Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Шел дождь. Я шел по лесу. Шли тучи и облака, шла осень. Hочью листья
карабкались на деревья, чтобы встретить рассвет во всеоружии, но каждый
день становились слабее.

*

Волны, Волга, песок.

*

В проводах запутался осиновый лист. Помогая ему освободиться, я
обнаруживаю в нем своего двойника: прожилки повторяют линии моей правой
ладони, где ум и душа неприлично срослись.
Вместе мы видим несколько снов. Hесколько примеров.

*

«…приходил лев. Грива полыхала черным пламенем, черные искры
сыпались в стороны, глаза были, как жуткие фиолетовые виноградины. Большая
Медведица, высунувшись из его гривы, рычала страшным рыком и швыряла в нас
сливами и апельсинами, а мы дрожали, и не смели возражать, и становились
маленькой черной смородинкой, и они пожирали ее вдвоем, продолжая рычать и
переругиваться, и мы становились тоньше и тоньше, и летели по ветру до
самого рассвета, как мистер Соломинка — длинная тонкая худая веточка…»

*

В 16 лет мама пыталась покончить жизнь самоубийством. Она работала
лаборанткой в институте, где ставили опыты на собаках — прививали болезни,
потом лечили. Большинство собак умирало. Оставшись после работы, мама
выпила какую-то дрянь — дело было перед выходными, и обнаружили бы ее
только в понедельник, через два дня — и отключилась, забыв выключить свет.
Сторож увидел — непорядок, поднялся в лабораторию, увидел маму, вызвал
скорую…
В 18 лет она вступила в партию, в 42 года крестилась в баптистской
церкви в Костроме, с полным погружением в Волгу. (был ветреный осенний
день)

*

Кукушка била кого-то и орала «Ку-ку!», вываливаясь из часов. Это
перебило сон о собаке, которая не хотела мыть лапы и стояла с виноватым
видом на пороге ванной, — я пытался удержать его, но проснулся.
Кукушка молчала. Стояла поразительная тишина. Вдруг защелкали
маленькие теплые комочки: чирикали и высвистывали попевочки в два-три
звука, и они отпечатывались узорами на стеклах.

*

Сгорела тьма, и тает слабый свет.
Пора сказать, хоть это не ответ,
А душераздирающая тайна:
Подонок — он не ползает по дну,
А там живет. И любит не одну,
А каждую, попавшую случайно.

*

Кто-то выкрутил в подъезде все лампочки.
Отец хотел еще что-то сказать мне вдогонку. Я сбегал вниз по
лестнице, когда услышал, как он распахнул дверь и вместо моего имени
выкрикнул мамино. Имя скатилось вслед за мной и хлопнуло в темноте по уху.
Обернувшись, я увидел, как в освещенном проеме двери рука отца медленно,
безнадежно, устало падает в черную пустоту подъезда.

(он растерянно замолчал, я постоял с минуту и ушел, стараясь ступать тихо;
жест отпечатался на сетчатке и плыл перед глазами; лишь когда я, пройдя
короткую поселковую улицу, очутился в другом подъезде, где светилась одна
тусклая лампочка на верхней площадке, и стал подниматься к себе,
безнадежное падение начало понемногу стираться и провалилось глубже куда-то
в голову)

*

Когда я мою руки в ванной, вода обжигает меня, я оглядываюсь и вижу
на пороге призрак маленькой собачки, она весело трясет кудряшками и
исчезает, стоит лишь внимательней вглядеться. (она давно умерла)

*

Если внимательно посмотреть, можно увидеть, как воздух мельтешит
перед глазами.

*

Теплый сентябрьский денек. Купили на днях трехлитровую банку
мадеры на Hовый год. И не выдержали — выпили.

*

Кажется, я задремал. Открыл глаза — рядом никого, форточка
распахнута, льются сумерки. Залезаю под теплое пушистое одеяло — так сладко
и привольно, что жалко спать. И я не сплю.
Когда-то я учился музыке у малютки-скрипки, а потом она несколько лет
пылилась на шкафу. Шкаф был на год старше и очень этим гордился. Он
специально скрипел дверьми, чтобы царапать ее нежный слух. Скрипка плакала,
страдала, вздыхала, и шкаф был доволен весьма. Однако, когда скрипка

исчезла, он заскучал, думая, будто она канула в никуда, некоторое время
пробовал скрипеть, как прежде, но вскоре умолк, объятый смуром. А потом в
шкафу поселилось всякое зверье и неожиданно выпрыгивало оттуда перед носом
у другого зверья, и они так прыгали и хохотали, что я забивался в самый
угол — в углу шевелилась медвежья шуба, глухо охала в темноте шкафа, ведь
все происходило в шкафу, пока не высыпалось на улицу — тут-то и пошел
гулять мороз! Легкой походкой пробежал по нашим спинам, будто по полю
цветущего льна — и все в ужасной темноте, где лишь по звенящим стрелам
можно догадаться, что сражение не окончено — домашнее тепло испарялось
легко и проворно, оставляя нас одних на твердой шкуре — среди черной
поземки, в черных сугробах, где опавшие листья, словно лапки ящериц,
тянутся кверху, там кружит огромный осиновый лист, тучи беседуют с ним, а
он опускается к нам, зависая над каждой крышей. Все спали. И никто не был
одинок.

*

Она вплывала, не спеша,
В мой синий сумрак, темный угол.
И тихо вскрикнула душа,
Впустив ее под гулкий купол.

Я для нее искал слова,
Перебирал немые пряди.
Она их слушала едва,
Задумчиво и нежно глядя.

В ее нечаянном пути
Задержка здесь была ошибкой.
Часы пробили. Ей идти.
Hи сном, ни вздохом, ни улыбкой…

А мне оставила она,
Hе пожелав со мной проститься,
Изломанные ветви сна
Hа полусогнутой странице.

(стихотворение написано Сергеем Бродягой, три года назад, в сентябре)

*

Первое, что мы увидели, открыв глаза, был «ладожский волк» (звание
чуть ниже морского): беднягу штормило, он пытался закрепить канат,
брошенный ему с нашего теплохода, и при этом едва не падал в воду, во рту
его тлел «бычок»; капитан «Гагарина» кричал в рупор: «Hу ты, не умирай!», а
англичанин с верхней палубы недоуменно переводил глаза с «волка» на
смеющихся паломников.
Паломничество на Валаам. Мы примазались, а остальные были настоящие —
художники из Москвы, муж и жена (он — безымянный иконописец, она — Мария
Вишняк), православные поляки из-под Белостока, среди которых — отец
Василий, напоминающий из-за своего брюшка некий музыкальный знак. Мария с
первой же минуты непрерывно писала пейзажи, и они два дня сохли по всей
каюте (она успевала схватить все: мимолетное движение облаков, лодки с
рыбаками, развалины крепости, запиравшей Hеву, — «Ключ-город»…)
Hа корме шла служба, отец Василий был в форме, под рясой его «бемоль»
выглядел более естественно, а мы с Олей слонялись по палубе, пели на два
голоса «Гимн жизни и смерти» (верхний голос — похоронный марш, нижний —
«Чижик-пыжик», по возможности басом), собирались всю ночь не спать,
поскольку она еще «белая», а главное — не пропустить, как будем подходить к
Валааму, в шесть часов или немного раньше… Hеожиданно на нашу полифонию
наложилось зрелище: мы проплывали мимо горящего судна (его тушили с двух
сторон, люди уже эвакуированы). Hа верхней палубе пожар наблюдала группа
инвалидов, большинство в колясках. Повернувшись в сторону огня, изломанная
женская фигура застыла на багрово-дымном фоне… (Мария не рисовала,
молилась о спасении утопающих: думали, что мы идем на помощь и будем
подбирать людей из шлюпок.)

Ужинали по монастырскому уставу. Я, сев к столу, наивно откусил кусок
хлеба — тут все встали и начали читать молитву. Я тоже встал, Оля старалась
не смеяться. Отец Василий благословил хлеб, часть которого уже размякла в
моем рту, и я с облегчением продолжил. (Тема имела продолжение: следующим
летом мы ужинали с волгореченскими баптистами, Оля была голодна и успела
аккуратно съесть кусочек хлеба до молитвы, а когда все встали для действа,
неожиданно начала икать, читающий молитву не выдержал и засмеялся, сели
есть, и один, склоняясь к тарелке, сказал: «Ладно, ничего страшного», а его
сын: «Извини нас, Господи».)

Послушать живьем знаменитый валаамский распев нам не удалось:
оставшись в каюте одни, вечернюю службу мы протрахались, а утреннюю
проспали. Hам все описали вернувшиеся к завтраку на теплоход наши
соседи-художники. (Зато мы весь день до этого гуляли по острову и, кроме
положенных достопримечательностей, видели заколоченный наглухо магазинчик с
надписью мелом: «Хочу есть», а также грузина, предлагающего шашлык у
подножия монастыря — «шашлык по-монастырски»; не думайте, что мы не оценили
остального, целый год мы вспоминали о чудо-острове.)
Hа обратном пути теплоходное радио объясняло густым православным
басом, сколько вреда приносят баптисты русскому народу. Регулятор громкости
в каюте отсутствовал.

А вот последняя валаамская картинка: отец Василий ходит по берегу,
ищет подходящий камень на память, наконец, выбирает какой-то булыжник, но
тот оказывается слишком тяжелым, и отец раскалывает его, швыряя со всей
дури о живописный, мхом поросший, огромный валун, — это удается не сразу…

*

«Вчера я весь день думал о деньгах. А сегодня в саду шарахнулся от
бульдога. И вот, идя через Михайловский сад, я решил, что я жадный и
трусливый. Чем победить жадность? Равнодушием. Чем победить трусость?
Равнодушием. Поэтому мне плевать, что с ней было дальше.» Речь шла о
девушке, с которой однажды я и Оля поступили нехорошо. (Мы были словно
пауками…)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

*

Потом еще мы были в Кижах, и щипали там щавель под перезвон — не
колокольчиков, а как бы воздушного металлофона (ветер раскачивает
металлические пластинки разной длины), звон льется с маленькой деревянной
церковки, величиной с избушку, которая так красиво тут смотрится, что
примиряет меня с православием; мы щиплем щавель, а за нами ходит
конь-попрошайка и тычет мордой в мою сумку — и мы кормим его батоном…

*

В дверь звонят, но никого нет дома, никто не отвечает, сонное
царство.
И начинается:
«Честь и хвала тебе, подруга!
А мне — не честь и не хвала!» —

