать и надеется на ответ.
Она призналась, что умеет только читать, но не писать. Ни одна
девушка в ее деревне не умеет писать.
Но в Венеции высмеивают людей, не понимающих по-писанному.
Христина печально сказала, что за восемь дней ей не научиться.
Священник утверждал, что за четырнадцать дней это возможно. Она
обещала быть прилежной.
Кристина была засоней и Казанова уговорил священника выехать
за час до рассвета, так он сможет вовремя попасть к мессе. Он
попросил хозяйку разжечь для него огонь в соседней комнате. Но
священник возразил, что вполне удобно он может спать с
племянницей в одной постели, а Казанова в другой. Они не будут
раздеваться, а Казанова может и раздеться и утром остаться
полежать.
Христина возразила, что может спать только раздевшись. Ей
нужно только четверть часа для ночного туалета.
Не будет ли она спать с дядей нагою? «Телесный разум»
Казановы противился этому представлению. Он заказал самый лучший
ужин. Когда он вернулся, Христина гладила щеки своего
семидесятилетнего дяди. Добряк смеялся.
«Она ласкает меня, потому что хочет дождаться здесь моего
возвращения. Говорит, что завтра утром вы будете как брат и
сестра. Я верю ей. Но она не подумала, что может быть вам в
тягость.» Казанова успокоил его. Он уверил дядю, что утром она
будет под его защитой.
Казанова был так возбужден, что кровь ударила ему в голову.
Четверть часа у него шла носом кровь. До конца дня священник
уехал по своим делам. Казанова не выказывал ни малейшей свободы.
Он рассказывал слегка завуалированные сладострастные истории, а
когда она что-нибудь не понимала, то притворялась, что понимает
все. За ужином он учил дядю и племянницу есть устриц и трюфели.
Они пили вино из Гатты, которое веселит, но не опьяняет. Легли
около полуночи.
Казанова проснулся засветло, когда священник уже ушел, а
Христина все еще спала в постели. Он весело пожелал ей доброго
утра. Она проснулась, засмеялась и приподнялась на локтях.
«Моя дорогая подруга. Ты прекрасна, как ангел. Я умираю от
желания поцелуя.»
«Дорогой друг. Подойди и поцелуй меня!»
Он выпрыгнул из постели. Из приличия она откинулась назад.
Утро было холодным. Он был влюблен. Стихийным движением он лег в
ее объятья. Они отдались друг другу, не успев осознать это. Она
была счастлива и слегка смущена. Он сиял, удивленной победой,
достигнутой без сопротивления. Не в силах говорить, на несколько
минут она отдалась его поцелуям. На мгновение она стала
серьезной. Но природа и страсть затопили все.
Через час они нежно посмотрели друг на друга.
«Что мы сделали», спросила она мягко.
«Мы поженились.»
«Что скажет дядя?»
«Он узнает об этом только после того, как обвенчает нас в
церкви.»
«Когда?»
«Когда все будет готово.»
«Это долго?»
«Наверное, месяц.»
«Во время поста не венчают.»
«Я получу разрешение.»
«Ты не обманешь?»
«Нет. Я преклоняюсь перед тобой.»
«Тебе не нужно много времени, чтобы узнать меня?»
«Я знаю тебя всю. Ты сделаешь меня счастливым.»
«А ты меня?»
«Я надеюсь на это.»
«Мы пойдем к мессе. Кто мог подумать, что не в Венеции, а на
пути оттуда я найду мужа?»
Днем оба стали серьезными. «Почему?», спрашивали они друг
друга.
Он не сказал ей всю правду. Он стал перед обязательством,
«которое не было ему не по вкусу», но выглядело слегка поспешным.
Он уже раскаивался. Это его огорчало. «Доброе создание» не должно
стать из-за него несчастным. Она сделала себе маску, он повел ее
в комедию, в игорное казино. Впервые она видела игорный банк. Он
дал ей десять цехинов и показал, как надо ставить. Она не знала
карты, но за час выиграла сто цехинов. В своей комнате они
сосчитали деньги. Когда она поняла, что все принадлежит ей, все
это казалось сном.
Они радостно поели и любили друг друга. Под утро он ушел в
свою постель, чтобы священник не застал их вместе. Он разбудил
Казанову, который дал ему кольцо, и через два часа вернулся с
деньгами. Молодые люди сидели у огня. Христина подбежала обнять
дядю и показать выигранные деньги. Он благодарил господа. Разве
этим детям не предопределено сделать друг друга счастливыми?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

она может расстроить все предприятие. Из ложного стыда он ответил
ей неискренно. Даже это рассчитала Мария Маддалена.
«Я ждал этого письма, любимая», писал он, «потому что ты
знаешь меня, мои слабости и софизмы. Я доверяю тебе мою невесту.
Она не знает опасностей общества. Надеюсь ты не приведешь ее к
тому, чтобы забрать ее вуаль? Я был бы безутешен…»
Был ли у Маддалены план скомпрометировать Катарину, чтобы
переманить у девушки Казанову? Игра и контригра! Какой талант у
Казановы к интригам и противоинтригам!
Но ему уже казалось невозможным отступить. При этом он видел
насквозь, что Бернис влюблен в Катарину и кичится своим знанием
человеческого сердца часто и невпопад; он мнил себя себя великим
психологом; а не должен ли соблазнитель и быть таковым?
Маддалена, очевидно, не могла противиться Бернису, который
признавался ей, как влюблен в Катарину, да, она должна была
только помогать ему. Она снова нуждалась в содействии Казановы,
но побаивалась предложений, которые пришлось ему сделать.
Несомненно Бернис и Маддалена оговорили заранее свою тактику,
чтобы загнать Казанову в западню. Бернис понимал толк в интригах.
Казанова пришлось лишь делать хорошую мину в плохой игре.
Маддалена, напротив, боялась, что Казанова в конце концов
потеряет свое расположение к обоим женщинам. Поэтому она быстро
предложила ему такое, от чего он не может отступить, так как его
тщеславие сильнее его ревности. Человек, который достаточно глуп,
чтобы хотеть казаться одухотворенным, не должен показывать себя
ревнивым перед человеком, кажущимся более великодушным, чем есть.
Когда на следующий день Казанова посетил Берниса в том самом
казино, они доверительно разговаривали, пока не пришли Маддалена
и Катарина. Катарину захватил врасплох незнакомец мужчина, но
Казанова принял ее так сердечно, что вскоре она радовалась
комплиментам, которые делал ей Бернис на французском языке.
Несмотря на ревность Казанова был еще достаточно тщеславен, как
сильно Катарина нравиться послу. Каждый играл здесь принятую
роль, лишь Катарина была наивна и естественна. Через пять часов
Бернис выглядел самым счастливым, а Катарина самой довольной.
Прощаясь, Бернис сказал, что это самый приятный обед в его
жизни; тотчас Маддалена пригласила его на следующий вечер
поужинать. Бернис между прочим спросил у Казановы: придет ли он
тоже?
На следующее утро у Казановы не было сил разгадать все
расчеты Берниса. Хотя он ни в какой мере не хотел преувеличивать
свою любезность, Казанова предвидел, что его обманут и сделают
Катарину жертвой. Ни соглашаясь, ни противясь, он не мог
решиться. Наконец он положился на то, что Катарину соблазнить
тяжело. Простодушное решение видавшего виды соблазнителя!
Его лихорадило борьбой интриг, он страшился последствий и при
этом был уязвлен злосчастным любопытством и тем фатальным
желанием мнимого решения, конца ужасов, который ускорит
ненавистный процесс. Он предвидел, что второй ужин будет иметь
большие последствия, чем первый, но верил в свою тонкость, как он
изображает это, его честь требовала, чтобы он ничего не менял в
договоренностях. Но как он не мог страшиться нехватки опыта у
Катарины? Его преувеличенная вежливость может привести эту
послушницу к падению. Теперь он возлагал свои последние надежды
на Маддалену, которая не должна его предавать, потому что знает,
что он хочет женится на Катарине. Так безрассуден умнейший, когда
противоречит сам себе. Он беспомощно позволил прийти в движение
всему.
В казино он нашел только своих подруг. Он снял маску и, сев
между ними, дал обоим сотню поцелуев, не предпочитая одну другой
и не становясь слишком непристойным, хотя обе все знали. Целый
час он был очень горд своим хорошим поведением, мешая милые
нежности с весенними разговорами и почувствовал наконец, что
остается неудовлетворенным. Он сильнее желал Маддалену, но не
хотел расстраивать Катарину, так как обязан ей большим вниманием.
Принесли записку от Берниса, к сожалению ему помешали, курьер из
Парижа, дела денежные; может ли он надеяться на новый ужин в том
же обществе в пятницу?
«Ты придешь в пятницу?», спросила Маддалена.
«С удовольствием», ответил Казанова и спросил Катарину,
которая вдруг расстроилась.
«Ты опечалилась, потому что Бернис не пришел?»
Вместо ответа Катарина уселась на колени Маддалены и назвала
ее любимой женой. Женщины ласкали друг друга, пока он заходился
от смеха. Он наслаждался зрелищем.
Маддалена взяла папку с похотливыми эстампами. Казанова понял
ее намерения и, пока подруги готовили пунш, сказал, что груди у
Катарины стали полнее. Маддалена расшнуровала подругу и для
сравнения — себя, Казанова воспламенился, они пошли в спальню, и
Казанова положил на стол перевод порнографического сочинения
семнадцатого века с 36 гравюрами. Маддалена поняла его намерения
и, пока он смеялся от удовольствия, обе женщины разделись. Вскоре
все трое нагими лежали на постели. Вначале была борьба амазонок,
пока он не принял в ней участие и одну за другой расплавил их
любовью и счастьем.
На следующее утро он во всем раскаивался. Маддалена делала
ему комплименты. Она быстро поняла его слабости. Как может он
отказывать в чем-то подобном Бернису, который устроил ему столь
драгоценную ночь? Бернис и Маддалена хорошо рассчитали и
победили. О Катарине они не волновались. Она была игрушкой в
руках Маддалены.
«Бедная молодая женщина!», вздыхает Казанова. Он видел
Катарину на пути к греху и это была его работа. Как раскаивался
он теперь в оргии прошлой ночи!
Что делать? Пойти на ужин и сделать себя смешным, выглядеть
ревнующим, неблагодарным, невежливым? Пойдет он или нет, Катарина
для него потеряна.

