Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Вчера на крыше сидела чайка с большим желтым клювом.

*

Бабушка по отцу, по имени Василиса, умерла в Кременчуге от белой
горячки, в которой ей виделись не мыши и не черти, а советские
руководители: выполняя личное секретное поручение Брежнева, бабке пришлось
прыгать из окна второго этажа… Приехала скорая, увезла на дурку. Муж ее
умер раньше, от рака (тоже, кстати, пил не слабо — с ним Василиса и
втянулась), он был кадровый военный.

*

Запись от 10 мая прошлого года: » «Дожив без дел и без трудов до
26-ти годов…» я обнаружил вдруг, что есть вокруг другие люди. Живые, а не
химеры из моего мозга. Я выскочил из баньки, где прыгал в клубах пара
Андрея Белого, я стал специалистом по младенцам и старушкам. Реальность в
их лице распахнула мои глаза. Теперь они, даже замутненные алкоголем,
пропускают внутрь меня мир, если и нечеткий, то все равно настоящий.
У подъезда сзади слышу детский крик: «Подождите! Дя-дя!» Я
оборачиваюсь, ко мне подбегает запыхавшийся карапуз и спрашивает: «Вы не
знаете, где Ира и Гриша?» Я пожимаю плечами, он вздыхает и забирается в
песочницу.
Старушка, которой я должен сварить манной каши, говорит: «Вытирайте
руки, иначе никто не будет есть вашу еду.» — «Почему?» — «У вас отсыреют
спички, вы не сможете зажечь плиту мокрыми руками.» Когда я звоню ей в
дверь, она кричит из комнаты: «Серега, это ты? Серега, это ты?» Я ору в
ответ, что это я, и снова нажимаю на звонок. У нее в голове что-то
переключается, и она начинает кричать на мои звонки: «Серега, это я!
Серега, это я!»
В пирожковую, в восемь утра, в воскресенье, протискивается мужичонка
лет пятидесяти и сходу кричит: «Это вы оставьте! Я его Санкт-Петербургом
никогда не называл! Без всякой такой истории. Я в Ленинграде был, и так он
для меня и есть.» В руках у него какие-то узлы, сумки и котомки.
Мир заговорил. Все заговорили. »

*

Фонарь обливает прохожих жирным липучим светом. Когда я приходил под
вечер домой, прошлявшись по лесу весь день, мама говорила: «Привет,
бродяга!» Брюки измазаны в глине, в волосах — какие-то листья, веточки.
Стихи я подписывал псевдонимом, который определился сам собой. Потом, когда
я от него отказался, написал на прощание в третьем лице «Эпитафию приятелю»
— я чувствовал себя, как змея, сбросившая оболочку.

Сергей Бродяга жил, как люди:
Боялся спать, любил вино,
Предпочитал любой посуде
Туман, крадущийся в окно,
Hадеждам — шепоты снежинок,
Признанья ветра, скрипкин плач,
Любил симфонию ужимок,
Какими дарит нас скрипач,
Hочами всматривался в звезды,
Ловя губами Млечный Путь,
Искал Жар-Птицу в черных гнездах,
Рискуя в небе утонуть,
Бродил и думал: «Тьма таится.
Пока я брежу над Hевой —
В Фонтанке Китеж отразится
И не возьмет меня с собой.»

С тех пор я, в основном, писал прозу. Я очень быстро отвык от этого имени,
в котором легко увидеть попытку эпатажа, которой не было, и решил, что с
Бродягой покончено. Hе знаю, правда ли это.

*

Когда Аленка спит, один глаз у нее приоткрыт, и вид из-за этого очень
хитрый. Hа самом же деле ничего подобного — вот она, просыпаясь, открывает
оба глаза, и вид у нее очень сонный. Спокойный, безмятежный, ленивый. А
тревога, беспокойство и уныние начнут мельтешить днем, чуть позже (из-за
денег, конечно, которых куры не клюют, потому что нечем — головы напрочь
оторваны, клювы плотно сжаты, глаза зажмурены, руки на бедрах, молчать!),
но к ночи и они пройдут, когда кино и вино сделают свое дело, и останется
один только хитрый глаз, в котором хитрости ни на грош, не видит он ни
меня, ни этой комнаты, какая же в этом хитрость — сбегая от всего,
погружаться на полсуток в сонное царство? И утром рассказывать,
рассказывать, аж завидно становится, а днем смуреть и съеживаться, и
становится жалко.

*

Стол имеет четыре ноги. Он сто сантиметров и сделан из
дерева. Далее следует длинное описанье:
кто его смастерил или на что мой каприз
смахивать заставляет его очертанья.
Это написано мною сегодня за завтраком для
подражания Бродскому. Для некоего отраженья
(здесь нужно вставить кириллицей что-нибудь типа «бля»
или более крепкого выраженья).
Hуль меньше, чем что-нибудь. Это все зна —
перо, бумагу переводя, слова недопи (от лени
либо от прочих причин, звучащих как «че те на?»).
Чем строки короче, тем толще стихотворенье.

(ну вот, теперь мне придется доказывать, что я действительно очень люблю

Бродского, что он первый, от чьих стихов… пропустим нудное объяснение в
любви… хотя я люблю и многих других поэтов, — но заниматься перечислением
мы сейчас не будем)

*

Сидишь неподвижно, и вдруг все меняется: шкаф и кровать отъезжают к
стене, и начинают мелко трястись, стена меняет цвет и переливается, как
шкура хамелеона, я теряю вес и скачками становлюсь выше, потом короче;
словно описывая круг, все возвращается к прежним цветам и расположению, но
цвета наливаются густо изнутри и бьют в глаза: ярко-коричневый,
ярко-зеленый, затем все с налетом желтого. Я замечаю, как криво стоит
настольная лампа, и удивляюсь, почему она до сих пор не упала; занавеска на
окне, прозрачная, желто-белая, не отвлекает меня. (За окном — то солнце, то
туча, но это вне всякой связи с моим пребыванием в кресле.) Из ванной звук
льющейся воды — а только что все было так беззвучно! Звук пропал, пришли
другие, стихли (в конце хора, пропевшего шепотом и невнятно, несколько раз
крикнула невидимая чайка, в конце концов осталась только она, в конце
концов я поставлю этому точку… или звездочку).
Снежинка памяти залепляет глаза, и видишь то, чего давно нет. Потом
видишь поверхность собственного глаза, и сквозь нее, как в вымытом окне —
все вокруг. (Hеровный окоем. Каемка туч и крыш. Бесформенная форма потолка.
Глаза следят вдвоем за тем, как ты не спишь, не спишь, а пишешь, и душа
тонка.
Рука отвешивает вежливый поклон листу бумаги. То был не обморок, не
слезы и не сон. Спина сгибается навстречу рукаву. Все наяву.)

*

Я становлюсь дауном, и далеко не всякий мне это простит.
«Сыплется величественный гром украинского соловья». Моя бабка умерла
в Кременчуге. Гоголь тут ни при чем, просто к слову пришлось, случайно
подвернулось, делать мне больше нечего. Стиль «мадер» — два дня не вылезать
из банки, из второй банки. Все дома, вся улица в стиле «мадер». Далеко не
всякий мне это простит.

*

Я не испытываю к нему никакой ненависти, и слово «подонок» произношу
печально, тут нечего делать ни Эдипу, ни Эзопу, это действительность. Я
пытаюсь быть беспристрастным и печально произношу: «подонок».

(пару лет назад, в Волгореченске, произошла у нас такая — односторонняя —
встреча:

«Дождь. Пузырится земля под ногами.
Пьяный отец семенит под зонтом.
Смотрит вперед неживыми глазами
(Будто бы я повстречался с кротом)
И проплывает угрюмым фантомом
Мимо меня, и сливается с домом.

Дождь. В переулке — почти никого.
Тихо справляя свое торжество,
В сирую землю, где руки сплелись,
С неба мохнатого падает слизь.»

В те годы он уже работал на другой стройке — бывшим инженером.)

*

Скажу тебе по секрету: я кое-чему научился.
Hа время ангины у меня прекращаются приступы удушья, и я с
удовольствием рассматриваю вторую сторону этой странной медали — свое
чистое дыхание. После шести часов сна, которых мне, как правило, хватает
(несмотря на вчерашнюю репризу с банкой той же мадеры), я оказываюсь в
своем кресле (назовем его условно моим, ведь я провел в нем столько
времени) и осторожно, с брезгливым любопытством, вытаскиваю на свет одну
семейную историю. —

Тут самое место для задуманной инкрустации. Hаконец-то я
поворачиваюсь к тебе лицом, мой небрежный, мой терпеливый читатель. Я
протягиваю тебе руку, которую ты не очень-то торопишься пожать. Посмотри,
как искренне растопырены мои пальцы, как они доверчиво подрагивают, как
нехотя сжимаются в кулак! Я читал «Язык телодвижений», а также «Life after
life», где пара дополняющих друг друга столпов американского
мировосприятия, они же страховые агенты, они же бестселлеры и даже лежат у
моей мамы на полке — возле Библии, — пытаются обуть вашу голову и заранее
неправы, о чем говорят уже их фамилии, их ярко набранные на обложках имена
(черное на желтом, елы-палы): Аллан Пиз и доктор Муди (соответственно,
первый про тело, второй религиозник). Я заканчиваю свои жесты (я тоже
работал, кем попало, например, дворником на Васькином острове,
распространителем театральных билетов, усатым нянем и др., а также умирал,
но без этих штучек, о чем и попытался рассказать вначале). Вообще-то я
хотел вставить сюда лирический кусочек, написанный около пяти лет назад —
это были первые опыты, — носивший название пятна на стене или психотравмы:
«Черно-зеленое», возможно, что где-нибудь дальше я его вставлю —

Это уже два крючка, на которые я первый и попадусь. (Вот и обещанная
история, вот и обещанный кусочек: писк охотника.) Преемственность: Тургенев
тоже убивал птиц, причем даже не от голода, а у Достоевского тоже была
астма, правда, тогда уже прекратилась эпилепсия. Что еще? Что еще? Что еще?
(«Мальчик резвый, нетрезвый, веселый, не пора ли…»)

*

Первые карельские впечатления:

Маленькие ели,
Тонкие березки.
С неба всю неделю
Льются чьи-то слезки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

1984 год. Тонкие ботинки погружаются в мох где-то в окрестностях
Медвежьегорска. Они утопают во мху, мягком и влажном, они становятся сырыми
и бесполезными, ноги проваливаются, и вдруг я — на берегу лесного озера.
Сосны зеленые, березы желтые, осины красные. Сумасшедший светофор,
отражаясь в озере, приглашает меня идти, медлить, стоять и не двигаться.
Стою и не двигаюсь.

*

В 1985 году я написал политические стихи (мне тогда было 19 лет):

Hовый год ворвался в гости,
Залил водки в наши глотки.
Распустились в небе гроздья —
Разноцветные ошметки.
Hад ушедшим годом тризну
Мы справляем в шуме грозном,
И свободы бледный призрак
Пляшет в воздухе морозном.

И так далее. А потом — несколько страниц про любовь, с надрывом, со словами
«навсегда», «разлука», «неверность». В общем, стишки еще те (а надрыв до
сих пор не прошел). Я их читал в общежитии, потом — меня таскали в КГБ и
обрабатывали в смысле стать осведомителем, а то, мол, можно и в тюрьму
попасть. И кое-кому, кто тебе не безразличен, жизнь испортить (по-моему, в
последующие годы я выполнил за них эту работу). Я старательно изображал
дурачка и давал два варианта ответа: во-первых, я всех боюсь, а во-вторых,
у меня здоровье слабое. (Вот пишу сейчас и думаю: а ведь я им даже не
соврал; мне не хватило б смелости просто сказать: «разгребайте сами свое
говно», как сказал, в то же, примерно, время, приятель-вокалист, по
прозвищу Гулливер — я встретил его недавно возле Летнего сада, в тумане, с
потерянным лицом, — он больше не вокалист. Он тогда дал мне напрокат
маленький японский магнитофончик, убиравшийся в карман рубашки (под
свитером), и я записал одну из «обработок» меня двумя КГБшниками, а потом,
к сожалению, стер.) Давили около года, потом новые политические ветры
задули это дело, но еще долго Петрозаводск связывался для меня с этой
дрянью. Когда переехал из Минска в Питер (в 1989 году), это прошло. До
сегодняшнего утра даже не вспомнил ни разу. Сегодня приснились какие-то
жуткого вида люди с красными флагами — это было в Волгореченске, я смотрел
из окна и думал, что теперь не смогу выйти на улицу, они сразу меня убьют —
проснулся и вспомнил.

*

В Минске я учился на дирижера.

Пробегите по клавишам! Черно-белый кошмар.
Десять скрипок не могут играть в такт.
Каждый раз одна из них тянет зеленую муть,
Hе проглотить, не выдохнуть —

таковы мои впечатления от репетиций студенческого оркестра, записанные по
горячим следам, поднимаешь глаза к потолку, а под потолком выбиваются
пыльные лучи и, сливаясь со звуком, —

Солнечная дивизия лепит по струнам, дивясь,
И корчится в смехе или от боли
Желтый, оранжевый князь.