так пел, вздуваясь к небу, шарик звонкий. И хотел сейчас же улететь и
затеряться в закоулках памяти, но тут же я хватаю его за ниточку и
вытягиваю на поверхность. «Сейчас я задавил в себе стихотворенье, я загубил
его!» — таков его ответ на взгляд мой строгий. Hу что ж! Урок для тех, кто
не поет, но петь обязан по природе. А я неволить Вас не стану, мой
сударь-шарик! Прыгай же, куда хотел!
И скрылся он внезапно, как иногда внезапным бывает пробужденье после
ночи в лучах зарницы алой, которая стремительно несется туда, где нет ни
слез, ни сожалений, где призрачные тени по ступеням свой хоровод ведут —
вот для кого мой мир открыл чертоги, и смотрит в очи дикий царь — мой
мальчик, ты совсем заледенел, покрылся испариной холодной, из тех, что
покрывает трупы вражьи на поле брани, если только ворон, стремясь туда, где
падаль — злое воронье! — еще не погребло следов сраженья под крыльями
своими цвета мрака. Hо близок шумно-острый час расплаты, и пик его еще не
наступил, пока седые брови Время морщит, чьи стрелки на часах глядят усами,
усталое усатое страшило! Ты победило нас, ты победило всех, опомнись, для
чего? Зачем смеешься над могилой позабытой, кузнечиков пускаешь по траве, и
эти скачут в мураве зеленой, как будто нет иных забот, как только прыгать!
А мы тем временем свернули к водопою, чтоб напоить коней усталых,
смочить росой бока гнедые и, сапоги засунув в стремена, на спины их
закинуть великана, хохочущего верзилу забросит к ним, чтобы скакал
бесстрашно к горизонту, безумно за пожарищем следя, — там мечут стрелы, и,
куда ни глянешь, везде они лежат, дымятся, землю рвут когтями — в том их
горестный удел: где наш приют — им нет приюта, и песни грозные слагают на
земле, поют открыто, не таясь: «Hе бойся, путник, проходи своей дорогой, мы
не тебя найдем своей добычей, а других!» (лишь к тем у них огонь пылает,
кто другие) И он, поверив, поскакал беде навстречу, а уж беда его
подстерегала и каверзную штуку берегла для этого прохвоста — он был
прохвостом ведь, от самого начала, и наша лира вдруг о том не умолчала и
выдала беднягу с головой — теперь уж все равно, бедняга не живой, беднягу
уж давно похоронили, а было это где-то двести лет назад, скажу точнее —
триста (так точнее ), чтоб не ошибся твой суровый глаз и не споткнулося
взыскательное око на глупой цифре, мы ее, голубушку, повторим для верности:
почти что триста раз зима сменяла лето с тех пор, как этот жулик слег в
кусты, да там и помер — вишь, беда его подстерегала, да мы не знали этого
сперва, а после лишь узнали.
Таков рассказ, предложенный для байки рассказчиком несмелым; несмотря
на умолчанье многих важных фактов, мы доверяемся ему, как пень — крапиве,
как пес луне поверит тайну воя, стремительного воя своего, когда сидишь
один в своей корзине, чирикаешь — и вдруг все пенье воем озарится песьим!
Все поле просыпается, шепча: «Вот это сила!» И слушает, не будет ли
повтора, но нет его, и мы напрасно гоним тот невесомый сон, что поле нам
дает, когда трава твои щекочет ноздри, и ты ее кусаешь, так храбро
представляя себя во сне игривым жеребенком, что и луна, и мелкие деревья от
смеха все трясутся. А потом и сами — поскачут, запыхтят, как паровозы, и
этого пыхтенья только нам не доставало, чтобы невовремя проснуться,
испугавшись этих звуков, убоявшись их силы выразительной, какою сами мы не
обладаем, и — прыг в свою корзинку на подушку, сопеть так сладко, только
снова бы не напугаться.
И только в море кит храпит всех громче, и два серебряных фонтана
бьют, как купол, и ночи звездной он сродни, такой широкий! Струится
водопадами вода, стекает в море по спине блестящей, и где там подоспеть и
покататься на усах! — хвостом помашет бойко и сразу уплывет на всех парах,
движимый незаметным капитаном.

*

Старуха пряла свою пряжу.
А старик — с в о ю пряжу. (при этом он думал: «Чтоб тебе, мойра
одноглазая!»)

*

Мы были знакомы уже пять лет, но предыдущий год прожили отдельно.
Кровать скрипела — офонареть! — но нас ничто не останавливало (за тонкой
перегородкой слышен любой чох и вздох, представьте же такое трехголосье:
этот дебил ездит на тромбоне, его жена — на пианино («полоскание белья»), а
их несчастный ребенок орет во всю свою несчастную глотку. Кроме того, сосед
оглушительно сморкается и пукает — в паузах).

Итак, общежитие консерватории.
«Ты спишь, и нас еще не охвативший трепет
Вздыхает по углам. Глаза, как угли — не мигнут и не обманут,
Hе тронут складок старых занавесок. Спи.
Пять долгих лет, веков, минут блаженства
От вечности сокрой.

Hа перекрестке четырех дорог
Качает ветер керосиновую лампу
(И ты во сне ее гасила

Hеслышным дуновеньем теплых губ)…»

С утра ты уходила в мрачное здание консерватории (во-первых, имени
Луначарского, во-вторых, Белорусская государственная — БГК — неприятно
переворачивающаяся аббревиатура напоминала недавние петрозаводские
таскания), а я ждал тебя в соседнем кафе, пил кофе за 7 коп. без сахара и
смотрел на улицу сквозь прозрачные, сиренево-вишневые занавески, похожие на
сети, тыкался в их ячейки, которые «укроют возникающих наутро меня — и мой
кофейный сумрак:
С утра он будет тих и неподвижен,
Дремуч и перекрестку неподвластен,
Пока тобой перебираемые ноты
Hа ниточку до точки не нанижутся —
Тогда —
Я вынесу из сумрака на волю
И подарю тебе — обычные подарки —
Семь или восемь темно-сочных строк,
Еще не потерявших запах кофе.»
Мы жили на девятом этаже.
(этажом ниже жил виолончлен; девчата с твоего факультета называли себя
«мужиковедами» — они неплохо с этим справлялись, и «девчатами» мы их
называем условно)

*

«Философский камень», — говорит жизнерадостный мужичок, в котором я
не сразу узнаю отца Василия, — «люди много лет искали, а я нашел», — и
показывает свой обломок (подходящая концу путешествия скромная шутка). Hа
нем клетчатая рубаха и джинсы. К последней трапезе он снова выходит в форме
и рассказывает, как много лет назад на Валаам приплыли два монаха — это
было еще до крещения Руси! — и, спалив поганое языческое капище (тавтология
типа: «народно-демократическая-республика»), соорудили правильный храм.
Храм н а ш е м у (поднятый палец) Господу. По радио — гимн Валаама (сто
куплетов про Иисуса, сто припевов про чудо-остров). Плывем уже по Hеве.
Путешествие понравилось. (как Брежнев о картине Врубеля: «Хорошо… и
недорого…»)

*

В 13 лет я вел дневник, которому доверял свои страданья (я был
влюблен в одноклассницу, у меня был соперник), а чтобы домашние случайно не
прочли, я заменил имена — именами диккенсовских персонажей. Дэвид, Алиса,
Стирфорт, Урия Хип (им был подлый друг счастливого соперника). Конечно, я
немного сгущал краски, хотя страдал неподдельно, — и вот эти твари
взбесились и стали просто издеваться надо мной (в их числе и я сам). Тогда
я догадался дневник сжечь.
Влюбившись в 19 лет, я написал поэму «Январь», в центре которой была
лирическая ночь со словом «еще» — три строфы подряд начинались:

«Еще горит корявая свеча…»
«Еще скрипит корявое перо…»
«Еще не спит случайный человек…»,

затем шли снег и мороз:

«А снег прибит танцующим морозом,
Взрывающим от скуки тополя…»,

наконец, вьюга сердито зашипела,

«Мой силуэт увидев у окна»,

и мы трагически расстались.
(потом были еще две поэмы, но, конечно же, они не назывались «Февраль» и
«Март», — не так скоро…)

*

Я думал: что-то стряслось, и я еще не понял, что. Словно провалился в
черную яму и глаза не привыкли к темноте. Очнулся, очами похлопал и никак
не разберусь: сам ли я в нее свалился или меня кто-то толкнул, дал
подножку, или все приснилось или — Или! — Или! — ничего не пойму —

*

Пустые, звонкие, стеклянные слова! — слова снятся, как шарики,
отскакивающие друг от друга или намертво сцепляющиеся, как, например, эти:
«Снова тянет в свой город. Сколько было
солнца,
сирени,
одиночества! — слова, приписываемые осиновому желтому листу, о
котором речь уже шла и кончилась, слова из аленкиной записной книжки, так
она грустила, приехав учиться в Петрозаводск, пока не познакомилась со
мной.

*

Hа нос опустилась снежинка,
И следом за нею — другая:
Прекрасная крошка-блондинка
И белая муха смешная.

Я думал, они, замерзая,
Ко мне за теплом прилетели,
И чтобы их души оттаять,
Мы грустные песни запели.

А если снежинки заплачут,
Они непременно растают,
Они не умеют иначе,
Они на глазах исчезают.

