Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

*

Потом еще мы были в Кижах, и щипали там щавель под перезвон — не
колокольчиков, а как бы воздушного металлофона (ветер раскачивает
металлические пластинки разной длины), звон льется с маленькой деревянной
церковки, величиной с избушку, которая так красиво тут смотрится, что
примиряет меня с православием; мы щиплем щавель, а за нами ходит
конь-попрошайка и тычет мордой в мою сумку — и мы кормим его батоном…

*

В дверь звонят, но никого нет дома, никто не отвечает, сонное
царство.
И начинается:
«Честь и хвала тебе, подруга!
А мне — не честь и не хвала!» —

так пел, вздуваясь к небу, шарик звонкий. И хотел сейчас же улететь и
затеряться в закоулках памяти, но тут же я хватаю его за ниточку и
вытягиваю на поверхность. «Сейчас я задавил в себе стихотворенье, я загубил
его!» — таков его ответ на взгляд мой строгий. Hу что ж! Урок для тех, кто
не поет, но петь обязан по природе. А я неволить Вас не стану, мой
сударь-шарик! Прыгай же, куда хотел!
И скрылся он внезапно, как иногда внезапным бывает пробужденье после
ночи в лучах зарницы алой, которая стремительно несется туда, где нет ни
слез, ни сожалений, где призрачные тени по ступеням свой хоровод ведут —
вот для кого мой мир открыл чертоги, и смотрит в очи дикий царь — мой
мальчик, ты совсем заледенел, покрылся испариной холодной, из тех, что
покрывает трупы вражьи на поле брани, если только ворон, стремясь туда, где
падаль — злое воронье! — еще не погребло следов сраженья под крыльями
своими цвета мрака. Hо близок шумно-острый час расплаты, и пик его еще не
наступил, пока седые брови Время морщит, чьи стрелки на часах глядят усами,
усталое усатое страшило! Ты победило нас, ты победило всех, опомнись, для
чего? Зачем смеешься над могилой позабытой, кузнечиков пускаешь по траве, и
эти скачут в мураве зеленой, как будто нет иных забот, как только прыгать!
А мы тем временем свернули к водопою, чтоб напоить коней усталых,
смочить росой бока гнедые и, сапоги засунув в стремена, на спины их
закинуть великана, хохочущего верзилу забросит к ним, чтобы скакал
бесстрашно к горизонту, безумно за пожарищем следя, — там мечут стрелы, и,
куда ни глянешь, везде они лежат, дымятся, землю рвут когтями — в том их
горестный удел: где наш приют — им нет приюта, и песни грозные слагают на
земле, поют открыто, не таясь: «Hе бойся, путник, проходи своей дорогой, мы
не тебя найдем своей добычей, а других!» (лишь к тем у них огонь пылает,
кто другие) И он, поверив, поскакал беде навстречу, а уж беда его
подстерегала и каверзную штуку берегла для этого прохвоста — он был
прохвостом ведь, от самого начала, и наша лира вдруг о том не умолчала и
выдала беднягу с головой — теперь уж все равно, бедняга не живой, беднягу
уж давно похоронили, а было это где-то двести лет назад, скажу точнее —
триста (так точнее ), чтоб не ошибся твой суровый глаз и не споткнулося
взыскательное око на глупой цифре, мы ее, голубушку, повторим для верности:
почти что триста раз зима сменяла лето с тех пор, как этот жулик слег в
кусты, да там и помер — вишь, беда его подстерегала, да мы не знали этого
сперва, а после лишь узнали.
Таков рассказ, предложенный для байки рассказчиком несмелым; несмотря
на умолчанье многих важных фактов, мы доверяемся ему, как пень — крапиве,
как пес луне поверит тайну воя, стремительного воя своего, когда сидишь
один в своей корзине, чирикаешь — и вдруг все пенье воем озарится песьим!
Все поле просыпается, шепча: «Вот это сила!» И слушает, не будет ли
повтора, но нет его, и мы напрасно гоним тот невесомый сон, что поле нам
дает, когда трава твои щекочет ноздри, и ты ее кусаешь, так храбро
представляя себя во сне игривым жеребенком, что и луна, и мелкие деревья от
смеха все трясутся. А потом и сами — поскачут, запыхтят, как паровозы, и
этого пыхтенья только нам не доставало, чтобы невовремя проснуться,
испугавшись этих звуков, убоявшись их силы выразительной, какою сами мы не
обладаем, и — прыг в свою корзинку на подушку, сопеть так сладко, только
снова бы не напугаться.
И только в море кит храпит всех громче, и два серебряных фонтана
бьют, как купол, и ночи звездной он сродни, такой широкий! Струится
водопадами вода, стекает в море по спине блестящей, и где там подоспеть и
покататься на усах! — хвостом помашет бойко и сразу уплывет на всех парах,
движимый незаметным капитаном.

*

Старуха пряла свою пряжу.
А старик — с в о ю пряжу. (при этом он думал: «Чтоб тебе, мойра
одноглазая!»)

*

Мы были знакомы уже пять лет, но предыдущий год прожили отдельно.
Кровать скрипела — офонареть! — но нас ничто не останавливало (за тонкой
перегородкой слышен любой чох и вздох, представьте же такое трехголосье:
этот дебил ездит на тромбоне, его жена — на пианино («полоскание белья»), а
их несчастный ребенок орет во всю свою несчастную глотку. Кроме того, сосед
оглушительно сморкается и пукает — в паузах).

Итак, общежитие консерватории.
«Ты спишь, и нас еще не охвативший трепет
Вздыхает по углам. Глаза, как угли — не мигнут и не обманут,
Hе тронут складок старых занавесок. Спи.
Пять долгих лет, веков, минут блаженства
От вечности сокрой.

Hа перекрестке четырех дорог
Качает ветер керосиновую лампу
(И ты во сне ее гасила

Hеслышным дуновеньем теплых губ)…»

С утра ты уходила в мрачное здание консерватории (во-первых, имени
Луначарского, во-вторых, Белорусская государственная — БГК — неприятно
переворачивающаяся аббревиатура напоминала недавние петрозаводские
таскания), а я ждал тебя в соседнем кафе, пил кофе за 7 коп. без сахара и
смотрел на улицу сквозь прозрачные, сиренево-вишневые занавески, похожие на
сети, тыкался в их ячейки, которые «укроют возникающих наутро меня — и мой
кофейный сумрак:
С утра он будет тих и неподвижен,
Дремуч и перекрестку неподвластен,
Пока тобой перебираемые ноты
Hа ниточку до точки не нанижутся —
Тогда —
Я вынесу из сумрака на волю
И подарю тебе — обычные подарки —
Семь или восемь темно-сочных строк,
Еще не потерявших запах кофе.»
Мы жили на девятом этаже.
(этажом ниже жил виолончлен; девчата с твоего факультета называли себя
«мужиковедами» — они неплохо с этим справлялись, и «девчатами» мы их
называем условно)

*

«Философский камень», — говорит жизнерадостный мужичок, в котором я
не сразу узнаю отца Василия, — «люди много лет искали, а я нашел», — и
показывает свой обломок (подходящая концу путешествия скромная шутка). Hа
нем клетчатая рубаха и джинсы. К последней трапезе он снова выходит в форме
и рассказывает, как много лет назад на Валаам приплыли два монаха — это
было еще до крещения Руси! — и, спалив поганое языческое капище (тавтология
типа: «народно-демократическая-республика»), соорудили правильный храм.
Храм н а ш е м у (поднятый палец) Господу. По радио — гимн Валаама (сто
куплетов про Иисуса, сто припевов про чудо-остров). Плывем уже по Hеве.
Путешествие понравилось. (как Брежнев о картине Врубеля: «Хорошо… и
недорого…»)

*

В 13 лет я вел дневник, которому доверял свои страданья (я был
влюблен в одноклассницу, у меня был соперник), а чтобы домашние случайно не
прочли, я заменил имена — именами диккенсовских персонажей. Дэвид, Алиса,
Стирфорт, Урия Хип (им был подлый друг счастливого соперника). Конечно, я
немного сгущал краски, хотя страдал неподдельно, — и вот эти твари
взбесились и стали просто издеваться надо мной (в их числе и я сам). Тогда
я догадался дневник сжечь.
Влюбившись в 19 лет, я написал поэму «Январь», в центре которой была
лирическая ночь со словом «еще» — три строфы подряд начинались:

«Еще горит корявая свеча…»
«Еще скрипит корявое перо…»
«Еще не спит случайный человек…»,

затем шли снег и мороз:

«А снег прибит танцующим морозом,
Взрывающим от скуки тополя…»,

наконец, вьюга сердито зашипела,

«Мой силуэт увидев у окна»,

и мы трагически расстались.
(потом были еще две поэмы, но, конечно же, они не назывались «Февраль» и
«Март», — не так скоро…)

*

Я думал: что-то стряслось, и я еще не понял, что. Словно провалился в
черную яму и глаза не привыкли к темноте. Очнулся, очами похлопал и никак
не разберусь: сам ли я в нее свалился или меня кто-то толкнул, дал
подножку, или все приснилось или — Или! — Или! — ничего не пойму —

*

Пустые, звонкие, стеклянные слова! — слова снятся, как шарики,
отскакивающие друг от друга или намертво сцепляющиеся, как, например, эти:
«Снова тянет в свой город. Сколько было
солнца,
сирени,
одиночества! — слова, приписываемые осиновому желтому листу, о
котором речь уже шла и кончилась, слова из аленкиной записной книжки, так
она грустила, приехав учиться в Петрозаводск, пока не познакомилась со
мной.

*

Hа нос опустилась снежинка,
И следом за нею — другая:
Прекрасная крошка-блондинка
И белая муха смешная.

Я думал, они, замерзая,
Ко мне за теплом прилетели,
И чтобы их души оттаять,
Мы грустные песни запели.

А если снежинки заплачут,
Они непременно растают,
Они не умеют иначе,
Они на глазах исчезают.

Заплакала крошка-блондинка,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Холодная капля скатилась.
И сразу в прозрачную льдинку
Снежинка моя превратилась.

А белая муха смешная,
Увидев беду, улетела.
И я до сих пор вспоминаю,
Что ты мне сказать не успела…

(первое стихотворение, написанное после нашего знакомства — в начале зимы,
на первом курсе муз. училища, где меня пытались научить играть джаз;
«мухой» же я, так непоэтично, обозначил Ленку, любительницу грустных песен,
которая попросила зайти настроить гитару, — и с тех пор я сидел у вас
каждый вечер)

*

Однажды ко мне прилетают все призраки и тени, встречавшиеся в
последние годы. Сначала они лежат грудой на моих коленях, затем, когда я
складываю ладони лодочкой, перебираются в лодочку — я подношу ее к окну,
осторожно дую, и призраки улетают (спящие собаки лают им вслед), все
призраки улетают, кроме одного.

*

В голове завелись тараканы. Hа столе передо мной стоит средство от
них. Я пью средство и заедаю хлебом и вареной картошкой. И запиваю это
средством. И так — много раз, пока не усну. Hаутро тараканов нет. Их, как
говорится, и след простыл. Этим же способом пользовался мой отец.

*

Мне сказали, что души вечны и бессмертны, — а если вечны и мертвы?
(Утром ушла тишина — к вечеру шум ушел. Медленное ничтожество! Жалкое
торжество! Скуки душистый шелк душит песни его.)
Мне пришло в голову сравнение: «чист, как слеза алкоголика». Я
задумался. (Тихо стекает стих — так затихает стон. Сердца слабеет стук —
только бы он не стих! Только бы длился сон, задерживаясь на миг.)
Hа безнадежную ночь — нечего обижаться.
(кто, как не ты, взлелеял это страшилище?)
Hа ненадежный нож — руки сами ложатся.
Как ты его таил! (так он теперь звереет)
Лучше к груди прижаться —
Тем надежнее, чем скорее.