В маске он разыскал отель посланников и попросил швейцара
передать курьеру письмо в Версаль. Никакого курьера не было. Это
было всего лишь предлогом. Он убедил себя, что возврата нет.
Катарина должна сама защищать свою невинность. Ее не насиловали.
Он написал Маддалене, что дела с Брагадино к сожалению не
позволяют ему прийти на ужин. В дурном настроении он пошел играть
и проиграл вчистую. На следующий день он получил совместное
письмо от Катарины и Маддалены; обе женщины уже были во всем
заодно.
Катарина писала, что Бернису удалось развеселить их несмотря
на неожиданное отсутствие Казановы, особенно после того как они
выпили пунша с шампанским. Он не может себе представить, как
буйны они были, и как приятна была ночь втроем. Бернис сделал
все, чтобы они его полюбили, но конечно он во всем не достигает
Казановы. Любимый должен быть уверен, что она всегда будет любить
его, что он всегда останется господином ее сердца.
Несмотря на досаду он посмеялся над письмом невинной
развратницы.
Маддалена писала, что хорошо знает, что он лишь из вежливости
отговорился тем, что занят; он понял, чего от него ждали. Но она
принадлежит Казанове и всегда будет ему принадлежать. Все-таки
она сожалеет, что он не пришел; с Бернисом они смеялись меньше; у
него есть некие предрассудки. Поэтому Катарина была настолько
свободной, как и они все; и Казанова должен благодарить
Маддалену, так воспитавшую и сформировавшую Катарину, чтобы она
вернулась к нему с достоинством. Она мечтала, чтобы Казанова
присутствовал тайным соглядатаем в кабинете. Как бы он
насладился! В следующую среду она будет принадлежать ему в казино
одна и без помех!
Казанова цитирует Мольера: «Tu l’a voulu, Georges Dandin!»
(«Ты этого хотел, Жорж Данден!»). Он говорит, что не мог решить
был ли его стиль тогда фальшивым. Он имел наглость, как он сам
это называет, делать комплименты Катарине и предлагать ей
Маддалену в качестве непревзойденного образца. Он хвалит Марию
Маддалену за мастерское искусство, с которым она воспитала
Катарину, но сознается, что как зритель он не вытерпел бы муки.
В среду вечером Маддалена пришла переодетая мужчиной и
потащила его в Ридотто, не заходя в театр. Они вместе проиграли
двенадцать тысяч франков. Чтобы развеселить его, она во всех
подробностях изобразила ночь с послом и Катариной. Обычное
заблуждение; подставляют собственные ощущения другому. Ее
чувственные детали мучили тем сильнее, из-за боязни, что станет с
ней импотентом; а если любовник начинает сомневаться в своей
силе, его сила становиться сомнительной.
Наконец Мария Маддалена попросила его сыграть на деньги из ее
шкатулки — каждому по половине. Он взял все деньги и играл в
мартигал, в котором все время удваивал ставки; до конца карнавала
он выигрывал ежедневно. Но не разу не проиграл шестой карты,
приносящую две тысячи цехинов. В шестой сдаче Казанова рискнул
пятидесятью тысячами франков. Смелая система! Это ему удалось,
сокровище его подруги умножилось.
В «понедельник роз» вчетвером ужинали у Маддалены. Это был
его последний ужин с Катариной. Он решил заняться лишь Марией
Маддаленой, Катарина подражала ему без всякого смущения и
посвятила себя новому любовнику. После ужина Бернис предложил
сыграть в фараон, чтобы девушки могли научится, потому что в
Ридотто играли лишь в бассетт. Бернис положил на стол сто двойных
луидоров и подстроил так, что Катарина выиграла все. Это были ей
деньги на булавки. После этого каждая пара ушла в свою комнату.
Казанова провел ночь тихого наслаждения с Маддаленой. Невесту в
объятиях другого он забыл.
В следующей главе он холодно сообщает, что его чувства и
мнения резко переменились после повторной неверности Катарины. Он
более не думал женится. Но так как он чувствовал себя
ответственным, он решил оставаться ее другому. Только в старости
он понял, что был рабом предрассудков, о которых воображал, что
выше них.
На следующий день великого поста Маддалена написала, что
умерла мать Катарины и что Катарина и Маддалена снова разделены,
так как выздоровела сестра-служанка Маддалены. Поэтому Бернис
больше не может ужинать с Катариной. Маддалена просила Казанову
на следующих ужинах с ней и с Бернисом в каждую пятницу приходить
на два часа позже Берниса, который взамен будет уходить в
полночь, оставляя Маддалену и Казанову спать в алькове. Казанова
понял, что Бернис хочет насладиться первым.
Катарина написала Казанове, что он ее единственный друг и
защитник. Она поклялась ему оставаться верной Маддалене.
В страстную пятницу Бернис сообщил, что должен на месяц
уехать в Вену. Он оставил Маддалене казино, предупредив, что
пользоваться надо осторожно. Нельзя доверять гондольерам:
государственной инквизиции известна дружба между Бернисом и
Марией Маддаленой, они смотрят на все сквозь пальцы только по
государственным соображениям; но когда он уедет, отпадут все
препоны.
Маддалена в слезах одна улеглась в постель. Тогда Бернис
открыл свое сердце Казанове и будто бы сказал, что будет
торговаться с австрийским кабинетом о договоре, про который будет
говорить вся Европа.
Утром Казанова написал Марии Маддалене, что в будущем она
должна жить целомудренно. Ее ответ звучал отчаянно. Она не может
больше обойтись без сладострастия. Как недавно Катарина, так
теперь Маддалена сказала, что он ее единственный друг и защитник.
На следующей неделе Бернис возложил устройство казино на
Казанову. Договорились о прощальном ужине. Когда Казанова пришел,
Маддалена была бледна. Он уехал, сказала она. Она просила
Казанову дважды в неделю приходить к разговорной решетке
монастыря. Оба еще были сильно влюблены. Она полагается на
верность садовницы. Одновесельная лодка с надежным гребцом легко
доставит ее в казино. Казанова отметил со смущением: она
подозревает, что он становится холоднее.
Тогда же Казанова познакомился с патрицием Марко Антонио
Зорзи, юристом, политиком, остроумным местным поэтом, писавшем
куплеты на венецианском диалекте, который перевел Вольтерову

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

наступил на мягкий предмет, заметил зеленый конверт, наклонился,
чтобы поднять и неожиданно для себя столкнул его в щель на
ступеньке, так что достать не смог. Эстер сказала со смехом, что
в своем великолепии он не похож на себя. Но вскоре он понял, что
отец и дочь расстроены. Хопе сказал, что несчастье невелико, у
него есть блестящая возможность перенести свои потери с
терпением. Он потерял на улице толстый конверт, который лучше
было оставить дома, ведь он нужен только завтра. В нем был
вексель на большую сумму, который следовало учесть, кроме того
банкнота английского банка большого достоинства, деньги будут
потеряны, так как все бумаги на предъявителя.
Казанова был весьма доволен, но не показал вида. Он не
сомневался, что потерянный конверт тот, что он по несчастью
сбросил под лестницу. Его первая мысль была о каббале. Повод был
прекрасен. Он покажет хозяину дома возможности своего оракула.
Какое чудо может быть так просто устроено?
После кофе он спросил, хотят ли они играть в карты. Эстер
хотела строить пирамиду. Этого хотел и Казанова. Она сразу
спросила, где отец потерял конверт. Он позволил ей построить
пирамиду. Первый ответ гласил, что конверт еще не найден никем.
Она повисла у отца на шее. Она уверена, что они найдут конверт.
Но Казанова сказал, что оракул останется нем, если она не
поцелует его столько же, сколько и отца. Она с охотой
согласилась.
«Счастливое время», вздыхает старый Казанова.
Наконец, с помощью пирамиды они узнали, что конверт упал в
щель на пятой ступеньке входной лестницы. Они пошли туда.
Господин Хопе показал щель, через которую он мог упасть, зажег
свечу и достал конверт между бочками. Открыв его, он показал
Казанове сорок тысячефунтовых банкнот. Два он дал дочери, а два
заставил принять Казанову, который отдал их на хранение Эстер.
Они радостно поднялись и говорили только об оракуле.
Хопе обещал помочь выручить двадцать миллионов, он и Эстер
пригласили пожить у них. Когда Хопе ушел в кабинет, он просил
Эстер о поцелуе.
«Вы любите меня? Найдите подходящий момент, чтобы
посвататься. Можете не страшиться отказа.»
Хопе хотел назавтра купить на бирже судно за триста тысяч
гульденов. Казанова спросил оракула. Какой сюрприз! Он сам задал
вопрос, сам построил пирамиду, радуясь, какую колоссальную
глупость он может предотвратить. Эстер легко могла перевести
ответ в слова и сделала это. Ответ гласил: вы не должны ни
бояться, ни медлить. Раскаянье было весьма болезненным. Хопе
обнял Эстер и обещал Казанове десять процентов дохода.
На другой день он перебрался к Хопе. Эстер овладела им
полностью. Но у нее были принципы, а у него нет, он шел от
честной неудовлетворенной любви. Четыре-пять дней спустя Хопе от
своего имени и от имени семи других купцов предложил за его
двадцать миллионов франков в акциях десять миллионов франков
наличными и семь миллионов в бумагах, дающих пять-шесть
процентов, со скидкой в один процент за посредничество, кроме
того отказ от миллиона двухсот тысяч гульденов, которые
французская Индийская компания должна Голландской Индийской
компании.
Господин де Булонь призвал его вернуться в Париж, если он не
заимеет лучших предложений.
Он тотчас бы поехал в Париж, но представился случай быть
пророком против своей воли: на бирже узнали, что судно, купленное
господином Хопе за триста тысяч гульденов, пришло в Мадрид. Хопе
тотчас застраховал на небольшую сумму его плавание от Мадейры до
Текселя. Казанова уже мог распоряжаться своими десятью процентами
дохода.
«Теперь», сказал ему Хопе, «вы достаточно богаты, чтобы
сравняться с нами, и благодаря своей каббале, вы в несколько лет
будете еще богаче. Я стану вашим агентом, мой друг, вашим
пайщиком, а вы станете моим сыном, если моя дочь захочет этого и
вам понравится.»
Эстер сияла от счастья. Но непреодолимое сопротивление любому
браку заставило его надолго замолчать, наконец он высказал
благодарность и любовь, только вначале он должен быть в Париже
из-за своих правительственных дел, после возвращения в Амстердам
его судьба решится. Этот длинный доклад понравился всем: Хопе,
его дочери и Казанове.
Через восемь дней Хопе предъявил ультиматум: Франция теряет
девять процентов, Казанова свои комиссионные.
Казанова написал д’Аффри и Шуазелю, что он не может
заработать на таких условиях, и его издержки тотчас должен
компенсировать Версаль. Он проводил все дни с Эстер, каждый день
все влюбленнее и несчастнее. Она любила его, но больше из
принципа, чем из темперамента, и позволяла лишь то, что ничего не
значит: поцелуи. Желание приводила его в ярость. Как все так
называемые порядочные девушки, она говорила, что он конечно не
женится, если она до того даст ему счастье. Как жена она будет
принадлежать ему полностью. Наверное, у него есть сентиментальные
связи в Париже. Он признался в этом, желая потерять все, лишь бы
добиться ее.
Он лгал. Он не мог представить свою жизнь в Голландии. Через
десять-двенадцать дней д’Аффри написал, что он должен быть готов
продать королевскую движимость частями за восемнадцать миллионов
двести тысяч франков.
Наступил час расставания. Эстер дала ему легко доставшиеся:
двести фунтов стерлингов, пятьдесят сорочек, пятьдесят платков,
вексель отца в сто тысяч гульденов на парижский банк и расписку
на двести тысяч гульденов, которые он мог занять у банка.
Не любовь к Манон Балетти, говорит он, а глупое, смешное
тщеславие блистать в Париже побудило его покинуть Голландию.
Через пятнадцать месяцев после Свинцовых Крыш он все еще не