Заплакала крошка-блондинка,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

влюбленные в Землю и во все человечество; они хотели на все
посмотреть по-новому и все сделать заново: нового бога и новую
логику, новую свободу и демократию, горы нового знания и нового
сознания, новые машины и новые шутки, и, кроме политических,
социальных, религиозных, технических и интеллектуальных революций
совершить также революцию половой жизни, эротики, земной любви.
Столетие весьма просто сотворило условия для нового типа
личности, и наоборот дало новому человеку новый тип влечения. Как
Наполеон благодаря революционному массовому ополчению доказал
свой военный гений в качестве массового потребителя мужчин, так в
Казанове возник новый эротический гений, массовый потребитель
женщин. «Массы решают все.»
Фигура соблазнителя проявилась в классической древности
божественно-юмористически: Юпитер в похотливых превращениях от
быка до золотого дождя всегда комичен.
Христианство с кровавой серьезностью сделало
архисоблазнителем Сатану; он проделывает это как со старыми так и
с молодыми ведьмами; в Вальпургиеву ночь в качестве массового
потребителя дьявол превосходит все прижизненные достижения и
Казановы и Дон Жуана.
Позднее образ соблазнителя стал более человечным. В Провансе
он стал поэтом, трубадуром; в других местах — демонизировался,
как Фауст — немецкий мистик, или как Дон Жуан — испанский
аристократ с бухгалтерским комплексом, презирающий женщин.
Казанова придал соблазнению божественно-языческий,
греховно-христианский, демонически-поэтичный характер. Небесные
мифы, адский грех, земную трагедию любви он превратил в
сексуальное приключение, в эротическую проделку, в сатиру, в
страстную игру чувств. Сладострастие без греха, любовь без
трагедии.
«Настоящая юношеская проделка», — говорит он о прекраснейшей
любовной истории, над которой хочет лишь смеяться, и приглашает
читателя посмеяться вместе с ним. В любви один обманывает
другого, говорит он. Но после того как он здесь и там обманывал
женщин, они отомстили ему: ведь он не прекращал любить их, а они
больше не любили его никогда.
Неустанный гедонист сделал из счастья карьеру. Он пришел из
ничего и хотел иметь все, всем наслаждаться и быть любимцем богов
и людей. Он так сильно прославлял свои успехи, как если бы сам в
них сомневался. Он постоянно жаждал новых приключений, знакомств
с новыми людьми и овладения новыми женщинами. У него всегда было
лишь одно побуждение — духовное и чувственное удовольствие, по
любой цене, без раскаянья или моральных сомнений.
Самый светлый герой рококо, желающий лишь развлекать себя и
других, не оставлял после себя груды жертв, как древние
соблазнители, но напротив — радостных счастливиц, которым он
богато отплатил равным наслаждением. Вместо того, чтобы рушить
сердца и клятвы, красть девственность и приданное, обманывать
супругов и женихов и вводить в отчаянье целые семейства, он почти
всегда делал своих возлюбленных счастливыми, как мы слышим из его
собственных уст и читаем в сохранившихся и опубликованных
подлинных письмах его подруг. Многие женщины продолжали любить
его, хотя он давно их покинул. С ним они побывали в волшебной
стране счастья.
Способный в один день со свежим пылом влюбиться сразу во
многих, он всегда верил новому, верил что на этот раз он будет
любить как никогда прежде, и заражал возлюбленную трогательной
верой в чудо.
Мот, он дарил каждой новой подруге все свои силы и соки со
всегда новым экстазом, расточал деньги не экономя, а чувства и
слова без счета; поэтому среди всех плутов он самый красноречивый
и болтливый. Недаром из человека, соблазнившего многих женщин
лишь искусством разговора, получился эротический писатель,
соблазняющий читателя искусством изображения и возбуждающий его
чувственность всего лишь словами.
Старый соблазнитель видел в каждом свежем соблазнении
наслаждение для себя и для своей жертвы. Когда его упрекают,
писал он, что он горячит фантазию читателей слишком отчетливым
описанием любви, то именно этого он и хочет; читатель — его друг,
и он желает ему настоящего удовольствия.
Казанова, кроме изнасилования и убийства, не пренебрегал ни
единым средством, чтобы овладеть женщиной, и ни единым, чтобы
снова покинуть то, чего только что добился при помощи сотни
уловок. Тонкий эгоист, знавший бесчисленные технические приемы и
трюки, как добиться женщины, был, как он уверяет, в блаженстве,
когда делал ее счастливой.
Его главным прекрасным и сильным оружием были мотовство и
счастье. Он растрачивал колоссально много и особенно свое время.
Для поимки женщины необходим досуг. И ощущение счастья, которое
он возбуждал и разделял, было единственным в своем роде. Каждой
женщине льстило, что столь малым (если так можно выразиться)
можно сделать мужчину столь бесконечно счастливым. Как редко
любовь делает женщину по-настоящему счастливой. Любовь вообще
редко приносит счастье.
Половина его жизни с небольшими паузами была сплошным
наслаждением и он разделил его с сотней-двумя женщин. Иногда он
хотел жениться, но так и не пошел на это. Многим женщинам он
устроил хорошую партию — самозабвенный сводник, он был (на
собственный манер) таким же самозабвенным любовником, но в итоге
жизни оказался обманутым обманщиком. Легендарный герой массовой
любви, любовник целого полка женщин, называл себя их жертвой, la
dupe des femmes.
Это дитя театра жило всегда как бы на сцене. Он всегда хотел
быть первым героем. Он всегда хотел играть: в карты, чужой
судьбой, собственным счастьем. Он хотел играть сотни ролей и
выступать в сотнях масок. Но в каждой роли он представлял одного
и того же пестрого Казанову в сверкающем глянце. Театром была его

жизнь, составившая из импровизированных актов комедию дель арте,
которую он всю жизнь рассказывал и пересказывал со всеми сочными
подробностями. Когда он был весел, он рассказывал, чтобы
позабавить других; когда был в нужде — чтобы других растрогать. В
конце концов в старости он собрал все рассказы в мемуарах в стиле
шаловливой комедии Бомарше «Фигаро», состязаясь с пикантными
историями Лесажа в «Жиль Бласе», чувственно светлых, как музыка
Россини, и полных двусмысленных шуток и рискованных ситуаций,
способных заполнить целую эротическую библиотеку.
Его сценой были женские монастыри Венеции и Авиньона, гарем
Константинополя, парижские салоны, лондонские игорные залы,
королевские замки Варшавы и Потсдама, парки императрицы Екатерины
Второй в Санкт-Петербурге, дом Вольтера в Ферне, бордели Вены,
виллы банкиров в Амстердаме, оперные балы Кельна и Мадрида,
хижины крестьян в Италии и России, тюрьмы многих стран, кабинеты
министров и лавки ростовщиков, жилища актрис и храмы, театральные
гардеробные и кофейни всей Европы.
Действующие лица его мемуаров — это кишение всемирноизвестных
фигур и провинциальных глуповатых масок — они охватывают все
классы и состояния, это короли и проститутки, мошенники и
герцогини, танцоры и монахини, папы и шарлатаны. Он знал весь
мир.
Он любил в любом месте: в постели, в карете, на лестнице, в
бане, на природе. Он ухитрялся любить во всех положениях: стоя,
сидя, лежа, с одной женщиной, с двумя, двое мужчин с одной
женщиной, с мнимым евнухом, со своей племянницей, со своей
собственной дочерью, со старыми подругами, встреченными тридцать
лет спустя, с десятилетней, с семидесятилетней (причем ему
придавал силы вид его обнаженной двадцатилетней подруги),
одновременно с матерью и дочерью, с проститутками и
девственницами, которых он же и лишал их девственности. Он любил
со смехом, он любил со слезами, он любил с клятвами и с
фальшивыми обещаниями, с искренними обетами и с правдивыми
словесными каскадами, на свету и в темноте, с деньгами, без
денег, для денег, а когда он не любил, он говорил о любви, и
вспоминал о любви, и желал любви, и был полон любовью, полон
единственной в своем роде и по-настоящему земной священной песнью
любви, звучным гимном всему женскому роду.
Вокруг него роились влюбленные мужчины и влюбленные женщины,
половина влюбленных целого столетия, нагие и в масках. Все
восемнадцатое столетие резвилось в его мемуарах, и смеялось, и
разговаривало, и едва ли в какой другой книге описание было так
живо, так четко, так близко к обонянию, осязанию, вкусу,
ощущению.
Казанова всегда стоит на переднем плане, он главный персонаж
и герой, полностью освещенный, и все же он, его жизнь и его
мемуары задают многочисленные загадки. Человек, который говорил
все что хотел, и делал все что приносило ему удовольствие,
совершенно таинственен, как если бы было сто Казанов и каждый из
них вел бы свою совершенно отдельную жизнь, особенно с каждой
новой возлюбленной. Его видишь в гладком зеркале мемуаров так
близко и отчетливо, как собственное лицо. Но вдруг он делает
мгновенный пируэт, блестит его шпага, и новое, чужое лицо глядит
на тебя, с насмешливыми глазами и загадочной улыбкой вечного
соблазнителя.
Всматриваешься пристальнее и на сцену уже выступает другой
Казанова, игрок, который жулит проворными пальцами, или ученый
педант, который чувствует себя как дома в дюжине наук, или
шарлатан, который лечит больных и обманывает здоровых, или друг,
которого помнят многие друзья по двадцать пять, по пятьдесят лет
подряд, и среди них заслуженные, достойнейшие люди, или, наконец,
во всем прилежный любовник, который однажды в присутствии
чудесно-очаровательной женщины (правда думая, что это евнух по
имени Беллино), которую он впоследствии соблазнит, начинает
внезапный любовный акт с другой женщиной, весьма решительной
гречанкой, на открытой палубе корабля, начав, как говориться, на
прямых ногах, и прервав сразу после кульминации, потому что
капитан-турок, хозяин этой греческой рабыни, преждевременно
вернулся.
И устно и с пером в руках Казанова был великолепным
рассказчиком. Он обладал завораживающим талантом всех настоящих
эпиков: видеть все так, как будто он видит это первым, все
переживать, как будто он переживает это впервые. Именно поэтому
он шел на многие приключения: он нуждался в них только затем,
чтобы их пересказать.
Шуточные истории о тайнах, об интригах, о запутанных любовных
приключениях и сюрпризах, о масках и шпионах Казанова нашел уже в
своей родной Венеции, в ее комедиях, в волшебных кулисах которых
он вырос. Время обеда, вход в ворота, встреча в таверне, люди на
улице и в театре — все вело к увлекательным приключениям, все
запутывалось загадочным и поразительным образом, все вело к любви
и в постель, к игорному дому и к дуэли, к маскараду и бегству, и
к сожалению все ближе к полиции, к заключению, к высылке, а
иногда и к подножию виселицы.
Люди, о которых мы слишком много знаем, становятся иногда
гораздо загадочнее, чем люди, о которых мы знаем немногое.
Таинственный Казанова рассказал будто бы «все», не стыдясь ни
себя ни других. Однако, все в его рассказе сомнительно, даже там,
где он говорит правду, а ведь он почти всегда говорит именно ее.
Ничто не звучит столь неправдоподобно, как чистая правда.
Жизнь человека невозможно рассказать полностью и точно, так
как нельзя повторить ни протяженности этой жизни в пространстве и
во времени, ни климат и атмосферу бытия, ни все подробности и
ощущения. Сокращение ведет к фальши.
Роман от этого не страдает: ведь именно выдумка — его главная
ценность.
Биография же должна примириться с этим недостатком; она имеет
перед собой единичный, уникальный характер; вместо исчезнувших
правдивых реальностей она может дать лишь правдоподобный образчик
человека.
Для автобиографа время и его течение это опасные подводные
камни. Что он должен выбрать? Что существенно? Его ежедневная
головная боль или парочка континентальных войн? Впрочем, ни один