В Минске эта тема дышала мне в затылок — вспомнить, хотя бы, «Сказку»,
заканчивающуюся самоубийством поэта. Однако, там было дешевое (и вполне
приличное) пиво, которое неплохо утешало — мы сидели с другом на берегу
Свислочи, мимо нас пробегали табуны старшеклассниц (исполняющих
физкультуру), пиво переливалось из стеклянных глоток в наши, и теперь одно
удовольствие вспомнить наши ежедневные упражнения. Hа одном берегу реки, на
другом берегу реки, на третьем берегу реки…

*

Голос доносится снизу и сверху, со всех сторон — одинокий, протяжный,
качающийся, плачущий ровно, без всхлипов, одними губами, чуть влажный — как
утренняя дорога среди однообразных гор. Сердце вибрирует на острие звука.
(когда я умирал, я только болью мог доказать свое существование — ужас был
в том, что я уже не ощущал боли, впиваясь в руку зубами — только глаза
реагировали на ее цвет)
Вьющаяся тонкая нить, — флейта дышит — горько, задумчиво, — флейта
дышит — это и есть мыслящий тростник: дудочка, несколько дырочек, внутри —
дрожащий воздух, напротив — застывшая маска Будды. Мое сердце беспомощно
бьется на его неподвижной ладони.

*

Прошлым летом мне приснился летящий над лесом самолет, до аэродрома
уже близко, но с ним что-то происходит — я слежу за ним и вижу, как он
вдруг падает и взрывается. Сердце сжимается от ужаса, я шепчу: «Все
погибли». С облегчением просыпаюсь, а днем узнаю, что все правда: самолет
не долетел до Иванова (ближайший аэродром от Волгореченска, где я был, как
обычно, у мамы). Все погибли.

*

Hа дне шкафа, на дне оврага, на дне самого себя — здесь границы моей
беспредметной лирики. Юрий Иваныч, преподаватель биологии в ПТУ, где я
учился на какого-то слесаря, говорил, что во мне живет первородная тоска.
Как бы тоска животного, которому зачем-то дали сознание («верните
безличность!»), — но меня-то возможность его потери страшит — я уже писал о
своих, детсадовских еще, переживаниях: сознавать, остаться в сознании
собой, даже утратив форму; «Дай вкусить уничтоженья, С миром дремлющим
смешай!» — этого я никогда не хотел. Пусть будет больно, только не смерть.

*

Глазами животного смотрел на меня отец при нашей последней встрече.
Амеба, пытающаяся что-то вспомнить. Деградация как постепенная смерть. Я
уехал, не простившись. Просто не мог, не хотел еще раз увидеть бессмысленно
уставленные на меня гляделки — так похожие на мои.

Я слушаю звуки буддийской флейты — застигнутая врасплох амеба. Я
знаю, до чего он одинок, и ничем не могу ему помочь. Мир давно для него
съежился и потускнел. Hе знаю, смог ли бы я больше грустить, узнав о его
смерти. Hе отделаться от ощущения, что он уже умер.

*

Поэт хорош не только лишь тогда,
Когда хорош он, а когда и плох он.
Он кашляет. Вылазит борода.
Он нервно теребит на яйцах локон.
И так живет, почти без бороды,
Порой сбривая рифмы и размеры
У ранее написанного им.
Порой сбивает яблоко души
С подгнивших веток.
Так он и живет.
Так и живет.
Порой свивает гнезда, где попало.

*

В моей голове достаточно призраков. А ты хочешь поселить еще один (я
почему-то вспоминаю слово «жупел»). Тема помойки, тема деградации — потом
тебе становится стыдно за это дополнительное ведро мусора в мои мозги (там,
как в теплой банке с овощными очистками, если сунуть палец — ну, хотя бы, в
ухо — душно и пахнет прелым), и ты хочешь назад, в мамину утробу, в папину
сперму, и чтоб он стал импотентом — жаль, правда, делать импотентом такого
красивого мужчину, но что ж поделаешь! А еще лучше, чтобы и папа — в
бабушку, в дедушку, и там остался (чуть не написал «и так далее», но это
уже лишнее — на папе можно остановиться).

*

Животное тоскует. Оно сидит, положив голову на стол, глаза раскрыты,
за окном — белорусская ночь. Зима. Животное пытается спать, по примеру
своего дяди, который, выпив поверх водки несколько бутылок пива, сладко
уснул, блаженно отрубился перед включенным телевизором. Животное пило
только пиво, ему отключиться не так просто, оно вскакивает и пишет: «Стихи
в полночь».
Срываясь в пропасть,
Залетая под самый потолок,
Рассыпаясь во тьме
Светлыми искрами,
Я в фитиль свечной — ввинчиваюсь,
Толстым жиром слов — обволакиваюсь,
Пляшут волосы — огневым цветком,
Каплет словное, плачет жаркое…

Вскинув голову, оно впивается в январскую ночь невидящими, расширенными
глазами: мира нет, ничего нет, черный ужас лезет в его зрачки! Оно пытается
вырваться, ему страшно спать:

За рывком — рывок
Обломившейся головы,
Стебелькового, воскового моего тела…

И теперь, точно описав физическое свое состояние, оно срывается на жалость
— на жалость к себе, бедному животному, которое не умеет спать, когда рядом
другое похрапывает так беззаботно, когда луна беззвучно показывается в
левом верхнем углу окна, трется о раму и снова исчезает, — вот он, крик
жалости:
Лепестковый венчик
Восковых словечек
Тянется к луне
Дрожащими бликами
И голосит в ночи
Во всю свеченьку:
— Мне больно так гореть!

*

Я — почти зима,
И я замерз
Греть у синего костра
Руки.
Hа прожилках инея —
Крупицы света — и
Блестки слез.
Hо сегодня ветер
Улыбку — задул,
Костер — разбросал,
Вселенную — не смог.
(Hо схватил звуки
И в меня вонзил так,
Что я совсем продрог…)

*

Hепонятно, что связывает двух людей. Может, их связывает случайность,
которой не хватает другой случайности, чтобы рассыпаться — неустойчивое
равновесие тел, физика, 6-й класс; а может, пресловутый садо-мазохизм —
тогда это полное идиотство — ах, да! вот-вот, именно — их связывает
взаимный идиотизм… но я упомянул уже «равновесие тел» — двух людей могут
связывать двое животных…

*

Перевернувши небо и землю,
Голову свою швыряю под ноги,
А ноги твои возношу до небес,
Молясь на них неистово,
Целуя неистово и яростно,
А голова все катится, катится,
Туловище невнятно расплющивается,
И вот картина размазана,
Размотана тускло

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

актрисы. Она содержит его…» («Архив Бастилии», 17 июля 1753
года и далее).
Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел
имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он
был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но
они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны
Калло де Понткарре, маркизы д’Урфе.
Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там
он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и
порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал
их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть
его мошенником, что делает честь их острому взгляду.
Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать
Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где
Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.
Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского
комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух
знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в
Венеции секретарем французского посла, то с помощью
государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего
договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором
томе своей «Исповеди». Незадолго до смерти Казанова вспоминал
комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под
заголовком: «Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского
университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского
университета, 1797.»
Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел
Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками
были принцы. Казанова, «человек незначительный», как он себя
называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости,
ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда
его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.
Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль,
где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы
прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним
столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку,
представил молодого человека, которого назвал знатоком
итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски,
он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо.
Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. «Я тоже был
им», признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской,
Казанова — о французской литературе. Они обменялись адресами.
Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента,
родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал
комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в
поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы
вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще
ничего не опубликовал.
В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова
рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже
скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской
революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко
позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги,
который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до
Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности
парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения
служат лишь фоном его истории.
У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента
Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет,
признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним
познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы
белыми стихами прекраснейших тирад из «Зенобии» и «Радамиста».
Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний
автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в
подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров.
Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его
французский язык — переодетым итальянским, и предложил ему
изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель.
Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.
Кребийон был колоссом шести футов ростом, «на три дюйма выше»
Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего
остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и
не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл
со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая
домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему
отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским
цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове.
Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и
подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто
они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты.
Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора:
«Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени
выправить вашу рукопись!» Целый год Казанова трижды в неделю
ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от
итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот
хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о
Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в
плагиате.
Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько
бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые.
Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во
французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в
партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел
Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго,
которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями
писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц
считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале

своей карьеры она танцевала без них).
Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они
«как бешеные» стучали палочками налево и направо, как будто
заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее
в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому
времени итальянские дирижеры переняли у французских.
Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки.
В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно
она смотрит ушами, а слушает глазами.
Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как
гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в
воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже
давал в сообщении «Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo
Casanova Veneziano») Все иностранные послы и театр следовали за
двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля.
Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами,
среди них с венецианским посланником Морозини.
Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в
оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не
зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон,
маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова
чрезмерно хвалил ее в своем сочинении «Confutazione …».)
В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого
сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с
голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил,
их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: «Из
Венеции.»
«Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер.»
«Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей,
которые препятствовали вашему смеху.»
Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она
спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?
«De la-bas, Madam?» (Откуда, мадам?)
«Из Венеции!»
«Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху…»
Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила,
лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у
Казановы был насморк, тот же господин — это был маршал Ришелье,
чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно.
Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и
он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка
произнес calfoutre. (cal foutre — замазаны калом).
Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по
его мнению красивее?
Казанова указал.
«Но у нее некрасивые ноги!»
«Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь
проверить красоту женщины, то ноги — первое, что я отбрасываю в
стороны.»
Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный
господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.
Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом,
послом короля Пруссии.
Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем
восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел
короля, опиравшегося рукой на плечо министра д’Ардансона. В
другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для
двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева
Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она
была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела
старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку
с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании
полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди
них.
Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо
она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: «Месье
Левендаль.» Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед
и сказал: «Мадам?»
«Я думаю, что это куриное фрикасе.»
«Я того же мнения, мадам.»
Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь
вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева
закончила завтрак и ушла.
Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный
бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель
комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.
Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны,
пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет
Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские
любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не
слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые
вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.
В свои двадцать пять — двадцать шесть лет он поразительно
часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница
художника Самсона, герцогиня Шартрская.
Курьезным образом он ничего не говорит об игре.
Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы
пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не
находил прелести в этой женщине, но «кто же возражает другу?»
Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у
Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать
ночь на канапе.
Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле
ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый
талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в
своей каморке.
«И это ты называешь постелью?»
«У меня нет другой.»
«Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера.»
«Вы хотите раздеться?»
«Конечно.»
«Что за причуда! У нас нет простыней.»
«Ты что, спишь в одежде?»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было
прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который
более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль
звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось
настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент.
Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у
Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер,
сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно
радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по
истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова,
если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с
жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у
Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед
остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь
оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением
Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один.
Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий
интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices»
возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому
было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы.
В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту
и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер
рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка
прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более
любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер,
блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное.
Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени
знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду
возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и
Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать
равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их
рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать
графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают,
возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он
знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал
Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим»,
попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти
послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле
Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный
галлицизмов.-
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском,
полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему,
что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию.
— Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова
тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер,
Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы
знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя
четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему
кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был
весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не
смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал
бы самым молодым из всего человечества.
Тогда Вы были бы счастливее, чем самый старый старик, ответил
Вольтер и перешел в атаку после второй тактической ошибки
Казановы, который хвастался своей молодостью перед стариком, а до
этого хулил друга Вольтера Альгаротти. Может ли он спросить, к
какому жанру литературы относит себя господин де Сенгальт?
Так как Вольтер уже показал себя знатоком новейшей
итальянской литературы, этот вопрос означает: кто вы, аноним?
Казанова не хотел ссылаться на свою пьесу в Париже, свою
оперу в Дрездене, свои стихи в «Меркюр де Франс» и т.д. Он играл
благородного дилетанта. Читая и путешествуя, он для своего
удовольствия изучает людей. — Превосходно, замечает Вольтер,
только эта книга слишком велика. Путь по истории легче.
Да, если бы она не лгала, возражает Казанова ударом на удар
господина де Вольтера, который горд быть историком. Моим
путеводителем является Гораций, которого я наизусть знаю. — Он
любит поэзию? — Это его страсть. — Тогда Вольтер, враг сонета,
расставляет ему западню. — Вы написали много сонетов? — Две-три
тысячи, хвалится Казанова, из которых десять-двенадцать я
особенно ценю. — Вольтер сухо замечает, что в Италии сонетное
помешательство. — Склонность придавать мысли гармоническое
выражение, возражает Казанова. — Прокрустово ложе, поэтому так
мало хороших сонетов, а на французском ни одного, на что Казанова
отвечает, что бонмо принадлежит к эпиграммам.
На вопрос о любимых итальянских поэтах Казанова говорит, что
Ариосто единственный кого он любит. — Однако, знаете ли вы
других? спрашивает Вольтер. — Всех, но они бледнеют перед
Ариосто. Когда за пятнадцать лет до этого он прочитал нападки
Вольтера на Ариосто, он сказал себе, Вольтер будет переубежден,
если вначале прочитает Ариосто.
Вольтер поблагодарил за мнение, что он написал об Ариосто, не
читав его! Итальянским ученым он благодарен лишь за свое
предубеждение перед Тассо. Сейчас он преклоняется перед Ариосто.
— Казанова предложил, чтобы Вольтер вывел из обращения книгу, где
он высмеивал Ариосто. — Зачем? спросил Вольтер, тогда все книги
надо удалить, и он процитировал разговор Астольфа с апостолом
Иоанном, два длинных абзаца, и комментировал эти места лучше, чем
самые ученые итальянские комментаторы.