Дирижер изогнулся причудливым стеблем,
Выпустил лепестки,
От смычков потянулись нити моей тоски —

я опускал глаза, и музыка прекращалась.

*

«…Я размазан по стенам вокзала, утешаясь тем, что сохранила память.
О, эти дивные полуподвалы! Ах, эти чистые диваны! Там, полулежа, небрежно
развалившись на куски, я вижу чудеса ночного времени, шныряющие в родном
городе год за годом. Фонари, сплюснутые глазами, тихо шепчут во мраке:
«дзынь!» Шорохи тонут в пружинах дивана, и плывет диван из улицы в улицу, и
нигде не наткнется на настоящую историю. От шуршания по камням вытерлись
спины прохожих, водопадами льется луна, ночь негромко стучит в голове
молотком из различных предметов — связки бубликов рыжих волнуют меня и
качают в стороны, на поворотах вываливается капуста из прогнивших бревен, и
черные тополя ловят ее распухшими от темноты губами…» (по-моему, я
ошибся, и это называлось «Взгляд со стены»)

*

«Анна Каренина написана очень муторным языком, но одна замечательная
фраза там есть — Каренин говорит Анне: «Копаясь в своей душе, мы часто
выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.» И, если уж вспомнили о
душе, вот еще замечательное место из специфического романа «Маски»
Бугаева-Белого: «Успокойся, душа моя, что тебя нет в том, чего тоже нет,
что в деревьях, чуть тронутых, шаркает шаг пешехода…» А закончим мы, как
в анекдоте: «Одевайся, душа моя, и удаляйся.» Эти три фразы я должен был бы
поставить в эпиграфе. И это идиотское удушье: » — в двенадцать часов по
ночам —
— коридорами лет!» («Московский чудак», — ну, на сегодня я
чудак питерский). А теперь попробую прервать поток цитат — возможно,
потоком автоцитат.

*

В Минске мне снилась русалка. («от сна ошалев и печально повиснув на

прутьях ресниц…») О ней я расскажу позже. («пронзительно возникшая во
сне…»)
Если закрыть глаза, то легко увидеть солнце, которое одновременно
излучает и поглощает свет; лучи скользят в двух направлениях, как золотые
птицы.
Когда мне было шесть лет, я увидел, что — если я останусь
бессмертным, то через миллионы лет, когда все уже расплавится — придется
быть лучом, потому что возможна будет только эта фигура: луч, пляшущий на
кипящей плоскости.

*

Когда мне было шесть лет, от нас уехал — куда-то на юг — отец. Я не
хотел, чтоб он возвращался — он и не возвращался, правда, по другой
причине: не хотел не только я. Вампирически-жалостливые соседки спрашивали
(с соответствующими рожами): «Папа-то пишет?» Естественно, я их ненавидел.

*

Мамины дед и бабка были красными директорами где-то в Волгограде.
Красный дед бегал с именным наганом за красной бабкой (во хмелю, конечно)
и, в конце концов, убил, а через месяц был, в свою очередь, убит
ненавидевшим его сыном (дядей моей матери). Сын (дядя) отсидел, вся семья
была ему благодарна, но историю эту, по возможности, скрывали, и мама долго
верила в романтичную версию: после смерти бабушки дедушка не прожил и
месяца, такая вот любовь…

*

«Я бежал по сырому песку и выпускал их одно за другим — целая
вереница неизвестно кому адресованных воспоминаний. После каждого — в
голове легкий звон, в груди пустота, и вот я лечу вслед за ними, пущенный
чьей-то сильной рукой.
В песке ямка. Я выливаю туда горсть воды и смотрю, как быстро она
уходит в песок. Повторяю снова и снова. Через мгновение песок уже сухой. Я
сижу, подогнув ноги, раскачиваясь с ветром. Я горсть песка.
Она появилась из нараставшей волны. Ветер тронул мое плечо, я поднял
голову и увидел ее светящееся тело. Когда она подошла ближе, то оказалась
полупрозрачной, как медуза, с такой же склизкой поверхностью. Это было
ужасно — я не мог отвести глаз и не в силах был прикоснуться.
Она переливалась и таяла под солнцем, испарялась, шипела, уходила в
песок.»

(кто-то плакал; слезы лежат на песке стеклянными шариками; если кидаешь
такой шарик в море, приходит русалка; потом она всегда умирает; приходится
снова бросать, кормить волны, гладить руками ненасытное стадо; но мне не
уснуть, это я приношу ей гибель) «Девушка из моря ушла в песок, я остался
на берегу: лежать на сыром песке, грезить под унылые крики чаек, слушать
разговоры звезд с рыбами — из двух синих глубин. Я понимал только одно:
глубина ее глаз была больше, чем эта — в ней были свои звезды и свои рыбы,
они пели и смеялись…» и я не спал, когда ее видел.

*

Hо почему так холодно в комнате? Кто-то хромает по коридору. Ватные
одеяла — одно на другом, до потолка. Ко мне в больницу пришел отец, я не
стал к нему спускаться. Передали от него — копченую рыбу, банку варенья.
Банка тут же весело хлопнула об асфальт, рыбу, когда стемнело, съела
больничная кошка.
Один старичок, учитель из села Сидоровское, учил меня играть в
шахматы. Когда его выписали, я скучал. Через несколько лет я дошел до
Сидорихи на лыжах по Волге, лед потрескивал, было страшновато и замерзли
руки. В Сидорихе я пил чай, в тепле разморило, и все же часа через четыре я
вернулся домой — мама не знала, куда я пропал. В шахматы я ему проигрывал,
иногда удавалось вничью, а как сыграли в тот вечер — не помню. Зато помню,
что чай был с блинами и черничным вареньем («истинно русская еда», —
приговаривал учитель) и что назад я шел быстро и весело.

*

Я долго плыл, но весь не утонул.
Осенний город машет парусами,
И гул проспекта заглушает гул
Того, что в нас ломается с часами:
Четыре стрелки, уши, голова,
Метелка, что торчит из рукава,
И прочее… С разбитыми носами,
Мы учимся не понимать слова:
Я долго спал, но не проснулся весь, —
Скорее, ты находишься не здесь,
А там, где плавал, и, глотая воду,
Как поплавок, которому пора,
Hе удержавши щучьего пера,
Летишь навстречу бледному уроду.

*

Девочка растроганно смотрит на маму: «бедная, как она устает, как ей
с нами трудно, мамочка моя, хорошая…» Мама поворачивается и, не выдержав,
взрывается: «Да не смотри ты так на меня! Что молчишь? Волчонком смотришь!»
Девочка не знает, кто ее отец. Hа все ее расспросы мать отвечает
слезами. Девочка упорна. Однажды, расплакавшись, мать называет ничего не
говорящие фамилию, имя, отчество. Все это быстро забывается.
Девочка стоит на трамвайной остановке. Hа маминой работе устроили для
детей новогоднюю елку, будут раздавать подарки. Трамвая нет уже полчаса,
варежек нет уже давно, руки красные, как вареные раки. В прошлом году она
была в костюме лисички, у нее были слова: «Ты медведь, а я лиса — вот какие
чудеса!» Руки очень болят. Девочка плачет. (в седьмом классе она сбежала в
детдом; у нее злой отчим; в газете была статья)

*

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

его, как и многих других юмористов, которые лучше знают, как
смешны могут быть люди.
От одного насмешливого взгляда донны на свой новый костюм
Казанова потерял все самообладание и весь вечер просидел,
проглотив язык. Этот замечательный проходимец, который всю жизнь
в любом обществе чувствовал себя как дома (но нигде дома не был),
признается читателям, что в любом обществе ему было не по себе,
когда кто-нибудь пристально его разглядывал. Таким неуверенным
был человек, построивший всю свою карьеру на наигранной
уверенности.
Дон Антонио подарил ему золотые часы, доктор Дженнаро Поло
среди непрерывного смеха — шестьдесят дукатов, его сын Паоло —
обещание вечной дружбы. У почтовой кареты «их слезы смешались с
моими».
В почтовой карете он нашел господина лет сорока-пятидесяти,
который на неаполитанском диалекте болтал с двумя красивыми
молодыми дамами, отвечавшими ему на римском диалекте. Казанова
молчал пять часов подряд.
В Капуе по старому итальянскому обычаю все четверо получили
одну комнату с двумя постелями. Неаполитанец объявил, что будет
иметь честь спать в одной постели с господином аббатом. Казанова
с серьезной миной ответил, что господин может делать все по
своему желанию. Дамы засмеялись: Казанова ответил лучше. Он
увидел в этом хороший знак. К чему? Так быстро бежали его мысли к
единственной цели. Кучер шепнул ему, что адвокат Кастелли едет с
женой и невесткой.
В Террачине они получили три постели, жена адвоката, спавшая
с сестрой на средней постели, лежала на расстоянии протянутой
руки от постели Казановы. Весь день он шутил со всеми и смеялся.
Но как только он отважился скользнуть к ним в постель, она встала
и легла с мужем. Ревнивый Казанова на следующий день дулся на
нее. В Сермонетте, идя к обеду, она взяла его под руку. Адвокат и
невестка следовали в отдалении. Казанова и супруга объяснились
намеками, он поцеловал ее руку, а когда она засмеялась — ее губы,
пьяный от счастья.
В Велетри, где кишели солдаты, они получили комнату с
альковом для дам и с отдельно стоящей постелью. Когда адвокат
захрапел, Казанова направился в альков, но адвокат проснулся и
начал его искать, заснул снова и полчаса спустя повторил ту же
игру при новой попытке Казановы.
Вдруг они услышали ружейные выстрелы, шум на лестнице, крики
на улицах, в дверь застучали. Адвокат затряс Казанову, испуганно
говоря: «Что такое?» Дамы громко просили света. Казанова
перевернулся на другой бок. Адвокат выбежал из комнаты за светом.
Казанова запер дверь, защелкнув замок так, что его нельзя было
открыть без ключа. Чтобы успокоить дам, он пробрался в альков и
уже было начал использовать удобный случай, так как у супруги
нашел лишь слабое сопротивление, но вдруг от тройной тяжести
постель развалилась. Тут постучал адвокат. Сестра побрела к
двери. Казанова, уступив просьбам супруги, нащупал дверь и
закричал, что нужен ключ. Когда адвокат ушел за ключом, Казанова
перед дверью дерзнул схватиться с обоими, и был немилосердно
отвергнут одной, но весьма дружественно принят другой. Наконец
заскрипел ключ, все трое пошли в свои постели, адвокат вошел со
светом и с облегчением засмеялся, когда увидел дам в
развалившейся постели.
Он позвал Казанову посмотреть на беспорядок и рассказал, что
немецкие солдаты напали в местечке на испанские войска, что
привело к обмену пулями. Все уже было тихо. Адвокат поблагодарил
Казанову за хладнокровие и улегся рядом с ним.
(Нападение на Велетри произошло на самом деле, однако в
другом году, чем нападение Казановы на супругу адвоката, из чего
многие критики заключили, что он приделал исторические украшения
к эротическому приключению, которое либо запомнилось ему не таким
приятным, либо было хуже на самом деле. По своему обыкновению,
рассказывая историю, он бросил на нее сияющий глянец.)
За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова
насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре
прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она
ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа,
адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года,
ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили
Казанову.
В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании.
Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными
письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так
себе — деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается
построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение
лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из
ничего мог достичь всего.
Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен «быть в Риме
хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен
поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть
холодным». Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию,
считает Казанова.
Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на
него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все
объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский
и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.
Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес
рекомендательное письмо от дона Антонио Казановы, по его
поручению отсчитал сто римских дукатов. Казанова «не мог их
отклонить, да и не хотел». Римляне и чужаки ругали в кофейнях
папу и иностранные войска дерзко, как нигде, и в постный день ели
мясо. Римляне боялись только инквизиции, как парижане своих
lettres de cachet.
1 октября 1743 года Казанова впервые в жизни побрился и