изменился. Некоторые моральные болезни так же неизлечимы, как и
физические. Он поклялся Эстер вернуться к концу года.
В Гааге он завершил дело с послом и обедал с Терезой, которая
в Роттердаме должна была передать ему сына. Он купил у Боаса
бриллиантов и камней на сорок тысяч гульденов. Он любил
драгоценности и при случае торговал ими.
В Париже он снял роскошное жилище на улице Монторгейль и
разыскал Берниса, который отправил его в Версаль к Шуазелю и
Булоню. Он совершил чудо, пусть они удивятся и отстанут от него.
Шуазелю он может сказать, что Бернис посылает паспорт Вольтеру,
которого король делает своим камергером.
Вместо Версаля Казанова вначале направился к госпоже д’Урфе.
Ее гений уже предсказал его появление. Она задрожала от радости
при новости, что он привез из Голландии двенадцатилетнего
мальчика, которого хочет отдать в лучшую школу Парижа.
«Кто он? Как его зовут? Я должна его видеть! Почему вы не
взяли его с собой? Он говорит по-французски?» Казанова хотел
привести его послезавтра.
В Итальянской Комедии он нашел Сильвию с Манон в их ложе. На
поздравление Сильвии он сказал, что работал в Голландии для
Манон. Манон опустила глаза.
В одной из лож амфитеатра но увидел госпожу К.Ц.В. с
семейством. Она была гречанкой, вдовой англичанина, от которого
имела шестерых детей. По ее настоянию он незадолго до смерти
принял католичество, чтобы спасти свою душу, тогда как она и ее
дети вскоре после его смерти, стали прихожанами англиканской
церкви, чтобы спасти наследство в сорок тысяч фунтов стерлингов.
Пять лет назад в Падуе Казанова был влюблен в старшую дочь,
когда они вместе играли комедию в любительском театре. Несколько
месяцев спустя госпожа К.Ц.В. отказала ему в Венеции от дома. Но
он в то время был занят К.К., М.М. и девушкой К.Ц.В., которой
было лишь пятнадцать лет и которая была совершенной красавицей,
прекрасно сложенной, ученицей Альгаротти, камергера Фридриха II
Прусского.
Густав Гугитц и Шарль Самаран доказали, что под инициалами
К.Ц.В. скрывалась Джустиниана Винн, позже ставшая графиней
Орсини-Йозенберг, женой австрийского посла в Венеции. Она
родилась в Венеции в 1736 году, как дочь Анны Гаццини и сэра
Ричарда Винна, который женился на Гаццини только три года спустя.
Джустиниана сразу узнала его, ее мать махнула ему веером, он
подошел к ним, они пригласили посетить их в отеле Бретань (как
пишет Казанова, или отель Голландия, следуя письму Джустинианы к
Меммо). Джустиниана в двадцать лет была очень хороша. Его любовь
проснулась одним ударом. Он предложил ей свои услуги. Джустиниана
знала о его богатстве из его письма к Андреа Меммо на шестнадцати
страницах.
«Мы очень рады», сказала она, «потому что всегда любили вас.»
В это момент пришел господин Ла Попиньер, генеральный
арендатор, который в своем замке «Зверинец Пасси» принимал
эстетов, финансистов, актеров, музыкантов и прекрасных женщин, а
также имел частный оркестр, дирижером которого был Рамо. Он
сказал, что Казанова устроил хаос на парижской бирже.
На обед Казанова пришел к Сильвии, где был встречен радостно,
как родственник. Ему казалось, что их верной дружбе он обязан
всей своей удачей. Он подарил ей бриллиантовые сережки за
пятнадцать тысяч франков, которые она сразу передарила Манон.
Марио он дал золотую трубку, своему другу Балетти табакерку с
эмалью, часы с боем младшему брату, которого он очень любил. Луи
Йозеф Балетти стал танцмейстером в Карлшуле в Вюртемберге, где
учил танцам Шиллера. (Два его письма из Людвигсбурга найдено в
Дуксе).
Шуазель спросил Казанову, не захочет ли он вести переговоры о
новом займе под четыре процента, а когда Казанова спросил о своей
выгоде, то сказал, весь мир говорит, что он заработал двести
тысяч гульденов.
«Полмиллиона франков были бы неплохим началом, но речь не об
этом. Я говорю о своем праве на комиссионные.» Но господин де
Булонь лишь иронически смеялся над требованием Казановы в сто
тысяч гульденов. Известно, что у Казановы триста тысяч гульденов
в векселях на предъявителя.
Казанова пошел в небольшие покои, где маркиза де Помпадур
проводила балетные пробы. Она его сразу увидела, поздоровалась и
сказала, что он удачливый посредник, господа «там внизу» не знают
ничего достойного. Она все еще помнила его слова в театре
Фонтенбло, сказанные восемь лет назад.
Бернис советовал и далее совершать хорошие сделки для
правительства, и сказал, что Ла Поплиньер женится на мисс Винн.
Дома оказалось, что его новый воспитанник исчез: его забрала
благородная дама, он понял, что это была госпожа д’Урфе.
Он посетил семейство Винн. Джустиниана за час заняла в его
сердце место Эстер, но «только потому Эстер отсутствовала.»
Склонность к Манон Балетти не могла удержать его, чтобы не
влюбиться в другую. «В сердце соблазнителя любовь умирает, если
не получает питания, это разновидность чахотки», признается
Казанова. В самом деле, в Дуксе найдено письмо сводницы Брюне тех
же лет, которая предлагает ему недавно привезенных в Париж
молодых девушек.
Маленького Йозефа он нашел в руках госпожи д’Урфе. Она
позволила ему спать с собой, но сразу откажется от этого
удовольствия, если он будет непослушным.
Казанова нашел это превосходным, мальчишка сильно покраснел.
Позже пришел Сен-Жермен и сел за стол, не есть, а говорить. Он
рассказывал невероятные вещи, всегда являясь очевидцем или героем
своих историй. Казанова в голос засмеялся, когда Сен-Жермен
рассказал, как обедал с отцами города Триента. Казанова говорит в
мемуарах, что временами перенимал эту технику Сен-Жермена.
Госпожа д’Урфе рассказала Казанове, что будет ждать
созревания Йозефа, когда она наверное возродиться в Йозефе. Она
отдала его в аристократическую школу, где были ее племянники, и
дала ему имя графа Аранда.
Тиретта посетил Казанову в красивой карете, графиня
Монмартель напрасно предлагала ему свои прелести и богатства в
приданое, если он на ней женится.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

перепечатал сообщение : «Il Duello, episodio autografico»; на
французском: книга II, «Pages Casanoviennes»).
Но когда Казанова возвратился в Варшаву, король приказал
покинуть город в восемь дней. Мадам Жоффрен прибыла в Варшаву и
рассказывала каждому, что в Париже Казанова повешен in effigie,
что он убежал с кассой лотереи Военной Школы и путешествует по
Италии со странствующей труппой. Казанова написал всем друзьям
срочные письма о деньгах и поехал с красивой женщиной через
Бреслау до Дрездена, где выпросил ей место гувернантки у какой-то
баронессы, которую Казанова посетил первый раз в жизни. Не хотите
ли стать моей гувернанткой, говорил Казанова, вначале в шутку,
потом серьезно, и отвязался от Матон в Дрездене, когда открыл,
что она заразила его постыдной болезнью.
«Я жил тогда», пишет он, «не меняя свои привычки, и намеренно
не думая над тем, что я уже больше не молод и на любовь с первого
взгляда, которая так часто выпадала мне на долю, больше нельзя
рассчитывать… Я хотел быть любимым, это было моей идеей фикс.»
В Дрездене он занял весь первый этаж отеля «Сакас». Он
посетил свою мать, брата Джованни с женой-римлянкой Терезой
Роланд, и сестру — жену Петера Августа. Матон, с которой он жил в
отеле, заражала офицеров дюжинами. Тогда он поехал на Лейпцигскую
ярмарку и к неудовольствию всего семейства привез возлюбленную
Кастельбажака в отель в Дрезден. Кастельбажак тотчас призналась,
что она заразилась и он должен вначале ее вылечить, прежде чем
лечь с нею.
Он хотел в Португалию, он всегда хотел в Португалию, в
Лондоне и Варшаве, в Дрездене, Вене и Париже. Но до сих пор он не
видел Лиссабона.
С Кастельбажак он поехал в Вену. Полиция императрицы
Марии-Терезии выслала вначале Кастельбажак, которая уехала на
свою родину в Монпелье, а потом и самого Казанову, за шулерство,
говорит венский полицай-президент граф Шраттенбах, из-за
тринадцатилетней «дочери» Поччини, говорит Казанова. Милая
малышка пришла однажды в его дом, читала уместные и неуместные
латинские стихи и дала свой адрес. Несмотря на свои сорок два
года и жизненный опыт, он пошел туда и застал Поччини с двумя
славонскими разбойниками, которые отняли у него кошелек. Казанова
пошел домой и лег в постель в отчаяньи. Его вызвали в полицию.
Казанова записал свое злое приключение. Шраттенбах смеялся ему в
лицо. Известно, почему он выслан из Варшавы. Его знают. Он играет
в фараон краплеными картами и мечет обоими руками: при этом его
левая рука все еще была на повязке. Однако графиня Сальмур уже
говорила ему без обиняков, что девять месяцев после дуэли все еще
носить руку на повязке это шарлатанство. Домой Казанова шел
пораженный. «Ограбленный, обруганный негодяями всех сортов, не в
состоянии уничтожить ни того, ни другого, подозреваемый юстицией
в преступлениях… Моя левая рука затекала без повязки. Только
через двадцать месяцев после дуэли она зажила полностью.»
Но в Аугсбурге, пишет он, он жил игрой, и «я думал так же над
тем, как мне добыть возлюбленную; что за жизнь без любви?» Дважды
или трижды в неделю он обедал с графом Ламбергом.
Из Спа он написал принцу Карлу Курляндскому и обещал за сто
дукатов безошибочный рецепт, как получить камень мудрости и
делать золото. Когда принца посадили в Бастилию, это письмо
вместе с другими бумагами попало в ее архив и после разрушения
Бастилии было напечатано вместе с другими редкостными документами
(«Memoires historiques et authetiques sur la Bastille») и
переведено на немецкий и английский. Опиц пишет в 1790 году
Ламбергу, что «Journal de Paris» говорит при этом «о знаменитом
авантюристе Казанове». 1 января 1798 года, как пишет Казанова, он
решил включить в свои мемуары это компрометирующее письмо.
Казанова поехал в Мангейм и напрасно хлопотал о должности. Он
поехал в Кельн и посетил бургомистершу, Милли отказала ему в
сватовстве. Он пришел в редакцию «Кельнише Цайтунг», сказал: «Я —
авантюрист Казанова!» и побил редактора Жакмота, который в газете
назвал его авантюристом.
В его гостиницу въехали маркиз дон Антонио де ла Кроче с
женой, камеристкой, двумя секретарями и двумя лакеями. Это был
старый шулер Кроче. Он похитил Шарлотту де Ламотт из монастыря в
Брюсселе, она была на шестом месяце, блондинка семнадцати лет с
прекрасными манерами. Казанова пылко влюбился в беременную
Шарлотту, как он уже влюблялся в беременную Джустиниану Вини. Он
не понимал, что видели столь многие прелестные молодые женщины в
грубом мошеннике Кроче, который не был ни красив, ни умен. Кроче
потерял в игре свои последние деньги, всю одежду, драгоценности и
украшения Шарлотты, которая продолжала любить его как ангела.
Когда у него больше ничего не осталось, он вышел с Казановой за
городские ворота Спа. Он пойдет пешком в Варшаву и оставит ему
свою жену. Казанова ведь молится на нее, он должен позаботиться о
ней и уехать с ней в Париж. У него только три луи серебром. И
обливаясь слезами, Кроче ушел без плаща, в одной рубашке, в
шелковых чулках, в красивом бархатном костюме цвета зеленого
яблока, с тросточкой в руках.
Казанова любил Шарлотту как отец. Кроче часто рассказывал ей
о женщине из Марселя, которую Казанова увел и чье счастье он
устроил. Но Шарлотта говорила, что если Кроче жив, она любит
только его. Часами Казанова держал ее в своих объятьях, но лишь
целовал ее глаза. Их отношения обладали чистотой первой любви.
В Париже он остановился с ней в отеле «Монморенси». Париж был
словно новый мир: новые улицы, новые знакомства, новые связи,
новые вкусы, новые актрисы. 17 октября 1767 года Шарлотта родила
мальчика, которого отдали кормилице Ламарр в воспитательный дом,
где он умер через тринадцать дней. 26 октября на руках Казановы
умерла Шарлотта. Даже в старости он плачет, когда описывает эту
сцену. Едва ее предали земле, он получает от Дандоло сообщение о
смерти Брагадино. Двойная потеря жестоко поражает его. Три дня он
остается в доме брата Франческо. Историю этих двух покинутых