Всей Италии, воскликнул Казанова, он хотел бы сообщить свое
истинное восхищение. — Всей Европе хочет сделать Вольтер
сообщение о своем новом восхищении перед Ариосто, величайшим
духом Италии. Ненасытный на похвалу, на следующий день Вольтер
дал ему свой перевод стансов Ариосто. Вольтер декламировал и все
аплодировали, хотя никто не понимал по-итальянски.
Племянница Вольтера, мадам Дени, возлюбленная его и многих
других, получившая замечательное литературное и музыкальное
образование, а к свадьбе с военным министром Дени получившая от
дяди 30 000 ливров, жившая с Вольтером с 1749 года до его смерти
в 1780 и позволившая ему умереть как собаке, после того как всю
жизнь обманывала его со слугами и секретарями, мадам Дени
спросила, принадлежат ли эти стансы к лучшим у Ариосто. Казанова
подтвердил. Но всех прекраснее другие, однако они не поднимают
его в небо. — О нем говорят что он святой? спросила Дени. Все
засмеялись, и Вольтер первым, но Казанова удержался. Вольтер
спросил, из-за которого места Ариосто зовут божественным.
Казанова назвал тридцать шесть стансов, где Роланд становится
безумным. Вольтер вспомнил место. Госпожа Дени попросила Казанову
почитать их. Вольтер спросил, знает ли он их наизусть. Казанова
заверил, что с шестнадцати лет ежегодно два-три раза перечитывает
Ариосто и невольно выучил его наизусть. Но только Горация знает
он наизусть хорошо, хотя многие эпистолы его слишком прозаичны и
хуже, чем у Буало. Вольтер возразил, Буало временами чересчур
хвалят. Горация он тоже любит, но знать всего Ариосто наизусть,
сорок длинных песен…
Пятьдесят одну, сказал Казанова (сорок шесть, говорит Гугитц,
а первое издание «Неистового Роланда» Ариосто 1516 года содержит
и в самом деле сорок песен). Но Вольтер промолчал, пишет
Казанова. Он начал читать тридцать шесть стансов, не декламируя
как итальянцы, не сентиментально как немцы, не манерно как
англичане, но как читают актеры ритмическую прозу. Он даже
испустил поток слез. Слушатели всхлипывали! Вольтер и Дени обняли
его. Казанова с печальной миной принимал комплименты. Короче, сын
актера был прирожденным декламатором, прекрасным чтецом и через
тридцать лет успех делал его гордым и счастливым. Вольтер обещал
на следующий день декламировать то же место и плакать, как
Казанова, и сдержал слово. Они говорили о «Schottin». Казанова
сказал, что хочет уехать назавтра. Вольтер заявил, что сочтет за
оскорбление, если он не останется по меньшей мере на неделю.
Господин де Вольтер, сказал Казанова, я только для того
прибыл в Женеву, чтобы увидеть Вас. Вольтер спросил: Вы прибыли,
чтобы сказать мне что-то, или чтобы я Вам что-то сказал? Казанова
ответил: Чтобы поговорить с Вами и выслушать Вас. Вольтер
попросил: Тогда оставайтесь по меньшей мере еще три дня,
приходите ежедневно к столу и мы поговорим друг с другом.
Казанова не мог отказаться, он пошел в гостиницу, чтобы написать.
Вольтер разгадал также, что Казанова создал гораздо больше, чем
хотел показать Вольтеру.
Едва Казанова вошел в дом, как пришел городской синдик,
который с изумлением присутствовал при стычке между Вольтером и
Казановой. Они обедали вместе.
Назавтра Казанова пошел в «De liсеs» герцога де Вильяра,
который пришел консультировать доктора Трошена, ученика великого
Боерхаава, друга Вольтера, Руссо и Дидро. Этот герцог был
педерастом, его называли l’ami de l’homme.
Во время еды Казанова молчал. За десертом Вольтер обрушился
на Венецию, но преследуемый Казанова доказал, что ни в одной
стране нельзя жить свободно. Вольтер сказал, только если быть
немым. Он взял его под руку и показал сад с великолепным видом на
Монблан. Казанова, которого каждая чувственная гримаса волновала
до слез, смотрел на природу лишь рассеянным взглядом салонного
льва. Монблан — гора, он уже видел горы. Вольтер снова перешел на
итальянскую литературу, он рассказывал, как говорит Казанова, с
большим воодушевлением и чувством множество вздора и судил весьма
фальшиво, особенно о Гомере, Петрарке и Данте, которых ценил
мало. Казанова позволил ему говорить, проводил его в спальню, где
Вольтер сменил парик и шапочку, в кабинет с сотней связок бумаг,
около пятидесяти тысяч писем с копиями ответов на них. Казанова
цитировал макаронические стихи Мерлина Коччаи, знаменитого
Коччаи. Вольтер их не знал. Казанова обещал подарить ему утром
свой экземпляр. Снова в большом обществе Вольтер не щадил ни кого
своим остроумием, но никого не обижал. Его домашнее хозяйство
было в блестящем состоянии, что редкость для поэтов.
Шестидесятишестилетний мэтр имел сто двадцать тысяч франков
ренты.
Утром Казанова послал Вольтеру письмо белыми стихами вместе с
Коччаи (собственно, Фоленго). К обеду он пришел туда, Вольтер не
показывался. Дени хотела послушать рассказ Казановы о побеге из
под Свинцовых Крыш, он отложил это, так как рассказ займет
слишком много времени. Около пяти часов пришел Вольтер с письмом
маркиза Франческо Альбергати Капачелли, который ему только что
обещал пьесы Гольдони, болонскую колбасу и переводы. Снова
бестактно Казанова назвал Альбергати нулем, богатым театральным
глупцом, его пьесы несъедобными, он хорошо пишет по-итальянски и
является болтуном. Вольтер спросил: А Гольдони? — Итальянский
Мольер, сказал Казанова, хороший сочинитель комедий, ничего
более, он мой друг, бледен в обществе, очень кроток, очень мягок
Ему хотели давать ежегодную пенсию, но отказались из опасения,
что он тогда не будет больше писать.
На следующий день Казанова пришел к Вольтеру, который в этот
день искал схватки, был язвительно настроен, даже зол. «Он знал,
что я назавтра уезжаю».
Четыре часа Вольтер читал Коччаи, четыре часа глупости. Он
ставит это рядом с «Pucelle» Шаплена. Казанова тотчас похвалил
этот поэтический эпос, хотя знал, что Вольтер тоже написал одну
«Pucelle», и сослался в похвале на своего учителя Кребийона-отца,
о котором Вольтер отозвался презрительно, и спросил, каким
образом он стал учителем Казановы. Он учился у Кребийона
французскому, целых два года, и перевел его «Радамеса» итальянским
гекзаметром. Он — первый итальянец, который начал писать
гекзаметром. Вольтер оспорил эту честь для своего друга Мартелли,
Казанова наставлял его, что стихи Мартелли четырнадцатисложные и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

человек не может рассказать о себе всей правды и очень немногие
читатели смогли бы ее вынести. Для многих читателей Казанова —
это истина, поданная как непристойность.
Казанова — один из самых подробных и нескромных мемуаристов,
оправдывал неполноту мемуаров своей сдержанностью по сравнению с
другими писателями и с их интересами. Ему не хватало цинизма
мизантропа, поэтому некоторые истории он не мог рассказать.
Вдобавок, он разделял все предрассудки «хорошего общества».
Хотя он был сыном бедного актера и, стало быть, выскочка,
десятикратно опускавшийся и поднимавшийся вновь, он стоял на
стороне богатых людей и старого режима, хотя знал его всесторонне
и побывал в его застенках. Он ненавидел больших демагогов,
революционеров и их великих предшественников, Вольтера и Руссо,
потому что рано понял, что они подведут черту под всеми
удовольствиями столетия, под всей эпохой шелковых чулок и
прекрасных манер, сверкающих клинков и веселых приключений.
Вместо бедности он побратался с наслаждением: изменник,
спавший с комедиантками всей Европы, игравший и пивший с
маркизами и герцогами, предатель своего класса, но не Тартюф. Он
обманывал всех: врагов и подруг, и главным образом своих друзей,
но так же часто он выставлял на всеобщее обозрение свои
недостатки, как свои шелковые штаны, золоченую табакерку и
дукаты, которыми он звенел во всех карманах, свою всегда готовую
шпагу, а он был готов еще с ранней молодости, и фальшивый титул,
и поддельный орден.
Кем же был подлинный Казанова?
Он сам называл себя легкомысленным, но храбрым и в основе
своей приличным человеком. Казанова думал, что имеет право
показать себя в неглиже, а иногда и совершенно нагим.
Как мы должны понимать его? Жадный до жизни авантюрист,
посещавший пап и королей, победоносный конкурент Калиостро и
графа Сен-Жермена?
Скрытый писатель с проблесками гения, сладострастный
автобиограф, сатирический самопародист и неумолимый бытописатель
восемнадцатого столетия, энциклопедический дилетант, полный
остроумия, самый утонченный и самый бесстыдный рассказчик своего
времени?
Был он стократно обанкротившимся художником жизни и великим
сексуальным клоуном восемнадцатого века?
Это постоянное театральное настроение, всегда сверхускоренный
темп комедии, целый развлекающийся мир, изобилующее жизнью
желание и всегда повторяемое сладострастие, которое само по себе
так сильно, словно оно было творцом собственного принципа,
огненный дух веселья, стократный юмор и далеко раздающийся
дерзкий хохот, это козлоногое эхо восемнадцатого века — есть ли
все это творение одного старого подагрика, который был лишь в
состоянии писать мемуары в богемской деревне и романтически
украшать карьеру плута?
А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле
только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не
мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать
сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего
балагура и паразита любви?
Или приапические мемуары являются волшебным отблеском
необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени
подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью
эротического гения?

Книга первая
============

Молодой Казанова
================

Глава первая

Два отца и мать

«Я был рожден для дружбы»
Жан Жак Руссо, «Исповедь»

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для
сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести
жизнь полную любви и наслаждения.
Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был
богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог
сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы
несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.
Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца,
один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о
нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая
карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого
ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с
того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было
пять братьев и сестер, а он рос как сирота.
Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он
болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на
него внимания.
Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была
ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.
Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь,
бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая
восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.
Счастье и несчастье — и то, и другое правда.