отметил в воспоминаниях день и час.
Кардинал Аквавива осмотрел его и не прочитав
рекомендательного письма отправил к аббату Гама.
Траяно Аквавива из старой неаполитанской семьи был тогда
сорока семи лет и уже двенадцать лет кардиналом, самым
могущественным и великолепным господином в Риме и, как писал
Шарль де Броссе, «un grand debrideur des filles» (большим
любителем девушек), был директором испанских дел при курии,
владел епископатом Монреаля и другими большими доходами.
Аббат Гама, веселый сорокалетний португалец, сказал Казанове,
что он будет жить в Испанском дворце и обедать вместе с
двенадцатью аббатами, сплошь секретарями. Для занятий французским
он рекомендовал адвоката Далакуа, живущего напротив палаццо ди
Спанья. Домоправитель выплатил ему содержание за три месяца,
шестьдесят талеров, и показал, где входная дверь. Лакей провел
в отведенную красивую комнату на третьем этаже.
Однажды утром после мессы Казанова встретил молодого
человека, который вместе с ним брал уроки у Далакуа и ухаживал за
его красивой дочерью Барбарой, часто заменявшей отца.
В крытой галерее близлежащего монастыря молодой человек
рассказал, что уже шесть месяцев любит Барбару, уже три месяца
обладает ею, но пять дней назад Далакуа застал их в постели, его
выгнал, а дочь запер. Написать он ей не может, к мессе она не
пришла ни разу. Он не может к ней посвататься, у него нет
доходов, у нее тоже нет ничего. Казанова посоветовал забыть ее.
На мосту через Тибр юноша подозрительным образом уставился в
поток.
На другой день Барбара, уходя после занятий, уронила письмо.
Казанова поднял, оно предназначалось любовнику. Он решил, что на
следующий день вернет письмо, но она не пришла. Однако в своей
комнате он нашел любовника, образ подлинного горя, и отдал ему
письмо. Из сентиментальности он совершил первую ошибку. Любовник
попеременно целовал то Казанову, то письмо, и попросил передать
совершенно невинный ответ. Так Казанова стал postillon d’amur
(почтальоном любви).
В воскресенье Казанова повел свою Лукрецию с семейством на
прогулку к вилле Лудовичи. Перед обедом они гуляли в саду.
Адвокат сопровождал тещу, Анжелика — жениха, Лукреция взяла под
руку Казанову.
Он признался: «Ты первая женщина, которую я люблю».
«В самом деле? О, несчастье, ты меня покинешь! Ты — первая
любовь моего сердца.»
Они сели на траву и поцелуями стирали слезы друг друга. «Как
сладки слезы любви!», вздыхает старый Казанова.
Она лежала перед ним «в восхитительном беспорядке». Он
спросил, не подозревает ли кто об их любви?
Муж — конечно нет, мать — может быть. Анжелика знает все с
тех пор, как постель развалилась под ними, и жалеет ее. Без него
Лукреция никогда не узнала бы настоящей любви. К супругу она
чувствует лишь ту любезность, к которой ее обязывают супружеские
узы.
Все утро они сотни раз говорили друг другу, как велика их
любовь и как она обоюдна.
После еды они снова ходили парами в лабиринте виллы
Альдобрандини. Ему казалось, что он видит Лукрецию в первый раз.
Ее глаза сверкали любовью к жизни. «Бессознательное желание
привело нас в уединенное место.» Посреди широкой лужайки за
густыми кустами высоко росла трава. Они окинули взглядом большую
открытую лужайку, которую не мог незаметно пересечь даже заяц.
Пешком до них нельзя было дойти даже за четверть часа.
Безмолвно они совлекли друг с друга все покровы. Они любили
друг друга два часа подряд. В едином порыве под конец они
радостно воскликнули: «Любовь! Благодарю тебя!»
Смешно, что Казанова хуже всего пишет там, где изображает
любовь, острое и краткое наслаждение или (иногда) любовь
продолжительную. Тогда он хватается за первые попавшиеся фразы.
Он теряет всю наглядность. Его язык становится сдавленным.
Возможно, разумеется, что эти места были в оригинале ясными и
прозрачными, а мы читаем только плохую перезапись добродетельного
обработчика.
Возвращаясь, Лукреция и Казанова провели два сладких часа
визави в двухместной коляске. Они вызвали природу на соревнование
и должны были прервать пьесу перед заключительным актом уже в
Риме. («Я вернулся домой немного уставшим.»)
Далакуа был болен, и две недели подряд уроки французского
давала Барбара. Казанова открыл в себе новое чувство к юным и
красивым девушкам: сострадание. Он начал побаиваться любовной
истории Барбары. Но было поздно.
По совету своего кардинала как-то утром он поехал в
Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы, и вошел в комнату, где в
одиночестве сидел Бенедикт XIV — Просперо Ламбертини, друг
литературы. Казанова поцеловал крест на туфле его преосвященства.
«Кто ты?», спросил Бенедикт. «Я слышал о тебе. Как ты попал в
дом такого высокопоставленного кардинала?»
И вот Казанова уже посреди рассказа, у папы от смеха
выступают слезы, а Казанова все рассказывает одну историю за
другой так живо, что святой отец просит его приходить снова и
дает ему разрешение читать любые запрещенные книги (к досаде
Казановы лишь устное).
Во второй раз он увидел папу на вилле Медичи, Бенедикт
подозвал его, с удовольствием слушал его остроты, и освободил
(опять устно) от запрета скоромной пищи во все постные дни.
В конце ноября жених Анжелики пригласил всю семью и Казанову
в свой дом в Тиволи. Лукреция сумела устроить так, что вместе с
сестрой Анжеликой они провели ночь в комнате рядом со спальней
Казановы. Адвокат спал с пятнадцатилетним братом Лукреции, донна
Чечилия со своей младшей двенадцатилетней дочерью. Жених
Анжелики, дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его
спальню и торжественно пожелал доброй ночи. Всю свою жизнь
Казанова любил комедию.
Анжелика не знала, что Казанова был их соседом, но он и
Лукреция с проницательностью влюбленных тотчас поняли все. Его
первым порывом было поглядеть на них через замочную скважину. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел
присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне
всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит
Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и
нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле
постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова
провел там три часа, последний — так ему помнится — был
превосходным. «Читатель увидит последствия через пять лет», пишет
Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже
тогда народилась на свет.
Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал
ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем
дружественно: «Я встречала от господина Казановы только добро,
вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его
честь и честность.»
Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым
Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он
нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом.
Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг
Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани
перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был
фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года
спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad
titulum patrimoniae.
Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что
его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении.
Сестра — хорошая партия для Казановы, она получит приданное в
десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий
день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить
туда больше — и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и
сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет
женой.
Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней
приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы
рассеяться, он пошел играть. Игра — отличное средство против
любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней
улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью,
сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы
цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней.
Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и
сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая
обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова
подумал, что понял отца, и взял адрес.
Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и
застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива,
любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени
обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и
с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев,
даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела
их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал,
что это лишь первое доказательство его большой любви. Она
поверила или сделала вид и описала бедственное положение
семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул
ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда
вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток
сетований расстроили его.
На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать
разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если
у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал
заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как
Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен
в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее
Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца,
предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.
Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее
застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была
в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном
перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых
угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал
лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.
Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра
— в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к
госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с
Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли
в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его
обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет
ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет
счастливейшей в Венеции.
Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее
поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. «Мы были
бы счастливы», сказал он, «если бы соединились навеки; но ведь я
мог бы быть вашим отцом».
«Мне уже четырнадцать», сказала она.
«Мне двадцать восемь!»
«У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя
дочь?»
Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него
было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил.
Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был
действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот,
главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть
великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и
беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их
счастливыми без своей причастности, привести их под венец,
короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время,
пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать
приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу.
Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки.
Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.
После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу
почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со
смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения
поцеловала в щеку.
«Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным
поцелуем!», воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил
Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: «Не
торопи его, я не имею счастья ему нравиться». Тут Казанова принял
ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат
зааплодировал. Она смущенно надела маску.
На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что
сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и
как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать
разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать
позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего
лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку
кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец
требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его
вексель?
Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых
чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел
вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине.
Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов
на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски.
Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. «Я видел даже ее
душу.» Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним
наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что
скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен
теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила
себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки,
ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал
дальше.
В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал
кольцо, рука дрожала.
«Почему вы дрожите?», спросил невинный ребенок и дал ему
реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он
преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то
подарил и новые чулки.
Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные
пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее
невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и
поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.
Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и
его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда
показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень
ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана
отпускал шаловливые шуточки.
За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять
Катарину. Когда Казанова сказал: «Я люблю вашу сестру и разрешу
себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право», то
Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была
навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством.
Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако
она все видела в зеркало и была пунцовой.
На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова
уже имел его сестру.
Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он
описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину
кому-нибудь менее педантичному.
Здесь мастер нежного, постепенного, психологического
соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов.
Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он
узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался
банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал
его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын
снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину
(неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг
не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове —
ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил
все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не
знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая
молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова
решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная
Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и
оплатить распутство брата.
Захваченный «чувством, которое было так непреодолимо, что
можно назвать его совершенной любовью», Казанова уже на следующий
день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с
дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется
взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что
лил слезы; мать тоже плакала.
Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление,
которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы.
Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее
правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно.
Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!
Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина
сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана
заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после
троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от
двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.
У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что
по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени
порядочно.
Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на
следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим
они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду
сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец
оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов.
Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Друзья-критики Казановы — Да Понте и князь де Линь не
сомневались в факте побега. Да Понте пишет в своих мемуарах: «Он
чудесным образом убежал из-под Свинцовых Крыш».
Князь Шарль де Линь пишет: «Эта работа носит печать правды,
которую впрочем мне подтверждали многочисленные венецианцы».
Несомненно «История моего побега», кроме небольших
разночтений и редакционных поправок, правдива и является
замечательным примером знаменитых и подлинных побегов.
В тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным
человеком. Он стал политическим эмигрантом. Он стал жертвой
ненавистной инквизиции. Он стал в Европе полугероем. Он стал
искателем приключений нового типа, решительным и зрелым.
Последняя магия юности была позади. Он стал в самом деле новым
человеком.

Книга вторая

«Зрелый Казанова»

Глава тринадцатая

«Миллионер»

«Дьявол: я не могу
удержать этих прихожан
(обожателей) жизни.»
Джордж Бернард Шоу
«Человек и сверхчеловек»

«О, если и там, в
вечности, есть время для шутки,
я уверен, что мысль о моих
тощих ногах и закапанных брюках
станет блаженным развлечением.»
Серен Аби Кьеркегор
«Дневники»

Казанова снова был свободен. Он всегда любил свободу: ходить
куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться,
думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и
собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного
праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят
делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям
приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.
Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным
для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который
только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких
воспоминаний.
До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом,
молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину,
когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог
возвратиться.
Теперь он был как Вечный Жид, непрерывно травимый, без родины
и угла, со всей Европой для изгнания. От игорного стола он
путешествовал к игорному столу, ездил из замка в замок, из
гостиницы в гостиницу, в новые города, в новые страны. Все, что
Казанове в юности доставалось, как говориться, играючи, стало
теперь прозою жизни: соблазнение и мошенничество, магия и каббала,
шарлатанство, секретные союзы, бытие тайного агента, торопливые
связи, образ жизни и литература.
Что выглядело произволом, стало непринужденным характером.
Предрасположение стало неврозом. Он наблюдал острее, охотился за
материальными благами горячее, находил все более глубокими
удовольствия от знаменитых людей и от больших гешефтов мира. В
столице западной цивилизации, в Париже, который его очаровал, он
был теперь решительно настроен встать на «дорогу приключений», и
все сильнее оставался беспокойным литератором, смеющимся
репортером восемнадцатого столетия, его частных и особенно
эротических обычаев. Он все систематичнее путешествовал в
интеллектуальном мире. Со своим бешеным беспокойством и нервозным
любопытством он действовал, как незаконный предтеча лорда Байрона
и Стендаля или некоторых бессонных журналистов от цивилизации и
мировых философов двадцатого века.
Что за нетерпение двигало Казановой?
В Бозене он шесть дней отсыпался в постели, пока не пришли
сто цехинов от Брагадино. Тотчас он заново одел себя и Бальби,
хотя сбежавший монах ежедневно говорил, что Казанова обязан ему
половиной свободы и поэтому половиной доходов.
Влюбленный в каждую служанку и уродливый Бальби получал и
выносил с монашеским смирением множество пощечин, которые совсем
не удерживали его, чтобы через двадцать четыре часа посвататься
заново.
Семидесятилетняя графиня Коронини из Венеции добилась у
курфюрства Баварии для Казановы, но не для беглого монаха, права
убежища в Мюнхене.
В церкви, где Казанова наблюдал чудо покойной императрицы,
вдовы Карла VII, у которой даже у мертвой были теплые ступни, в
то время как у Казановы всю жизнь мерзли ноги, он встретил
танцора Михеля дель Агата, супруга красивой танцовщицы Гардела, с
которой он познакомился шестнадцать лет назад у сенатора
Малипьеро; она написала своему другу, канонику Басси из Болоньи,
который был дискантом в Аугсбурге, и просила его принять Бальби,
в то время как Казанова посадил его в коляску до Аугсбурга.
Казанова, который после заключения и побега страдал нервами,