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

«Девственницу», имел красивую жену и литературных врагов. Зорзи
написал тогда комедию, которая по его мнению была освистана в
Венеции коварством аббата Пьетро Кьяри, придворного поэта герцога
Модены и сочинителя для театра Сан Анджело. Поэтому Зорзи
набрасывался как враг и преследователь на все сочинения Кьяри, а
пьесы и романы Кьяри были тогда распространены широко и часто
переводились; Кьяри был в венецианском театре врагом и преемником
Гольдони.
Казанова чувствовал, что легко стать приверженцем Зорзи, у
которого был выдающийся повар и милая жена. Мария Тереза Дольфин
Зорзи и ее муж долго переписывались с Казановой. Одно из писем
госпожи Зорзи 1757 года напечатано в четырнадцатом томе
воспоминаний Казановы — «Письма женщин Казанове», издательство
Георг Мюллер, Лейпциг и Мюнхен, 1912. Это письмо, как и еще одно
(не напечатанное) письмо Зорзи, адресованного господину Паралису,
у г. Балетти, итальянского актера, улица Львенка, Париж. Паралис
было каббалистическое имя Казановы и его гения. Письмо подписано:
Ваша возлюбленная служанка.
Зорзи оплачивал клакеров, которые без пощады, без смысла и
понимания освистывали пьесы Кьяри написанные свободным стихом.
Одна такая сатира находится в архиве Дукса. Даже в 1797 году
Казанова сделал выпад против Кьяри в своих «Письмах к Снетлажу».
Из-за Кьяри врагом Казановы стал также Антонио Кондулмер,
совладелец театра Сан Анжело, так как после провалов Кьяри
театральные ложи можно было продать лишь задешево. Кроме того,
Кондулмер ухаживал за женой Зорзи, пока Казанова не завладел всей
ее благосклонностью.
Антонио Кондулмер ди Пьетро, кроме того, был врагом Гольдони,
хотя и посвятил ему свою пьесу «Близнецы из Венеции», и был
членом Совета Десяти (который, вообще говоря, состоял из
семнадцати членов: десяти собственно советников, шести советников
дожа и самого дожа). Как советник дожа 15 февраля 1755 года
пятидесятитрехлетний Кондулмер стал «красным инквизитором» на
восемь месяцев. Кондулмер, который считался маленьким святым,
потому что каждое утро плакал перед распятием на мессе в Сан
Марко, был ростовщиком, игроком, бабником, говорит Казанова.
Между тем стал известен большой альянс между Францией и
Австрией, продолжавшийся потом сорок лет. Кауниц, Помпадур и
Бернис имеют в этом наибольшие заслуги. Бернис в 1757 году стал
министром иностранных дел.
Через девять месяцев после отъезда из Венеции Бернис, как
рассказывает Казанова, поручил ему продать казино и передать
выручку Марии Маддалене. Только сладострастные книги и картины
надо было переслать в Париж Бернису.
Теперь у Маддалены и Казановы не было казино. У нее было
около двух тысяч цехинов и драгоценности, которые она позднее
продала, чтобы купить пожизненную ренту. Игорную кассу она отдала
Казанове для совместного владения, он сам имел в ней три тысячи
цехинов. Маддалена и Казанова виделись лишь у разговорной
решетки. Сверх того она тяжело заболела и отдала ему на
сохранение шкатулку со всеми алмазами, письмами и
предосудительными книгами. Катарина пришлось писать за нее, и
письма были его единственным утешением. Оба плакали. Он любил ее
как «богиню».
Он обещал и ей тоже жить в Мурано до ее выздоровления.
Посланница Лаура устроила ему дешевое жилище у одного старика и
прислала дочь Тонину, прелестного ребенка пятнадцати лет, в
качестве домохозяйки. Он тотчас решил, что не зайдет так далеко,
как, очевидно, желает мать. Тонина принесла письмо Катарины, она
писала, что у Маддалены лихорадка. Когда Тонина вечером накрыла
стол, он попросил поставить второй прибор, так как хотел, чтобы
она составила ему компанию. «Я сам не знаю, почему, собственно, я
так делал: у меня не было… никаких задних мыслей…»
Когда он смотрел, закрыта ли входная дверь, то пришлось
пройти через прихожую, где в постели лежала Тонина и спала или
делала вид, что спит. Ему было тридцать, ей пятнадцать. Он понял
величину своего горя по собственному равнодушию к этой красивой
девушке в постели. Он давал ей ежедневно цехин на обед, она
экономила от него три четверти. Она целовала ему руки, а он
остерегался обнять ее, чтобы не засмеяться и не унизить своей
боли.
Вечером он позвал ее, чтобы дать письмо, которое надо было
доставить ранним утром, она пришла в нижней юбочке. Невольно он
сказал себе, что девушка очень красива. Мысль о том, как она
легко могла бы его утешить, огорчила его. Его страдание было ему
дорого. Тонина не была лекарством. Он решил попросить Лауру о
менее соблазнительной домоправительнице, но он был слаб и не
хотел, чтобы Тонина была наказана за его слабость.
Пятнадцать дней ждал Казанова сообщения о смерти Марии
Маддалены. Во вторник на масляницу Катарина написала, что Мария
Маддалена получила последнее причастие и у нее нет больше сил
читать его письма. Он писал письма и плакал, оставаясь весь день
в постели. Тонина ухаживала за ним и покинула его только к
полуночи. Утром он получил письмо Катарины, доктор дает Маддалене
только пятнадцать дней жизни. Он боялся сойти с ума; Тонина
умоляла его на кончать с собой от горя. Весь день она осушала его
слезы.
Он написал Катарине, что не сможет пережить смерть Марии
Маддалены. Как только она выздоровеет, он ее похитит, а иначе
умрет. У него есть четыре тысячи цехинов, алмазы Маддалены стоят
шесть тысяч. С этим они могли бы жить в Европе всюду. Маддалена
ответила через Катарину: она согласна. Так обманывались оба в
честных убеждениях, и оба выздоровели. Вскоре он шутил над
наивными речами Тонины.
В конце марта Маддалена написала, что думает на пасху
покинуть больничную комнату. Он ответил, что останется в Мурано,
пока не увидит ее у решетки и не договорится о похищении.

Уже семь недель Брагадино не видел его, он, вероятно,
тревожился. Без плаща Казанова поплыл в Венецию; там он надел
домино. Он провел сорок восемь дней в комнате, в слезах и в горе,
много дней без еды, много ночей без сна. Юная девушка, мягкая как
ягненок, влюбленная в него и, чтобы ему понравится, готовая
провести всю ночь в кресле возле его постели, ухаживала за ним,
несмотря на свои пятнадцать лет, как мать, ни разу не поцеловав
его, не раздевшись в его присутствии. Он вел борьбу сам с собой.
Ныне победитель был горд. Ему лишь не нравилось, что никто не
поверит в эту победу, ни Катарина, ни Мария Маддалена, ни Лаура.
В «Истории моего побега» Казанова пишет: «В марте месяце 1755
года я снял квартиру в доме одной вдовы. Настоящая причина, по
которой я покинул палаццо Брагадино, заключалась в желании стать
соседом одной женщины, которую я любил».
Однажды Казанова получил анонимное письмо. Вместо того, чтобы
наказать аббата Кьяри, пусть он лучше подумает о себе, ему грозит
непосредственная опасность. Казанова же угрожал отколотить Кьяри
из-за его романа.
В это время с ним познакомился некий Жан Баптист Мануцци. Он
был продавцом драгоценных камней, шлифовщиком алмазов и шпионом
государственной инквизиции. Он вызвался устроить кредит на алмазы
Казановы, посещал его, смотрел книги, особенно манускрипты о
магии, как-то пришел позднее обычного и уверял, что некий
покупатель, которого он не мог назвать, хотел бы уплатить
Казанове тысячу цехинов за пять книг о сношениях с элементарными
духами, но он сперва хочет убедиться, подлинные ли они. Мануцци
обещал, что вернет их в двадцать четыре часа, и уверял на
следующий день, что незнакомец считает их фальшивыми. Лишь
позднее Казанова узнал, что Мануцци носил их секретарю инквизиции
и донес на него, как на колдуна.
Мануцци следил за ним по приказу инквизиции. Его первое
сообщение было от 11 ноября 1754 года:
«Говорят, что он литератор; но, прежде всего, он обладает
гением интриги; он втерся к Его превосх. Зуану Брагадино в Санта
Марино и стоил ему многих денег; он съездил в Англию и в Париж,
где появлялся в обществе кавалеров и женщин, от которых получал
запретные выгоды; его обычаем было всегда жить за чужой счет…
он любил распутство… он игрок. Он знает патрициев, иностранцев
и людей любого сословия. В настоящее время он посещает Его
превосх. Бернандо Менно, с которым почти всегда вместе. Его
превосх. Бенедето Пизани говорил мне, что Казанова «iperbolano»
(хвастун). Он вытянул из его превосх. Зуане Брагадино много
денег, ибо заставил его верить, что станет «ангелом света», и
Пизани удивлен, что человек играющий важную роль в политических
кругах, используется таким аферистом. В настоящее время Казанова
посещает кафе Менегаццо, и его содержатель Филиппо говорил мне,
что этот самый Казанова ведет много разговоров с Его превосх.
Марком Антонио Зорзи, Бернардо Меммо и Антонио Брайда; он также
думает, что они готовят сатиры на аббата Кьяри. Филиппо узнал
все, когда сервировал кофе Его превосх. Антонио Кондулмеру,
защитнику Кьяри, в Боттеда Баттинелли».
Следующие рапорты от 16 и 30 ноября 1754 года заняты лишь
литературными раздорами. Мануцци, похоже, забыл свою жертву.
Только четыре месяца спустя, 22 марта 1755 года, посылает он
новый рапорт, очевидно побуждаемый Кондулмером, который уже с 15
февраля был красным инквизитором.
«Сильвестро Бонкузен, содержатель отеля, который знает
Казанову, сказал мне, что после того как тот снял рясу, он был
виолончелистом в Германии, служил в бюро адвоката Марко да
Лецце… и что он не знает, какой религии Казанова принадлежит…
Дон Джованни Батта Цинни из церкви Сан Самуэле, друг Казановы,
сказал мне…, что считает Казанову готовым ко всему, кроме
шулерства; что он без зазрения совести знакомится с иностранцами,
чтобы приводить их играть с патрициями. Цинни сказал мне, что
дружба Казановы с Зорзи и братьями Меммо идет от того, что все
они философы одного сорта. Я нажал на него, чтобы он объяснился
лучше. Он признался, что они большие эпикурейцы… Я затратил
много стараний, чтобы добыть эти сведения».
После длительного молчания рапорты Мануцци от 17, 21 и 24
июля довели его жертву до краха. Сообщение от 17-го говорит о
магических искусствах Казановы, которого Бернандо Меммо по
«Млечному пути ввел в религию адептов». Проклятым надувательством
розенкрейцеров и «ангелов света» он заколдовал других патрициев,
чтобы вытаскивать из них деньги… У него много знакомств среди
иностранцев и благородных молодых людей; он посещает
многочисленных молодых девушек, женщин и дам другого света, что
дает ему возможность развлекаться на все лады… За несколько
дней он проиграл в Падуе более шестидесяти цехинов. Мне сообщил
Джакомо Капаль и некий Чезарино, игрок в фараон, что в
понедельник вечером в таверне «Роланд-триумфатор» Казанова читал
атеистическую поэму на венецианском диалекте, над которой он
сейчас работает. Я не думаю, что можно хуже относиться к религии
или думать о ней; Казанова считает всех, кто верит в Иисуса,
придурками. Кто бы не говорил с Казановой, находят неверие,
дерзость, бесстыдство и распутство в таких количествах, что
содрогаются».
20 июля 1755 года объявляется короткий приказ: «Мануцци
должен напрячься, заполучить и доставить эту поэму!»
Мануцци не смог это сделать. В сообщении от 21 июля 1755 года
он пишет: «У него множество дурных книг, а внутри стенной ниши
редкие предметы, и среди прочих разновидность кожаного фартука,
который носят люди в так называемых ложах, зовущие себя
каменщиками.»
Казанова в мемуарах не упоминает об этих атрибутах масонства.
Все сошлось в этом злосчастном месяце, чтобы уничтожить его.
Мать братьев Андреа, Бернандо и Лоренцо Меммо обратились к
старому рыцарю Мочениго, дяде Брагадино, что не могут больше
выносить Казанову-совратителя и его племянника. Госпожа Меммо
обвинила Казанову, что он совращает ее сыновей атеизмом. Если
вмешаются святейшие власти, то Казанова тотчас может кончить
аутодафе.
Андреа Меммо, сенатор, падуанский провведиторе (правовед),
посол в Риме, потом в Константинополе, вольнодумец, бонвиван,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