возлюбленных Кроче долго считали сказкой, одной из новелл
Казановы. Но Эдуард Мейналь нашел записи о рождениях и смертях в
83 регистре подкидышей Парижа с именами отца, матери, кормилицы и
точными датами, которые полностью совпадают с именами и датами
Казановы.
На пути в Португалию он хотел побывать в Испании и вооружился
множеством наилучших рекомендаций. Но вдруг на концерте он
услышал позади как молодой человек говорит: «Казанова стоил мне
по меньшей мере миллион, который он украл у моей тетки д’Урфе.»
Казанова обругал его, вышел и долго ждал напрасно, что молодой
человек ответит на вызов.
Когда два дня спустя он обедал у брата Франческо, пришел
посланник короля и дал Казанове бумагу с подписью «Луи», где ему
предписывалось покинуть Париж в двадцать четыре часа и Францию
через три недели. Это было знаменитое леттр-де-каше. Друзья
племянника д’Урфе предотвратили таким способом его дуэль с
Казановой. 20 октября 1767 года при лунном свете он покидал
прекраснейший город Париж. Европа становилась тесной. «Я
наслаждался полным здоровьем, но мое жизнеощущение было
совершенно иным… Я потерял все свои источники помощи; смерть
сделала меня одиноким; я был уже в своих собственных глазах
господином определенно пожилым. В этом возрасте уже мало думают о
счастье, а о женщинах и того меньше.»
В Испании ему так сильно не понравилась война всюду
присутствующей Святой Инквизиции против свободного разума, против
книг и против штанов с разрезами, что он объявил испанскую
революцию необходимой. Перед Мадридом таможенники конфисковали
две его книги: «Илиаду» и Горация. Министр Аранда сказал: «Что же
вы хотите в Испании?» В сорок три года он выучил фанданго,
«сладострастнейший танец мира», и начал любовную связь с доньей
Игнасией, дочерью настоящего благородного холодного сапожника.
Ночью он посетил другую прекрасную соседку, которая нежно
обняла его, откинула полог постели, там лежал труп ее неверного
любовника, которого она убила. В залог любви Казанова должен был
спровадить этот труп. (Эта история стоит лишь в издании Бузони.)
Из-за того что он прятал оружие в своей комнате и был выдан
слугой инквизиции, полицейские чиновники вытащили его из дома
дворцового художника и кавалера Рафаэля Менгса, чтобы привести в
гнусную тюрьму Буэн Ретиро, куда обычно бросали только галерных
каторжников. Казанова написал Аранде и некоторым другим грандам
неистовые огненные письма и был выпущен. Согласно своим привычкам
он оставлял копии своих писем, эти копии можно во множестве найти
в Дуксе.
Его судьба так же редкостна, как он сам. Кавалер Менгс
пригласил его жить в своем доме. Министр принимает его, то же
делают и гранды. Что других разбивает, то для Казановы становится
тропой удачи. Он затевает бойкую фабрикацию прожектов. Для
колонистов из Швейцарии он подыскивает Сьерру Морену — родину дон
Кихота! Казанова набрасывает программу поднятия их духа и морали.
Он приносит министру готовый план табачной фабрики в Мадриде. В
Испании слишком много праздношатающихся, цыган, гитаристов и
нищенствующих монахов? У Казановы есть план внутренней
колонизации. Между делом он пишет текст оперы, посещает Толедо и
бой быков, порывает с Менгсом, спит с доньей Игнасией, сам выдает
Великому Инквизитору свои фривольные крайности, чтобы не быть
выданным кем-то еще, общается с шулерами и смертельно оскорбляет
своего лучшего друга в Испании, секретаря посольства Венеции в
Мадриде графа Мануцци, любимчика посла и сына шпиона инквизиции
Джам Батиста Мануцци, того самого, который своими уловками с
гадальными книгами Казановы выдал его в лапы инквизиции и привел
под Свинцовые Крыши.
Казанова разболтал все тайны своего друга Мануцци какому-то
шулеру, что Мануцци мнимый граф, что посол является женой
Мануцци, и т.п. Шулер за сто цехинов доказал Мануцци, что его
будто-бы друг Казанова является его врагом. А Казанова стыдился
знакомства с Мануцци, и еще больше самого себя за гнусное
предательство, неблагодарность и болтовню. Мануцци «посоветовал»
ему исчезнуть из Испании. Кроме того, у Казановы больше не было
ни монетки. В Португалию он не хотел, «так как не получал больше
писем». Он уже хотел продать часы и табакерку, когда
книготорговец из Генуи занял ему семнадцать сотен франков,
которые Казанова не вернул. Он собирался в Константинополь, чтобы
сделать там свое счастье, без того чтобы стать мусульманином.
В Валенсии он встретил танцовщицу из Венеции Нину Бергонци,
«красивую, как Венера, испорченную, как Сатана», которая
содержалась графом Рикла, генерал-капитаном Каталонии, и более
или менее открыто терпела Казанову. Она пригласила его в
Барселону, он приходил к ней каждый вечер после десяти, когда
уходил ее любовник. 14 ноября 1768 года он пришел к Нине и нашел
там мужчину, продающего ей миниатюры — это был Пассано. Казанова
велел ему убираться. Пассано сказал: «Ты будешь раскаиваться».
Когда на следующий вечер около полуночи Казанова выходил от
Нины, на него во тьме напали двое, он закричал: «Убийцы!», ранил
одного, потерял шляпу и с окровавленной шпагой пришел к своему
швейцарскому хозяину, который посоветовал немедленно бежать.
Казанова улегся в постель и на рассвете, несмотря на
предъявленный паспорт, был заключен в цитадель, а через четыре
дня — в подземную тюрьму, нору, где он не получал ни бумаги с
карандашом, ни лампы, ни приличной еды. Находясь сорок два дня в
этой норе без книг и источников, как он хочет заставить поверить
читателей, он пишет книгу в защиту венецианских порядков
«Confutazione…» против работы Амелота де ла Уссе, сатиры на
Венецию, которой Уссе каялся, сидя в Бастилии. Позднее Казанова
сам создал еще более острую сатиру на республику Венецию в своем
«Иксомероне». Кроме нападок на Уссе, «Confutazione» содержит
аналогичные нападки на Вольтера и сотни отступлений от темы;
мастер отступлений в жизни, в любви и в литературе любил
отступление от основного пути почти так же сильно, как и
распутство.
28 декабря 1768 года Казанова был освобожден с приказом в
течении трех дней покинуть Каталонию. Не поэтому ли он не мог
больше мечтать о Константинополе? Не чудо, что от таких душевных
потрясений он получил в Аи воспаление легких, которое привело его

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

влюбленные в Землю и во все человечество; они хотели на все
посмотреть по-новому и все сделать заново: нового бога и новую
логику, новую свободу и демократию, горы нового знания и нового
сознания, новые машины и новые шутки, и, кроме политических,
социальных, религиозных, технических и интеллектуальных революций
совершить также революцию половой жизни, эротики, земной любви.
Столетие весьма просто сотворило условия для нового типа
личности, и наоборот дало новому человеку новый тип влечения. Как
Наполеон благодаря революционному массовому ополчению доказал
свой военный гений в качестве массового потребителя мужчин, так в
Казанове возник новый эротический гений, массовый потребитель
женщин. «Массы решают все.»
Фигура соблазнителя проявилась в классической древности
божественно-юмористически: Юпитер в похотливых превращениях от
быка до золотого дождя всегда комичен.
Христианство с кровавой серьезностью сделало
архисоблазнителем Сатану; он проделывает это как со старыми так и
с молодыми ведьмами; в Вальпургиеву ночь в качестве массового
потребителя дьявол превосходит все прижизненные достижения и
Казановы и Дон Жуана.
Позднее образ соблазнителя стал более человечным. В Провансе
он стал поэтом, трубадуром; в других местах — демонизировался,
как Фауст — немецкий мистик, или как Дон Жуан — испанский
аристократ с бухгалтерским комплексом, презирающий женщин.
Казанова придал соблазнению божественно-языческий,
греховно-христианский, демонически-поэтичный характер. Небесные
мифы, адский грех, земную трагедию любви он превратил в
сексуальное приключение, в эротическую проделку, в сатиру, в
страстную игру чувств. Сладострастие без греха, любовь без
трагедии.
«Настоящая юношеская проделка», — говорит он о прекраснейшей
любовной истории, над которой хочет лишь смеяться, и приглашает
читателя посмеяться вместе с ним. В любви один обманывает
другого, говорит он. Но после того как он здесь и там обманывал
женщин, они отомстили ему: ведь он не прекращал любить их, а они
больше не любили его никогда.
Неустанный гедонист сделал из счастья карьеру. Он пришел из
ничего и хотел иметь все, всем наслаждаться и быть любимцем богов
и людей. Он так сильно прославлял свои успехи, как если бы сам в
них сомневался. Он постоянно жаждал новых приключений, знакомств
с новыми людьми и овладения новыми женщинами. У него всегда было
лишь одно побуждение — духовное и чувственное удовольствие, по
любой цене, без раскаянья или моральных сомнений.
Самый светлый герой рококо, желающий лишь развлекать себя и
других, не оставлял после себя груды жертв, как древние
соблазнители, но напротив — радостных счастливиц, которым он
богато отплатил равным наслаждением. Вместо того, чтобы рушить
сердца и клятвы, красть девственность и приданное, обманывать
супругов и женихов и вводить в отчаянье целые семейства, он почти
всегда делал своих возлюбленных счастливыми, как мы слышим из его
собственных уст и читаем в сохранившихся и опубликованных
подлинных письмах его подруг. Многие женщины продолжали любить
его, хотя он давно их покинул. С ним они побывали в волшебной
стране счастья.
Способный в один день со свежим пылом влюбиться сразу во
многих, он всегда верил новому, верил что на этот раз он будет
любить как никогда прежде, и заражал возлюбленную трогательной
верой в чудо.
Мот, он дарил каждой новой подруге все свои силы и соки со
всегда новым экстазом, расточал деньги не экономя, а чувства и
слова без счета; поэтому среди всех плутов он самый красноречивый
и болтливый. Недаром из человека, соблазнившего многих женщин
лишь искусством разговора, получился эротический писатель,
соблазняющий читателя искусством изображения и возбуждающий его
чувственность всего лишь словами.
Старый соблазнитель видел в каждом свежем соблазнении
наслаждение для себя и для своей жертвы. Когда его упрекают,
писал он, что он горячит фантазию читателей слишком отчетливым
описанием любви, то именно этого он и хочет; читатель — его друг,
и он желает ему настоящего удовольствия.
Казанова, кроме изнасилования и убийства, не пренебрегал ни
единым средством, чтобы овладеть женщиной, и ни единым, чтобы
снова покинуть то, чего только что добился при помощи сотни
уловок. Тонкий эгоист, знавший бесчисленные технические приемы и
трюки, как добиться женщины, был, как он уверяет, в блаженстве,
когда делал ее счастливой.
Его главным прекрасным и сильным оружием были мотовство и
счастье. Он растрачивал колоссально много и особенно свое время.
Для поимки женщины необходим досуг. И ощущение счастья, которое
он возбуждал и разделял, было единственным в своем роде. Каждой
женщине льстило, что столь малым (если так можно выразиться)
можно сделать мужчину столь бесконечно счастливым. Как редко
любовь делает женщину по-настоящему счастливой. Любовь вообще
редко приносит счастье.
Половина его жизни с небольшими паузами была сплошным
наслаждением и он разделил его с сотней-двумя женщин. Иногда он
хотел жениться, но так и не пошел на это. Многим женщинам он
устроил хорошую партию — самозабвенный сводник, он был (на
собственный манер) таким же самозабвенным любовником, но в итоге
жизни оказался обманутым обманщиком. Легендарный герой массовой
любви, любовник целого полка женщин, называл себя их жертвой, la
dupe des femmes.
Это дитя театра жило всегда как бы на сцене. Он всегда хотел
быть первым героем. Он всегда хотел играть: в карты, чужой
судьбой, собственным счастьем. Он хотел играть сотни ролей и
выступать в сотнях масок. Но в каждой роли он представлял одного
и того же пестрого Казанову в сверкающем глянце. Театром была его

жизнь, составившая из импровизированных актов комедию дель арте,
которую он всю жизнь рассказывал и пересказывал со всеми сочными
подробностями. Когда он был весел, он рассказывал, чтобы
позабавить других; когда был в нужде — чтобы других растрогать. В
конце концов в старости он собрал все рассказы в мемуарах в стиле
шаловливой комедии Бомарше «Фигаро», состязаясь с пикантными
историями Лесажа в «Жиль Бласе», чувственно светлых, как музыка
Россини, и полных двусмысленных шуток и рискованных ситуаций,
способных заполнить целую эротическую библиотеку.
Его сценой были женские монастыри Венеции и Авиньона, гарем
Константинополя, парижские салоны, лондонские игорные залы,
королевские замки Варшавы и Потсдама, парки императрицы Екатерины
Второй в Санкт-Петербурге, дом Вольтера в Ферне, бордели Вены,
виллы банкиров в Амстердаме, оперные балы Кельна и Мадрида,
хижины крестьян в Италии и России, тюрьмы многих стран, кабинеты
министров и лавки ростовщиков, жилища актрис и храмы, театральные
гардеробные и кофейни всей Европы.
Действующие лица его мемуаров — это кишение всемирноизвестных
фигур и провинциальных глуповатых масок — они охватывают все
классы и состояния, это короли и проститутки, мошенники и
герцогини, танцоры и монахини, папы и шарлатаны. Он знал весь
мир.
Он любил в любом месте: в постели, в карете, на лестнице, в
бане, на природе. Он ухитрялся любить во всех положениях: стоя,
сидя, лежа, с одной женщиной, с двумя, двое мужчин с одной
женщиной, с мнимым евнухом, со своей племянницей, со своей
собственной дочерью, со старыми подругами, встреченными тридцать
лет спустя, с десятилетней, с семидесятилетней (причем ему
придавал силы вид его обнаженной двадцатилетней подруги),
одновременно с матерью и дочерью, с проститутками и
девственницами, которых он же и лишал их девственности. Он любил
со смехом, он любил со слезами, он любил с клятвами и с
фальшивыми обещаниями, с искренними обетами и с правдивыми
словесными каскадами, на свету и в темноте, с деньгами, без
денег, для денег, а когда он не любил, он говорил о любви, и
вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон
единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью
любви, звучным гимном всему женскому роду.
Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины,
половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все
восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и
разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так
живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу,
ощущению.
Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж
и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его
мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил
все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие,
совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из
них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой
новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так
близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает
мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит
на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного
соблазнителя.
Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой
Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый
педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или
шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг,
которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет
подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец,
во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии
чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по
имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает
внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной
гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на
прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что
капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно
вернулся.
И устно и с пером в руках Казанова был великолепным
рассказчиком. Он обладал завораживающим талантом всех настоящих
эпиков: видеть все так, как будто он видит это первым, все
переживать, как будто он переживает это впервые. Именно поэтому
он шел на многие приключения: он нуждался в них только затем,
чтобы их пересказать.
Шуточные истории о тайнах, об интригах, о запутанных любовных
приключениях и сюрпризах, о масках и шпионах Казанова нашел уже в
своей родной Венеции, в ее комедиях, в волшебных кулисах которых
он вырос. Время обеда, вход в ворота, встреча в таверне, люди на
улице и в театре — все вело к увлекательным приключениям, все
запутывалось загадочным и поразительным образом, все вело к любви
и в постель, к игорному дому и к дуэли, к маскараду и бегству, и
к сожалению все ближе к полиции, к заключению, к высылке, а
иногда и к подножию виселицы.
Люди, о которых мы слишком много знаем, становятся иногда
гораздо загадочнее, чем люди, о которых мы знаем немногое.
Таинственный Казанова рассказал будто бы «все», не стыдясь ни
себя ни других. Однако, все в его рассказе сомнительно, даже там,
где он говорит правду, а ведь он почти всегда говорит именно ее.
Ничто не звучит столь неправдоподобно, как чистая правда.
Жизнь человека невозможно рассказать полностью и точно, так
как нельзя повторить ни протяженности этой жизни в пространстве и
во времени, ни климат и атмосферу бытия, ни все подробности и
ощущения. Сокращение ведет к фальши.
Роман от этого не страдает: ведь именно выдумка — его главная
ценность.
Биография же должна примириться с этим недостатком; она имеет
перед собой единичный, уникальный характер; вместо исчезнувших
правдивых реальностей она может дать лишь правдоподобный образчик
человека.
Для автобиографа время и его течение это опасные подводные
камни. Что он должен выбрать? Что существенно? Его ежедневная
головная боль или парочка континентальных войн? Впрочем, ни один