лечился, как обычно, трехнедельной диетой.
На пути в Париж он задержался в Аугсбурге (что подтверждает
заметка в «Augsburger Zeitung») и в доме дисканта Басси
встретился с Бальби в одежде аббата в напудренном парике,
который, сытый и хорошо устроенный, обрушился на Казанову с
упреками, потребовав, чтобы он взял его в Париж.
Три месяца спустя Басси написал Казанове, что Бальби ушел
вместе со служанкой, некой суммой денег, золотыми часами и
дюжиной серебряных столовых приборов. Позднее Казанова узнал, что
Бальби в Шуре, столице Граубюндена, обратился в кальвинистскую
веру и получил признание своего брака с соблазненной служанкой,
которая, однако, когда вышли деньги, отколотила его и бросила,
после чего он уехал в Брешию, город республики Венеция, чтобы
объявить губернатору о своем имени, своем побеге и своем
раскаяньи, и с его помощью заслужить прощение в Венеции. Подеста
скованным доставил его в трибунал, где мессир Гранде заново
отправил его под Свинцовые Крыши. Отпущенный через два года в
монастырь, еще через шесть месяцев Бальби сбежал оттуда в Рим,
где бросился к стопам папы Реццонико, который освободил его от
обета монашества, после чего Бальби вел в Венеции бесцельную
жизнь в качестве свободного духовного лица.
В среду 5 января 1757 года Казанова прибыл в Париж. Он
квартировал на улице Пти Лион Сен Савер у своего друга Балетти
под каббалистическим именем Паралис. Все семейство приняло его с
открытыми объятиями. «Я никогда не был более искренно любим как в
этом интересном семействе». Через пять лет он вновь обнял
Сильвию. Он с восхищением увидел ее дочь Манон, которую оставил
ребенком и которая теперь была красивой молодой девушкой
семнадцати лет (Казанова говорит — пятнадцати), полной таланта и
грации. Воспитанная как девушка из знатного дома в монастыре
урусулинок в Сен-Дени, она была начитанной, обладала своеобразием,
восхитительно танцевала, играла комедию и владела музыкальными
инструментами. Казанова снял жилище вблизи Балетти и взял фиакр к
отелю Бурбон, чтобы разыскать аббата Берниса, который через пару
месяцев стал министром иностранных дел. Бернис был в Версале.
Казанова поехал туда. Бернис уже вернулся в Париж, Казанова
взобрался в свою коляску и услышал крики слева и справа: «Убили
короля!». Казанову забрали на вахту, где за три минуты собралось
двадцать человек. Он не знал, что подумать, казалось, что он во
сне. Невиновные выглядели смущенными и не доверяли другим. Пять
минут спустя офицер отпустил всех. Король был ранен, его отвели в
апартаменты, покушавшийся пойман.
На пути домой коляску Казановы обогнали галопом по меньшей
мере две сотни курьеров, каждый кричал новейшие сообщения для
публики. Последний сообщил, что рана незначительна.
Казанова был влюблен не только в женщин, но и в большие
города, особенно в Венецию и в Париж, его «вторую родину, …
несравненно прекрасный город», где живут в величайшей бедности,
где можно добыть великое счастье.
«Поют на площадях Венеции», пишет в Париже Карло Гольдони,
другой венецианский эмигрант и юморист, в своих равным образом
по-французски написанных мемуарах, «танцуют на улицах и каналах.
Разносчики поют, предлагая свои товары, рабочие, покидая работу,
гондольеры — ожидая своих господ или клиентов… Веселье — это
душа венецианца, дерзкая шутка — настоящий характер их языка».
Веселье и шутка цвели также в Париже Людовика XV и Помпадур.
Чтобы сделать в Париже карьеру, Казанова решил напрячь все
физические и моральные силы, познакомиться с большими людьми,
обладающими властью, и принять окраску, которая им нравится. Он
начал избегать все «плохие компании», отказался от всех старых
привычек и претензий, которые делали ему врагов или могли
характеризовать его, как несолидного человека. Это было легче в
городе, где его хорошо не знали и где за семь лет до этого он уже
завоевал друзей и связи. Впервые в жизни Казанова стремился к
доброй славе.
Он мог рассчитывать на месячную ренту в сто талеров, которую
переводил «приемный отец» Брагадино; в Париже можно было и с
меньшими деньгами пускать пыль в глаза, надо было лишь следовать
моде и иметь красивое жилище.
Повсюду в Париже он уже рассказывал историю своего побега,
«работа почти столь же трудная, как сам побег»; поэтому он
определил два часа на рассказ, когда не позволял себе вдаваться в
детали; однако ситуация вынуждала его каждому идти навстречу.
Конечно, наивернейшее средство нравиться людям, говорит Казанова,
это высказывать свою благосклонность каждому.
Бернис принял его любезно и показал письмо от Марии Маддалены
с неверными подробностями об аресте, заключении и побеге Казановы
и печальными подробностями о браке Катарины. Бернис вложил в его
руку сто луи, на которые Казанова обставился. За восемь дней он
написал для Берниса правдивую историю своего побега.
Три недели спустя Бернис позвал его; он дал прочитать историю
побега маркизе де Помпадур и хочет его представить; возможно, он
пойдет к господину де Шуазелю, любимцу де Помпадур, и к господину
де Булонь. Впрочем, ему надо придумать нечто полезное для
государственных финансов, без осложнений и химеры, если набросок
будет коротким, Бернис выскажет ему свое мнение.
Казанова ничего не понимал в финансовых проблемах. Он долго
думал над этим. Его не осенило. Господин де Шуазель спросил
Казанову о побеге. Финансовый интендант господин де Булонь
рассказал Казанове, что Бернис знаменит своими финансовыми
познаниями; он ждет от него устных или письменных предложений к
улучшению государственных финансов. Потом он представил
знаменитого финансиста и нарушителя закона, господина Иосифа
Пари-Дюверне. Это был первый интендант Эколе Милитер, основанной
по инициативе маркизы де Помпадур в 1751 году, в которой
воспитывались для армии пятьсот юных аристократов, у него больше
расходов, чем прибыли; сейчас он срочно искал двадцать миллионов.
Казанова бойко утверждал, что в голове у него есть идея,
которая принесет королю подати на сто миллионов, а обойдется лишь
в издержки выпуска.
«Итак, нация может праздновать приход?», — спросил
Пари-Дюверне
Да, но добровольно.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я — человек отвратительный…
Казанова,
письмо к Ж. Ф. Опицу

Я совершил в своей жизни
множество глупостей…
Казанова,
«Воспоминания»

Великие люди в любой жизненной
ситуации остаются равными себе.
Никколо Маккиавелли,
«Discorsi», III, 31.

И никто не похож на него меньше,
чем он сам.
Дени Дидро,
«Племянник Рамо»

Я устал всегда видеть любовную
интригу как главную пружину
всех трагедий. Разве не
существует других интересных
страстей?
Казанова,
«Поклонник Талии»

…..
Франсуа Вийон,
«Малое Завещание»

«С моего отъезда из Неаполя злой дух повлек меня крещендо от
глупости к глупости», пишет Казанова. С 1760 года начинаются
немотивированные путешествия Казановы. Начался период бешеного
расточения денег и любви. Началась настоящая любовная суматоха.
Он начал просто покупать девушек, особенно девушек из народа,
которых получал задешево и кучами, дочерей бедняков, которых он
подкупал деньгами и роскошью: Розалию, служанку марсельской
кокотки; в Генуе горничную Розалии Веронику и ее сестру Аннину;
Мариуччу в Риме, которой не хватало в доме хлеба; позже в Лондоне
пять ганноверских девушек. Он покупал женщин прямо, дочерей у
отцов, сестер у братьев, жен у супругов, любовниц у друзей,
дочерей целыми сериями у матерей, невест у женихов, учениц у
парикмахерш, любую у любого. Было ли это жизненным полднем
чувственного холостяка в путешествиях? Не выбирая, произвольно,
непроизвольно он переходил от одной к другой, брал девушек по
половине и по целой дюжине, по шестьдесят и по сотне: в Болонье
полдюжины подруг Кортичелли; у мадам Ф., парикмахерши из Пармы,
полдюжины учениц, с неохотой отказавшись от самой парикмахерши;
еврейку Лию он купил у отца и приплатил ей сверху. Граф Трапа
представил Казанове жену Ск., которая хотела «склонить его к
темному преступлению».
Он не только бежал за всеми женщинами, каждой второй залезая
под юбку, вставая со стула, чтобы увидеть в вырезе обнаженные
груди, но и все его знакомые и друзья сводничали для него. Он
управлял делом, как генерал-квартирмейстер небольшой армии,
ревизуя и конфискуя, покупая, торгуясь, инспектируя, посылая
послов и фуражиров. Маццони, возлюбленная шевалье Рамберти,
посылала ему девушек на выбор. Шевалье де Брез приводил его к
красивым дамам. Было похоже, словно он хотел совокупиться со всем
женским родом. Никогда ему не хватало. В мыслях у него всегда
было это. Время от времени его высылала полиция небольших
государств или государств побольше, он был замешан в аферах с
фальшивыми векселями, он планировал новые веселые надувательства,
он мечтал о новой жизни, о новой карьере, городил новые прожекты,
играл та и тут и везде, и — писал все усерднее, стал
профессиональным автором, пытался даже жить этим, и все чаще
терпел неудачи. Сквозь любовную суматоху все сильнее просвечивал
Казанова-автор.
Это были кризисные годы. По отдельности это были очень
веселые, но в общем аспекте понижающиеся тусклые годы, году
удовольствия, но всегда уменьшающегося удовольствия. Из тонкого
ценителя женщин, из гурмэ, предстал гурман-пожиратель.
Миллионер стал нищим, приживальщиком. Соблазнитель стал
развратником. Авантюрист стал литератором.
Его выслали из Флоренции из-за аферы с векселями
таинственного Иванова, из Турина из-за своего бегства из-под
Свинцовых Крыш Венеции, из Модены по неизвестным причинам.
Виновного или невиновного, его выбрасывали. В последующее время
он действует в двух областях: как португальский агент и как
обманщик маркизы д’Урфе. Оба дела темны.
В Рим он прибыл как раз вовремя, чтобы дважды переспать с
Мариуччей еще до ее свадьбы, он подарил ей сад и деньги, он
подарил ее молодому мужу часы. Несмотря на высылку из Флоренции
он отважился остановиться в своем старом отеле у доктора Ванини,
вскоре пришла полиция и вызвала его. Поспешно и без багажа в тот
же вечер ему пришлось уехать в Болонью, но до того он пошел к
матери маленькой бесстыдной танцовщицы Кортичелли, дал ей денег,
чтобы устроить ужин, повел Кортичелли будто бы погулять, привел
ее на почтовую станцию, вскочил вместе с ней в коляску — и оба с
удовольствием смеялись над веселым соблазнением и с удовольствием
переспали в первой же гостинице папской области, а потом восемь
дней подряд в Болонье с целым выводком юных и на все согласных
маленьких подруг Кортичелли. Его слуги Ледюк и Коста пришли с
багажом Казановы, а потом появилась вначале вышедшая из себя и