на край могилы. Он излечился благодаря заботам женщины, которую
ни он, ни хозяин, ни врач не звали, и которую не знал никто.
В гостинице он встретил паломника, около двадцати пяти лет,
небольшого и хорошо сложенного, и красивую паломницу с распятием
в шесть дюймов в руках. Паломника звали Бальзамо. Десять лет
спустя Казанова видел его в Венеции; его звали Калиостро или граф
Пеллегрини и красивая женщина все еще была с ним. Казанова
посоветовал ему ехать в Рим, где его заключили в тюрьму, а его
жену заперли в монастырь. Казанова описал Калиостро в памфлете
«Soliloque d’un penseur» («Одинокие размышления мудреца»), Прага,
1786.
Маркиз д’Аргенс, друг Фридриха II, подарил Казанове свои
сочинения и не советовал ему писать мемуары. Правду нельзя
высказать. Казанова знал, что правда — это центральная проблема
мемуаристов, да, вероятно, и всей литературы.
На пути в Марсель он въехал в замок Анриетты и узнал, что она
уже шесть месяцев находится в Аи и ей он обязан сиделкой, которую
узнал в замке. Он написал ей, она ответила, обещала писать и
объяснила, что он ее видел и не узнал, потому что она располнела.
Она потребовала, чтобы он письменно рассказал свою жизнь, она
сделала то же, он получил от нее сорок писем. В Дуксе не найдено
ни одного.
Анриетта, «племянница» в Марселе, граф де ла Перуз, Рамберти
в Турине — все говорили ему, что он постарел. Ему было сорок пять
лет. В Турине он собрал подписчиков на свои «Confutazione»,
получил три тысячи франков подписных сборов и велел отпечатать
это сочинение в Лугано у доктора Аньели тиражом в 1200
экземпляров, работая над корректурой по десять часов ежедневно;
он хотел не столько получить деньги за книгу, сколько с ее
помощью завоевать прощение инквизиторов Венеции. У него была
тоска по дому, как у швейцарца, он устал от Европы. Везде его
преследовали полиция и кредиторы. Отовсюду он бывал выслан и
везде был заключен. Он тосковал по родине, по венецианской
лагуне, по чувственным девушкам, по остроумным господам. Он видел
в Венеции земной рай. После четырнадцатилетней ссылки он хотел
милости. Он должен был ждать еще пять лет — и терпеть нужду. С
его большими успехами было покончено, покончено с его блеском,
покончено с его счастьем. Даже с лошади он упал, раны
кровоточили, с той поры он больше не ездил верхом. Везде он
встречал мошенников, которые брали его в кассу и надували
(kujonieren). Всю жизнь Казанова был любимцем трех
интернациональных групп: танцовщиц, высшей аристократии и
мошенников. С помощью Берлендиса, венецианского резидента в
Турине, Казанова официально послал свое сочинение в инквизицию.
Она приказала Берлендису строго следить за Казановой. В Турине у
него не было больше ни одной любовной связи. Он читал. Он читал,
не любя.
Он опускался все ниже. Он поехал в Ливорно с «фантастической
идеей». Он хотел помочь завоевать Константинополь флоту русского
адмирала графа Орлова, «тогда он, вообще говоря, не знал, чем
должен жить», как два года спустя он написал князю Любомирскому.
И баронесса Ролль, которую он встретил в Лугано, уверяла его,что
он стареет; ужаснувшись, он подавил всякое желание к ней. Он был
обречен идти от разочарования к разочарованию. Граф Марулли и
господин да Лолио, когда-то друг Дзанетты, оклеветали его перед
Орловым, и адмирал не захотел больше знать о нем. В Неаполе один
англичанин вызвал его на соревнование в плавании. Он проиграл. Он
выпрашивал у князя Любомирского какую-нибудь должность в Польше,
но словно говорил с глухим.
Во Флоренции он искал должность секретаря, но напрасно. Он
хотел в покое заниматься литературой. Но пришел молодой Морозини
из Венеции, заплатил за старого господина и вовлек его в
водоворот удовольствий. Потом пришли Зановиц, Дзен и Медини,
молодые и старые плуты, обобрали лорда Линкольна на двенадцать
тысяч стерлингов и все четверо были высланы из Флоренции:
Зановиц, Дзен, Медини и Казанова. Казанова кричал, особенно в
мемуарах, что с ним поступили несправедливо.
Он начал повсюду занимать небольшие суммы и все меньшие
суммы. У нищенствующего актера, который был парикмахером и звался
графом де л’Этуаль, он увел женщину, легендарную англичанку
Бетти, школьную подругу Софи Корнелис. В Неаполе Он стал
подыгрывать шулерам Гудару и Медини, с которыми рассорился,
причем с Медини он дрался на дуэли дважды и трижды. От Агаты он
получил назад серьги, которыми когда-то отплатил ей за ее
преданность. Агата устроила ему возлюбленную — Каллиену. Он сам
отмечает повторение реальности или сюжетных поворотов. «Это было
четвертое приключение такого вида.» Его сексуальные страдания
были непереносимы. «Мне было сорок пять лет, я все еще любил
прекрасный пол, хотя с меньшим огнем, у меня было больше опыта и
меньше мужества к дерзким предприятиям; так как я все больше
выглядел как папа, чем как юноша, то считал себя имеющим все
меньше прав и выдвигал притязания все незначительней.»
В 1771 году он покинул Рим, еще раз решив начать новую жизнь.
После тридцати лет бешеной радости он устал от удовольствий. У
него больше не было денег. Его старый друг и покровитель Барбаро
тоже умер. Он отказался от всякой роскоши. Это был злой счет от
жизни. Тем не менее он никогда не был профессиональным
соблазнителем. Этим он чванился. Но как странен и как
отвратителен его сексуальный порыв, желания стареющего плута. В
Неаполе или Салерно он встретил свою настоящую дочь Леониду; она
была замужем за импотентом после импотента-друга, герцога де
Монталонна, который уже умер. Маркиза хотела ребенка: Казанова
любил свою дочь раз, второй, третий, она родила мальчика, он
позже видел его, это был красивый юноша.
В Риме он посетил Бернис и ее подругу, княгиню Сан-Кроче, в
которую Казанова влюбился; он однако не решился сказать ей это
или показать, в то время как княгиня одевалась и раздевалась

перед ним, как перед слугой, и, вероятно, у него был шанс.
И в конце своих мемуаров, почти в пятьдесят лет, он снова
встретил в Триесте Ирену, дочь графа Ринальди, которую он
когда-то лишил девственности; у нее была дочь девяти лет, которая
очень ему нравилась и позволяла ласкать себя; девятилетнюю
девочку у него увидел также другой любитель детишек, барон
Питтони, и тоже выпросил себе посещение малышки и ее матери. И
мемуары Казановы кончаются стилистически выдержанно: «Ирена
покинула Триест с труппой, три года спустя я снова нашел ее в
Падуе с дочерью, которая стала прелестной и с которой я
возобновил нежные отношения». Но и отвратительный, опускающийся,
стареющий развратник — тоже Казанова и тоже принадлежит картине.
Он тоже подданный Эроса.
Эти последние годы перед возвращением в Венецию и годы после
второго бегства из Венеции были каруселью страданий, мук,
разочарований, унижений и литературных попыток. В Пизе ему
пришлось продать крест ордена Золотой Шпоры. В Риме он стал
членом академии «Неплодовитых». В Болонье он издал памфлет против
двух памфлетов болонских профессоров, из которых один называл
uterus животным, а другой ему оппонировал. Он напечатал это в
1772 году, речь шла о психофизических проблемах дам. Во Флоренции
он перевел «Илиаду» итальянскими стихами. Другая брошюра, которая
утеряна, стала причиной двадцатишестилетней переписки с Пьетро
Дзагури и является основным источником сведений о последних годах
жизни Казановы. Дзагури два года подряд добивался помилования
Казановы. По его совету Казанова приехал в Триест, чтобы быть
совсем близко к Венеции. Там он исполнял определенную агентурную
службу для венецианского правительства и работал над польской
историей: «Istoria delle turbulente della Polonia della mocte di
Elisabetta Petrowna fino alla pace fra la Rusia el a Porta
Ottomana…», Герц, 1774, 3 тома. Сочинение должно было состоять
из семи томов, но другие тома из-за разногласий между автором и
издательством не вышли. Из переписки Казановы (изданной
Мальменти) следует, что он окончил труд еще в 1771 году.
В Триесте Казанова жил экономно, у него не было денег, только
пятнадцать цехинов дохода из Венеции от двух его друзей.
Венецианский консул в Триесте поддерживал усилия больного
ностальгией Казановы. Наконец Казанова получает охранное письмо
от 3 сентября 1774 года, которое разрешает ему свободное
возвращение в Венецию. 14 сентября он сходит на берег в Венеции.
На этом столь интересном месте Казанова прерывает свои
воспоминания в двенадцатом томе.
Его радость была чудовищной, как и его разочарование. Самым
худшим было то, что на родине ему было гораздо тяжелее добывать
свой ежедневный хлеб, чем на чужбине. От Барбаро он унаследовал
месячную ренту в шесть цехинов. Равным образом шесть цехинов он
получал от Дандоло. Снова он искал службу, маленькое место,
крошечную безопасность. Это была нагая бедность. Это была
печальная жизнь. Конечно у него были друзья, он наслаждался
родным языком, родным воздухом, родным небом. У него были
кофейни, отечественные комедии, он мог, как всегда и везде,
говорить обо всех великих князьях и лордах, своих старых друзьях.
Он цитировал Дюбарри, царицу Екатерину II, Людовика XV, герцогиню
Нортумберлендскую, своего друга, короля Польши.
Он вернулся домой, но слишком поздно, в пятьдесят лет,
«старик».
Но у этого старого человека его лучшее время, его величие,
было впереди. Пятидесятилетний начал, наконец, свою настоящую
карьеру — литературную. Для женщин наслаждением был наверное
двадцатилетний, тридцатилетний. Для мужчин он стал приятен только
теперь, человек зрелый, человек мудрый, знаток мира, «философ»,
великолепный рассказчик.
В «Истории моего побега» Казанова рассказывает, как он
начинал этим наслаждаться, что показал себя целому городу, став
разговором целого города. Он посетил каждого инквизитора, каждый
приглашал его к столу, чтобы услышать истории его побега и его
дуэли в Польше. Он посетил патрициев, которые его особенно
поддерживали: Дандоло, Гримальди, Дзагури, Моросини. Возвращение
на родину доставило ему несколько счастливейших часов… Но далее
каждый ожидал, что службу ему даст Венеция. Девять лет подряд он
утруждался напрасно. Тогда он сказал себе: «Либо я не создан для
Венеции, либо Венеция не для меня. Придется провести новую
схватку, заново покинуть родину, как покидают приятный дом, где
есть злой сосед.»
В 1776 году Казанова становится специальным тайным агентом
суда инквизиции, который оплачивается в зависимости от важности
своих сообщений. А с 1780 года в пятьдесят пять лет он становится
платным шпионом той самой инквизиции, которая когда-то приказала
заточить его под Свинцовые Крыши. Он служит инквизиции за
пятнадцать дукатов в месяц. Его задачей было доносить инквизиции
о проступках против религии и добрых нравов. Он жаловался
официально, чаще всего тайно, на частоту разводов, на упражнения
пальцев молодых людей в темных ложах театров, на обнаженные
модели художественных школ. Он доносил на своих друзей, которые
читали Вольтера или Руссо, Шаррона, Пиррона или Баффо, Ламеттри
или Гельвеция. Он подписывал шпионские сообщения «Антонио
Пратолини».
В конце января 1781 года он теряет и эту службу. И Казанова
пишет униженное письмо государственным инквизиторам из-за пары
дукатов, суммы, которую он когда-то давал нищему или слуге. Он
пишет: «Полный смущения, скорби и раскаянья, я сознаю, что
абсолютно недостоин составлять своей продажной рукой письмо
Вашему превосходительству, и сознаю, что при всех обстоятельствах
я упустил свой долг, но все же я, Джакомо Казанова, взываю на
коленях к милости моих князей, я умоляю из сострадания и милости
предоставить мне то, в чем не может отказать справедливость и
превосходство. Я умоляю о княжеской щедрости, что придет мне на
помощь, чтобы я мог существовать и крепко посвятить себя в
будущем службе, в которую я введен. По этой почтительнейшей
просьбе мудрость Вашего превосходительства может судить, каково
расположение моего духа и каковы мои намерения.» Благодаря этому
письму он получил еще одно месячное содержание.
В Венеции он также нашел одну постоянную подругу, Франческу