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Так иронически показывает Казанова жизнь и мир. Наивный
обманутый всегда говорит меткие сентенции. Слепой не нуждается в
правде. Заблуждающийся напрасно ищет плоды мудрости.
К началу поста Казанова хотел приехать в деревню. До того она
не должна никому выдавать его имя и его намерения. Священник дал
ему метрику Христины и опись ее приданного.
Влюбленным ехал Казанова в Венецию, решив сдержать свое
слово. Дандоло и Барбаро уже беспокоились, ведь он опаздывал на
три дня. Брагадино успокаивал их, говоря что Казанова стоит под
защитой ангела по имени Паралис.
На следующее утро Казанова решил, что лучше устроить счастье
Христины, а не жениться на ней. Старания, которые он затратил
после этого, доказывают, что он был совсем не ординарный
соблазнитель и не совсем пропащий человек.
В те десять или двадцать часов, когда он любил ее больше
себя, он хотел на ней жениться. «После наслаждения мое себялюбие
стало сильнее, чем любовь.» Представление, что можно жениться из
себялюбия, было ему совершенно чуждым.
Но ведь Христина дала залог своей любви. Бросить ее на
произвол судьбы было для него так же непосильно, как и жениться
на ней. Поэтому он должен найти ей мужа. Она была красива, имела
в деревне хорошее имя и четыре тысячи дукатов.
Он заперся на совещание с тремя своими покровителями. Ангел
Паралис повелел: доверяй каждую знакомую девушку Серенусу.
Серенус было каббалистическое имя Брагадино. Поэтому Казанова
попросил его получить у святого отца разрешение на брак во время
поста для сельской девушки. Он дал ему метрику Христины. Паралис
же разыщет ей супруга.
Богатый связями сенатор тотчас написал венецианскому
посланнику в Риме и представил это государственным делом.
Брагадино пророчествовал, что ангел Паралис определит в
супруги одного из трех друзей или Казанову. Казанова еле
удержался от смеха. Он должен поженить Христину с каким-нибудь
патрицием. Оракул приказал господину Дандоло найти для девушки
молодого, умного и красивого супруга, состоящего на службе
республики. Конечно Дандоло должен при этом следовать советам
Казановы. У него в запасе четырнадцать дней. У девушки четыре
тысячи дукатов. Брагадино радовался от сердца, что ангел Паралис
не доверил ему столь сложную задачу, и так же от сердца смеялся
над редкостными интересами ангела Паралиса.
Были ли патриции дураками? Мудрость не защищает от
сумасбродства! Мы все позволяем временами слегка нас обманывать,
особенно любезным молодым людям. А суеверия лишь меняют одежду.
Казанова передал свои заботы ангелу Паралису и трем
покровителям и использовал остаток карнавала, чтобы найти деньги.
Счастье улыбнулось. Он выиграл тысячу цехинов. Он заплатил долги.
Через десять дней из Рима пришло разрешение. Казанова возместил
Брагадино сто римских талеров, столько стоило разрешение. Ему
не хватало «пустяка»: супруга. Наконец Дандоло нашел подходящего:
милого молодого человека хорошего поведения двадцати двух лет.
Карло был писцом в морском ведомстве, сиротой и крестным сыном
породнившегося c Дандоло графа Альгаротти. Карло на приданное
хотел выкупить место писца.
Казанова не хотел сам выкупать кольцо из ломбарда в Тревизо и
вызвал туда священника с племянницей. Она обняла его как невеста.
И как только священник удалился он, несмотря на благородные
намерения, снова взял ее в постель.
Он вручил священнику папское разрешение. Христина, как наивно
объясняет Казанова своим читателям, не могла знать, что оно
выписано на другого. В ее присутствии он не решался от нее
отказаться и не хотел пока ее разочаровывать. Он дал священнику
деньги и закладную на кольцо, и занял другую комнату.
Когда на следующее утро он зашел в комнату Христины,
священник уже ушел в ломбард. Христина нежилась в постели. Так
как он хотел переубедить ее, он нежно ее обнял, «но остался
разумным», целый час борясь с собой. Она недоумевала, но была
влюблена и не противоречила. Она безропотно оделась. Дядя принес
кольцо. После веселого завтрака втроем, Христина писала под его
диктовку. Она в самом деле научилась писать. Казанова обещал
вернуться через восемь-десять дней.
Дандоло пригласил Карло на ужин. Молодые господа читали друг
другу свои стихи. Казанова курьером сообщил священнику, что
приедет с другом. Между тем он рассказал Карло, как на пути в
Местре он познакомился со священником и девушкой, на которой он
хочет жениться, если найдет место. Более он ничего не хотел
говорить молодому человеку.
За два часа до полудня они приехали к священнику. Через
четверть часа пришла Христина, обрадовавшись при виде Казановы.
Она мельком кивнула Карло и поинтересовалась, умеет ли он тоже
писать. Потом она предложила Казанове и его другу еще раз
испытать ее в новом для нее искусстве письма.
У матери Христины они увидели врача, который поздоровался с
Карло, так как был врачом его сестры. Когда Карло вышел проводить
врача, Казанова очень хвалил своего друга и называл его будущую
жену счастливой. Мать считала, что он выглядит хорошим юношей.
Казанова не хотел терять времени и просил Христину быть за
столом внимательной. По-видимому, Карло станет ей небом
назначенным супругом.
«Мне назначенным?»
«Вам! Вы будете с ним гораздо счастливее, чем со мной.»
«Представьте себе мои муки», пишет Казанова, «когда я говорил
ей это…». Он пишет о своих мучениях!
Внешне девушка осталась спокойной. А у него слезы
наворачивались на глаза!
Он увидел, что не знает сердца Христины. Он советовал ей не
возбуждать подозрений об их связи.
«Все это очень странно», ответила Христина. «Мой дядя знает?»

«Нет.»
«И если я ему понравлюсь, он захочет на мне жениться?»
«Через восемь или десять дней. Я предусмотрел все. Через
неделю ты снова увидишь меня.»
Когда Карло вернулся, она отвечала не его вопросы с
наивностью, вызывающей смех, но чаще с большим разумом.
После обеда Карло сказал, что она создана, чтобы осчастливить
принца.
Она ответила, что будет рада, если он будет достойным, чтобы
сделать ее счастливой.
Эти слова должны были обрадовать Казанову, а вместо этого
опечалили. Карло был восхищен и тотчас обнял Казанову. На
обратном пути он только и говорил о своем счастье. Он влюбленно
смеялся от радости (или от неожиданности?), когда Казанова
рассказал о папском разрешении. Так доверчивы были жертвы интриг
Казановы, именно нехватка недоверчивости превращала их в жертвы.
Когда Казанова снова приехал в деревню, он советовал
Христине, как держать себя с будущим мужем, его сестрами и
теткой. Покраснев, он говорил, что мужу надо оставаться верной, и
с некоторым стыдом просил прощения за то, что соблазнил ее.
«Когда вы обещали мне жениться, вы уже тогда хотели оставить
меня?»
«Клянусь, нет.»
«Поэтому вы меня не обманули. Я благодарна за то, что вы
нашли мне мужа. Что я должна сказать вашему другу в свадебную
ночь?»
«Карло достаточно деликатен, чтобы не задавать таких
вопросов. Но все же скажите, что у вас не было любовников: все
девушки так делают. Даже опытные обманываются в этом.»
«Обними меня в последний раз», просила она. Он не решился.
Они были одни. Его добродетель была слаба.
Тогда она сказала: «Не плачьте, милый друг. На самом деле
меня это не трогает.»
Тогда он снова засмеялся.
Карло пригласил его на свадьбу. После некоторого колебания он
пришел, гордый своим делом, но также ревнуя и завидуя. На
свадьбе, увидев ее, он заплакал. В сельском наряде она была
очень красива. Карло выказывал благодарность. Казанова
подчеркивал, что он не при чем, а в воспоминаниях продолжает
скромным тоном: «Для меня настоящая радость — приносить счастье
людям.»
На утро после свадебной ночи Карло обнял его. Христина перед
всеми протянула ему руку и сказала: «Господин Казанова. Я
счастлива, и рада благодарить вас.»
Господин Брагадино весело смеялся над этой свадьбой. «Весьма
ученый господин сделал сотню как глубоких, так и абсурдных
рассуждений об этом брака. Я смеялся про себя; только я владел
ключом к тайне, только я видел весь комизм.» Так пишет юморист.
Как Руссо мечтал о «дитя природы», так Казанова мечтал о
чарах наивной сельской девушки. Через некоторое время он снова
увидел Христину в венецианском костюме, ее черные волосы покрывал
белый напудренный парик, она уже говорила на венецианском
диалекте и показалась ему гораздо менее прелестной. Через год
после свадьбы она родила сына. При встрече она рассказала
Казанове, Карло признался, как кто-то сообщил ему, что два дня
подряд она оставалась наедине с Казановой. Она считала Карло
ангелом. Казанова называет его порядочным человеком и через
двадцать пять лет берет у него взаймы.
Как богатый молодой господин едет Казанова на площадь святого
Марка. Локоны белы от пудры. Шпоры, кольца и глаза сверкают.
Платье пестро. Во всех карманах звенят дукаты. Он проигрывает и
выигрывает во всех казино. Он спит с танцовщицами, графинями,
деревенскими девушками. Он маг в палаццо Брагадино. Три
влиятельных покровителя балуют его как собственного сына.
Таков он в двадцать три года: игрок понарошку, домашний
колдун, гуляка с литературными интересами, добродушный
соблазнитель, опьяненный сладострастием. Он нравился молодым
девушкам и большим господам. Он нравился и самому себе.
Только его проделки становятся все сомнительней, пока две
выходки не переполняют чашу.
Осенью 1747 года Теньоло де Фабрис ввел его в сельское
семейство, где все любят карты и женщин и каждый устраивает
проделки каждому. Кто не смеется над тем, что постели
разваливаются и появляются призраки, что девушек кормят
вспучивающими сахарными пастилками, того называют педантом. Эти
шутки заходят слишком далеко, так по крайней мере считает старый
Казанова.
Грек — торговец овощами, в лучшие года звавшийся Деметрио, у
которого Казанова увел хорошенькую горничную (еще одна горничная
в донжуанском списке Казановы!), тайком подпилил доску над
грязной канавой на излюбленном пути Казановы. Казанова с
несколькими молодыми женщинами по уши оказался в нечистотах. Их
вытаскивали крестьяне. Его вышитый по новейшей моде наряд,
кружева, чулки были безнадежно испорчены. Но когда девушки еще
подавленно молчали, он уже смеялся, чтобы не прослыть педантом.
Деньгами и угрозами выявив зачинщика, он долго думал над
достойной отплатой, пока не устроил его ложные похороны. После
полуночи он прокрался на кладбище, выкопал недавно погребенного
мертвеца, и не без труда, как он говорит, охотничьим ножом
отрезал мертвую руку до плеча.
Боялся ли он? Но ради своей чести он стократно рисковал
жизнью. Этот нежный юноша, которого каждое расставание, каждое
тонкое чувство доводило до слез, в ярости мог превозмочь свои
недостатки. Тогда он не боялся ни мертвецов, ни призраков. Однако
Густав Гугитц замечает, что Казанова совершенно не страшится
заимствовать эту историю из седьмой новеллы Антофранческо
Граццини.
На следующий вечер с мертвой рукой под мышкой он тайно
прокрался под кровать грека и стянул с него одеяло. Когда грек со
смехом сказал, что не верит в привидения и снова натянул одеяло,
то через пять минут Казанова повторил трюк. Грек потянулся за
рукой, утаскивающей одеяло, Казанова подсунул руку мертвеца, за
которую грек смеясь ухватился, тогда Казанова резко выпустил руку