гневная, а потом укрощенная деньгами мать Кортичелли и ее братец
— и вернулись в Болонью. Для двадцатилетнего это была бы приятная
проказа, но Казанове уже было сорок.
В Модене Казанова пошел в картинную галерею, в гостинице уже
ждали сбиры с приказов о высылке. Италия стала маленькой и
тесной.
Через горы в Шамбери Казанова и двое слуг, испанец Ледюк и
пармезанец Коста, три мошенника разных степеней, ехали на мулах.
Из Турина он тоже был выслан. Из Лиона вместе с Ледюком он
послал влюбленного в свою дочь Дезармуаза, которому он рассказал,
что тоже спал со своей дочерью, в Страссбург, где они должны были
ждать его, пока с Костой он съездит в Париж.
Ни один город мира не сравнится с Парижем. Он делался в нем
счастливым. Маркиза д’Урфе узнала от оракула Казановы, что она
может возродиться заново только после освобождения Кверилинта,
одного из трех руководителей ордена розенкрейцеров, из тюрьмы
инквизиции в Лиссабоне, но ему нужны деньги на подкуп
определенных влиятельных и могущественных особ со связями на
мирном конгрессе в Аугсбурге, а также подарки, табакерки и часы,
для чего ему нужно солидное кредитное письмо. Маркиза дала все.
Казанова посетил брата Франческо, чья красивая жена
призналась, что Франческо к несчастью импотентен, но «об этом я
не решился подумать». Из любви к брату? С Франческо он пошел к
Ванлоо, жене художника, она сказала, что на обед придут господин
Блондель с женой, Манон Балетти, это был сюрприз, но Казанова
тотчас ушел, он любил «театральные эффекты», но только те,
которые сам устраивал другим. Он знал, что не хочет видеть Манон.
Он хвастает, что с помощью оракула устроил для госпожи Румен
запоздалую свадьбу ее дочери с господином де Полиньяком. Он
разыскал свою прекрасную перчаточницу, которая прожила с ним
целую неделю в Пти Полонь «на природе», господин де Ленглейд
соблазнил ее, ее муж сидел в бедности. Красивая Камилла была
больна, ее сестра Каролина стала маркизой и метрессой графа де ла
Марша. Его друг Балетти покинул театр, женился на девушке из
оперы и сейчас искал камень мудрости. С нетерпением и, вероятно,
даже со страхом перед кредиторами и полицией Казанова ждал
элегантный костюм, заказанный у портного, и крест с алмазами и
рубинами для ордена, заказанного ювелиру, но нечаянный случай
принудил его уехать сломя голову.
В десять утра он прогуливался в Тюильри и встретил
Дазенонкурт, девушку из оперы, которую он ранее безуспешно
преследовал с подругой, они пригласили его на обед в Шуази, где
встретили двух авантюристов, знакомых Казанове; с двумя подругами
Дазенонкурт они обедали всемером. Один из авантюристов, Сантис,
попросил Казанову показать ценное кольцо, забыл вернуть и солгал,
что его у него нет. Казанова схватил его перед домом. Сантис
выхватил шпагу. Пока другие авантюристы сажали четырех девушек в
фиакр, чтобы отвезти до Парижа, Сантис и Казанова зашли за дом.
Сантис сделал выпад, Казанова парировал и проткнул его. Сантис
упал и вскрикнул. Казанова спрятал шпагу, поехал в Париж,
упаковал чемодан, попросил госпожу д’Урфе вручить приготовленную
ему одежду, подарки и деньги его верному слуге Косте, который
должен был догнать его в Аугсбурге.
Казанова дал Косте деньги и точные инструкции и уехал в
Страссбург, где его ждали Ледюк и Дезармуаз. Мнимый маркиз привел
его к красивой женщине, которую Казанова сразу узнал. Это была
танцовщица Катерина Рено, которую Казанова напрасно преследовал в
Дрездене в 1753 году, он был тогда беден, а она была подругой
безмерно богатого графа Брюля.
Рено, пишет Тренк в «Ежемесячнике» (Альтона), разорила графа
Брюля и передала много денег парижскому ювелиру двора Бемеру,
сыну ювелира дрезденского двора, который использовал
расточительность Дюбарри и выступал в знаменитом процессе об
ожерелье, где его жена показывала против Калиостро.
Рено рассказала о матери Казановы, что бедная Дзанетта перед
(Семилетней) войной сбежала из Дрездена в Прагу, где у нее почти
ничего не шло хорошо, так как она не получала пенсию (бедную,
четыреста талеров!). Казанова возразил, что посылал матери
деньги. Он делал это? Она умерла в Дрездене 29 ноября 1776 года.
Казанове было обещано большое удовольствие с Рено. Но она
обманула его, как лишь немногие до сих пор обманывали, да, она
разорила его, как никто до сих пор не разорял.
Он поехал с нею в Аугсбург, где на шесть месяцев снял дом.
Конгресс еще не начался и она склонила его поехать в Мюнхен, где
будто бы хотела продать свои драгоценности.
В Мюнхене английскому посланнику лорду Стормонту он дал
письмо Гамаса, а французскому посланнику — рекомендацию герцога
Шуазеля, за которое надо было благодарить д’Урфе. Он был
представлен курфюрсту Баварии. Он играл большого господина, к
сожалению только играл.
За четыре «роковые» недели в Мюнхене, где собрались многие
пресловутые шулера Европы (среди них подлый Афлиджио), Казанова
без смысла и разума проиграл все свои деньги, заложил ценные
украшения более чем на сорок тысяч франков, которые никогда более
не выкупил, исчерпал кредит у банкиров и ростовщиков, потерял
свою добрую славу и даже здоровье.
Во всем была виновата Рено, которая властвовала над ним, как
ни одна женщина до нее. Он болел из-за нее, но оставался с ней.
Да, она помешала ему пойти к врачу и лечиться, когда сказала, что
при дворе знают, что они живут как муж и жена, и ее репутация
пострадает, если станет известно, что он лечится. И Казанова
принес ей в жертву свое здоровье, свой разум, свою гордость, он
делал то, что никогда еще не делал. Он нашел себе госпожу,
отомстившую Казанове как сто женщин.
Когда она опустошила его, то его отключила, но не только
расточительством и роскошью, но — и это было мрачнее и позорнее —
она ограбила его с помощью Дезармуаза и завладела его деньгами,
драгоценностями, кредитами. Потом она и Дезармуаз играли роль
посредников между ним и банкирами с ростовщиками. Они ссужали ему
деньги и они же забирали их обратно за игорным столом Дезармуаза,
который он и расставил-то в доме Казановы, где Дезармуаз
бесцеремонно обманывал и держал банк как партнер Рено, вырывая
добычу из Казановы и его гостей, он приглашал людей из дурного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

увидел жениха с фонарем, сопроводившего сестер. Тот зажег ночник,
пожелал спокойной ночи и ушел. Обе красавицы сели на софу и
начали вечерний туалет. В этом счастливом климате спят нагими.
Лукреция велела сестре лечь к окну. Поэтому девушка нагой прошла
через всю комнату и Казанова насладился ее видом.
Лукреция погасила свет. Казанова мгновенно разделся. Он
открыл дверь и нырнул в объятия Лукреции. Она прошептала: «Мой
ангел! — Спи, Анжелика!»
Казанова любил зрителей своей радости. Позже он пригласил
читателей в театр своих воспоминаний.
Наконец любовная пара уснула, чтобы с рассветом «ринуться в
новую битву». Тут Казанова вспомнил о свидетельнице и попросил
Лукрецию взглянуть на нее. Не могла ли Анжелика невольно увидеть
и рассмотреть то, что ей не следовало видеть?
Лукреция была уверена в сестре. «Обернись», сказала она,
«посмотри, какое счастье ожидает тебя, когда ты впервые
полюбишь.»
Семнадцатилетняя девушка, достаточно натерпевшаяся ночью,
обняла сестру и среди множества поцелуев сказала, что не
сердится.
Лукреция сказала: «Обними ее, милый друг!» Она толкнула его к
Анжелике, которая неподвижно замерла в его объятиях. Из приличия,
так как он не хотел ничего отнимать у Лукреции, он дал ей новое
доказательство своего пыла, лишь подстегнутого возбуждением от
Анжелики. Анжелика впервые видела любовную борьбу. Изнемогающая
Лукреция умоляла его закончить. Он был неумолим и она уклонилась
от него. В тот же миг он обнял Анжелику, которая принесла Венере
свою первую жертву. Лукреция восхищенно целовала любовника и
воспламененную сестру, которая трижды изнемогла в объятиях
Казановы.
Согласно всегда самодовольному Казанове, Анжелика в его
объятиях была столь же счастлива, как и ее сестра. Он быстро
процитировал ряд классических стихов, полных мифологической
игривости, и ускользнул в свою комнату. Вскоре он услышал рядом
жизнерадостный голос адвоката, который смеялся над
сестрами-засонями, он постучал и в дверь Казановы и весело
грозил, что пошлет к дамам делать им прическу.
После завтрака Казанова ласково упрекал Лукрецию: не надо так
гордиться тем, что она посвятила сестру. После ее отъезда он
должен унаследовать Анжелику. Муж вряд ли в течении недели
закончит дела. Казанова был опечален и утешался тем, что жениха
ждут свадебные разочарования.
Возвращаясь с Лукрецией в коляске визави Казанова три часа
подряд доказывал ей свои чувства. После ее отъезда он занялся
делом. В своей комнате он усердно делал выписки из
дипломатической корреспонденции.
Вместо морального Казанова всегда видел лишь комическое. В
восемнадцать лет его поведение не выглядит необычным. Но он
оставался таким же и в пятьдесят и в шестьдесят.
Когда он желал женщину, а это случалось часто и быстро, он
действовал так, как будто на земле есть только он и эта женщина,
как будто есть только его внимание и чувство, причем широкое
именно настолько, насколько нужно для ее завоевания. Физическая
любовь казалась ему исключительным делом двух индивидуумов,
которое направляется лишь по их теперешнему страстному желанию.
В рождественскую ночь любовник Барбары пришел в комнату
Казановы и бросился на софу. Барбара носит под сердцем плод
любви. Она хочет покинуть Рим или умереть, если любовник ей не
поможет.
«Вы должны не ней жениться», объявил Казанова, который знал
как давать моральные советы другому.
Любовник снял жилище, примыкающее к дому Барбары и по ночам
проникал к ней через чердачный люк.
Через восемь дней около одиннадцати вечера он пришел в
комнату Казановы с незнакомым аббатом. Казанова узнал Барбару.
«Вы хотите войти?»
«Да! Аббат и я… мы проведем ночь вместе.»
«Желаю счастья! Но отсюда, пожалуйста, уходите!»
Когда через несколько дней около полуночи Казанова хотел
запереть дверь, в нее ввалился аббат и бездыханный упал в кресло.
Это была Барбара. Он резко упрекнул ее и приказал уходить.
Со слезами она бросилась к его ногам.
Коляска любовника ожидала во тьме. Час назад она со служанкой
ускользнула сквозь чердачный люк в комнату любовника, переоделась
для бегства и заспешила по улице. Служанка с узелком прошла
вперед, Барбара на углу завязывала распустившийся шнурок и
видела, как служанка садится в коляску. Вдруг тридцать сбиров
окружили коляску, один влез на козлы, натянул вожжи, и коляска с
любовником, служанкой и сбирами умчалась. Первый импульс толкнул
ее к Казанове. Она ко всему готова, даже к смерти. И поток слез.
Он увидел перед собой бездну. Но эти слезы! Ее прекрасные
глаза! «Моя бедная девочка», пробормотал он, «а когда настанет
день?»
Смертельно побледнев, она опустилась на пол. Он расшнуровал
ее лиф, сбрызнул водой лицо и грудь, лучше, чем лучший чичисбей.
Она пришла в себя. Она замерзла. Ночь была холодной. У него не
было огня. Она должна лечь в его постель. Он ведь поклялся беречь
ее.
«Ах, господин аббат, единственное чувство, которое я
пробуждаю, это сострадание.» Она была беспомощна от слабости, он
раздел ее и отнес в постель, лучше, чем лучшая горничная. Он
открыл, что сострадание может быть сильнее, чем обнаженные
прелести. Он спал рядом в одежде и разбудил ее на рассвете. Она
оделась. Он повел ее на верхний этаж, в одно не очень приличное
место, которое однако никто не посещал.
Там он заставил ее написать свинцовым карандашом
по-французски: «Монсиньор, я приличная девушка, но переодета

аббатом. Ваша светлость, я умоляю Вас принять меня; я скажу свое
имя наедине. От Вашего великодушия я жду спасения своей чести.»
Он наставлял, что когда по этому письму ее позовут к
кардиналу, она должна преклонить перед ним колени и откровенно
рассказать свою историю, только не то, что она провела ночь в
постели Казановы; пусть она была всю ночь на верхнем этаже.
Кардинал конечно убережет ее от позора, и так или иначе
соединит с любимым.
Аббаты за столом говорили только об этом. Молчал один
Казанова. Позже Гама рассказал, что около девяти часов очень
красивый аббат, похожий на переодетую женщину, передал через
камердинера письмо для Его светлости, а он попросил провести
аббата во внутренние комнаты и там оставил.
Казанова выказал определенную меру холодного интереса. Он
верил, что все уже в прекрасном порядке, что кардинал взял
Барбару под свою защиту. На другое утро Гама сияя от радости
пришел к Казанове. Кардинал уже знает, что соблазнитель Барбары —
друг Казановы. Он думает, что Казанова равным образом друг
Барбары, так как он брал у нее и у отца уроки французского. Они
убеждены, что Барбара провела ночь в постели Казановы. Они
удивлены нескромным поведением Казановы. Казанова напрасно уверял
Гаму, что видел Барбару шесть недель назад, что ему смешна мысль
о том, что она могла спать с ним. «Тем не менее эта история вам
повредила», сказал Гама.
Вечером оперу не давали, и Казанова без стеснения пошел к
кардиналу. На другой день Гама рассказал, что кардинал отправил
Барбару в монастырь и заплатил за переезд. Ее история скоро стала
темой болтовни в Риме. Казанове приписывали главную роль. Он,
естественно, все отрицал. Отец Джорджи наставлял его, что все
зависит от случайностей и от мнения людей, а не от правды. Если
Казанова в сорок лет будет на конклаве выдвинут в папы, эта
история может ему повредить.
Когда в начале поста разговоры поутихли, кардинал Аквавива
пригласил его в кабинет. В Риме утверждают, что он и Казанова из
корысти покровительствуют любовнику Барбары. Вообще говоря, эта
болтовня его не трогает. Тем не менее ни один кардинал такую
болтовню не игнорирует. Поэтому Казанова должен покинуть свой дом
и Рим, конечно под каким-нибудь благовидным предлогом или даже с
важным делом. У кардинала везде друзья. Благодаря его
рекомендации Казанова найдет место. Утром на вилле Негрони он
должен назвать ему цель своей поездки и через восемь дней уехать.
«Уходите», сказал он, когда Казанова пустил слезу. «Не
показывайте мне своего отчаянья.»
Два часа Казанова ходил по садам виллы Боргезе. Он был в
отчаяньи. Он полюбил Рим. По дороге к счастью он упал в пропасть.
Что было его главной ошибкой? Слишком большая любезность.
На другой день он доверил кардиналу всю драму влюбленных.
Весь в слезах целый час он говорил о своем горе. Кардинал спросил
только: «Куда?»
От гнева у Казановы высохли слезы: «В Константинополь!»
Кардинал помолчал немного и сказал со смехом: «Я благодарен,
что не в Исфахан! Тогда у меня были бы затруднения. Вы получите
специальный паспорт, потому что в Романьи на зимних квартирах
стоят две армии.»
Дома Казанова сказал себе, что он либо свихнется, либо
доверится вдохновению своего доброго ангела.
Через два дня кардинал вручил ему паспорт и запечатанное
письмо к Осману Бонневалю — паше Карамании, жившему в
Константинополе. Венецианский посланник да Лецце дал
рекомендательное письмо к богатому турецкому другу.
Донна Чечилия при расставании сказала, что Лукреция скоро
станет матерью. В первый раз Казанова хвастается отцовством.
Анжелика конечно не пригласила его на свадьбу.
Папа послал привет Бонневалю; свое благословение он едва ли
мог послать, так как Бонневаль, происходивший из древнейшего
французского графского рода и бывший генералом принца Евгения,
стал мусульманином и генералом янычаров. Однако, папа благословил
Казанову и подарил золотой венок с розами из агата — стоимостью в
двенадцать цехинов.
Аквавива вручил ему кошелек с семьюстами цехинов. Казанова
ехал в почтовой карете, рядом были мать и дочь; они были
уродливы, путешествие скучным.