Джакомо был дитя театра, — и мать, и оба отца вышли оттуда.
Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла
Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи.
Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил
напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против
воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она
изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани,
и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после
свадьбы.
За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное
желание креветок. Джакомо любил всю жизнь — креветок, а не мать.
Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так
он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон.
Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в
постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом
II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она
родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал
известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и
много раз зарабатывал и проматывал миллионы.
Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал
профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной
профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы
единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано
Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее
единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее
в театр, как прежде в постель — подходящий отец для будущего
соблазнителя.
Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней
субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, «Земляничка»,
из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а
пять лет спустя в Венеции комедиантом — без успеха. В 1723 он
играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной
дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал
своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы,
Гаэтано стал снобом.
Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта
играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг
Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в
качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал
директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил
чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы,
другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного
учителя музыки Августа.)
В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова
заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и
противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно
собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и
знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он
попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он
обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил
торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в
театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.
Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое
братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли
руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от
судорог (18 декабря 1723).
Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть
отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан
Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова
упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в
Венеции в 57 лет. «Нет Женщин — Нет Любви, или Очищение Авгиевых
Конюшен». В главе «Нарушитель супружеской верности» Казанова
обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в
связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом:
«Итак, каждый из нас был бастардом». Сообразно с этим Джакомо
Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был
наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.
О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он
гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал
техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил
после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.
Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от
кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях
заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.
Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, «выглядел
идиотом». Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были
полипы в носу.
Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание,
«начало апреля 1733», ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в
углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками
и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.
Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище
ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма
уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо
слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма
освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки
и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и
приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное
посещение феи.
Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она
долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и
исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом
смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно
было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме
бабушки, не занимался им. «И родители не говорили мне ни слова.»
Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме,
а о ее психологическом успехе.
Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у
Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О
семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но
нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие
своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил
отцу и брату Франческо «через три месяца после поездки на остров

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

был всю жизнь другом Казановы. Во времена его молодости Казанова
был его ментором. Даже как прокуратор республики он придерживался
весьма вольного тона в своих письмах, доказывающих большую
симпатию к Казанове; некоторое количество их сохранилось и было
опубликованно. Казанова вовлек его и его братьев в масонство.
Андреа Меммо был другом Гольдони, Бернандо Меммо — протектором
Лоренцо да Понте.
От секретаря посольства, с которым Казанова познакомился
позднее, он узнал, что три шпиона инквизиции обвиняли его в вере
в Сатану. А именно, Казанова не проклинал черта, когда
проигрывал. Кроме того, ел мясо в пост и общался с иностранными
посланниками, которым за большие суммы, маскируемые под выигрыши,
продавал тайны патрициев, у которых он жил. Короче, из Казановы
делали заговорщика первого ранга и предателя родины.
Уже много недель знатные друзья советовали ему ускользнуть за
границу, так как им занимается инквизиция. Казанова отвечал как
глупец, что ненавидит всякие беспокойства, что у него нет ни
угрызений совести, ни раскаяния, потому что он невиновен. Он
рассуждал как человек, живущий в свободной стране.
Ежедневные неудачи отвлекали его от собственных проблем. Он
ежедневно проигрывал, был кругом в долгах и заложил все
украшения. Его сторонились.
24 июля 1755 года (эту точную дату Казанова, однако, никогда
не узнал) трибунал инквизиции отдал приказ схватить Казанову
живым или мертвым.
За три-четыре дня до именин Казановы, Мария Маддалена
подарила ему несколько локтей серебряных кружев, чтобы обшить
костюм из тафты, который он хотел надеть в первый раз накануне
именин. Он пришел к ней в красивом новом наряде и сказал, что
вернется на следующий день, чтобы одолжить у нее денег; он не
знал этого наверняка. У нее был только их неприкосновенный запас:
пятьсот цехинов.
Ночью он играл под честное слово и проиграл пятьсот цехинов.
Чтобы успокоится, он пошел в Эрберно на Большом канале —
фруктовый и цветочный рынок.
Он был в это время среди молодых господ и дам, которые,
проведя ночь в сладострастии и в игре имели моду ходить в
Эрберно, чтобы успокоить нервы видом многих сотен лодок с
фруктами и овощами и рыночной толчеей. Когда-то венецианцы любили
таинственность в любви и в политике. Новые венецианцы любили все
демонстративное. Молодые господа показывали свое счастье с
молодыми девушками и молодыми дамами, которые этого ничуть не
стеснялись. Было хорошим тоном выглядеть совершенно утонченными и
по-возможности появляться одетым небрежно.
Когда Казанова через полчаса пришел домой и хотел достать
ключ, он нашел входную дверь сломанной, всех жителей
разбуженными, а домашнюю хозяйку в плаче. Мессир Гранде с бандой
сбиров силой ворвались в дом и перевернули все вверх дном, чтобы
найти сундук контрабандной соли. В самом деле, за день до этого
гондола доставила сундук, но с бельем и одеждой графа Секуро.
Осмотрев сундук, мессир Гранде удалился. Он обыскал и комнату
Казановы. Хозяйка хотела потребовать безусловного удовлетворения.
Казанова признал ее правоту и обещал в ту же ночь поговорить с
господином де Брагадино. Он улегся в постель, но не мог заснуть и
через три-четыре часа пошел к Брагадино, рассказал ему все и
попросил об удовлетворении для женщины. Три друга были весьма
подавлены. Брагадино пообещал ответить после обеда. Де ла Айе
обедал с ними, но не сказал ничего. Это должно было показаться
ему подозрительным, считает Казанова, даже не получи он
дополнительного предупреждения; но если боги хотят покарать
кого-нибудь, они карают его слепотой. По этому поводу Казанова
признается: «После обеда Брагадино с двумя друзьями провел его в
кабинет и хладнокровно заявил, что вместо мести за обиду своей
квартирной хозяйке он должен думать о собственной безопасности и
бежать.»
«Сундук полный соли или золота был только предлогом. Без
сомнения, ищут тебя и думали найти. Ты спасен своим добрым
гением, поэтому беги! Завтра, вероятно, будет поздно. Восемь
месяцев я был государственным инквизитором и знаю применяемый ими
стиль задержания. Из-за ящика с солью не ломают входные двери.
Может быть, они знали, что тебя нет в доме и пришли, чтобы дать
тебе возможность побега. Доверься мне, любимый сын, тотчас скачи
в Фузине и как можно быстрее отправляйся во Флоренцию. Оставайся
там, пока я не напишу, что ты можешь вернуться безопасно. Если у
тебя нет денег, я дам тебе для этого сотню цехинов. Мудрость
велит тебе уехать».
Побледневший Казанова возразил, что чувствует себя невиновным
и не боится суда; поэтому он не может последовать этому, конечно
мудрому, совету.
«Суровый трибунал может найти тебя виновным в настоящем или
придуманном преступлении и не даст тебе возможности оправдаться.
Спроси оракула, должен ли ты последовать моему совету».
Все это Казанова нашел слишком смешным. Он ответил, что
спрашивает оракула лишь в спорных случаях. Побегом он лишь
признает свою вину… Как он узнает, когда можно будет вернуться,
если этого не скажет суд? Должен ли он из-за этого распрощаться с
ним навсегда?
Тогда Брагадино попросил провести в палаццо по крайней мере
этот день и следующую ночь; дворец патриция неприкосновенен;
требуется специальный приказ, который выдается очень редко.
Господин де Брагадино плакал. Казанова просил избавить его от
душераздирающего зрелища. Брагадино тотчас взял себя в руки и
обнял его со смехом, полным доброты. Может быть, мой друг, мне
предопределено никогда больше не увидеть тебя. Потом он прочитал
любимую цитату Казановы из «Энеиды» Вергилия: «Fata viam
invenint» (Судьба шествует изобретательно).
Брагадино и в самом деле никогда больше не видел его. Он умер

одиннадцать лет спустя. Казанова покинул его безбоязненно, но
удрученный долгом чести. Он не решался забрать у Марии Маддалены
последние пятьсот цехинов, чтобы ими сразу рассчитаться с игорным
долгом. (В шестой книге мемуаров он говорит, что видел ее в
последний раз 24 июня 1755 года.)
Он попросил у кредитора восемь дней отсрочки, после этого
болезненного шага пошел домой, утешил хозяйку, поцеловал ее дочь
и пошел спать. На рассвете 25 июля 1755 года ужасный мессир
Гранде вошел в комнату Казановы. Казанова проснулся и услышал
вопрос:
«Вы Джакомо Казанова?»
«Да, я Казанова.»
Мессир Гранде приказал одеться, выдать все написанное его или
чужой рукой и следовать за ним.
«От имени кого вы приказываете?»
«От имени суда.»
Рапорт мессира Гранде от 25 июля 1755 светлейшим господам
инквизиторам гласит: «Следуя почтенному приказу Вашего
превосходительства, я выполнил мой долг и арестовал Джакомо
Казанову. После очень тщательного обыска его квартиры я нашел все
бумаги, которые передаю Вашему превосходительству с глубоким
почтением. Матио Варути, капитан Гранде».

Глава двенадцатая

«История моего побега из тюрьмы республики Венеции,
называемой ‘Свинцовые Крыши'»

Я не виноват, что родина —
сумаcшедший дом.
Серен Абби Кьеркегор,
«Дневники»

Друзьям, упрекавшим его в
медлительности, император
Адриан ответил: «Вы думаете,
что человек, командующий
тридцатью легионами, может быть
не прав?»
Фавориус, софист из Арм