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«Девственницу», имел красивую жену и литературных врагов. Зорзи
написал тогда комедию, которая по его мнению была освистана в
Венеции коварством аббата Пьетро Кьяри, придворного поэта герцога
Модены и сочинителя для театра Сан Анджело. Поэтому Зорзи
набрасывался как враг и преследователь на все сочинения Кьяри, а
пьесы и романы Кьяри были тогда распространены широко и часто
переводились; Кьяри был в венецианском театре врагом и преемником
Гольдони.
Казанова чувствовал, что легко стать приверженцем Зорзи, у
которого был выдающийся повар и милая жена. Мария Тереза Дольфин
Зорзи и ее муж долго переписывались с Казановой. Одно из писем
госпожи Зорзи 1757 года напечатано в четырнадцатом томе
воспоминаний Казановы — «Письма женщин Казанове», издательство
Георг Мюллер, Лейпциг и Мюнхен, 1912. Это письмо, как и еще одно
(не напечатанное) письмо Зорзи, адресованного господину Паралису,
у г. Балетти, итальянского актера, улица Львенка, Париж. Паралис
было каббалистическое имя Казановы и его гения. Письмо подписано:
Ваша возлюбленная служанка.
Зорзи оплачивал клакеров, которые без пощады, без смысла и
понимания освистывали пьесы Кьяри написанные свободным стихом.
Одна такая сатира находится в архиве Дукса. Даже в 1797 году
Казанова сделал выпад против Кьяри в своих «Письмах к Снетлажу».
Из-за Кьяри врагом Казановы стал также Антонио Кондулмер,
совладелец театра Сан Анжело, так как после провалов Кьяри
театральные ложи можно было продать лишь задешево. Кроме того,
Кондулмер ухаживал за женой Зорзи, пока Казанова не завладел всей
ее благосклонностью.
Антонио Кондулмер ди Пьетро, кроме того, был врагом Гольдони,
хотя и посвятил ему свою пьесу «Близнецы из Венеции», и был
членом Совета Десяти (который, вообще говоря, состоял из
семнадцати членов: десяти собственно советников, шести советников
дожа и самого дожа). Как советник дожа 15 февраля 1755 года
пятидесятитрехлетний Кондулмер стал «красным инквизитором» на
восемь месяцев. Кондулмер, который считался маленьким святым,
потому что каждое утро плакал перед распятием на мессе в Сан
Марко, был ростовщиком, игроком, бабником, говорит Казанова.
Между тем стал известен большой альянс между Францией и
Австрией, продолжавшийся потом сорок лет. Кауниц, Помпадур и
Бернис имеют в этом наибольшие заслуги. Бернис в 1757 году стал
министром иностранных дел.
Через девять месяцев после отъезда из Венеции Бернис, как
рассказывает Казанова, поручил ему продать казино и передать
выручку Марии Маддалене. Только сладострастные книги и картины
надо было переслать в Париж Бернису.
Теперь у Маддалены и Казановы не было казино. У нее было
около двух тысяч цехинов и драгоценности, которые она позднее
продала, чтобы купить пожизненную ренту. Игорную кассу она отдала
Казанове для совместного владения, он сам имел в ней три тысячи
цехинов. Маддалена и Казанова виделись лишь у разговорной
решетки. Сверх того она тяжело заболела и отдала ему на
сохранение шкатулку со всеми алмазами, письмами и
предосудительными книгами. Катарина пришлось писать за нее, и
письма были его единственным утешением. Оба плакали. Он любил ее
как «богиню».
Он обещал и ей тоже жить в Мурано до ее выздоровления.
Посланница Лаура устроила ему дешевое жилище у одного старика и
прислала дочь Тонину, прелестного ребенка пятнадцати лет, в
качестве домохозяйки. Он тотчас решил, что не зайдет так далеко,
как, очевидно, желает мать. Тонина принесла письмо Катарины, она
писала, что у Маддалены лихорадка. Когда Тонина вечером накрыла
стол, он попросил поставить второй прибор, так как хотел, чтобы
она составила ему компанию. «Я сам не знаю, почему, собственно, я
так делал: у меня не было… никаких задних мыслей…»
Когда он смотрел, закрыта ли входная дверь, то пришлось
пройти через прихожую, где в постели лежала Тонина и спала или
делала вид, что спит. Ему было тридцать, ей пятнадцать. Он понял
величину своего горя по собственному равнодушию к этой красивой
девушке в постели. Он давал ей ежедневно цехин на обед, она
экономила от него три четверти. Она целовала ему руки, а он
остерегался обнять ее, чтобы не засмеяться и не унизить своей
боли.
Вечером он позвал ее, чтобы дать письмо, которое надо было
доставить ранним утром, она пришла в нижней юбочке. Невольно он
сказал себе, что девушка очень красива. Мысль о том, как она
легко могла бы его утешить, огорчила его. Его страдание было ему
дорого. Тонина не была лекарством. Он решил попросить Лауру о
менее соблазнительной домоправительнице, но он был слаб и не
хотел, чтобы Тонина была наказана за его слабость.
Пятнадцать дней ждал Казанова сообщения о смерти Марии
Маддалены. Во вторник на масляницу Катарина написала, что Мария
Маддалена получила последнее причастие и у нее нет больше сил
читать его письма. Он писал письма и плакал, оставаясь весь день
в постели. Тонина ухаживала за ним и покинула его только к
полуночи. Утром он получил письмо Катарины, доктор дает Маддалене
только пятнадцать дней жизни. Он боялся сойти с ума; Тонина
умоляла его на кончать с собой от горя. Весь день она осушала его
слезы.
Он написал Катарине, что не сможет пережить смерть Марии
Маддалены. Как только она выздоровеет, он ее похитит, а иначе
умрет. У него есть четыре тысячи цехинов, алмазы Маддалены стоят
шесть тысяч. С этим они могли бы жить в Европе всюду. Маддалена
ответила через Катарину: она согласна. Так обманывались оба в
честных убеждениях, и оба выздоровели. Вскоре он шутил над
наивными речами Тонины.
В конце марта Маддалена написала, что думает на пасху
покинуть больничную комнату. Он ответил, что останется в Мурано,
пока не увидит ее у решетки и не договорится о похищении.