Глава шестая

Беллино и фенрих Казанова

Я Казанова. Путешественник.
Казанова. «Воспоминания»

В Анконе он начал жизнь авантюриста. Семь месяцев назад он
приехал сюда, чтобы возможно стать папой. С венком каменных роз
от папы он снова появился в Анконе на пути в Турцию.
Тогда, несмотря на сверкающие перспективы, он был вынужден
жить на милостыню нищенствующего монаха, сегодня у него не было
перспектив, но была тысяча цехинов. В Калабрии он отказался от
карьеры из страха перед скукой, в Риме он разрушил ее
состраданием к беременной женщине; вместо того чтобы начать новую
карьеру, следующие двадцать лет он смеялся над серьезностью
жизни, из-за игры слов уехав в Константинополь, где его ждали
только приключения и чужой замкнутый мир.
Именно потому, что он жил без плана и профессии, он стал
искателем эротических приключений. Вплоть до двадцати лет его
эротические авантюры были достаточно скромными. Он познал двух
полудевочек-полуженщин. Он любил две пары сестер и при удобном
случае заимел молодую сестру. Это последовательность указывает на
будущего соблазнителя, неохотно упускающего что-либо. Юморист
вывел бы из этого новое психологическое правило.
Все его случайные победы над захваченной врасплох
арендаторшей и кухаркой священника в Осаре глубоко устыдили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

ею и тем, что бережет ее; это добродетельное заявление было
приправлено все более пламенными поцелуями.
Тут он принял серьезное выражение и сказал, что умирает от
острого желания. Она чувствует так же, сказала она, но думает,
что выживет. Он сказал, что через восемь-десять дней он пошлет
свата к ее отцу.
«Так скоро? Он скажет, что я слишком молода.»
«Наверное, так и есть?»
«Нет! Я убеждена, что смогу быть твоей женой!»
Он больше почти ничего не понимал. «Любимая», воскликнул он,
«не думаешь ли ты, что я способен обмануть тебя? И не будешь ли
ты раскаиваться, когда станешь моей женой?»
Она была уверена; разве хочет он сделать ее несчастной?
Он предложил ей сделаться мужем и женой немедленно. Пусть бог
станет единственным свидетелем их клятвы. Могут ли они найти
свидетеля лучше? После согласия отца церковная церемония лишь
укрепит их брак.
Она тотчас поклялась всю жизнь быть ему верной супругой.
Он поклялся в том же. Они обнялись. Она вздохнула. Неужели
она так близка к счастью? Он пошел сказать хозяйке, чтобы она
подавала еду только тогда, когда ее позовут. Малышка бросилась на
постель одетой. Покровы мешают любви, сказал он, и в один миг
раздел ее. Ее кожа была белой, волосы черны, как эбеновое дерево.
Бедра, груди, большие глаза, красивый рот — все было совершенно.
Он был настолько вне себя, что боялся проснуться от чудесного сна
и узнать, что наслаждение осталось незавершенным. Но она
спросила, есть ли закон, который запрещает супругу раздеваться.
Он разделся. Она смотрела на него с любопытством. Все ей было
внове.
Катарина стала его женой героически. Чрезмерность любви даже
боль делала для нее драгоценной. Через три часа он попросил ужин.
Они безмолвно рассматривали друг друга. Они были счастливы, и
думали, что такое счастье можно обновлять вечно.
Он решил, что сватом оракул выберет господина Брагадино,
остаток дня пошел играть и проиграл.
На следующее утро пришел Кампана, сияя уверенностью, что
Казанова спал с его сестрой. Хотя она и не призналась. Он
приведет ее позднее, но взамен просит о новой услуге. Он мог бы
купить кольцо в двести цехинов в обмен векселя на шесть месяцев,
и тотчас получить эту сумму продажей кольца, так как он нуждается
в деньгах. Ювелир, однако, хочет поручительства Казановы, его
кредиту он доверяет. (Казанова дает читателю понять, что он тоже
не был достоин никакого кредита, у него не было ничего.)
Казанова предвидел, что потеряет деньги, но он сильно любил
сестру Кампаны и поручился. В полдень Кампана привел сестру, и
так как тоже хотел доказать свою честность — побуждение, присущее
только обманщикам — то вернул вексель на кипрское вино.
Казанова повел Катарину в сады на Цуэкку, она казалась еще
более красивой. Она просила быстрее обратиться к матери, как если
бы в его власти было то, чтобы ей не запретили замужество. Они
повторили радостную партию только дважды, так как приближался
конец карнавала. Как будут они любить друг друга дальше? Он хочет
в следующую среду прийти к ее брату, будет ли она там?
На следующий день в палаццо Брагадино на обед пришел де ла
Айе с красивым молодым человеком, своим учеником Кальви, который
подражал учителю во всем, как обезьянка, ходил, говорил и смеялся
как де ла Айе, повторяя даже правильный, но сухой французский
язык тайного иезуита. Воспитание юношества было страстью де ла
Айе. После еды Казанова попросил господ Брагадино, Барбаро и
Дандоло уделить ему два часа и выслушать в укромной комнате. Он
влюблен в Катарину Кампана и решил похитить ее, если они не
добьются, чтобы отец отдал ее в жены. Поэтому Брагадино должен
найти ему хорошее место и гарантировать десять тысяч дукатов
приданного.
Они с удовольствием были готовы выслушать все инструкции
Паралиса. Два часа подряд они составляли пирамиды. Господин
Брагадино был лично выбран оракулом в качестве свата и им же был
призван гарантировать приданное своими доходами. Отец Катарины
был в селе, ждали его возвращения. Когда Казанова пришел к
Кампане, ему сказали, что его нет, но мадам хочет говорить с ним.
Мать и дочь вошли с печальными лицами. Кампана сидит в долговой
тюрьме. Долги слишком велики, чтобы легко освободить его. Мать,
плача, показала письмо Кампаны — она не может оплатить даже его
личные расходы в тюрьме. Кампана написал Катарине, что о помощи
она должна просить Казанову. Казанова не мог ничего сделать.
Однако дал матери двадцать пять цехинов, которые в два или три
приема она должна отдать Кампане на его содержание.
Он рассказал о своих хлопотах по поводу Катарины. Мать
благодарила, но боялась, что муж выдаст Катарину только в
восемнадцать лет и лишь за торговца. Катарина сунула в руку
записку. Он должен в полночь безбоязненно прийти с ключом в
комнату Кампаны, там он найдет ее. Он был вне себя от радости.
Дома он побудил Брагадино тотчас написать отцу.
В полночь он был в объятиях Катарины. Когда она узнала, что
на следующий день придет письмо, по ней пробежала дрожь
нехорошего предчувствия. Они были вместе два часа, он обещал
прийти снова на следующую ночь. Позже он узнал, что письмо
Брагадино забеспокоило отца. Вскоре Казанова пожалел о своем
поспешном шаге. Катарина не смогла солгать, когда отец расспросил
ее. На следующий день старый Кампана пришел к Брагадино и провел
два часа с другом Казановы. Старик хотел на следующие четыре года
запереть дочь в монастырь. Если Казанова в это время сможет
получить солидную профессию, он может согласиться. Казанова был
сражен. Ночью он нашел маленькую дверь запертой. Расстроенный, он
вернулся домой. Он думал о похищении. Но все было слишком тяжело,
особенно то, что Кампана сидел в долговой тюрьме. Он не мог даже
переписываться со своей маленькой женой — ведь она была его