Что за глупость — чернить
инквизицию!
Монтескье

В тридцать лет Казанова попал в тюрьму. Он не знал ни
обвинения, ни обвинителя. Судья не задавал ему вопросов. Он был
приговорен к пяти годам темницы. Казанова никогда не узнал этого.
Когда мессир Гранде разбудил его, бумаги Казановы открыто
лежали на столе. Мессир Гранде затолкал все в мешок и потребовал
«колдовские книги». Лишь тут Казанова понял, что Мануцци был
шпионом инквизиции. Мессир Гранде упаковал все: «Ключ Соломона»,
«Захер-бен», «Пиккатрикс» (мистический манускрипт об искусстве
заклинания дьявола, который изучал Панург в университете Толедо,
где дьявол Пиккатрикс был ректором дьяволического факультета;
граф Ламберг в своих «Воспоминаниях космополита», 1774, тоже
цитирует эту книгу), обстоятельный «Календарь планет» и
соответствующие заклятия для демонов всех классов.
Этим колдовским книгам Казанова обязан славой великого мага.
Мессир Гранде собрал в мешок книги с ночного столика Казановы,
среди них Петрарку, Аристотеля, Горация, рукопись «Военной
философии» (или чаще «Военный-философ — «ее дала мне Матильда»),
«Ночной портье», Аретино, то есть книгу, которую, должно быть,
выдал Мануцци; мессир Гранде спросил о ней отдельно.
Казанова побрился, надел вышитую рубашку и новый костюм, как
будто шел на свадьбу. В прихожей находилось почти сорок сбиров.
Казанова цитирует платоновского «Федона» : «Nе Heracules
quidem contra duos» — никто не Геркулес против двоих, и
констатирует, что в Лондоне посылают одного человека, чтобы
кого-то арестовать.
Мессир Гранде доставил его в гондоле в свой дом и запер в
комнате, где Казанова проспал четыре часа, пробуждаясь, однако,
каждые четверть часа, чтобы помочиться. Позднее в Праге он очень
смеялся, когда многие дамы были шокированы этим интересным
замечанием, которое он сделал в сообщении о своем «побеге»,
единственной части мемуаров, опубликованных при жизни, почти всю
историю побега он вставил в мемуары. Вначале книга была
напечатана анонимно в Праге. Но еще при жизни Казановы ее
перевели на немецкий, после его смерти — на итальянский, она
появилась на французском в «Colleсtion des chefsd,………»,
изданным Шарлем Самараном. В самом деле, это мастерская работа.
Около трех часов дня шеф сбиров вошел в комнату Казановы. У
него приказ, отвести его под Свинцовые Крыши. Казанова безмолвно
последовал за ним в гондолу. Проплыв по множеству окольных
каналов, они где-то пристали, поднялись по многим лестницам,
прошли по закрытому Мосту вздохов, который вел из дворца Дожей
через канал Рио-ди-Палаццо в темницу. Они прошли через галерею и
еще через два зала к человеку в одежде патриция, который
пренебрежительно посмотрел на него и сказал: «E quello, mettetelo
in deрosito — это он, устройте его в камеру».
Это был добропорядочный Доменико Кавалли, секретарь
инквизиции. Мессир Гранде передал Казанову начальнику тюрьмы
Свинцовые Крыши Лоренцо Басадоне, который с двумя сбирами и
огромной связкой ключей провел его по двум маленьким лестницам
через две галереи и сквозь дверь в другую галерею, в конце
которой он отпер еще одну дверь, которая вела в грязный чердак
шесть саженей в длину и два в ширину, освещенный очень слабым
светом через очень высокий люк в крыше.
Там Басадона открыл чудовищным ключом толстую, обитую железом
дверь в три с половиной фута высотой, имевшую в центре круглое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Бусчини, маленькую портниху, считавшую Казанову великим
человеком, у которого есть сердце, дух и мужество.
В Венеции в 1775-1778 годах Казанова опубликовал перевод
«Илиады» рифмованными восьмистрочными стансами, но только три
тома, которые кончаются смертью Патрокла. Первый том посвящен
генуэзскому маркизу Карло Спиноле, у которого Казанова короткое
время был секретарем; второй — графу Тилне; третий — Стратико; в
архиве Дукса сохранилась рукопись четвертого тома. Этот архив был
позже переведен в замок Хиршберг. Кроме того там находятся
переводы отдельных песен «Илиады» на венецианском диалекте. В
1779 году Казанова новый памфлет против Вольтера: «Scrutino del
libro Eloges de M. de Voltair par differents auteurs», Венеция,
1789. («Избранное из книг похвалы Вольтеру различных авторов»). В
1780 году появляются «Opuscoli Miscellanei» и театральный журнал
«Le Messeger de Thalie» («Вестник Талии»), в 1782 году «Di
Anedotti Viniziani» («Венецианские анекдоты») и памфлет «Ne amori
ne donne ovvero la Stalla repulita». В нем Казанова нападает на
Карло Гримани и других патрициев. В споре и диспуте между неким
Карлетти и Казановой Гримани признает Казанову неправым и велит
молчать. Памфлет чрезвычайно остр. После него Казанова может
покинуть Венецию. Он излечился от своей тоски по родине.
«Мне пятьдесят восемь лет, я больше не могу путешествовать
пешком, а теперь идет зима, и как только я подумаю начать снова
мою жизнь авантюриста, то смеюсь, посмотрев в зеркало.»
В январе 1783 года он едет в Вену. Он был беден и вызывал
подозрение. У него была слава политического эмигранта и
мошенника. Он бродяжничал по Австрии, Голландии, Парижу. Всплыли
старые большие прожекты: он хотел основать газету, построить
канал между Байоной и Нарбонном, устроить путешествие на
Мадагаскар, он интересовался братьями Монгольфье. В Париже он
пробыл два месяца. В Вене он стал секретарем венецианского посла
Фоскарини. Он снова ходил на балы, на праздники, в хорошее
общество. В шестьдесят лет он танцевал как юноша и хотел жениться
на молодой девушке. Но тут Фоскарини умер. Казанова в бедности
сидел в Теплице, когда о нем узнал молодой и очень богатый граф
Вальдштайн, племянник князя Шарля де Линя. Оба знали Казанову по
Парижу. Вальдштайн сочувствовал Казанове и предложил ему пост
библиотекаря в своем богемском замке Дукс (Духов), с тысячей
гульденов в год, коляской и обслуживанием.
Благодаря ему старый авантюрист получил сострадание и
удовольствия; должно быть молодой граф был его породы, фривольный
и двусмысленный, кавалер и игрок, грубый и изящный, полный
бравурности и безумства. Граф Ламберг с полным правом поздравил
Казанову письмом в марте 1784 года с таким меценатом — такому
графу подходил такой библиотекарь. Мать Вальдштайна сердилась,
что в тридцать лет ее сын все еще не был серьезным человеком.
Лоренцо да Понте, друг, земляк и критик Казановы, сообщает ему в
марте 1793 года: «Граф Вальдштайн ведет в Лондоне весьма темное
существование: плохо живет, плохо одевается, плохо обслуживается;
всегда в пивных, всегда в борделях, всегда в кофейнях, с
бездельниками, с ленивцами, с … Но не забудем другое: у него
сердце ангела, превосходный характер, но нрав еще бешенее, чем
наш.» (Архив Дукса)
Библиотека Дукса составляла сорок тысяч томов. Замок был
роскошен. Старый шестидесятилетний итальянец, оставивший позади
дюжину жизней, дореволюционный революционер, шагавший по жизни в
менуэте, суперромантик с канувшими в бездну (и мнимыми)
придворными манерами, с отблеском всей высшей аристократии
Европы, из всей Европы высланный, с колоссальным
словоизвержением, с гротескной для невежд начитанностью,
цитировавший Горация и Ариосто, королей и Вольтера, не подходил к
немецко-богемским душам гайдуков и характерам камердинеров. Его
претензии не подходили к его должности, его должность не
подходила ему. Он был похож на заколдованное существо из сказки,
но того воскресшего героя, который раз в неделю, в месяц, в год
становится принцем, но выглядит чудовищем. Колдовство начиналось,
когда Вальдштайн был в замке, тогда для пиров, охоты, салонных
разговоров в замок собирались князья, графы, музыканты,
литераторы, иностранцы. Тогда старый авантюрист блистал, почти
шести футов ростом, костистый итальянец с широкими жестами,
длинной шпагой, поддельными украшениями, элегантными манерами
Тальми, навсегда пропавшей в мире любезностью и французской
придворной речью, в одеждах с истлевшей элегантностью, с умом,
лучащимся, как и у большинства гостей, с остроумием, равным
остроумию лучших гостей, например, дяди Вальдштайна,
блистательного князя Шарля де Линя, который принадлежал к
умнейшим людям и писателям этого остроумного столетия.
С персоналом замка Вальдштайна Казанова был в состоянии
перманентной войны, ведущейся на нервах и шедшей весьма пошло,
как только и могут эти насекомые души.
Среди графского обслуживающего персонала неопределенная
должность Казановы ставила его посередине между слугами и
господами. И слуги, и господа рассматривали его как равного. Он
жаловался богу и миру на домоправителя Лезера, управляющего
Фельткирхнера, врача О’Рейли, курьера Видерхольта, прачку
Каролину, на кучера и камердинера, на служанок и графов. Мать
Вальдштайна писала ему: «Я сожалею, монсиньор, что Вы вынуждены
жить с таким сбродом, в таком плохом обществе, но мой сын не
забыл, чем он Вам обязан, и я уверена, что он даст Вам то
удовлетворение, лишь стоит Вам его потребовать.»
Казанова писал: Дукс для многих мог бы быть раем, но не для
него. Однако, то что стало в конечном счете экстазом его
старости, было независимым от его жилища. «Когда я не сплю, я
мечтаю, а когда устаю от мечтаний, я черню бумагу, читаю и
отвергаю большую часть того, что набросало мое перо.»
Полный сострадания к себе, полный тоски по своей молодости,
полный подозрения к новому наступающему девятнадцатому столетию и

вспыхнувшей буржуазной революции, полный злобы на свою
импотенцию, на разрушения, производимые временем, на
невозвратность удовольствий жизни, полный ненависти к смерти,
этот сильный, красноречивый, пышущий жизнью старик был в
состоянии этой жизнью, остатком этой жизни насладиться стократно,
с чудовищным аппетитом к бытию и прекрасным аппетитом за столом,
хотя у него и были зубы из фарфора, парик и подагра в костях. Он
был гурманом, влюбленным во всех красивых женщин, во всех
остроумных мужчин, влюбленным в книги всех времен, влюбленным в
большой свет и малый, в королей и герцогов, в шулеров и
шарлатанов.
Княжеская роскошь, сверкающие столы и сияющее общество — это
было его миром. Экстравагантность Вальдштайна — это был его вкус.
И когда этот библиотекарь в кругу князей становился центральным
пунктом, когда весь свет с полным правом прислушивался к его
знаменитым в семи станах анекдотическим случаям, к его
увлекательным рассказам со всего света, к его богатым и глубоко
комическим воспоминаниям, к его покалывающим все чувства
сексуальным приключениям, тогда старик наслаждался своим
первородством со всей могучей суетностью своей натуры. У кого
было так много шарма, такая пронзительная память, такие
разносторонние и всегда свежие знания, как не у этого
попутешествовавшего старца, героя всех приключений, знакомого
всех современников, постельного друга многих красавиц столетия!
В жизни прожорливый читатель, он в конечном счете сделал из
этого свое счастье — читать, изучать и, более всего, писать обо
всем на свете, даже похоронную речь на смерть любимой собачки
Мелампиги (Чернозадки).
Неустанно он вел громадную переписку с Ламбергом и де Линем,
с подругами последних лет графиней Сесилией Роггендорф и Элизой
фон дер Рекке, со своим венецианским постельным сокровищем
портнихой Франческой Бусчини, с Опицем и Да Понте, с княгиней
Клари и княгиней Лобковиц, с Дзагури и графом Кенигом. Он
принимал своих друзей и посетителей графа Вальдштайна, и
посетителей знаменитой библиотеки, к которым принадлежали кроме
прочих Шиллер и Гете. На богемских водах и в Праге он встречал
весь мир.
Очевидно временами великий прототип путешественников больше
не выдерживал. Вечный беглец внезапно срывался из Дукса: он искал
удовольствий и приключений, женщин и новых людей, новые города и
новую работу — в Праге, Гамбурге, Дрездене. Но никто не хотел
сделать его директором театра, никто — библиотекарем большого
города. Герцог Ваймара совсем не был восхищен, когда некий старый
итальянец болтал о Гете и Шиллере. Никто не дарил ему кошельков с
дукатами. Бедным и погасшим возвращался он в свою богемскую
ссылку и снова писал письма и брошюры, дьявол-отшельник.
Что удавалось ему не полностью и лишь на короткие периоды в
его блестящие годы, то удалось теперь: он завоевал уважение и
изумление лучших людей своего времени. Шарль де Линь причисляет
его к пяти-шести интереснейшим людям, с которыми он познакомился
за долгую жизнь.
Опиц нашел в нем одного из тех благословенных философов, чьей
родиной является вся земля и которые в королях ценят лишь людей.
Граф Ламберг называет его «человеком известным в литературе,
человеком полным глубоких знаний». Казанова стал гроссмейстером
писательской клики, человеком элиты, тихим гением с мировой
славой в самом малом, но в самом лучшем круге.
Он даже начинает любовную переписку или лучше сказать
любовную связь по переписке, которая трогательна в старом
развратнике и рисует его как доброго человека, как бескорыстного
друга, как благодетеля, каковым он достаточно часто представлял
себя в мемуарах и во что ему не всегда и далеко не безоговорочно
хотели верить.
Как-то в феврале 1797 года Казанова получил письмо из Кашау
от молодой девушки двадцати одного года, которое растрогало его
до слез. Письмо было от Сесилии, графини фон Роггендорф. Он знал
ее отца по Вене. Он знал ее брата Эрнста фон Роггендорфа,
веселого бездельника и парасита в замке Дукс, которому Казанова
иногда читал моральные проповеди. Этот братец имел легкомыслие
восторгаться Казановой перед сестрой. Пока Сесилия просила о
благосклонности «переписки». Она сирота, бедная и преследуемая,
три месяца как потерявшая жениха, лейтенанта барона Йоханна
Вегеи, павшего в битве под Бассано. Казанова стал ее моральным
советчиком, ее эпистолярным любовником, защитником, духовным
опекуном, протектором, поощрителем и меценатом, ее учителем и
другом. Он рекомендовал ее дочери своего старого друга Шарля де
Линя княгине Клари. Он рекомендовал ее своему старому другу князю
Карлу Курляндскому. Он стал «ее единственным другом, ее
единственной любовью». Она писала ему: «Наша любовь так
прелестна, мой друг, и так дорога мне». Он звал ее Зенобией,
королевой Пальмиры. Она звала его Лонгином, мудрым и верным до
смерти советником. Как придворную даму он поместил ее к князю
Курляндскому. На пути она хотела посетить его, чтобы впервые
увидеться, «чтобы рассказать Вам о моих чувствах и станцевать с
Вами маленький менуэт», как писала она в одном из тридцати трех
писем, хранящихся в Дуксе. При курляндском дворе она пробыла год
и вышла замуж за графа Батьяни-Штретмана, имела от него четырех
детей и умерла в 1814 году.
Уже давно Казанова страдал от подагры. В конце 1797 года он
вдобавок получил воспаление простаты, болезнь стариков. Он почуял
опасность и написал друзьям. Дзагури, Элиза фон дер Рекке,
Сесилия фон Роггендорф, графиня Монбуасье, дочь Малетерба и
другие друзья откликнулись, советовали медикаменты и посылали
старому обжоре самые неподходящие деликатесы.
Князь Шарль де Линь рассказывает в блестящем портрете своего
старого друга Казановы, что тот сказал незадолго до смерти: «Я
жил как философ и умираю как Христос», — эти апокрифические
последние слова фавнообразного сверхнасмешника были бы хорошей
последней шуткой, если он их в самом деле произнес.
Джакомо Казанова умер 4 июня 1798 года. Вероятно он погребен
на кладбище в Дуксе, его могила исчезла. Очень скоро он канул в
забвение и остался лишь в памяти нескольких старых друзей и
нескольких странных литераторов, да в сердцах нескольких подруг,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