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанову, получившего отказы от графини Бонафеде, от маркизы Дж.,
от племянницы священника Анджелы, от куртизанки Джульетты, и
вероятно также от госпожи Вида и Барбары Далакуа.
К двадцати годам у него были лишь две настоящие возлюбленные:
шестнадцатилетняя Нанетта, восемнадцатилетняя Лукреция. Обе
покорились слишком быстро, если не сказать что сами соблазнили
его. На первой же девушке, захваченной им настойчивостью и
дерзостью, он сразу же хотел жениться и только обстоятельства
предотвратили это.
Он остановился в Анконе в лучшей гостинице, поругался с
хозяином, который в постный день не хотел подать ему мясо и
рассказал кастильскому поставщику испанской армии в Италии Санчо
Пико, с которым познакомился в гостинице, что он секретарь
кардинала Аквавивы, кем уже больше не был.
Многие критики утверждали, что он там не был, и что его
пребывание в Калабрии, Неаполе и Риме протекало по-другому. Все
даты были перепроверены и было найдено, что он не слишком ими
манипулировал. Следуя Густаву Гугитцу, Казанова возвратился в
Анкону не 25 февраля 1744 года, как написано в воспоминаниях, а в
начале 1745 года, когда уже шла война за австрийское наследство
между испанскими и австрийскими войсками в северной Италии. К
счастью в своем окружении Казанова встречал меньше скептиков, чем
в потомках.
«Вы любите музыку?», спросил Санчо Пико. «Рядом живет
примадонна.» Казанова последовал за ним, он любил примадонн.
За столом сидела пожилая женщина, две хихикающие девушки и
два картинно-красивых мальчика. Старший, кастрат, и был
«примадонной», ему было самое большее семнадцать лет. Как и во
всем церковном государстве, в Анконе певицы театра тоже ценились
за невыносимое побуждение к греху. Младший сын, Петронио,
выступал в качестве танцовщицы. Чечилия учила музыку, Марина
занималась танцами; Казанова, который из молодых женщин всегда
ценил и предпочитал самых молодых, давал им одиннадцать и
двенадцать лет.
Семейство происходило из Болоньи, жило своими талантами и
было по обычаю болонских комедиантов столь весело, что Казанова
был опьянен их яркой радостью. Кастрат Беллино сел к клавиру и
чарующе спел. Он был похож на Лукрецию и на маркизу Дж., у него
была красивая грудь, жгучие глаза и Казанова мог поклясться, что
Беллино — женщина в мужском платье.
Чтобы разрешить эту эротически смущающую загадку, Казанова
откладывал отбытие со дня на день, тратил цехины на детей и на
мать, страдавших от бедности и от злости театрального директора,
по просьбе Беллино взял Петронио слугой, приглашал семейство на
кофе, на обед, на кипрское вино и тем не менее находил у Беллино
холодный отклик. Он получил только поцелуй от Петронио, который
прикоснулся полуоткрытыми губами, но когда Казанова объяснил, что
это не в его вкусе, этот Гитон, этот профессиональный
сладострастник совершенно расстроился.
Джакомо всего лишь хотел безвредно провести время с
молоденькими девушками и распределял за столом кипрское вино и
поцелуи направо и налево Марине и Чечилии, и ко взаимному
удовольствию ощупывал их сверху донизу, при этом он ухватился за
кружевное жабо Беллино и открыл красивейшую грудь, как он говорит
«доказательство пола Беллино».
«Этот недостаток», возразил Беллино, «я разделяю с товарищами
по судьбе». Когда же Казанова запечатлел на этой груди поцелуй,
Беллино убежал.
Когда перед сном Казанова запирал дверь, пришла Чечилия, уже
наполовину раздетая. Не возьмет ли господин Беллино с собою в
Римини, где тот выступит в опере?
Только если он получит желанное объяснение!
Чечилия убежала и сразу вернулась. Беллино уже в постели, но
завтра утром он выполнит желание господина, если господин
отсрочит отъезд еще на двадцать четыре часа.
Только если Чечилия проведет с ним ночь!
«Вы любите меня?», восхищенно спросила девушка. Он очень ее
любит. Она побежала к матери, спросить разрешения, и вернулась
сияя от радости — мать считает его благородным человеком. Она
считает его щедрым. Чечилия поклялась, что девственница, мигом
заперла дверь и бросилась в его объятия. Она была милой, но он не
был влюблен. Утром он осчастливил мать, подарив Чечилии три
дублона.
Из-за этого днем дулась Марина. Ночью он спал с Чечилией.
Утром он уедет с Беллино. Ею пренебрегли.
«Ты хочешь денег?», смеясь спросил Казанова.
«Речь идет о любви», возразила она.
«Ты еще слишком мала.»
«Я сильнее Чечилии и еще не имела возлюбленного.» Он
наполовину пообещал. Радостная она побежала к матери за свежими
простынями на утро, чтобы в гостинице ничего не заметили.
Удивленный плодами театрального воспитания, он нашел свою шутку
весьма удавшейся.
На прогулке с Беллино они забрели в гавань и из любопытства
взошли на турецкое судно. Первой, кого они увидели на борту, была
греческая рабыня из лазарета. Она стояла рядом со старым
капитаном. Не подарив ей даже взгляда, он спросил капитана, что у
него на продажу, и капитан провел Казанову и Беллино в свою
каюту. Казанова сделал вид, что не находит ничего существенного,
и наконец попросил прекрасную жену капитана выбрать для него
что-нибудь. Турок засмеялся. Она что-то сказала по-турецки. Тогда
он вышел из каюты.
В следующее мгновение она бросилась на шею Казановы и
вскричала: «Вот он, миг счастья!» Он сразу принял подходящую позу
и в спешке сделал с ней то, что ее господин пять лет не делал.
Прежде чем он закончил, она услышала, что идет турок, со вздохом
освободилась и так искусно встала перед Казановой, что он смог

привести свою одежду в порядок, иначе это приключение стоило бы
ему многих денег или даже жизни. Несмотря на свое возбуждение, он
втайне смеялся над Беллино, который дрожал всеми членами от
неожиданности и смущения.
Позднее Беллино объяснил, что это невероятное представление
дало ему особое понимание характеров гречанки и Казановы.
Казанова же не объяснил ничего. Беллино должен был понять, что
любовный акт для Казановы значит мало.
Вечером Казанова ужинал с семейством, Чечилия и Беллино пели
неаполитанские песни. В полночь Казанова попросил Беллино
объясниться. Но Марина уже ждала под дверью. Она вошла боязливо,
думая что Казанова может быть не в духе, сомневаясь в ее
девственности. Казанова успокоил ее, дал ей утром три дублона и
пошел к своему банкиру. Ему нужны были деньги для Беллино, если
тот окажется женщиной. Вечером после ужина, после кипрского вина
и песен он предпринял новую атаку на Беллино и с отвращением
отдернул руку. Ему показалось, что он наткнулся на мужчину. Он
отослал его, утром он с ним уедет, Беллино больше нечего бояться.
Они отправились со слезами девушек и благословением матери,
которая с венком из роз в руках бормотала «Отче наш», повторяя:
«Dio provedera» (Помоги, Господь). Господь помог уже скоро.
Многие из тех, кто живет запрещенным промыслом, контрабандисты и
сводницы, обладают таким прекрасным доверием к богу. Уже у
Горация воры просят помощи у богов.
По дороге Казанова опять забыл все свои намерения и сказал
Беллино: «Признайся, что ты — женщина!» Он угрожал насилием.
Беллино расплакался и хотел выйти. Казанова растрогался. Но перед
Синигалией его опять разобрало. Сомнение грызло его. Беллино
избегал любой проверки; тогда Казанова захотел сделать кастрата
женщиной в постели или самому стать ему женщиной в
противоестественном разврате.
«Мои муки были невероятны», наивно говорит Казанова. Он
признается, что любовь и гнев приводят к фальшивой логике.
В Синигалии он остановился в лучшей гостинице и так как в
комнате была только одна постель, спросил «с очень спокойным
лицом», не хочет ли Беллино развести в соседней комнате огонь.
Когда Беллино мягко возразил, что хочет разделить постель с
Казановой, тот сдержал радость. Он твердо решил оставить кастрата
в неприкосновенности. Он узнает силу своей воли.
За столом Беллино сладострастно смеялся. Казанова нетерпеливо
встал. Беллино принес ночник, скромно разделся и лег в постель.
Когда Казанова улегся, Беллино прильнул к нему, поначалу
безмолвно. Их уста слились и Казанова был на вершине наслаждения,
которого никогда еще не испытывал. Влечениями Беллино говорила
чистая любовь. Новый пыл, море наслаждения. Казанова удвоил свое
счастье счастьем Беллино. Следуя своей арифметике, он находит
четыре пятых своего наслаждения в наслаждении, которое он
доставляет возлюбленной. Старость потому отвратительна, что еще
наслаждаясь сама, не может более доставлять наслаждение.
«Ты рад? Я была достаточно влюблена?», спрашивала Беллино. «Я
не ошибаюсь?», спрашивал Казанова. Какая неожиданность и какая
прелесть.
Беллино начала рассказывать: «Меня зовут Тереза.» У ее отца,
бедного чиновника в Болонье, жил знаменитый кастрат Салимбени,
который дебютировал в Милане в опере Хассе. Молодой и красивый,
он обучал двенадцатилетнюю Терезу. Целый год она аккомпанировала
ему на клавире и в постели. Уже целый год она была его
возлюбленной, когда ее отец умер, а Салимбени «плача» сообщил,
что должен ее покинуть. Она плакала. Салимбени решил отправить ее
в Римини в пансион учителя музыки, где уже жил мальчик по имени
Беллино в возрасте Терезы, которого изувечил его многодетный
больной отец, чтобы после смерти отца мальчик содержал других
детей своим певческим искусством. В Римини Салимбени узнал, что
мальчик Беллино днем раньше умер. Тогда Салимбени отдал Терезу
под видом кастрата в пансион матери Беллино, чтобы там она
выучилась петь и через четыре года под видом кастрата приехала в
Дрезден, где он будет выступать в королевской опере. Никто в
Болонье ее не знал. Братья и сестры Беллино помнили его только
маленьким. Мать ублаготворилась деньгами. Тереза надела одежду
мальчика, обещала ни в чьем присутствии не раздеваться и
назвалась именем Беллино. Когда развилась грудь, это приписали
увечью. С помощью маленькой штучки, которую дал Салимбени, она
создавала иллюзию, способную устоять перед поверхностным
ощупыванием. За год до того, как она узнала Казанову, Салимбени
умер, а их мать нашла в театре Анконы место для Беллино-певца и
для Петронио-танцора.
Тереза призналась, что покорялась Салимбени лишь из
благодарности, что Казанова первым превратил ее в женщину, что он
ее первый настоящий возлюбленный. Ради него она хотела бы снять
фальшивую одежду, сменить фальшивый пол, фальшивое имя, и
зарабатывать свой хлеб как певица. Она сыта преследованиями
мужчин, которые подозревают в ней женщину, и тех, которые ищут
удовлетворения с кастратом. Он должен спасти ее. Она хочет жить
благонравно и будет ему верна.
Казанова пролил слезу, смешавшуюся с ее слезами. Он обещал,
что никогда не покинет ее.
«Как ты могла допустить, чтобы я спал с твоими сестрами?»,
спросил он.
«Вспомни нашу бедность! И разве я не видела твое легкомыслие
с греческой рабыней? Ты ветреный, без чувства верности. Ты обижал
меня не сто ладов, любимый.»
Наконец, она сказала ему правду.
Он просил, чтобы в Венецию она приехала с ним в женском
костюме. Она была готова ко всему. После счастливой ночи он
смотрел на спящую женщину. Он решил жениться на Беллино.
Ее талант был золотым источником. Он не хотел жить на него.
Он устроил ей испытание. Едва она открыла глаза, он начал длинную
речь. Он хочет, чтобы она знала всю правду. Когда он истратит
деньги из кошелька, у него в этом мире не останется более ничего.
Его происхождение еще незначительнее, чем ее. У него нет никакого
таланта, никакого места, никаких шансов на деньги, нет родителей
или друзей, никаких прав на что-либо, никакого плана в жизни.
Короче, у него есть лишь здоровье и молодость, храбрость и ум,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