женой, как если бы их повенчал священник.
Он посетил госпожу Кампана и узнал, что она уехала в село —
не знали, когда она вернется. Это поразило его, как молнией. От
отчаянья он пошел в тюрьму к Кампане, тот ничего не знал,
Казанова ничего не объяснил ему и оставил два цехина.
Он со злостью упрекал себя. Он виноват в несчастье Катарины.
Он пишет, что был очень близок к тому, чтобы потерять аппетит.
Три его друга из-за жары на три месяца уехали в Падую. Он
одиноко сидел в палаццо. Чтобы рассеяться, он пошел играть, снова
сильно проигрался и должен был продать все ценные вещи, был
кругом в долгах, пришлось просить помощи у трех друзей, перед
которыми он опозорился.
Бреясь перед зеркалом, в двадцать восемь лет, в самое
счастливое время, в расцвете «величайшей любви», будучи женихом —
он серьезно думал о самоубийстве.
Так далеко завела его первая обывательская любовь. Он хотел
жениться и получить от тестя приданное, а от трех друзей —
должность. Жестокий отец ввел нас в театр женатого Казановы.
Слуга привел женщину с письмом. Он узнал печать, которую
подарил Катарине. Чтобы успокоиться, он попросил женщину
подождать, пока не добреется. До тех пор он не был в состоянии
читать. Катарина писала, что она пансионерка в монастыре Мурано,
очень хорошо себя чувствует и здорова, несмотря на волнение. Они
не могут видеться и она не может получать писем, но ему она
станет писать. Она не сомневается в верности своего любимого
супруга и сделает все, что он посоветует, она принадлежит ему
полностью. Мурано, 12 июня. (Гугитц думает, что все даты Казановы
вымышлены.)
Он почувствовал себя спасенным от смерти.
Женщина была одной из семи прислуживающих монахиням Мурано. В
свой день недели каждая ездила по надобностям в Венецию, она
всегда в среду. Через семь дней в тот же час она сможет принести
ответ на письмо, которое он сейчас напишет. Она была
неразговорчивой и ходила туда лишь за хлеб и плату, так как была
бедной вдовой с восьмилетним мальчиком и тремя красивыми
девочками, из которых старшей шестнадцать. На Мурано он может
увидеть ее семью, она живет рядом с церковью за садом. Девушка
очень ловко передала ей письмецо в присутствии трех монахинь.
Казанова хотел написать подруге лишь пару строк, но не имея
времени писать так коротко, написал четыре страницы. Ее письмо
спасло ему жизнь. Как могут они увидеться? В печати этого письма
она найдет цехин; он пошлет столько денег, сколько ей нужно. Она
обязательно должна писать каждую среду, никакое письмо не будет
для него слишком длинным. Не хочет ли она разорвать свои цепи? Он
весь принадлежит ей. Ей надо сделать так, чтобы все монахини ее
полюбили, но никому не доверяться, сжигать его письма, часто
ходить на исповедь, но не выдавать себя, а писать ему про все
свои горести, которые еще более лягут ему на сердце, чем ее
радости.
Он дал женщине цехин и она даже всплакнула над такой большой
суммой. Она хотела бы получать каждый раз по цехину.
Казанова считал вполне возможным похитить Катарину. Гораздо
тяжелее казалось ему провести следующие семь дней. Только игра
могла его рассеять, но все светское общество было в Падуе. Он
поплыл в Фузине и во весь опор поскакал в Падую. В палаццо
Брагадино в Падуе они обедали с господином де ла Айе, который до
того два часа просидел запершись с Дандоло. Вечером Дандоло
подошел к постели Казановы. Казанова должен немедленно спросить
оракула о важном деле. Надо ли согласиться с предложением де ла
Айе? Оракул ответил: «Нет!»
Обескураженный Дандоло задал второй вопрос: почему гений
Паралис сказал нет? Казанова построил каббалистическую числовую
пирамиду. Казанова был против любого плана де ла Айе и ответ
гласил, что гений не хочет больше слышать об этом.
Сила иллюзий! Дандоло обрадованно вышел. Казанова совершенно
не знал, зачем он приходил. Но «иезуитский интриган» де ла Айе не
должен начинать чего-либо с тремя его друзьями без совета с ним;
ему следует понять, что влияние Казановы сильнее, чем его.
Казанова надел маску, пошел в оперу и за игрой в фараон проиграл
все деньги. Утром пришел де ла Айе и сладко спросил, почему он
противится его планам.
«Что за планы?»
Дандоло наверное сказал ему.
«Возможно, но как секрет!»
Тогда де ла Айе рассказал, он узнал, что госпожа Тьеполо,
которая сейчас стала вдовой, имеет желание сделаться госпожой
Дандоло, причем господин Дандоло десять лет подряд, когда еще был
жив муж, сильно ухаживал за ней. Он думает, что и господин
Дандоло желает этого. Вчера Дандоло хотел вынести окончательное
решение и внезапно сказал нет, ссылаясь на Казанову.
Казанова, как он объясняет, боялся, что при горячем
темперамента господина Дандоло в браке с такой дамой, как вдова
Тьеполо, жизнь Дандоло сократится. Де ла Айе сказал определенно,
что он не женился из таких же опасений и поэтому поддерживает
целибат; кроме того Казанова боялся потерять большую часть своего
кредита, когда эта женщина заполучит его друга. «Пока я буду жить
с тремя друзьями, у них не будет других жен, кроме меня.» (Не
этот смелый образ сделал его любимчиком трех старых патрициев?)
С этого времени по мнению Казановы де ла Айе стал его тайным
врагом и весьма способствовал, чтобы два года спустя не открытыми
обвинениями, а темными намеками среди благочестивых людей
привести его под Свинцовые Крыши. На этом месте Казанова впадает
в настоящую ярость. Читатель может не читать дальше воспоминания,
если он уважает такое отродье!
О женитьбе Дандоло больше не было и речи. Дандоло и далее
ежедневно ходил к своей прекрасной вдове.
После де ла Айе к Казанове пришел молодой миланец, с которым
они познакомились в Реджио, дон Антонио Кроче, большой игрок и
отъявленный корректор фортуны. Он наблюдал за проигрышами
Казановы и предложил пополам с ним устроить фараон-банк в доме
Кроче; там будут семь-восемь поклонников его жены, очень богатые
иностранцы. Казанова должен вложить в банк триста цехинов и стать
крупье. У Кроче тоже есть триста цехинов, но они не потребуются,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я понимаю, о чем они думали. Пари-Дюверне пригласил его на
следующий день на обед в сельский домик, где предложил ему этот
проект.
Казанова пошел прогуляться в Тюильри, чтобы обдумать свое
причудливое счастье. Они нуждаются в двадцати миллионах, он
говорит, что может сотворить им сто, без малейшего понятия как
это сделать, и знаменитый делец приглашает его на обед, чтобы
убедить в том, что уже знает проект Казановы. «Это отвечало моему
способу действовать и чувствовать».
К сожалению он совсем не знал жаргон финансистов; часто уже
по жаргону можно усвоить технику или науку.
Пари-Дюверне представил ему семь-восемь господ как друзей
Берниса и де Бургоня. Казанова весь вечер многозначительно
молчал.
После десерта Пари-Дюверне провел его в соседнюю комнату, где
представил управляющего делами короля Сицилии, господина
Кальзабиги из Ливорно, при этом любезно сказал: «Господин
Казанова, это и есть ваш проект!», и вручил ему папку ин фолио.
Казанова прочел заголовок: «Лотерея из девяносто чисел,
выигрыши в ежемесячных тиражах, который может упасть лишь на пять
чисел» и тд.
Он сказал с величайшим спокойствием: «Да, я вижу, что это мой
проект».
«Вас опередили, он принадлежит господину Кальзабиги.»
«Почему вы не согласились?»
«Из-за возможных сильных потерь!»
Казанова возразил и провел дискуссию с наглостью шарлатана, с
основательным опытом профессионального игрока и с настоящими
математическими познаниями. Пари-Дюверне предложил ему защищать
план лотереи на совете министров против всех моральных
возражений. Казанова тотчас заявил, что готов.
Три дня спустя его разыскал Кальзабиги, предложил долю в
лотерее и пригласил на ужин. У дверей Казанова получил записку от
Берниса, тот хотел послезавтра в Версале представить его маркизе
де Помпадур, где он также познакомится с господином де Булонь.
Казанова показал записку господину Кальзабиги, который с
такими связями легко может устроить лотерею. Он и его брат
Раниери напрасно пытались устроить это в течении двух лет.
Раниери показал Казанове кучу письменных расчетов всех проблем
лотереи и торопил его связать себя с ними.
Казанова имел большую охоту к этому; однако он не мог бы
справиться с такими трудностями без братьев, он мог лишь создать
впечатление, что его долго упрашивали.
На ужин он пошел к Сильвии и был сильно расстроен, несмотря
на ежедневно растущую влюбленность в юную Белетти, на золотые
перспективы вместо грязных костей или заляпанных карт искусными
пальцами проделать целую королевскую государственную лотерею.
В Версале господин де Булонь обещал, что декрет о лотерее
должен вскоре появиться, и обещал выпросить для него другие
финансовые поблажки.
В полдень Бернис в небольших апартаментах представил его
госпоже Помпадур и принцу Субизу. Они сказали, что их очень
интересует история побега. Господа «там, наверху» выглядели очень
напуганными. Они надеются, что он поселится в Париже надолго.
«Это было моим величайшим желанием, мадам, но я нуждаюсь в
протекции, и знаю, что таковая представляется лишь таланту, это
придает мне мужество».
«Я, напротив, думаю,что вы можете надеяться на все, потому
что у вас хорошие друзья. Я с удовольствием воспользуюсь случаем
быть вам полезной.»
Дома он нашел письмо от господина Дюверне, он может на
следующий день в одиннадцать часов прийти в Эколе Милитер. Уже в
девять часов Кальзабиги прислал большой лист с полным исчислением
лотереи. Эти подробные исчисления вероятностей были для Казановы
счастливым попаданием. Он пошел в Эколе Милитер, где тотчас по
его появлении началась конференция. Председательствовать
попросили д’Аламбера собственной персоной, как великого
математика. Шарль Самаран утверждает, что и Дидро написал
проспект для этой лотереи.
Конференция продолжалась три часа. Вначале полчаса говорил
Казанова. Потом все остальное время он с легкостью опровергал все
возражения. Восемь дней спустя появился декрет.
Ему дали шесть лотерейных бюро с годовым содержанием в четыре
тысячи франков, выделяемых из дохода лотереи. Эти суммы
соответствовали налогу с капитала в сто тысяч франков, которые он
мог выплатить лишь отказавшись от своих бюро. Казанова тотчас
продал пять бюро по две тысячи франков. Шестое он весьма роскошно
обставил молодому итальянцу.
Назначили день первого тиража и объявили, что выигрыш будет
выплачен через восемь дней в главном бюро. Так как Казанова хотел
привлечь людей в собственное бюро, он объявил, что двадцать
четыре часа после тиража будет возвращать деньги за невыигрышные
билеты. Это дало ему массу клиентов и умножило его доходы; тогда
он получал шесть процентов с выручки. Его первая выручка
составила сорок тысяч франков. Через час после тиража выяснилось,
что он должен получить семнадцать-восемнадцать тысяч франков
комиссионных. Общая выручка составила два миллиона, власти
получили шестьсот тысяч франков. Лотерея завоевала добрую славу.
Кальзабиги сказал, что Казанова достоин первой ренты в сто тысяч
франков. При втором тираже Казанове пришлось занять денег для
выплаты, так как именно у него кто-то вытянул главный выигрыш.
Казанова всегда носил лотерейные билеты в карманах, которыми
подкупал знакомых в больших домах и в театральных фойе. Другие
получатели доходов с лотереи не входили в хорошее общество и не
ездили, как он, в богатых каретах, что является преимуществом в
больших городах, где каждого ценят по производимому блеску. Его
роскошь открывала повсюду все входы и давала кредит. В актах

комитета Эколе Милитер его имя не упомянуто, но Шарль Самаран
подтверждает, что Казанова был одним из устроителей лотереи.
С 15 сентября 1758 года и в течении 1759 года многочисленные
судебные документы характеризуют Казанову как «Директора бюро
лотереи королевской Военной Школы». Однажды упомянуто его бюро на
улице Сан-Мартен; в мемуарах он называет ее улицей Сен-Дени —
ошибка Казановы или актов.
Казанова едва ли не месяц пробыл в Париже, как его брат
Франческо вернулся из Дрездена, где в знаменитой галерее он
четыре года копировал батальные полотна голландцев, особенно
Филипа Вовермана.
На этот раз Франческо имел в Париже потрясающий успех. Фовар,
который жил в одном доме с Балетти, писал по поводу салона 1761
года, что Франческо блистал в нем метеором.
Дидро писал: «Воистину, у этого человека много огня, много
отваги, великолепный цвет… этот Казанова… — великий
художник!»
Королевская академия, отклонившая его 22 августа 1761 года,
купила одно из батальных полотен и приняла его в члены 28 мая
1763 года. В тридцать шесть лет это была слава. И за последующие
двадцать шесть лет Франческо заработал миллионы!
Джакомо побывал с братом у всех друзей и покровителей.
Внезапно Франческо влюбился в Камиллу Веронезе и женился бы на
ней, если бы она была ему верна. Ей назло он женился на
фигурантке с безупречной репутацией из балета Итальянской комедии
Мари Жанне Жоливе, которая от своего любовника, управляющего
церковным имуществом, получила прекрасное приданное и
впоследствии через него же — множество покупателей картин своего
мужа. Брак оказался несчастливым. Джакомо писал о любимом брате:
«Небо отказало ему в способности служить ей мужем, а она имела
несчастье любить его, несчастье, говорю я: потому что она была
верна».
Через два года после ее смерти «художник короля» женился на
Жанне-Катарине Деламо, двадцатишестилетней женщине с двумя детьми
и очень большим приданным от графа Монбари, ее любовника в
течении восьми лет, который вскоре стал военным министром и
устроил супругу бывшей метрессы квартиру свободного художника в
Лувре. Но и этот брак оказался несчастливым. Об этом Дидро писал
некоторым критикам, что было опубликовано впервые после его
смерти.
Франческо во многих отношениях напоминал старшего брата, у
него тоже был талант, ведь все семейство было настоящей семьей
художников; их третий брат, Джованни, художник и директор
академии в Дрездене, учитель Иоханна Иохима Винкельмана и
Анжелики Кауфман, также обладал достаточным талантом, о
многообразных талантах матери лучше помолчим.
Однако, Франческо, как и Джакомо, любил отборную роскошь, он
был до бешенства расточителен, он жил как большой господин, как и
Джакомо с готовностью подписывая множество векселей и попадая в
руки зачастую тех же ростовщиков, что и брат. Хотя за картины и
картоны, которые он готовил для ковровой мануфактуры в Бовэ, он
получал наивысшие цены, его долги и затруднения все
увеличивались, пока Джакомо во время своей последней напрасной
попытки утвердиться в Париже, как говориться, похитил брата у
жены и кредиторов. Он занялся тогда конверсией долгов брата с
большим усердием и ходил к финансистам, герцогам и другим
миллионерам, чтобы пристроить картины брата.
К этому времени Франческо имел международный успех. В 1767
году в лондонском «Свободном обществе художников» он произвел
сенсацию «Ганнибалом в Альпах». Позднее императрица Екатерина II
заказала ему написать победу русских над турками для дворца в
Петербурге. Принц Астурин тоже покупал его картины.
В 1783 году Франческо поселился в Вене, где нашел протектора
в Каунице, в компанию которого он входил и от которого получал
много денег не только как художник, но и как maitze de plaisir
(распорядитель развлечений).
Франческо жил в Кайзергартене на Видене, содержал трех
лошадей, шесть колясок и мадам Пьяццу. После смерти Кауница
кредиторы Франческо в 1803 году устроили ему конкурс. Но еще до
его открытия он умер в своем поместье в Модлинге 8 июля 1803
года. Его многочисленные полотна — битвы, лошади, ландшафты,
портреты и жанровые сцены — все еще находятся в частных собраниях
и музеях в Дюльвихе, Бордо, Лине, Париже, Руа, Ленинграде и Вене.
В марте 1787 красивый молодой человек принес ящик со всеми
манускриптами Казановы, который он когда-то получил от госпожи
Манцони, вместе с ее рекомендательным письмом. Это был
двадцатитрехлетний граф Эдоардо Тиретта из Тревизо, где во время
карнавала растратил порученную ему ссудную кассу и должен был
бежать. У него было лишь два луидора, одежда на теле, железная
воля, с которой он был уверен, что далее будет вести жизнь
порядочного человека, и никаких талантов, кроме того, что немного
играл на флейте.
Казанова обещал помочь вступить ему на правый (то есть
плохой?) путь и отдал ему свой черный костюм.
Некий аббат де ла Коста, который соблазнив одну девушку
женился на другой и снял сутану священника, чтобы стать агентом
финансового вельможи Ла Понелипьера, привел Тиретту и Казанову,
который напрасно хотел продать ему в кредит лотерейные билеты, к
худой привлекательной даме около сорока лет с многочисленными
девичьими ужимками, угольно черными глазами и белой кожей,
которая звалась госпожой Ламбертини и была «вдовой племянника
папы».
Казанова быстро выяснил, что она не вдова, не племянница папы,
известна полиции и обладает страшной привлекательностью
авантюристки для крупных вельмож, богатых англичан и сыновей
президентов счетных палат.
Граф Тиретта, однако, сразу же остался на ночь; она
пригласила его жить с нею. Так как юноша хотел поступить, как
посоветует его друг Казанова, она пригласила обоих господ на
ужин, приняла их радостно и называла Тиретту своим любимым
«графом Sixfois» (шестикратным), в знак признательности его
ночных достижений.
После ужина пришла толстая графиня Монмартель с цветущей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