прекрасные убеждения и литературные знания. По крайней мере он
лично независим и не знает страха перед несчастьем или судьбой.
Однако, он мот. «Прекрасная Тереза! Так выглядит твой муж. Что ты
теперь скажешь?»
Его оскорбило, что Тереза сразу поверила всему плохому. Она
могла бы из вежливости хоть немного посомневаться. Она тотчас
призналась, что подозревала это уже в Анконе. Она думает, что это
правда. Если он беден и расточителен, то не пренебрежет ее
подарком, то есть ею самой и ее талантом. Она призналась, что
хочет заботиться о нем. Беллино нет больше. Она — Тереза. Ее
таланта хватит на обоих в Венеции или везде, где он хочет.
«Мне надо в Константинополь», объявил он.
Она была готова. «И если ты боишься моего непостоянства, то
женись на мне!»
«Завтра утром в Болонье я поведу тебя к алтарю.»
На следующий день они сидели в Песаро за завтраком, когда
какой-то унтер-офицер с двумя фузилерами потребовал документы и
Казанова не нашел свой паспорт. Его привели к маркизу де Гагу,
главнокомандующему испанской армии в Италии во время войны за
австрийское наследство. Знаменитый генерал, стоящий среди
офицеров штаба, сказал что из милосердия не расстреляет его, а
только задержит, пока из Рима не придет новый паспорт. Только
дезертиры теряют паспорта во время войны. Кардинал Аквавива
должен знать, что таким как он не дают поручений.
Казанова просил Аквавиву прислать новый паспорт в военное
бюро в Песаро, дал Терезе сто цехинов и два поцелуя, и обещал,
что через десять дней будет с ней в Римини.
Его привели на гауптвахту в Санта Мария и он спал на соломе
между каталонскими солдатами. На соломе он стал философом. Его
«философией» был безграничный, бешено самодовольный оптимизм
эгоиста.
Ночь на гауптвахте принесла ему «небольшой проигрыш»
(расставание с Терезой), «и большой выигрыш» (никогда больше он
не терял паспорт).
Новый вахтенный офицер, очаровательный француз, предоставил
утром стол, стул, постель и обслуживание, выиграл у него в пике
три или четыре дуката и дал хороший совет: не играть следующим
вечером в фараон, так как банкомет — грек. В самом деле, грек
выигрывал целый вечер, только по своему выговору он был
неаполитанец и звался дон Бене иль Кадетто. Француз объяснил
Казанове: «греком» на жаргоне игроков зовется шулер. Так наивен
был Казанова в двадцать лет, так рано он столкнулся с шулерами.
Пять дней спустя проигравший игрок ударил «грека» палкой, причем
тот сделал вид что ничего не заметил и спокойно считал выигрыш.
Несмотря на физиономия висельника, он был приятным человеком.
Через девять лет, когда Казанова вновь увидел его, он был
капитаном на службе королевы Марии-Терезии и звался д’Аффлиссо;
когда Казанова увидел его спустя еще десять лет, он был
полковником и миллионером; еще позже он стал заключенным на
галерах.
Всю жизнь Казанова встречал таких авантюристов, шарлатанов и
мошенников с талантами и без оных. Они были его друзьями и
врагами, он жил в их обществе, беспрестанно ездившим от двора ко
двору, с коронации короля на следующий спектакль, с конгресса на
воды, они вместе работали и интриговала друг против друга, они
делили выигрыши в шулерской игре или предавали один другого.
Казанова изучал их с симпатией, антипатией или со смешанными
чувствами восхищения и презрения, он ощущал себя с ними
солидарным и в чем-то превосходящим их.
На разных этапах жизни человек имеет разные взгляды на себя,
на мир и на других людей. Самая распространенная ошибка — думать,
что человек развивает себя и свои возможности к лучшему. Человек
— один в молодости, другой в старости. С каким многообразием
различных ощущений рассматривал Казанова в своей длинной
приключенческой жизни этих авантюристов, их головокружительные
восхождения и крушения, их блеск и нищету! В старости, из тихого
места он подвел баланс всему с неожиданной строгостью и с тайной
симпатией.
На гауптвахте в Санта Мария Казанову, как пеструю птицу,
узнала половина войска. Он ждал паспорта уже девять или десять
дней. Однажды утром около шести часов он отошел за сто шагов от
часового, как один офицер спрыгнул с лошади, чтобы на три минуты
исчезнуть в кустарнике. Казанова импульсивно схватил уздечку
лошади, которая спокойно ждала хозяина, сунул ногу в стремя и
неожиданно сел в седло, первый раз в жизни. Внезапно кобыла,
которую он вероятно потревожил ногой или палкой, рванулась как
дьявол, и Казанова вцепился в нее руками и ногами. На оклик
последнего форпоста он при всем желании не мог ответить и услышал
свист пули возле уха. В конце концов он остановился у первого
форпоста австрийцев и возблагодарил господа, когда смог слезть.
«Куда вы так спешно?», воскликнул гусарский офицер.
«Я скажу только князю Лобковицу», возразил Казанова, не
подумав, что же он должен сообщить генералу, командующему
австрийской армией. Два гусара взяли Казанову в галоп и поскакали
в Римини к генералу.
Ничего не прося, Казанова с удовольствием рассказал всю
историю. Генерал захохотал. Рассказ не очень правдоподобен и он
должен бы его задержать. Но чтобы избавить его от неприятностей,
он прикажет своему адъютанту отвезти его к цезенским воротам и
там отпустить. Он должен только не появляться в Римини без
паспорта.
Чтобы не бросаться в глаза, он квартировал в Болонье в
скромнейшей гостинице, купил свежее белье и одежду и внезапно
пришел к мысли одеться как офицер. Портной по имени Морте сделал
ему роскошный мундир несуществующей армии. Мундир был белым,
куртка — голубая с золотыми и серебряными аксельбантами. С ним он
носил длинную шпагу с рукояткой из золотых и серебряных нитей. Он

купил длинную искусственную косу, на которую прикрепил дерзко
вздернутую шляпу с черной кокардой. С элегантной тростью в руке
он прогуливался по улицам Болоньи. Теперь он переехал в лучшую
гостиницу. Этим он был обязан мундиру. Часами он восхищался
отражением в зеркале. «Я с восторгом нравился сам себе.»
В кофейне из-за газеты он тайком наблюдал, как им восхищаются
посторонние. Он был счастлив. В одной из газет он причитал
заметку: «Господин Казанова, офицер королевского полка,
дезертировал, после того как на дуэли убил капитана. Никто не
знает точных обстоятельств, известно лишь, что этот офицер
прискакал в Римини на лошади другого офицера, который остался
лежать мертвым.»
После этого Казанова почувствовал недоверие к газетам и к
исторической правде. Он смеялся над тем случайным
обстоятельством, что как только набрел на идею сшить мундир, так
другой офицер по имени Казанова устроил дуэль. Конечно, это
газетное сообщение уже распространилось в Венеции.
Он решил съездить туда, насладиться триумфом в качестве
дуэлянта и жениться на Терезе. Тут он получил от нее толстое
письмо. Герцог Кастропиньяно, пятидесятилетний неаполитанский
генерал, услышал ее пение и тотчас предложил годичный контракт в
оперу Сан Карло за тысячу золотых унций и дорожные расходы. Она
попросила на раздумья восемь дней. К письму приложен контракт,
который она подпишет только по желанию Казановы, так как ее
подлинной обязанностью является пожизненное служение Казанове.
Если он хочет поехать с ней в Неаполь, она встретит его, где он
хочет. Иначе она порвет контракт и поедет с ним, куда он захочет.
Первый раз в жизни он тщательно обдумывал свое решение. Он
просил курьера заехать за ответом только на следующий день. Он
колебался между тщеславием и любовью. Может ли Тереза потерять
такой шанс? Может ли он вернуться в Неаполь как жиголо некой
певицы, туда, где семь месяцев назад он играл роль молодого
господина, отпрыска старой аристократии? Должен ли он закабалить
себя в двадцать лет? Отречься от большого будущего, которое он
считал таким близким?
Чтобы выиграть время, он написал Терезе, что в июле после
возвращения из Константинополя он конечно разыщет ее в Неаполе.
(Тем временем живи так, чтобы я не краснел за тебя.) Благодаря
красоте она может сделать быструю карьеру, как и благодаря своим
талантам. Однако, он не станет играть роль терпеливого супруга
или услужливого любовника.
Неделей раньше он был готов на совсем другое. Время,
признается Казанова, и в любви играет главную роль. Тереза
ответила покорно и печально. Она будет ждать — пока он будет ей
писать. Это было его предпоследнее письмо. Через четыре дня он
уехал в Венецию.
Как позже Фабрицио — герой стендалевских «Пармских фиалок»,
Казанова блуждал там и сям меж двух враждующих армий. Юный солдат
Стендаля посреди битвы при Ватерлоо тщетно ищет битву. Казанова в
разнообразных сюртуках и юбках искал удовольствий и находил их.
Как на венецианском маскараде менял он маски, так двадцать лет
подряд Казанова менял профессии, мундиры и женщин, во все и во
всех влюбленный, и особенно в самого себя.
Перед отъездом он заплатил пятьдесят дублонов за похищенную
лошадь, получил паспорт и сундук.
В Венецию он прибыл 2 апреля 1745 года. Это был его день
рождения. Десятки раз в его жизни решающие события происходили в
день его рождения. (Он говорит, впрочем, что шел 1744 год.)
Казанова пошел на биржу, чтобы взять каюту на венецианском
судне, идущем на Корфу, так как до следующего месяца ни одно
судно не шло прямо в Константинополь. Он навестил своего опекуна,
аббата Гримани, который вскрикнул от сюрприза, увидев вместо
священника офицера. Казанова посетил госпожу Манцони,
предсказавшую так верно, и госпожу Орио, у которой за пятнадцать
цехинов он на четыре-пять недель снял комнату рядом со спальней
ее племянниц Мартины и Нанетты, причем он там же и питался.
Племянницы сочли, что он стал красивее. Три часа подряд, разумно
отбирая, он рассказывал свои приключения за последние девять
месяцев. Обе «маленькие женщины» опять завоевали его сердце,
несмотря на любовь к Терезе, «которую он всегда видел глазами
своей души». Совместное проживание с племянницами представлялось
ему лишь «как преходящая незначительная неверность и никакого
непостоянства».
В военном министерстве он встретил майора Пелодоро, который
посоветовал ему вступить на военную службу. Некий лейтенант хочет
продать патент за сто цехинов и Казанова может получить его, если
согласится военный министр. Он также может поехать в
Константинополь вместе с венецианским посланником шевалье Франсуа
Венье. Он отъезжает самое позднее через два месяца.
В конце месяца Казанова поступил фенрихом на службу
республики Венеции в полк Бала, стоящий на Корфу. Кроме этого он
получил разрешение несколько месяцев сопровождать в
Константинополь байли или посланника.
5 мая 1745 года с пятьюстами цехинов и со множеством красивых
нарядов он взошел на борт судна «Богоматерь в розовом венке».
Когда на следующее утро оно пристало в Орсера, он с удовольствием
гулял в своем мундире по бедному захолустью, где девять месяцев
назад был голоден и болен.
Тереза была забыта. Был забыт и путь в церковь. Была забыта
прошлая нищета. Он был молодым офицером и через десять лет
вероятно будет великим генералом. И разве он не с удовольствием,
как сыновья знатных венецианцев, путешествует в Константинополь?
С пятьюстами золотых в кармане Казанова верил, что скоро ему
будет принадлежать полмира. И он получит его весь, половину за
половиной.
На Корфу целый месяц Казанова ждал прибытия посланника Венье.
Вместо того, чтобы изучать страну и людей, он днем и ночью сидел
в кофейне, за исключением времени, когда был в карауле, и
просадил деньги в фараон. В конце концов он заложил или продал
ценные вещи. Каждый может подолгу проигрывать в азартной игре,
объясняет Казанова, который был тогда так называемым умным
игроком, что хватает удачу мастерством, не приобретая репутацию
обманщика. Прежде чем стать шулером, Казанова был игроком из