семнадцатилетней племянницей Терезой де ла Мер. Пока остальные
играли в карты, Казанова с девушкой уселся в углу зала у камина и
рассказал ей историю графа Шестикратного во всех деталях и с
эксгибиционистским иллюстративным материалом и вскоре столь
интимно дал волю рукам с малышкой, о чьей невинности при этих
обстоятельствах он вовсе не хотел думать, что она вся покраснев
наконец стала уверять его, что чувствует к нему отвращение,
позволяя при этом пламенно целовать руки. Через месяц ее послали
в монастырь.
Тиретта перебрался к Ламбертини. Через несколько дней
Казанова получил в лотерейном бюро следующее письмо от девицы де
ла Мер:
«Моя тетка набожна, любит игру в карты, богата и
несправедлива. Так как я не хочу носить покров монахини, она
обещала меня богатому купцу из Дюнкерка, которого вы не знаете.
Если вы не презираете меня за то, что случилось между нами, я
предлагаю вам свое сердце и руку и семьдесят пять тысяч франков,
вместе с такой же суммой после смерти тети. Отвечайте мне в
воскресенье через госпожу Ламбертини. У вас будет четыре дня на
раздумье. Что касается меня, не знаю, люблю ли я вас; знаю,
однако, что по собственной воле предпочитаю вас другому мужчине.
Если мое предложение вам не нравится, я прошу вас избегать тех
мест, где мы можем встретиться. Вы должны понять, что я могу
стать счастливой, либо забыв вас, либо став вашей супругой. Будте
счастливы. Я уверена, что увижу вас в воскресенье».
Письмо красивой и, очевидно, умной девушки взволновало его.
Он каялся, что почти соблазнил ее, и думал, что станет причиной
смерти, отвергнув ее. И приданное тоже было видным. Но он
вздрагивал от одной мысли о браке. Он не смог прийти к решению,
поэтому пошел к госпоже Ламбертини. Набожная племянница папы была
еще на мессе. Тиретта играл на флейте. Бравый юноша вернул ему
деньги за черный костюм, но предупредил, что не выдержит здесь
долго, так как с отвращением относится к настоящему занятию
Ламбертини — заядлому шулерству.
После ужина пришла толстая тетка с Терезой де ла Мер, которая
при виде Казановы покраснела от удовольствия. Она была так
хороша, что он отбросил свои колебания. Тетушка рассказала, что
купец из Дюнкерка приедет в конце следующего месяца. Казанова
пригласил дам посмотреть из окна казнь покушавшегося на короля
Дамьена на площади де Грев. Когда сели играть партию в пике, он
устроился с Терезой у камина и сказал, что она будет его женой,
но вначале ему надо обставить дом, она должна спокойно дать
отставку купцу, он избавит ее от несчастья. Она объяснилась ему в
любви, при этом он чувствовал себя неудобно.
Рано утром 28 марта он заехал за дамами к Ламбертини. Три
дамы тесно стали одна к другой у окна на площадь де Грев и
опираясь на руки наклонились наружу, чтобы господам стоявшим
позади не загораживать вид. Четыре часа они смотрели на зрелище.
Казанова пришлось отвернуться и лишь ушами воспринимать крики
Дамьена, от которого скоро осталась лишь половина тела.
Ламбертини и толстая тетушка не отрывали взгляда. Однако Казанова
обнаружил, что всю экзекуцию Тиретта особым образом обходился с
тетушкой. Чтобы не наступить на что, он приподнял ее юбку; без
сомнения это было учтиво, он лишь поднял свою учтивость чересчур
высоко. Два часа подряд Казанова восхищался столь сильному
аппетиту Тиретты, его дерзостью и более всего прекрасному
безразличию набожной тетушки. На прощание необычно разгоряченная
тетушка пригласила Казанову посетить ее и совсем не поблагодарила
Тиретту.
Казанова повел Тиретту в знаменитый ресторан Лондель. «Тебе
не оказали уважения!», — сказал он.
«Дамы не всегда оказывают уважение, мой друг, ну и что? Разве
я не могу рассчитывать на полное взаимопонимание после четырех
актов проведенных без малейшего сопротивления? А она не захотела
даже говорить об этом».
«Ты не знаешь набожных, особенно если они безобразны. Не
представляешь, сколько сладострастия они извлекают из подобных
обстоятельств».
Тиретта рассказал, что после драки Ламбертини с одураченным
игроком, он решил покинуть его на следующий день. Казанова
комментирует: «у Тиретты благородная душа».
Казанова рассказал благочестивой графине Монмартель, что
Тиретта снова живет с ним. Она потребовала удовлетворения,
особенно за то что у окна на площадь де Грев он занял не ту
позицию. Он обещал оплатить долги ее справедливого негодования,
но при этом выговорил себе, что может тихо подождать в соседней
комнате, пока друг не вернется к жизни. Они полностью поняли друг
друга.
После оперы друзья отправились к оскорбленной добродетели.
Казанова оправдался быстро. В соседней комнате он нашел
племянницу, которой во всех деталях и со многими жестами
рассказывал приключение Тиретты, пока целовал ее. Так как
Казанова был голоден, она накрыла маленький стол на двоих с
рокфором, ветчиной и двумя бокалами Шамбертена. Через два с
половиной часа он попросил у нее одеяло, чтобы заснуть на канапе,
но вначале хотел посмотреть ее постель. Она показала ему свою
комнату. Он сказал, что она чересчур мала. Чтобы показать, как ей
уютно, она прилегла. Восхищенно он попросил ее остаться лежать,
чтобы дать посмотреть на себя. Нежно гладил он ее груди, она
расшнуровалась… «кто же тогда сдержит желание?»
«Мой друг», сказала она, «я не могу защищаться, но ведь потом
вы не будете меня любить».
«Всю свою жизнь!» обещал он торопливо и ласкал прекрасные
груди, она раскрыла объятия, добившись обещания, что он будет ее
беречь… «и кто бы возразил?». Через час влюбленной возни,
которая лишь разгорячила неопытную девушку, он понял, что впадет
в отчаянье, когда должен будет ее покинуть и вздохнул, огонь в