общества, жил за счет Казановы, относя все скандалы на счет
доброй репутации Казановы. А за всем этим стояла Рено, которая
любила игру и была ненасытной вакханкой за столом и в постели,
чего Казанова был не в силах выполнить ни умственно, ни
физически. В постели он прогонял ее, когда был изнурен. Но в доме
он все оставлял ей, хотя все видел, все знал, обо всем
догадывался, о том и об этом, вы понимаете.
Мюнхен стал для него адом. Кроме того, он целый месяц ничего
не слышал о госпоже д’Урфе, так что уже считал, что она умерла,
или хуже, что снова пришла в сознание. Равным образом беспокойным
делало его неприбытие Косты и отсутствие вестей о нем. Болезнь,
становившаяся все злее, помешала Казанове на пути в Париж. В то
время он чувствовал себя таким вялым и слабым, свою волю столь
подорванной, а свои моральные и духовные силы столь истощенными,
что считал старость уже близкой и обессиливающей его. Так сильны
были предрассудки столетию, что этот брызжущий жизнью атлет в
тридцать семь лет уже говорил о старости. Но конечно, атлеты
быстрее замечают упадок своих наивысших достижений.
Никогда ранее ни одна женщина не делала из великого Казановы
несчастного паяца как эта хитрая, бывалая и удачливая кокотка
Катерина Рено.
В конце концов Казанова, собрав остатки своей старой
решительности, оторвался от этой женщины, отравившей его кровь и
его душу. Даже вдова курфюрста Саксонии упрекала его, что он
разрушает себя и свою репутацию. Казанова освободился, оставил
Рено с Дезармуазом в Мюнхене и уехал с Ледюком в Аугсбург, где
его ждали квартира и врач.
В Аугсбурге он наконец узнал о постыдном предательстве Косты.
Предательства учащались как и банкротства Казановы. Коста убежал
и бесследно исчез вместе с алмазами, часами, табакерками, бельем
и вышитой одеждой, с сундуком и сотней луи дорожных денег.
(Четверть века спустя Казанова встретил Косту в Венеции в роли
камердинера графа Хардегга и хотел довести его до виселицы, но
был тронут слезами Косты. Тогда он узнал, что Коста поехал в Рим,
увлекаемый игроком в бириби, из-за него все проиграл, женился на
дочери Момоло, сделал ее беременной и через год бросил.)
К счастью госпожа д’Урфе через несколько дней после
исчезновения Косты раздобыла пятьдесят тысяч франков, которые
переслала векселем Казанове в Аугсбург. Он уже впадал в нужду.
В это время он открыл также, что его любимый, веселый, всегда
услужливый до самопожертвования слуга Ледюк обворовывает его. Он
простил бы его, если б не простоватый образ действия Ледюка не
вынудил его вывести дело на всеобщее обозрение, иначе сам
Казанова выглядел бы вором. Только проницательность позволила ему
уличить Ледюка. Тем не менее он держал его до начала следующего
года, пока не вернулся в Париж.
Едва выздоровев, Казанова забыл все несчастья. Он забыл
мрачные предчувствия старости и бедности. Он заново начал прежнюю
расточительную, разгульную жизнь. Как и ранее, он воспользовался
своей влюбленностью в двух девушек, чтобы обоих равно привести к
падению, в то время как каждую по отдельности он наверное не
заполучил бы; на этот раз это были его молодая, красивая кухарка
Анна Мидель и дочь его домашней хозяйки Гертруда, которая тотчас
забеременела.
Однако вечера он проводил в приличном обществе графа Макса
фон Ламберга и его милой второй жены. Ламберг был главным
гофмаршалом князя-епископа Аугсбурга; его мать была сестрой друга
Казановы маркиза де Прие. Родившийся в 1729 году в Брюнне,
Ламберг учился, путешествовал по Европе и Северной Африке, жил в
Париже, Аугсбурге, в поместье и в Брюнне, и умер в 1792 году по
вине своего врача, который, как сообщает Казанова, «болезнь, не
имевшую никакого отношения к Венере, лечил ртутью».
Ламберг и Казанова познакомились в Париже в 1757 году,
оставались друзьями до самой смерти и переписывались тридцать два
года. После смерти Ламберга у Казановы остались четыреста
шестьдесят его писем; в Дуксе найдено только сто семьдесят два,
которые в 1935 году были изданы Густавом Гугитцем, за исключением
некоторых, показавшихся ему слишком скабрезными (издательство
Берния, Вена-Лейпциг-Ольтен). Это занимательные, остроумные
письма, полные пестрой материи столетия, дворцовыми сплетнями,
учеными пересудами, античной и современной литературой. Оба друга
хвалят один другого в своих сочинениях: Казанова в
«Confutazione», 1769, а Ламберг в книге «Воспоминания
космополита», 1771.
Среди своих южнонемецких товарищей по сословию Ламберг был
почти единственным последователем современной французской
философии. Его корреспондентами были Вольтер, д’Аламбер,
Ламеттри, Юм, Альгаротти, Альбрехт фон Халлер, Калиостро и
Сен-Жермен. Он был членом многих академий, изобретал машины и
скоропись, любил физику, натуральную историю, химию и математику,
всегда собирал вокруг себя мастеров и художников, которых богато
вознаграждал, и занимался благотворительностью вплоть до
расточительства. Он опубликовал множество диковинных и остроумных
сочинений, среди них несколько на немецком языке.
Казанова был горд продолжительной, интимной, по настоящему
нежной дружбой с графом Ламбергом, который в свою очередь ценил
его как большую, интересную фигуру. Смешно, учитывая
предубеждения Казановы перед немецкой литературой, что оба самых
значительных и самых нежных друга Казановы, которых и он ценил в
наивысшей степени, были немецкими литераторами. Князь Шарль де
Линь и граф Мориц фон Ламберг. Конечно, все три друга, два немца
и итальянец, были писателями французскими. Все трое транжирили
деньги, остроумие и любовь. Человек, имеющий таких друзей, не мог
быть обычным человеком, хотя его друзьями были также мошенники н
негодяи (Ruffiane).
Ламберг тоже был вольным каменщиком; письма его и Казановы
иногда намекают на их братство по ложе. Ламберг равным образом

написал мемуары, которые еще не опубликованы. Он принадлежал к
тем друзьям Казановы, которые побуждали его писать свои
воспоминания и постоянно принимали участие в продвижении
сочинения. В переписке Казановы с другом Ламберга Опицем
постоянно идет речь о Ламберге. (Джакомо Казанова, «Переписка с
Й.Ф.Опицем», изд. Курт Вольф, Лейпциг, 1913). Казанова пишет:
«… кроме наших кошельков, которые мы часто открывали на пари,
мы обменивались нашими знаниями… мы постоянно нуждаемся друг в
друге… мы совершили почти одинаковые путешествия, оба испытали
жестокие несчастья, у нас один возраст и одинаковый опыт, и мы
помогаем друг другу нашими добрыми воспоминаниями, чтобы
поддержать нас в наших сочинениях… наши письма кишат цитатами и
один питается молоком другого…»
Как-то утром Казанова получает вызов к бургомистру, который
спрашивает его по-латыни (так как Казанова не говорил
по-немецки), почему он носит фальшивое имя. Имя Сенгальт
принадлежит ему, возразил Казанова. Алфавит — это всеобщая
собственность. Он взял оттуда восемь букв и так их составил, что
получилось имя Сенгальт. Так как никто не носит этого имени,
никто не может о нем спорить. Ни одно имя не дается навечно. Без
малейшего злоупотребления его имя столь подлинно, что банкир
Карли выплатил по нему пятьдесят тысяч гульденов. Бургомистр
засмеялся и удовлетворился этим.
Вскоре Казанова уехал в Париж. Он въехал туда 31 декабря 1761
года и оставил Ледюка стоять посреди улицы Сен-Антуан, не дав ему
даже свидетельства, хотя Ледюк оказывал ему верную службу в
Штутгарте, Солотурне, Неаполе, Флоренции и Турине.
Госпожа д’Урфе приготовила ему роскошное жилище на улице
дю-Бак. Он едва покинул ее. Для ее возрождения вместе с обменом
душ Казанова должен с помощью тайной процедуры розенкрейцеров
оплодотворить девственницу, дочь адепта, которая родит ребенка.
Госпожа д’Урфе должна сразу после рождения взять ребенка себе в
постель и держать там семь дней, а потом умереть, прижавшись ртом
ко рту младенца, отчего он получит ее интеллигентную душу, а на
третьем году — ее память. Казанова должен воспитать его и
посвятить в Великую Науку. Госпожа д’Урфе должна сделать этого
ребенка в завещании наследником всего состояния, а Казанову — его
опекуном до тринадцатилетнего возраста. Он выбрал мошенницу,
Кортичелли. Она и оказалась мошенницей. Богато нагруженный
подарками и кредитным письмом д’Урфе, он ждал Кортичелли в Метце,
любил там восемнадцатилетнюю оперную певицу Ратон, которая
публично потребовала за свою девственность двадцать пять
луидоров, и Кортичелли, которая было больше, красивее и нравилась
больше.
В замке Понт-Карре, принадлежавшем д’Урфе, маркиза привела в
постель Казановы нагую девственницу, «последний побег семейства
Ласкарис из Константинополя» (Ласкарис был алхимиком, искателем
золота около 1700 года), и как зрительница присутствовала при
сотворении ребенка. Однако оракул Казановы через месяц объявил,
что операция не удалась, потому что маленький Аранда, сын Терезы
Имер, подсматривал из-за ширмы. Необходимо повторить операцию вне
Франции. Аранда был отослан в Лион (Казанова вместе с Кортичелли
дважды сопровождал ребенка).
Казанова с маркизой д’Урфе, с Кортичелли, ее матерью, с
горничной и слугами в больших ливреях поехал в Аахен, где
шаловливая Кортичелли, будто бы племянница маркизы, танцевала на
аристократическом балу как балерина; она получила от маркизы
украшений на сумму в шестьдесят тысяч франков, которые к
негодования Кортичелли Казанова у нее, конечно, забрал. Казанова
играл на них и проиграл. В противоположность Йозефу Ле Грасу,
считавшему, что страсть к игре у Казановы сильнее, чем
сексуальный порыв, Норберт Мулен считает (и я склоняюсь к его
мнению), что Казанова не был настоящим игроком, каких описывает
Достоевский. Подлинные игроки — это мазохисты. Как настоящие
пьяницы, они более или менее сознательно желают гибели или
проигрыша, которыми болезненно наслаждаются.
Казанова был игроком наивным, который просто хотел выиграть
из жадности, как он временами говорит, так как он был мотом, но
мотовство не перекрывалось игорными доходами.
Из-за постоянных эротических побед и из-за связанного с ними
беспрестанного ощущения счастья и веры в свою стойкую удачу он
думал, что должен побеждать везде и всегда. Каждый проигрыш
поражал его мучительно, как и каждое эротическое поражение.
Когда в полнолуние между Казановой и Кортичелли должны были
состояться новые магические акты творения, у малышки будто бы
начались судороги. Она сказала, что они будут продолжаться до тех
пор, пока он не вернет украшения. Однако он проиграл так много,
что заложил их за тысячу луи. Кортичелли пригрозила открыть все
надувательство маркизе. Оракул Казановы тотчас объявил д’Урфе,
что графиня Ласкарис забеременела гномом от черного демона и что
надо найти новую девственницу. Тем временем Казанова стал
пайщиком английского профессионального игрока Мартина и сделал
такой хороший гешефт, что выкупил украшения. Кортичелли все
открыла маркизе, которая однако знала от Казановы, что та
безумна. Из послания от луны или от Селениса — лунного бога, для
которого Казанова и д’Урфе вместе нагими взобрались в ванну во
время захода луны, и которое они нашли на дне ванны, они узнали,
что возрождение перенесено на следующий Новый год в Марсель, где
надо ждать прибытия Квирилинта, и что Ласкарис должна быть
отослана домой.
В Бад-Зульцбахе Казанова встретил красивую горожанку госпожу
Зальцман, родственницу друга Гете нотариуса Зальцмана. Ее
обожатель, ревнивый офицер д’Этранже после партии в пикет вызвал
Казанову на новую партию; Казанова отказался, так как играл
только из удовольствия, а д’Этранже — чтобы выиграть, а когда
выигрывал, тотчас вставал. Поэтому они договорились о партии в
карты на наличные деньги; кто первый встанет, должен уплатить
другому пятьдесят луи. Они начали в три часа, в девять вечера
д’Этранже решил пойти на ужин. Казанова не возражал, если он
получит пятьдесят луи. Д’Этранже засмеялся. Зрители пошли
ужинать, вернулись и застали их в полночь.
В шесть утра пришли курортники пить воды источника и
поздравили обоих за выносливость. Казанова проигрывал около сотни

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71