Уже семь недель Брагадино не видел его, он, вероятно,
тревожился. Без плаща Казанова поплыл в Венецию; там он надел
домино. Он провел сорок восемь дней в комнате, в слезах и в горе,
много дней без еды, много ночей без сна. Юная девушка, мягкая как
ягненок, влюбленная в него и, чтобы ему понравится, готовая
провести всю ночь в кресле возле его постели, ухаживала за ним,
несмотря на свои пятнадцать лет, как мать, ни разу не поцеловав
его, не раздевшись в его присутствии. Он вел борьбу сам с собой.
Ныне победитель был горд. Ему лишь не нравилось, что никто не
поверит в эту победу, ни Катарина, ни Мария Маддалена, ни Лаура.
В «Истории моего побега» Казанова пишет: «В марте месяце 1755
года я снял квартиру в доме одной вдовы. Настоящая причина, по
которой я покинул палаццо Брагадино, заключалась в желании стать
соседом одной женщины, которую я любил».
Однажды Казанова получил анонимное письмо. Вместо того, чтобы
наказать аббата Кьяри, пусть он лучше подумает о себе, ему грозит
непосредственная опасность. Казанова же угрожал отколотить Кьяри
из-за его романа.
В это время с ним познакомился некий Жан Баптист Мануцци. Он
был продавцом драгоценных камней, шлифовщиком алмазов и шпионом
государственной инквизиции. Он вызвался устроить кредит на алмазы
Казановы, посещал его, смотрел книги, особенно манускрипты о
магии, как-то пришел позднее обычного и уверял, что некий
покупатель, которого он не мог назвать, хотел бы уплатить
Казанове тысячу цехинов за пять книг о сношениях с элементарными
духами, но он сперва хочет убедиться, подлинные ли они. Мануцци
обещал, что вернет их в двадцать четыре часа, и уверял на
следующий день, что незнакомец считает их фальшивыми. Лишь
позднее Казанова узнал, что Мануцци носил их секретарю инквизиции
и донес на него, как на колдуна.
Мануцци следил за ним по приказу инквизиции. Его первое
сообщение было от 11 ноября 1754 года:
«Говорят, что он литератор; но, прежде всего, он обладает
гением интриги; он втерся к Его превосх. Зуану Брагадино в Санта
Марино и стоил ему многих денег; он съездил в Англию и в Париж,
где появлялся в обществе кавалеров и женщин, от которых получал
запретные выгоды; его обычаем было всегда жить за чужой счет…
он любил распутство… он игрок. Он знает патрициев, иностранцев
и людей любого сословия. В настоящее время он посещает Его
превосх. Бернандо Менно, с которым почти всегда вместе. Его
превосх. Бенедето Пизани говорил мне, что Казанова «iperbolano»
(хвастун). Он вытянул из его превосх. Зуане Брагадино много
денег, ибо заставил его верить, что станет «ангелом света», и
Пизани удивлен, что человек играющий важную роль в политических
кругах, используется таким аферистом. В настоящее время Казанова
посещает кафе Менегаццо, и его содержатель Филиппо говорил мне,
что этот самый Казанова ведет много разговоров с Его превосх.
Марком Антонио Зорзи, Бернардо Меммо и Антонио Брайда; он также
думает, что они готовят сатиры на аббата Кьяри. Филиппо узнал
все, когда сервировал кофе Его превосх. Антонио Кондулмеру,
защитнику Кьяри, в Боттеда Баттинелли».
Следующие рапорты от 16 и 30 ноября 1754 года заняты лишь
литературными раздорами. Мануцци, похоже, забыл свою жертву.
Только четыре месяца спустя, 22 марта 1755 года, посылает он
новый рапорт, очевидно побуждаемый Кондулмером, который уже с 15
февраля был красным инквизитором.
«Сильвестро Бонкузен, содержатель отеля, который знает
Казанову, сказал мне, что после того как тот снял рясу, он был
виолончелистом в Германии, служил в бюро адвоката Марко да
Лецце… и что он не знает, какой религии Казанова принадлежит…
Дон Джованни Батта Цинни из церкви Сан Самуэле, друг Казановы,
сказал мне…, что считает Казанову готовым ко всему, кроме
шулерства; что он без зазрения совести знакомится с иностранцами,
чтобы приводить их играть с патрициями. Цинни сказал мне, что
дружба Казановы с Зорзи и братьями Меммо идет от того, что все
они философы одного сорта. Я нажал на него, чтобы он объяснился
лучше. Он признался, что они большие эпикурейцы… Я затратил
много стараний, чтобы добыть эти сведения».
После длительного молчания рапорты Мануцци от 17, 21 и 24
июля довели его жертву до краха. Сообщение от 17-го говорит о
магических искусствах Казановы, которого Бернандо Меммо по
«Млечному пути ввел в религию адептов». Проклятым надувательством
розенкрейцеров и «ангелов света» он заколдовал других патрициев,
чтобы вытаскивать из них деньги… У него много знакомств среди
иностранцев и благородных молодых людей; он посещает
многочисленных молодых девушек, женщин и дам другого света, что
дает ему возможность развлекаться на все лады… За несколько
дней он проиграл в Падуе более шестидесяти цехинов. Мне сообщил
Джакомо Капаль и некий Чезарино, игрок в фараон, что в
понедельник вечером в таверне «Роланд-триумфатор» Казанова читал
атеистическую поэму на венецианском диалекте, над которой он
сейчас работает. Я не думаю, что можно хуже относиться к религии
или думать о ней; Казанова считает всех, кто верит в Иисуса,
придурками. Кто бы не говорил с Казановой, находят неверие,
дерзость, бесстыдство и распутство в таких количествах, что
содрогаются».
20 июля 1755 года объявляется короткий приказ: «Мануцци
должен напрячься, заполучить и доставить эту поэму!»
Мануцци не смог это сделать. В сообщении от 21 июля 1755 года
он пишет: «У него множество дурных книг, а внутри стенной ниши
редкие предметы, и среди прочих разновидность кожаного фартука,
который носят люди в так называемых ложах, зовущие себя
каменщиками.»
Казанова в мемуарах не упоминает об этих атрибутах масонства.
Все сошлось в этом злосчастном месяце, чтобы уничтожить его.
Мать братьев Андреа, Бернандо и Лоренцо Меммо обратились к
старому рыцарю Мочениго, дяде Брагадино, что не могут больше
выносить Казанову-совратителя и его племянника. Госпожа Меммо
обвинила Казанову, что он совращает ее сыновей атеизмом. Если
вмешаются святейшие власти, то Казанова тотчас может кончить
аутодафе.
Андреа Меммо, сенатор, падуанский провведиторе (правовед),
посол в Риме, потом в Константинополе, вольнодумец, бонвиван,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанова снял сельский домик за Мадлен, называвшийся «Пти
Полонь», Маленькая Польша. Он стоял на небольшом холме, рядом с
королевской охотой, позади садов герцога Грамона. Там были два
сада, простиравшиеся террасообразно, три большие комнаты, широкая
конюшня, прекрасный подвал, баня, чудесная кухня. Владелец
Маленькой Польши звался «королем масла», причем так и
подписывался, потому что Людовик XV однажды останавливался у него
и хвалил его масло. Он оставил Казанове превосходную кухарку,
«жемчужину» мадам Сен-Жан. Казанова приобрел доброго кучера, две
красивые коляски, пять лошадей, конюха и двух лакеев.
Тогда же через графа д’Эргвиля он познакомился с графиней дю
Румен. Она была скорее мила, чем красива, царственно сложена, ее
любили за кротость, искренность и любезность к друзьям. Она
запрашивала оракула Казановы гораздо чаще госпожи д’Урфе.
Казанова любил ее, но не отваживался на объяснение.
Когда венецианец Реццонико стал папой Клементом XI, он дал
Бернису сан кардинала. Людовик XV дал Бернису берет и двумя днями
позже выслал в Суассон. Такова дружба королей. Казанова потерял
своего лучшего покровителя.
У госпожи д’Урфе тогда появилось желание познакомится с Жан
Жаком Руссо. Она посетила его с Казановой в Монморенси под
предлогом дать ему ноты для копирования, что он делал
превосходно. Ему платили вдвое другого копииста, но он
гарантировал безошибочную работу. На это он тогда жил.
«Мы нашли человека», пишет Казанова, «простого и скромного
вида, говорившего разумно, но в общем не выделявшегося ни как
личность, ни духом. Руссо показался нам любезным человеком, но,
тем не менее, не обладавшим изысканной вежливостью хорошего
общества, поэтому госпожа д’Урфе нашла его неотесанным. Мы видели
также женщину, с которой он жил, на виду у которой мы говорили.
Но она едва бросила на нас взгляд. Когда мы ушли, удивительное
поведение философа стало веселой темой наших разговоров.»
С некоторого времени различные спекуляции духа занимали
Казанову, словно против его воли. Этот типичный прожектер
восемнадцатого столетия хотел ради разнообразия вложить
собственные деньги в большой проект, а именно основать фабрику,
печатающую шелковую материю с красивыми рисунками, которую
получали в Лионе лишь медленным и трудным методом ткачества. Он
надеялся дешевыми ценами добиться большого торгового оборота. Он
обладал всеми необходимыми химическими знаниями и достаточными
средствами, чтобы достичь предпринимательского успеха. Со знанием
дела он следовал схожим экспериментам Сен-Жермена и посетил
знаменитую мануфактуру в Аббевиле. Он связался с одним из
технических и коммерческих специалистов, которого сделал
директором фабрики.
Он сообщил проект принцу Конти, который воодушевился и обещал
как свою защиту, так и все желательные налоговые скидки. Это
имело решающее значение. В округе дю Тампль он снял большой
красивый дом за тысячу талеров в год.
Enclos du Tample был известным убежищем злостных должников,
которые при некоторых условиях могли жить здесь нетревожимые
юстицией, это было «привилегированное местечко». Торговцы были
там свободны от всех сборов в пользу своих товариществ и
ремесленников и поэтому теснились в лавках. Весь Париж шел сюда,
чтобы купить подешевле и достать товары, которые из-за запретов
на ввоз или других препятствий негде было больше взять.
Принц Конти, который жил там в качестве великого приора
Франции, был судьей этого округа, он был также любителем
удовольствий.
Дом Казановы состоял из большого зала для работниц, помещения
склада, множества спален для служащих и красивых жилых комнат для
них же. Он определил на службу врача, взяв его управляющим
складом, который переехал со всем семейством. Он нанял четырех
слуг, служанку, вахтера и бухгалтера, смотревшего за двумя
писцами. Директор определил на службу двадцать набожных и очень
милых девушек, которые должны были красить материю. Казанова
привез на склад триста кусков тафты и камлота. Он все оплатил
наличными. Он рассчитывал, что за год до начала продажи
израсходует около трехсот тысяч франков, и надеялся на годовой
доход по крайней мере в двести тысяч.
Конечно, эта фабрика могла разорить его, если бы он не нашел
сбыта. Меньше, чем за месяц, он израсходовал шестьдесят тысяч
франков на обстановку дома. Недельные траты достигли двенадцати
тысяч.
Литераторы во Франции восемнадцатого века нередко становились
промышленниками или филантропами, например, Вольтер или Бомарше.
С удовольствием Казанова обходил свой гарем: двадцать
отборных симпатичных фабричных работниц, которые зарабатывали в
день лишь по двадцать четыре су. Манон Балетти из-за этого очень
серьезно злилась на него, хотя он уверял, что ни одна из девушек
не ночует в доме.
Казанова как фабрикант — это должно было кончиться гаремом из
работниц, индустриальной опереттой! Увы, это кончилось
банкротством.
Фабрика чрезвычайно повысила его чувство собственного
достоинства.
В эти парижские годы Казанова вел прямо-таки княжескую жизнь.
Однако его расточительство ежедневно приносило ему новые
трудности. Его фабрика страдала от всеобщего недостатка денег во
Франции из-за несчастливой Семилетней войны. Четыреста
покрашенных кусков скопилось на складе. Вплоть до заключения мира
он не мог их продать, но мир казался дальше чем бы то ни было.
Ему грозило банкротство. По необходимости он написал Эстер, не
захочет ли ее отец стать совладельцем. Хопе ответил, что
перекупит фабрику и выплатит ему половину дохода, если Казанова
переведет ее в Голландию. Но Казанова любил Париж.
Больше, чем вся Маленькая Польша с пышными пирами для маркиз

и для ветреных девушек, стоили ему его маленькие работницы, чего
никто не знал. Они разорили его. При его потребности к
разнообразию двадцать соблазнительных парижанок были опасным
подводным камнем. Любопытный до каждой и не обладая терпением, он
вынужден был слишком дорого платить каждой за ее благосклонность.
Пример первый послужил всем образцом, чтобы требовать деньги,
украшения, мебель и маленький домик. Его влюбленность длилась
едва ли неделю, чаще три-четыре дня. Следующая всегда казалась
самой лучшей. Как только он желал новую, он больше не смотрел на
другую, но всегда удовлетворял ее притязания, и она уходила
прочь.
Манон Балетти мучила его ревностью. Она по праву не могла
понять, говорит Казанова, почему он все оттягивал женитьбу, если
ее действительно любит. Она обвинила его в обмане.
Ее мать Сильвия умерла от свинки на руках у Казановы. За
десять минут до кончины она указала ему на Манон. Он совершенно
искренне обещал ей жениться. «Судьба решила иначе.» К Сильвии он
испытывал самую задушевную дружбу, он считал ее возвышенной
женщиной, ее доброе сердце и нравственная чистота заслужили
уважение всех. Он три дня оставался с семейством и делил их горе.
Подруга Тиретты тоже умерла от мучительной болезни. За четыре
дня до этого, поддавшись попам, она прогнала его с кольцом и
двумя сотнями луидоров. Месяц спустя Казанова дал ему
рекомендацию к Хопе в Амстердам, который отправил его на корабле
в Батавию. Там Тиретта затесался в заговор и должен был бежать. В
1788 году Казанова слышал от родственника Тиретты, что он богачом
живет в Бенгалии.
Казанова, похоже, имел интимную связь с любовником герцога
Эльбефа, одна из заметок в замке Дукс гласит: «Моя страсть к
любовнику герцога Эльбефа. Педерастия с Базеном и его сестрой.
Педерастия с Х в Дюнкерке.»
Не исключили ли издатели Шютц и Лафорг некоторые описания
гомосексуальных приключений Казановы?
В издании Шютца такая история рассказывает о молодом русском
Лунине, любовнике секретаря кабинета Теплова, который был
знаменит тем, что мог совратить всех мужчин, и попробовал свои
чары на Казанове в присутствии парижанки Ла Ривьер, которая
разъединила соперников. Казанова рассказывал ей, что воспринимал
Лунина как провокатора, потому что он показывал свою белую грудь
и вызывал дам на соперничество показывать свои груди, от чего она
отказывалась, юный русский при этом весьма определенно доказал
Казанове свою симпатию, Казанова ответил в той же манере, и «они
поклялись друг другу в вечной любви и верности.»
С другой стороны, князь де Линь после чтения рукописи первых
двух томов мемуаров, упрекал Казанову: «Над третью этих
прелестных двух томов, дорогой друг, я смеялся, треть возбудила
во мне похоть, треть — задумчивость. За две первые части вас
будут бешено любить, последней частью — восхищаться. Вы любили
Монтеня. В моих устах это чрезвычайная похвала. Вы убедили меня
как искусный «физик» и превзошли — как глубокий метафизик, но вы
разочаровали меня как боязливый антифизик [то есть,
гомосексуалист] и показали себя менее достойным своей страны.
Почему вы отказали Исмаилу, пренебрегли Петронио и стали,
наконец, счастливы, лишь когда узнали, что Беллино — девушка?»
(Письма князя, без даты — «Труды», 1889.).
В начале ноября за пятьдесят тысяч франков он продал часть
своей фабрики некоему прядильщику, который за это взял часть
покрашенного материала, за счет торгового товарищества
организовал экспертизу и через три дня перевел деньги. Ночью врач
и управляющий складом вскрыли сейф и исчезли. Это было тем более
тяжко, что обстоятельства Казановы были уже «в беспорядке».
Прядильщик через суд потребовал вернуть пятьдесят тысяч и объявил
договор расторгнутым. Торговец, который поручился за врача, был
банкротом. Прядильщику через конфискацию отошел весь склад, а
также Маленькая Польша короля масла, лошади, коляски и другое
имущество Казановы.
Казанова уволил рабочих и слуг, и конечно работниц — большая
экономия! Cобственный адвокат предал его, не опротестовав
денежного начета прядильщика и не послав ему два других судебных
решения об оплате, так что внезапно его арестовали за неявку в
суд.
В восемь утра он был арестован на улице Сен-Дени в
собственной коляске, один полицейский сел к нему, другой к
кучеру, третий встал сзади, так они доставили его в тюрьму
Фор-Левек.
Через два дня Казанова вышел на свободу и уехал в Голландию.
8 июня графиня Габриель дю Румен пишет «господину де
Сенгальту» в ответ на письмо Казановы, которое ей передал
Балетти, она огорчена, что предательство, вызванное историей с
векселями, не позволяет ему вернуться в Париж. Ее адвокат,
обладающий разумом и многими знаниями, уверял, что сто луи могут
выкинуть эту историю из памяти света. Она сожалеет, что не может
достать ему этих денег, но не мог бы он собрать их у своих
должников в Париже? Когда с этим делом будет покончено, он сможет
безбоязненно возвратиться. Справедливость всегда ближе, когда вы
рядом. Он должен спросить оракула о совсем деле и все чувства
говорят ей, что он выиграет. (Том XIV, Георг Мюллер «Письма
женщин Казанове»)
В актах торгового суда и парламента находятся и другие жалобы
на Казанову от нетерпеливых кредиторов или бедняг, попавшихся на
его фальшивых векселях. Среди его обычных сотоварищей по векселям
находятся фейерверкер Геновини, художник Франческо Казанова, оба
Балетти, отец и сын, имя директора монетного двора в Париже
Мореля-Шательро и имя экс-иезуита, короткое время наставлявшего
Казанову, Анри де ла Айе.
Действительно, Казанова через несколько лет после этого
события приезжал в Париж, но всегда лишь на короткое время.
Успокоил ли он своих кредиторов? Заплатила ли за него графиня дю
Румен или маркиза д’Урфе?
Во всяком случае в мемуарах Казанова рассказывает, как
начальник тюрьмы Фор-Левек сообщил ему, что надо заплатить
пятьдесят тысяч франков или найти поручителя на эту сумму, чтобы
освободиться.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