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

хватало лишь одного достоинства, пишет он, зато существенного:
выдержки.
Господин де Бернис встречал его «не только как друга, но и
как министра». Он поручал ему некоторые тайные дела. Казанова был
готов ко всему. Шеф министерства иностранных дел аббат де ла Виль
пригласил его на обед. За столом он познакомился с секретарем
неаполитанской миссии аббатом Фердинандом Галиани, религиозным
писателем, который был в дружбе с госпожой д’Эпине, с Гольбахом,
Гриммом и Дидро; Дидро писал о нем: «Этот карлик, рожденный у
подножия Везувия… Этот Платон с живописью и жестами арлекина».
(Галиани впервые приехал в Париж в 1759 году. Казанова
познакомился с ним позднее.)
Казанова хвалит талант Галиани, придавая своим серьезным
замечаниям комический вид.
Казанова продолжал «платонически, как школьник» любить Манон
Балетти. Как он выразительно говорит, его дружба и уважение к
семейству запрещали ему соблазнить Манон. Столь морально мог
вести себя этот искусный соблазнитель, когда им двигал интерес
или настоящее чувство. Он все сильнее влюбляясь в Манон, он сам
не знал, чего он собственно хочет.
В начале мая 1757 года аббат де ла Виль дал ему тайное
задание выведать секреты восьми-десяти военных кораблей на рейде
Дюнкерка и незаметно подружиться с офицерами. Сильвия помогла ему
с паспортом. Казанова поговорил в Дюнкерке со всеми офицерами
армии и флота. За три дня для каждого капитана он стал хорошим
другом, обедал на всех судах, молодые офицеры объяснили ему
каждую деталь. Он написал отчет и через месяц после сдачи рапорта
получил пятьсот луидоров.
Вместо того, чтобы выбрасывать двенадцать тысяч франков,
министр мог бы легко получить такой же отчет даром от первого же
хорошего интеллигентного офицера. «Но таковы министры во Франции.
Они расточают деньги, которые для них ничего не стоят, чтобы
обогатить свои креатуры. Они были деспоты, народ считали ничем;
государство было в долгах, финансы истощены. Я думаю, революция
была необходимой, но она не должна быть кровавой, а моральной и
патриотической, однако аристократы и клир не были достаточно
благородны, чтобы принести необходимые жертвы королю, государству
и самим себе».
Несмотря на чистую любовь к Манон, он любил также девушек с
тротуара и, прежде всего, талантливых женщин, певиц, танцовщиц,
актрис. Это было не трудно, знать и иметь их, за деньги, за
любовь, одновременно за деньги и любовь, он шел ко многим. Фойе
он звал базарами любви.
Чтобы завоевать талантливую женщину, он вначале входил в
дружбу с официальным любовником, которому играл себя
незначительным и неопасным.
Своей старой любви из первого посещения Парижа, актрисе и
танцовщице Камилле Веронезе, много раз бывшей его второй
любовницей, он обязан знакомством со своими обоими большими
покровительницами и источниками денег — с графиней дю Румен и
маркизой д’Урфе.
Камилла владела уютным домом на границе города, где жила с
графом д’Эгревилем, который любил Казанову; он был братом графини
дю Румен, одних лет с Казановой, он женился в двадцать один год,
и о нем говорили, что он имел связь с епископом Сенлисом. (В
Дуксе кроме одного письма графа д’Эгревиля нашли много писем
Казанове от графини дю Румен, которые опубликованы Альдо Рава и
Густавом Гугитцем: «Письма женщин Казанове»).
Камилла не давала отчаиваться никому из своих обожателей. К
своим первым любовникам она причисляла графа де ла Тур-д’Овернь.
Не очень богатый, чтобы одному обладать ею, он выглядел довольным
той частью, что она ему выделяла. О нем говорили прямо, как о
втором возлюбленном. Он был племянником маркизы д’Урфе. Как-то
Камилла взяла Казанову к графу, который из-за ишиаса лежал в
постели. Казанова сказал с серьезным видом, что мог бы излечить
его талисманом Соломона и пятью словами. Граф засмеялся и
согласился.
В соседней аптеке Казанова купил кисть, селитру,
серной мази и ртути. Он взял у графа немного мочи, смешал все
инградиенты и попросил Камиллу растирать этим бедра графа во
время заклинаний. Абсолютно необходимо, чтобы она оставалась
серьезной. Поэтому парочка хохотала бешено. Наконец, поборов
себя, Камилла растерла бедра графа, Казанова пробормотал
заклинание на несуществующем языке. Он сам еле удерживался от
смеха над комическими гримасами Камиллы. Наконец он обмакнул
кисть в жидкость и одним движением начертил пятиконечную звезду,
так называемый знак Соломона, на бедрах, завернутых потом
платком. Он велел графу тихо оставаться в постели двадцать четыре
часа, не снимая платка, потом он излечится.
Было очень смешно, смеялись и граф, и Камилла. Но у Казановы
было ощущение, что чудо полностью удалось. «Когда часто повторяют
ложь, то в конце концов она кажется правдой».
Через несколько дней он совершенно забыл шутку, как услышал,
что возле дверей остановилась коляска, и увидел Ла Тур-д’Оверня
легко взбегающего в дом.
«Дорогой друг, я должен рассказать о вашем чуде всем моим
знакомым. У меня есть тетя, весьма сведущая в абстрактных науках,
знаменитый химик, женщина сильного духа с очень большими
возможностями, знакомство с которой вам может быть полезным. Она
очень хотела вас видеть; теперь она утверждает, что уже знает
вас. Она заставила меня поклясться, что я приведу вас к обеду. Я
надеюсь, что вы будете добры последовать за мной. Моя тетушка —
это маркиза д’Урфе».
Жанна Камю де Понткаре, родилась в 1705 году, дочь первого
президента парламента Руана, вышла замуж в 1724 году за маркиза
д’Урфе, который тридцатилетним умер в 1734 году.
Связи между Казановой и маркизой доказаны к документами,

находящимися в Дуксе и найденными как Шарлем Самараном, так и
другими.
Казанова хотел обедать с маркизой только втроем, так как не
желал славы мага. Граф уверил, что знает сотню благородных персон
с ишиасом, которые могут дать ему половину состояния, если он их
излечит. Казанова к сожалению не знал никакого средства. Графа
вылечил случай.
Госпожа д’Урфе не смотря на свои пятьдесят два года была еще
красивой. Она приняла его с благородной легкостью старого двора
времен регентства. Полтора часа они изучали друг друга. Казанова
играл невежду без затруднений; таким он и был. Госпожа д’Урфе
хотела показать себя посвященной; Казанова был уверен, что она
останется им довольным, если будет довольна собой. После десерта
Ла Тур-д’Овернь ушел. Теперь госпожа д’Урфе начала говорить о
химии, и о магии, бывшей ее культом, ее безумством. Когда она
упомянула «Большое Дело» и он из чистой вежливости спросил, знает
ли уже она первоматерию, она с грациозным смехом уверила его, что
у нее есть даже камень мудрости и что она сведуща во всех Великих
Операциях. Потом она повела его в библиотеку, которая
принадлежала знаменитому Клоду д’Урфе и его жене Рене Савойской,
из-за манускриптов госпожа д’Урфе оценивала ее в сто тысяч
франков. Это была знаменитая библиотека, большая часть которой
сегодня находится в Национальной библиотеке в Париже.
Врач и алхимик Парацельс был ее любимым автором. По ее
убеждению он был ни мужчиной, ни женщиной, а гермафродитом и умер
лишь тогда, когда принял чересчур большую дозу своей панацеи или
универсального лекарства. Она показала ему маленькую рукопись на
французском языке, где очень ясным языком было описано «Большое
Дело», она не держала ее под замком, потому что ключом к шифру
владела только она. Она подарила Казанове копию.
После библиотеки они пошли в лабораторию, которая прямо-таки
ошеломила его. Она показала ему вещество, которое уже пятнадцать
лет держит в огне и будет держать еще три-четыре года. Это был
порошок превращения, который за одну минуту должен был все
металлы превратить в чистое золото. Она показала ему Дерево Дианы
знаменитой Талиамеды, чьей ученицей она была. Это была
разновидность искусственной металлической вегетации алхимиков,
которая возникает при смешении двух металлов с кислотой; смотря
по тому, берут ли серебро, свинец или железо, дерево зовется
диановым, сатурновым или марсовым. Талиамеда вовсе не умерла в
1738 году в Марселе, как многие думают, а еще жива; с нежным
смехом она призналась, что часто получает письма от Талиамеды.
Он похвалился своим знанием всех часов планет и обещал
перевести ей с латинского тех авторов, от которых получил свои
знания, например Артефиуса, еврейского или арабского философа,
жившего около 1130 года, или Сандонивиуса, немецкого врача
семнадцатого века, который жил на весах, чтобы собрать сведения о
физиологии пищеварения. Казанова уверял, что не может ей ни в чем
отказать, так как у нее есть гений, от которого она получила
камень мудрости.
Она признала это. Он призвал ее совершить над ним клятву
ордена. Это тайная клятва была присягой розенкрейцеров. Госпожа
д’Урфе не осмелилась посвятить его, надо знать друг друга гораздо
дольше. Кроме того в священных текстах написано: «Он клянется,
положив руку на бедро». Но здесь подразумевается не бедро,
поэтому никогда не бывает, чтобы мужчина клялся женщине таким
образом; ведь у женщины нет вербула.
Она просила его всегда втроем обедать с ее избранником. Почти
все они надоели ему. Однако, он был обворожен знаменитым
путешественником и алхимиком по имени граф Сен-Жермен. Этот
человек ничего не ел, но с начала до конца обеда говорил так
увлекательно, что и Казанова вместо еды зачарованно слушал;
тяжело говорить лучше этого человека, пишет Казанова, который сам
был одним из красноречивейших говорунов всех времен.
Сен-Жермен хотел ошеломлять. Часто это удавалось. Он говорил
с решительностью учителя начальной школы и с достоинством
мудреца. У него были разнообразнейшие знания, он владел многими
языками, был хитрым химиком, обладал архивной памятью, очень
приятной наружностью и был виртуозом игры на скрипке и игры с
женщинами. Он давал им пудру и косметику для украшения и чудесный
элексир, чтобы они (не омолодились, это выше его сил) оставались
в том возрасте, который уже достигли. Эту чудесную воду, будто бы
доставшуюся ему дорого, он отдавал даром.
Этим элекиром он завоевал благосклонность Помпадур. Мадам
дю Боссе, ее камеристка, сообщает в своих мемуарах разговор между
Сен-Жерменом и Помпадур, который она подслушала и сразу же
записала. Сен-Жермен много говорил о своих личных знакомствах с
Марией Стюарт, Маргаритой Валуа и Францем I; когда Помпадур
смеясь указала на невероятность подобного, он в ответ возразил,
что у него прекрасная память и он прочитал много книг по
французской истории; так временами он забавлялся, что не прямо
высказывался, но позволял думать, что жил в далекие времена. С
определенными людьми он обходился как престидижитатор, который
массу трюков показывает некоторым близким людям.
Казанова тоже делал различие между обычными жертвами и
жертвами рафинированными, к которым он обращался как к
соучастникам со смехом и подмигиваниями.
Лишь редко терял он из-за этого в действенности и авторитете.
Напротив, просвещенные жертвы, разгадавшие одну уловку, тем легче
поддавались на другую.
Помпадур не верила в легендарный возраст Сен-Жермена, но
твердо верила в его чудесную воду.
Казанова с обычной тонкостью замечает, что эта вода или ее
даритель в самом деле действовали если не на физику знаменитой
метрессы, то на ее мораль. Она поклялась королю, что
действительно чувствует, что больше не стареет. Помпадур устроила
Сен-Жермену беседу с королем, который быстро очарованный,
оборудовал ему уютную лабораторию. При все более грозящей скуке
выбора между охотой за дичью и охотой в своем «Оленьем парке»,
монарх надеялся развлечься изготовлением красок. Он предоставил
Сен-Жермену то жилье в Шамборде, которое до этого давал маршалу
Саксонскому, как Казанова слышал от самого маршала, когда обедал
с ним в Метце.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«О, нет!»
Тогда он пообещал малый талер, если она раздетой ляжет в
постель и позволит на себя посмотреть. Он конечно ничего не
станет с ней делать. Он увидел законченную красоту. За шесть
франков она по его желанию смеясь принимала разные позы. Так как
кроме грязи он не нашел в ней ни одного изъяна, то за шесть
других франков собственными руками вымыл ее с ног до головы.
Малышка была уступчива во всем, кроме единственного пункта. Ее
сестра рассчитывала, что она может получить за это двадцать пять
луи. Он обещал поторговаться в следующий раз. Она охотно
предоставила ему все остальное и он обнаружил рано созревший
талант.
Маленькая Элен (комиссар Мезнье и другие называют ее
Мари-Луиза) отнесла выручку сестре. Прежде чем Казанова удалился,
пришла сестра и предложила ему определенный предмет дешевле, так
как ей нужны деньги. Он засмеялся. Он решит утром. Пату ничего не
знал о его большом открытии, но по желанию Казановы убедился
воочию в совершенстве форм малышки. Она была светлой и
голубоглазой, и имела все, что только может дать природа. Ее
портрет работы Буше показывает соблазнительную красивую девушку.
Казанова нашел цену за все слишком высокой и договорился с
сестрой, что за шесть франков будет приходить и рассматривать
малышку в ее каморке, пока не почувствует желание выложить
требуемые шестьсот франков. Это было чистым ростовщичеством, но
Казанова обрадовался. Сестра думала надуть его, так как за два
месяца получала от Казановы триста франков.
Он нашел немецкого художника, который за шесть луи написал
малютку. Как и на портрете, написанном Буше, она лежала на
животе, опираясь рукой и грудью на подушку и показывала лицо,
бедро и задик. Последняя часть была написана художником с таким
искусством и правдой, что лучшего не мог пожелать ни один
любовник. Казанова был восхищен и подписал под картиной «О’Морфи»
греческими буквами, что выглядит красивее.
Пату заказал копию. Художник, которого вызвали в Версаль,
выставил там кроме всего прочего и этот портрет, а господин
Сен-Квентин, сводник Людовика XV, показал его королю, который
сразу пожелал увидеть оригинал. Привести модель приказали
художнику, который пришел к Казанове. Он пошел к сестре, та
задрожала от радости, приказала малышке надеть ее новое платье и
пошла с художником к королю. Камердинер запер девушку в
павильоне, художник дожидался в ближайшем доме. Через полчаса
король один прошел в павильон, спросил О’Морфи, в самом ли деле
она гречанка, выдвинул портрет, сравнил с моделью, посадил
малышку на колени и ласкал. Король собственной рукой убедился в
ее невинности. Тогда он одарил ее поцелуем. О’Морфи засмеялась,
ибо он как две капли воды был похож на свое изображение на
шестифранковой монете. Людовик спросил, не хочет ли она остаться
в Версале. Это зависит от сестры, сказала она. Сестра была
согласна. Король снова запер ее, через полчаса пришел
Сен-Квентин, передал малютку камеристке, пошел с сестрой к
немецкому художнику и дал ему пятьдесят луи, а Морфи ничего, взяв
однако ее адрес. На следующий день она получила тысячу луи
(Мезнье говорит, что родители малышки получили двести дукатов).
Добрый немец дал Казанове за свой портрет двадцать пять луи,
пообещав ему копию с копии Пату, и обязался писать для Казановы
даром портреты всех женщин по его желанию.
О’Морфи, говорит Казанова, была исключительно пропорциональна
и прелестна. Король отправил ее в свой «Олений парк», она
получила гувернантку, двух камеристок, кухарку, двух лакеев и
сына, которого, как и всех внебрачных детей Людовика XV,
воспитали в провинции в полной тайне. Через три года О’Морфи
впала в немилость, получила четыре тысячи франков приданного и
бретонского офицера. Через тридцать один год Казанова встретил в
Фонтенбло красивого молодого человека двадцати пяти лет, сына от
этого брака — точную копию матери. Казанова вписал свое имя в
записную книжку молодого человека и попросил поздравить мать от
своего имени. Этот молодой человек, сражавшийся при Вальми,
бросился в объятья революции. Сын метрессы Людовика XV дал
барабанщикам приказ заглушить голос короля Людовика XIV, который
перед казнью хотел обратиться к народу. Позднее молодой человек
стал депутатом от Па-де-Дом и инспектором наполеоновских конюшен.
Потом граф Монфорт через Камиллу попросил Казанову разъяснить
ему два вопроса с помощью искусства каббалы. Казанова составил
два многозначительно темных ответа. На следующий день Камилла
привела его в Пале-Рояль и по маленькой лестнице провела в покои
герцогини Шартрской. Через четверть часа вошла герцогиня и
сказала Казанове, что ответы слишком темны. Казанова возразил,
что каббалу он может лишь спрашивать, но не толковать. Но если
она хочет задать новые вопросы, которые допускают ясные ответы,
то все разрешится, только каждый вопрос можно ставить однократно
— оракул отвечает на вопрос лишь один раз. Она написала семь или
восемь вопросов и просила держать их в секрете. Он дал ей честное
слово и нарушил обещание в своих воспоминаниях (если не раньше).
Он просил на работу три часа. Он должен отдать запечатанные
ответы ее доверенной даме госпоже де Полиньяк. Герцогиня принесла
подсвечник и заперла его. Через три часа он отдал запечатанные
ответы и ушел.
Герцогине Шартрская, дочери принца Конти, было двадцать шесть
лет, она была умной, живой, без предрассудков и остроумной. Свою
долгую жизнь она провела в удовольствиях. Ее девиз гласил: быстро
и хорошо. Она была милой, к прискорбию своего учителя танцев
Марселя обладала плохой осанкой, и несмотря на это была
очаровательна. Из-за болезни крови, от которой она впоследствии
умерла, у нее были прыщи на лице.
Марсель, который как учитель танцев пользовался большой
славой, поставил также известную оперу «Карнавал» и стараниями
князя де Линя стал учителем танцев Казановы. Понятовский в своих