на край могилы. Он излечился благодаря заботам женщины, которую
ни он, ни хозяин, ни врач не звали, и которую не знал никто.
В гостинице он встретил паломника, около двадцати пяти лет,
небольшого и хорошо сложенного, и красивую паломницу с распятием
в шесть дюймов в руках. Паломника звали Бальзамо. Десять лет
спустя Казанова видел его в Венеции; его звали Калиостро или граф
Пеллегрини и красивая женщина все еще была с ним. Казанова
посоветовал ему ехать в Рим, где его заключили в тюрьму, а его
жену заперли в монастырь. Казанова описал Калиостро в памфлете
«Soliloque d’un penseur» («Одинокие размышления мудреца»), Прага,
1786.
Маркиз д’Аргенс, друг Фридриха II, подарил Казанове свои
сочинения и не советовал ему писать мемуары. Правду нельзя
высказать. Казанова знал, что правда — это центральная проблема
мемуаристов, да, вероятно, и всей литературы.
На пути в Марсель он въехал в замок Анриетты и узнал, что она
уже шесть месяцев находится в Аи и ей он обязан сиделкой, которую
узнал в замке. Он написал ей, она ответила, обещала писать и
объяснила, что он ее видел и не узнал, потому что она располнела.
Она потребовала, чтобы он письменно рассказал свою жизнь, она
сделала то же, он получил от нее сорок писем. В Дуксе не найдено
ни одного.
Анриетта, «племянница» в Марселе, граф де ла Перуз, Рамберти
в Турине — все говорили ему, что он постарел. Ему было сорок пять
лет. В Турине он собрал подписчиков на свои «Confutazione»,
получил три тысячи франков подписных сборов и велел отпечатать
это сочинение в Лугано у доктора Аньели тиражом в 1200
экземпляров, работая над корректурой по десять часов ежедневно;
он хотел не столько получить деньги за книгу, сколько с ее
помощью завоевать прощение инквизиторов Венеции. У него была
тоска по дому, как у швейцарца, он устал от Европы. Везде его
преследовали полиция и кредиторы. Отовсюду он бывал выслан и
везде был заключен. Он тосковал по родине, по венецианской
лагуне, по чувственным девушкам, по остроумным господам. Он видел
в Венеции земной рай. После четырнадцатилетней ссылки он хотел
милости. Он должен был ждать еще пять лет — и терпеть нужду. С
его большими успехами было покончено, покончено с его блеском,
покончено с его счастьем. Даже с лошади он упал, раны
кровоточили, с той поры он больше не ездил верхом. Везде он
встречал мошенников, которые брали его в кассу и надували
(kujonieren). Всю жизнь Казанова был любимцем трех
интернациональных групп: танцовщиц, высшей аристократии и
мошенников. С помощью Берлендиса, венецианского резидента в
Турине, Казанова официально послал свое сочинение в инквизицию.
Она приказала Берлендису строго следить за Казановой. В Турине у
него не было больше ни одной любовной связи. Он читал. Он читал,
не любя.
Он опускался все ниже. Он поехал в Ливорно с «фантастической
идеей». Он хотел помочь завоевать Константинополь флоту русского
адмирала графа Орлова, «тогда он, вообще говоря, не знал, чем
должен жить», как два года спустя он написал князю Любомирскому.
И баронесса Ролль, которую он встретил в Лугано, уверяла его,что
он стареет; ужаснувшись, он подавил всякое желание к ней. Он был
обречен идти от разочарования к разочарованию. Граф Марулли и
господин да Лолио, когда-то друг Дзанетты, оклеветали его перед
Орловым, и адмирал не захотел больше знать о нем. В Неаполе один
англичанин вызвал его на соревнование в плавании. Он проиграл. Он
выпрашивал у князя Любомирского какую-нибудь должность в Польше,
но словно говорил с глухим.
Во Флоренции он искал должность секретаря, но напрасно. Он
хотел в покое заниматься литературой. Но пришел молодой Морозини
из Венеции, заплатил за старого господина и вовлек его в
водоворот удовольствий. Потом пришли Зановиц, Дзен и Медини,
молодые и старые плуты, обобрали лорда Линкольна на двенадцать
тысяч стерлингов и все четверо были высланы из Флоренции:
Зановиц, Дзен, Медини и Казанова. Казанова кричал, особенно в
мемуарах, что с ним поступили несправедливо.
Он начал повсюду занимать небольшие суммы и все меньшие
суммы. У нищенствующего актера, который был парикмахером и звался
графом де л’Этуаль, он увел женщину, легендарную англичанку
Бетти, школьную подругу Софи Корнелис. В Неаполе Он стал
подыгрывать шулерам Гудару и Медини, с которыми рассорился,
причем с Медини он дрался на дуэли дважды и трижды. От Агаты он
получил назад серьги, которыми когда-то отплатил ей за ее
преданность. Агата устроила ему возлюбленную — Каллиену. Он сам
отмечает повторение реальности или сюжетных поворотов. «Это было
четвертое приключение такого вида.» Его сексуальные страдания
были непереносимы. «Мне было сорок пять лет, я все еще любил
прекрасный пол, хотя с меньшим огнем, у меня было больше опыта и
меньше мужества к дерзким предприятиям; так как я все больше
выглядел как папа, чем как юноша, то считал себя имеющим все
меньше прав и выдвигал притязания все незначительней.»
В 1771 году он покинул Рим, еще раз решив начать новую жизнь.
После тридцати лет бешеной радости он устал от удовольствий. У
него больше не было денег. Его старый друг и покровитель Барбаро
тоже умер. Он отказался от всякой роскоши. Это был злой счет от
жизни. Тем не менее он никогда не был профессиональным
соблазнителем. Этим он чванился. Но как странен и как
отвратителен его сексуальный порыв, желания стареющего плута. В
Неаполе или Салерно он встретил свою настоящую дочь Леониду; она
была замужем за импотентом после импотента-друга, герцога де
Монталонна, который уже умер. Маркиза хотела ребенка: Казанова
любил свою дочь раз, второй, третий, она родила мальчика, он
позже видел его, это был красивый юноша.
В Риме он посетил Бернис и ее подругу, княгиню Сан-Кроче, в
которую Казанова влюбился; он однако не решился сказать ей это
или показать, в то время как княгиня одевалась и раздевалась

перед ним, как перед слугой, и, вероятно, у него был шанс.
И в конце своих мемуаров, почти в пятьдесят лет, он снова
встретил в Триесте Ирену, дочь графа Ринальди, которую он
когда-то лишил девственности; у нее была дочь девяти лет, которая
очень ему нравилась и позволяла ласкать себя; девятилетнюю
девочку у него увидел также другой любитель детишек, барон
Питтони, и тоже выпросил себе посещение малышки и ее матери. И
мемуары Казановы кончаются стилистически выдержанно: «Ирена
покинула Триест с труппой, три года спустя я снова нашел ее в
Падуе с дочерью, которая стала прелестной и с которой я
возобновил нежные отношения». Но и отвратительный, опускающийся,
стареющий развратник — тоже Казанова и тоже принадлежит картине.
Он тоже подданный Эроса.
Эти последние годы перед возвращением в Венецию и годы после
второго бегства из Венеции были каруселью страданий, мук,
разочарований, унижений и литературных попыток. В Пизе ему
пришлось продать крест ордена Золотой Шпоры. В Риме он стал
членом академии «Неплодовитых». В Болонье он издал памфлет против
двух памфлетов болонских профессоров, из которых один называл
uterus животным, а другой ему оппонировал. Он напечатал это в
1772 году, речь шла о психофизических проблемах дам. Во Флоренции
он перевел «Илиаду» итальянскими стихами. Другая брошюра, которая
утеряна, стала причиной двадцатишестилетней переписки с Пьетро
Дзагури и является основным источником сведений о последних годах
жизни Казановы. Дзагури два года подряд добивался помилования
Казановы. По его совету Казанова приехал в Триест, чтобы быть
совсем близко к Венеции. Там он исполнял определенную агентурную
службу для венецианского правительства и работал над польской
историей: «Istoria delle turbulente della Polonia della mocte di
Elisabetta Petrowna fino alla pace fra la Rusia el a Porta
Ottomana…», Герц, 1774, 3 тома. Сочинение должно было состоять
из семи томов, но другие тома из-за разногласий между автором и
издательством не вышли. Из переписки Казановы (изданной
Мальменти) следует, что он окончил труд еще в 1771 году.
В Триесте Казанова жил экономно, у него не было денег, только
пятнадцать цехинов дохода из Венеции от двух его друзей.
Венецианский консул в Триесте поддерживал усилия больного
ностальгией Казановы. Наконец Казанова получает охранное письмо
от 3 сентября 1774 года, которое разрешает ему свободное
возвращение в Венецию. 14 сентября он сходит на берег в Венеции.
На этом столь интересном месте Казанова прерывает свои
воспоминания в двенадцатом томе.
Его радость была чудовищной, как и его разочарование. Самым
худшим было то, что на родине ему было гораздо тяжелее добывать
свой ежедневный хлеб, чем на чужбине. От Барбаро он унаследовал
месячную ренту в шесть цехинов. Равным образом шесть цехинов он
получал от Дандоло. Снова он искал службу, маленькое место,
крошечную безопасность. Это была нагая бедность. Это была
печальная жизнь. Конечно у него были друзья, он наслаждался
родным языком, родным воздухом, родным небом. У него были
кофейни, отечественные комедии, он мог, как всегда и везде,
говорить обо всех великих князьях и лордах, своих старых друзьях.
Он цитировал Дюбарри, царицу Екатерину II, Людовика XV, герцогиню
Нортумберлендскую, своего друга, короля Польши.
Он вернулся домой, но слишком поздно, в пятьдесят лет,
«старик».
Но у этого старого человека его лучшее время, его величие,
было впереди. Пятидесятилетний начал, наконец, свою настоящую
карьеру — литературную. Для женщин наслаждением был наверное
двадцатилетний, тридцатилетний. Для мужчин он стал приятен только
теперь, человек зрелый, человек мудрый, знаток мира, «философ»,
великолепный рассказчик.
В «Истории моего побега» Казанова рассказывает, как он
начинал этим наслаждаться, что показал себя целому городу, став
разговором целого города. Он посетил каждого инквизитора, каждый
приглашал его к столу, чтобы услышать истории его побега и его
дуэли в Польше. Он посетил патрициев, которые его особенно
поддерживали: Дандоло, Гримальди, Дзагури, Моросини. Возвращение
на родину доставило ему несколько счастливейших часов… Но далее
каждый ожидал, что службу ему даст Венеция. Девять лет подряд он
утруждался напрасно. Тогда он сказал себе: «Либо я не создан для
Венеции, либо Венеция не для меня. Придется провести новую
схватку, заново покинуть родину, как покидают приятный дом, где
есть злой сосед.»
В 1776 году Казанова становится специальным тайным агентом
суда инквизиции, который оплачивается в зависимости от важности
своих сообщений. А с 1780 года в пятьдесят пять лет он становится
платным шпионом той самой инквизиции, которая когда-то приказала
заточить его под Свинцовые Крыши. Он служит инквизиции за
пятнадцать дукатов в месяц. Его задачей было доносить инквизиции
о проступках против религии и добрых нравов. Он жаловался
официально, чаще всего тайно, на частоту разводов, на упражнения
пальцев молодых людей в темных ложах театров, на обнаженные
модели художественных школ. Он доносил на своих друзей, которые
читали Вольтера или Руссо, Шаррона, Пиррона или Баффо, Ламеттри
или Гельвеция. Он подписывал шпионские сообщения «Антонио
Пратолини».
В конце января 1781 года он теряет и эту службу. И Казанова
пишет униженное письмо государственным инквизиторам из-за пары
дукатов, суммы, которую он когда-то давал нищему или слуге. Он
пишет: «Полный смущения, скорби и раскаянья, я сознаю, что
абсолютно недостоин составлять своей продажной рукой письмо
Вашему превосходительству, и сознаю, что при всех обстоятельствах
я упустил свой долг, но все же я, Джакомо Казанова, взываю на
коленях к милости моих князей, я умоляю из сострадания и милости
предоставить мне то, в чем не может отказать справедливость и
превосходство. Я умоляю о княжеской щедрости, что придет мне на
помощь, чтобы я мог существовать и крепко посвятить себя в
будущем службе, в которую я введен. По этой почтительнейшей
просьбе мудрость Вашего превосходительства может судить, каково
расположение моего духа и каковы мои намерения.» Благодаря этому
письму он получил еще одно месячное содержание.
В Венеции он также нашел одну постоянную подругу, Франческу

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71