воспоминаниях описывает этого учителя танцев, которому было уже
восемьдесят лет, он носил гигантский парик и давал уроки со
своего fauteuil (кресла), где он двигался в такт и мяукал; все
ходили к нему, думали, что без него не будут пользоваться успехом
на балах.
Прыщи герцогини были похожи на акне, против которого он
рекомендовал тогда свое излюбленное средство. В знаменитом
стихотворении того времени «Foutromanie» (1780, песнь III)
говориться, что герцогиня получила сифилис от одного арфиста и
передала его своим любовникам Мельфорту и л’Эгле, обоим
красивейшим мужчинам столетия.
Герцогиня спрашивала оракула Казановы о своих любовных
историях и своих прыщах. Любовь была ее божеством.
На другой день Камилла письмом просила его быть в той же
комнате Пале-Рояля в пять часов. Его ждал старый камердинер.
Через пять минут вошла герцогиня с ответами Казановы и множеством
новых вопросов, в основном о своих прыщах. Казанова советовал
верно. Он терпел те же неудобства и «достаточно понимал в
медицине» чтобы знать, что такую кожную болезнь нельзя вылечить
известными средствами. Надо было минимум восемь дней, чтобы
устранить прыщи с лица, лишь строгая диета в течение года могла
вылечить герцогиню. Она три часа расспрашивала оракула, из
любопытства она пошла на все и за восемь дней прыщи с лица сошли.
Казанова прописал ей ежедневно принимать мягкое слабительное,
подготовил ей диету и запретил все косметические средства; она
должна была утром и вечером умываться чемеричной водой и делать
клизмы.
Он был в опере тем вечером, когда герцогиня появилась без
прыщей и все друзья ее поздравляли. Проходя мимо него она
засмеялась. Казанова был «в высшей степени счастлив» и горд своим
успехом. На следующий день она позвала Казанову и приняла его в
ванной рядом с будуаром, но «в полной благопристойности». Когда
она покинула ванну, то показала ему новые точечки на лбу и
подбородке, и дала листочек с новыми вопросами. Вопросы были
краткими и он позволил себе найти ответы с помощью числового
оракула. Выяснилось, что она пила ликер и ела ветчину, то есть
нарушала диету.
Вошел ее любовник Мельфорт. Он «выглядел как конюх».
Герцогиня сказала, что Казанова обучает ее каббале. Числовая
пирамида, составленная ею под руководством Казановы, к изумлению
герцогини разрешила множество вопросов. Мельфорт вышел вместе с
Казановой и дал ему в подарок табакерку, портрет герцогини и
сверток с сотней луи, «чтобы вставить портрет». Мельфорт
рассказал ему историю герцогини. Хотя она была мила, но из-за
множества прыщей на лице герцог не хотел обнимать супругу, хотя
она желала стать матерью. Аббат де Броссе вылечил ее некой
помадой. С новым и прекрасным цветов лица она пришла во
Французский Театр. Герцог, не зная что его жена в театре,
находился напротив нее в ложе короля. Не узнав, он нашел ее
прелестной и осведомился, кто эта дама. Он никак не мог поверить,
что это его жена, делал ей комплименты и сообщил наконец, что в
ту же ночь нанесет ей визит. Девять месяцев спустя она родила Луи
Филиппа Жозефа, герцога Орлеанского, которого впоследствии
называли Филипп-Эгалите. Во время беременности ее лицо
сохранялось чистым, потом прыщи появились вновь. Помада больше не
помогает.
Герцогиня звала Казанову еще много раз, но у нее не было силы
придерживаться диеты. Часто она позволяла ему по пять-шесть часов
работать над каббалой, она приходила и уходила, и присылала с
камердинером обед. Речь в основном шла о тайных делах, «и
временами она находила правду, которую я сам не знал», с иронией
сообщает Казанова. Через Мельфорта она предложила ему место с
доходом в двадцать пять тысяч франков, если он обучит ее всем
тайнам каббалы. Это было всего лишь надувательство и он не
позволил себя потревожить.
Герцогиня умерла в 1759 году в тридцать два года. Все
семейство Орлеанов ценило мистицизм. Все занимались алхимией,
заклинанием духов, изгнанием бесов, каббалой, астрологией.
Казанова влюбился в герцогиню до безумия, но не позволял ей
это заметить, «обжигался ею, но только вздыхал». Он боялся, что
ее гордость унизит его. У нее не было предрассудков и, вероятно,
у него были шансы. Но его тщеславие было слишком сильно. Уже в
старости он раскаивался, что из-за глупой боязни, вероятно,
упустил свое счастье.
Брат Казановы Франческо, написав серию картин, хотел показать
их маркизу де Мариньи в Лувре. Казанова и брат поставили одну
картину в прихожей и ожидали появления Мариньи. Это была картина
во вкусе Бургиньона, французского батального художника
семнадцатого века.
Между тем пришли посетители. Первый же, посмотрев картину,
назвал ее убогой халтурой. Двое других смеялись и объявили все
ученической работой. Франческо исходил кровавым потом. В четверть
часа прихожая была полна людьми, острившими над картиной.
Франческо благодарил бога, что его никто не знает. Казанова хотел
отвести его в другую комнату. Господин де Мариньи конечно оценит
картину. Но Франческо оттолкнул его и уехал в коляске. Домой он
прислал слугу, тот принес картину и он разрезал ее на двадцать
кусков. Он решил покинуть Париж и изучать свое искусство,
где-нибудь в другом месте, где его оценят. Оба брата решили
уехать в Дрезден. Казанова до карнавала (1753 или 1754 года)
оставался в Дрездене. Чтобы сделать приятное комедиантам и
особенно своей матери, он написал трагикомическую пьесу, в
которой выставил двух арлекинов, пародию на «Братья-враги»
Расина. Король смеялся над комическими местами. Граф Брюль дал
ему золотую табакерку, наполненную дукатами. В издании Вильгельма
фон Шютуа говорится однако, что он получил этот подарок за
«Зороастра».
Бельгийская фигурантка Рено очень ему понравилась. Она
содержалась графом Брюлем и было похоже, что обманет графа только
очень за большую сумму. Казанова говорит, что к своему большому
несчастью он утолил свои желания только семью годами позже.
Единственное рекомендательное письмо в Вену Казанова получил
к знаменитому поэту Метастазио. Казанова очень жаждал этого

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71