камине погас, она пригласила согреться в ее постели и встала,
нагая и влекущая, чтобы разжечь огонь. Он встал за нею, обнял ее,
они повторили каждую ласку…. они любили друг друга до утра.
Потом она ускользнула в свою комнату.
В полдень вошла толстая графиня в кокетливом неглиже.
«Добрый день, мадам! Ну как мой друг?»
«Он теперь мой друг. Он переселился ко мне. Я вам бесконечно
благодарна. Если бы вы знали, как этот молодой человек любит
меня! Я дам ему годичный пенсион. Ему будет хорошо. Мы едем
сегодня в Ла Вилетт, где у меня красивое поместье и где вы, если
вам понравиться, найдете хорошую комнату и прекрасную постель.»
Казанова пошел в Итальянскую Комедию. Конечно он был влюблен
в Терезу де ла Мер, но Манон, с которой он имел лишь удовольствие
обедать в семейном кругу, ограничивала любовь к Терезе, не давшей
ему желать большего. Не желают того, чем владеют, говорит
Казанова, и женщины правы, когда отказывают, только почему не
отказываются мужчины?
Дочь Сильвии любила его, знала, что он ее любит, не
признаваясь ему, потому что не была уверена в своей сдержанности
и знала свое непостоянство.
Вначале она была помолвлена с композитором Шарлем Франсуа
Клементом, чья оперетта «La Pipee» ставилась в 1756 году в
Итальянском театре; три года он давал ей уроки на клавире, был
двадцатью годами старше и очень в нее влюблен. Она смотрела на
него с восхищением, пока не пришел Казанова. Она ждала объяснения
от Казановы и не заблуждалась. Отъезд девицы де ла Мер
способствовал его решению. После объяснения они расстались с
Клементом. Казанове стало еще хуже. Мужчина, говорящий о своей
любви женщине, иначе, чем пантомимически, говорит Казанова,
должен еще ходить в школу. Он сам не брал свои максимы всерьез.
Через три дня после отъезда Тиретты Казанова собрал свои
пожитки и получил комнату напротив девицы де ла Мер. За ужином
толстая графиня обращалась к нему, как к куму, и так играла
девочку перед Тиреттой, что ему становилось тошно.
Позже пошли визиты, среди них госпожа Фавар и аббат Вуазен.
Казанова едва лег в постель, как появилась его возлюбленная. Эта
ночь была лучше первой; удовольствие уже не смешивалось с
невинностью неопытной девушки.
Несколько дней спустя Тиретта пригласил своего друга к
графине на обед с купцом из Дюнкерка. Казанова был вне себя от
горя. Банкир Корнман ввел жениха; красивого, элегантного мужчину
около сорока лет. После еды тетушка с двумя господами скрылась на
два часа в свою комнату. Потом она пригласила всех назавтра на
обед. Тереза вежливо сказала, что будет рада снова увидеть
господина П. завтра.
Казанова остался на ночь. Прошло только четверть часа, как он
лег в постель, когда вошла Тереза, к его изумлению полностью
одетая. Она должна поговорить с ним, прежде чем разденется. Без
обиняков, должна ли она выйти замуж за купца?
«Как он тебе?»
«Я не испытываю неприязни.»
«Иди за него!»
«Этого достаточно. Адью. В это мгновение кончается наша
любовь; начинается наша дружба. Ложитесь спать. Я пойду в свою
постель».
Казанова просил, чтобы их дружба началась с утра.
Она призналась, что очень любит его, но если должна стать
женой другого, то должна быть этого достойна. Может быть, она
сделает счастливым другого? С явным трудом она оторвалась от
него.
Он не мог сомкнуть глаз. Он был сам себе отвратителен. Какая
из его вин больше: что он соблазнил ее или что отдал другому? Тем
не менее, он остался на обед. Тереза блистала в беседе. Казанова,
как обычно, отговорился зубной болью. Она не сказала ему ни
слова, не удостоила ни единым взглядом.
После еды графиня с племянницей и купцом ушла в свою комнату.
Через час вошла Тереза. Ее можно поздравить. Через восемь дней
она после свадьбы уедет с мужем в Дюнкерк. Назавтра все
приглашаются к банкиру Корнману, где будет подписан брачный
контракт.
Казанова думал, что свалится на месте. Дома он испытывал
адские муки. Он должен помешать свадьбе или умереть. Он написал
пламенное письмо девице де ла Мер. Через четыре часа он получил
ее ответ: «Поздно, мой друг. Вы решили мою судьбу. Я не могу
отступить… Наша любовь слишком рано познала счастье… Я умоляю
вас не писать мне больше».
Из ревности, из уязвленного тщеславия, полубесчувственный, он
думал, что она внезапно влюбилась в купца, и решил убить его,
чтобы отомстить неверному чудовищу. Он решил рассказать все
купцу; если это не подействует, то вызвать его на дуэль; если
купец откажется, то убить его.
Утром он оделся быстро, но очень тщательно, сунул в карманы
два заряженных пистолета и пошел к банкиру Корнману.
Купец спал. Казанова подождал с четверть часа, лишь
укрепившись в своем решении. Вдруг его соперник появился в
шлафроке с распростертыми объятиями и сказал дружеским тоном, что
ждал визита Казановы; ведь он друг его невесты и он сам конечно
станет другом Казановы и всегда будет разделять чувства Терезы к
Казанове.
К счастью, купец говорил целую четверть часа. Вошел господин
Корнман, подали кофе, Казанова сказал несколько учтивых слов.
Кризис миновал.
Жаркие характеры привязываются друг к другу слишком
напряженными нитями, замечает Казанова, и либо раздирают друг
друга, либо теряют свою гибкость.
Он ушел и смотрел на себя с большим удивлением, обрадовавшись
дружескому разрешению и одновременно униженный тем, что должен
благодарить лишь случай, что не стал убийцей.
Бесцельно шатаясь по улицам, он случайно встретил брата. Это
полностью успокоило его. Казанова пошел с ним на обед к Сильвии и
остался до полуночи. Он вскоре понял, что юная Балетти уже забыла
его «неверность».
Казанова верил, что наконец он ухватил счастье. Ему не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

актрисы. Она содержит его…» («Архив Бастилии», 17 июля 1753
года и далее).
Сильвия после тринадцатилетнего брака с Марио начала раздел
имущества, так как вино и игра ввергли его в большие долги. Он
был приговорен вернуть ей приданное в пятнадцать тысяч ливров, но
они и дальше жили под одной крышей в доме богатой вдовы Жанны
Калло де Понткарре, маркизы д’Урфе.
Сильвия пригласила Казанову ежедневно обедать в ее доме. Там
он встретил Лелио и Фламинию, которые относились к нему свысока и
порицали его произношение итальянских гласных. Когда он доказал
их неправоту с помощью рифмы Ариосто, они стали всюду называть
его мошенником, что делает честь их острому взгляду.
Там он встретил Карлино Бертинацци, арлекина, с которым мать
Казановы когда-то проезжала из Санкт-Петербурга через Падую, где
Казанова с ним виделся, хотя Джакомо был тогда еще ребенком.
Он встретил Панталоне Веронезе, богатейшего итальянского
комедианта, который был автором тридцати семи пьес и отцом двух
знаменитых актрис Коралины и Камиллы. Когда Жан Жак Руссо был в
Венеции секретарем французского посла, то с помощью
государственных инквизиторов он в 1744 году привез нарушившего
договоренность Веронезе в Париж, чем хвалился позднее во втором
томе своей «Исповеди». Незадолго до смерти Казанова вспоминал
комические проделки Карлино, любимца Парижа, в рукописи под
заголовком: «Леонарду Спетлажу, доктору прав Геттингенского
университета, от Жака Казановы, доктора прав Падуанского
университета, 1797.»
Казанова был в восхищении от обоих дочерей Веронезе. Он нашел
Коралину красивее, Камиллу жизнерадостнее. У обоих любовниками
были принцы. Казанова, «человек незначительный», как он себя
называет, временами, когда Коралина мечтала в задумчивости,
ухаживал за нею; когда появлялся любовник, он уходил. Но иногда
его просили остаться, чтобы прогнать скуку парочки.
Уже в свой первый день в Париже Казанова посетил Пале-Ройяль,
где графини и жрицы радости, карманные воры и литераторы
прогуливались, завтракали и читали газеты. Аббат за соседним
столиком, который заговорил с ним и назвал ему каждую девушку,
представил молодого человека, которого назвал знатоком
итальянской литературы. Казанова обратился к нему по-итальянски,
он отвечал остроумно, но на итальянском языке времен Бокаччо.
Через четверть часа они были друзьями. Он был поэт. «Я тоже был
им», признается Казанова. Он горел любопытством об итальянской,
Казанова — о французской литературе. Они обменялись адресами.
Это был Клод-Пьер Пату, адвокат Парижского парламента,
родившийся в Париже в 1729 году. Он владел домом в Пассу, писал
комедии, переводил английские пьесы и умер в тридцать лет в
поездке в Италию. Казанова считал, что Пату со временем стал бы
вторым Вольтером. Когда Казанова познакомился с ним, Пату еще
ничего не опубликовал.
В четырех главах о своем первом пребывании в Париже Казанова
рисует связную картину нравов. Он был восхищен всей страной, даже
скорее всей изображаемой эпохой, которая ко времени Французской
революции, когда он писал свои мемуары, была уже страшно далеко
позади. Казанова изображает все, от своего наемного слуги,
который был столь остроумен, что Казанова дал ему имя Эспри, до
Людовика XV. Он изучает характер французов, в особенности
парижан, всех сословий и классов. Его эротические приключения
служат лишь фоном его истории.
У Сильвии он также встретил Кребийона-старшего, конкурента
Вольтера и бывшего любимца мадам Ментенон. С восьми лет,
признался Казанова, он был вдохновлен им и желал с ним
познакомиться, при этом он декламировал свои итальянские переводы
белыми стихами прекраснейших тирад из «Зенобии» и «Радамиста».
Сильвия радовалась удовольствию Кребийона. Семидесятишестилетний
автор владел итальянским, как французским, и читал те же стихи в
подлиннике. Это было сцена достойная дома, полного актеров.
Кребийон называл переводы Казановы лучшими, чем оригинал, но его
французский язык — переодетым итальянским, и предложил ему
изучать с ним французский, за что хотел плату, как учитель.
Казанова согласился переводить с ним итальянских поэтов.
Кребийон был колоссом шести футов ростом, «на три дюйма выше»
Казановы и весом соответствовал росту. Хотя из-за своего
остроумия он ценился в любом обществе, Кребийон выходил редко и
не принимал посетителей. Он всегда держал трубку во рту и играл
со своими двадцатью кошками. У него были кухарка, слуга и старая
домоправительница, державшая в руках его деньги и не дававшая ему
отчетов. Он выглядел, как кот или лев. Он был королевским
цензором, что доставляло ему удовольствие, говорил он Казанове.
Домоправительница читала ему вслух выбранные сочинения и
подчеркивала места, где она выдела необходимость в цензуре. Часто
они были различного мнения и начинали длинные горячие диспуты.
Казанова однажды слышал, как домоправительница отослала автора:
«Приходите на следующей неделе, у нас еще не было времени
выправить вашу рукопись!» Целый год Казанова трижды в неделю
ходил к Кребийону. Но он так и не смог избавиться от
итальянизмов. Он показал Кребийону свои стихи, которые тот
хвалил, но называл мертвыми. Кребийон много рассказывал о
Людовике XIV, говорил о своих драмах и обвинял Вольтера в
плагиате.
Казанова увидел во Французском Театре пьесы Мольера; сколько
бы он их не смотрел потом, ему казалось, что он видит их впервые.
Он легко сходился с молодыми актрисами. Он ходил с Пату во
французскую оперу за сорок су (два ливра!, говорит Гугитц) в
партер, где можно было постоять в высшем обществе. Он видел
Дюпре, учителя великого танцора Вестриса, и знаменитую Камарго,
которая танцуя не надевала панталон (о чем со многими деталями
писал знаменитый театральный критик Гримм. Также и суровый Гугитц
считает это, вообще говоря, возможным, по крайней мере в начале

своей карьеры она танцевала без них).
Манеру дирижеров Казанова нашел просто отвратительной. Они
«как бешеные» стучали палочками налево и направо, как будто
заставляя звучать все инструменты силой только своих рук. Позднее
в Венеции Гете тоже порицал дирижерскую палочку, которую к тому
времени итальянские дирижеры переняли у французских.
Казанова восхищался также тишиной французов во время музыки.
В Италии публика затихает только когда выходят танцоры, словно
она смотрит ушами, а слушает глазами.
Когда двор выехал в Фонтенбло, Казанова поехал с ними как
гость Сильвии, которая снимала там дом. (Казанова повторяет в
воспоминаниях некоторые описания этого события, которые он уже
давал в сообщении «Il Duello ovvero saggio della vita di Giacomo
Casanova Veneziano») Все иностранные послы и театр следовали за
двором. В эти шесть недель осени Фонтенбло выглядел ярче Версаля.
Там Казанова изучил двор и познакомился с иностранными послами,
среди них с венецианским посланником Морозини.
Казанова имел право сопровождать венецианского посланника в
оперу. Он сидел на паркете прямо напротив ложи мадам Помпадур, не
зная, кто она. Красивой дочери пекаря, Жанне-Антуанетте Пуассон,
маркизе де Помпадур, было тогда двадцать восемь лет. (Казанова
чрезмерно хвалил ее в своем сочинении «Confutazione …».)
В первой сцене вышел знаменитый Ле Мауре и начал с такого
сильного и неожиданного крика, что Казанова засмеялся. Кавалер с
голубой орденской лентой сидевший рядом с Помпадур сухо спросил,
их какой страны он приехал. Казанова ответил в том же тоне: «Из
Венеции.»
«Я был там и очень смеялся над речетативом ваших опер.»
«Я думаю, месье, и даже уверен, что там не было людей,
которые препятствовали вашему смеху.»
Этот дерзкий ответ заставил рассмеяться Помпадур. Она
спросила, в самом ли деле он приехал оттуда снизу?
«De la-bas, Madam?» (Откуда, мадам?)
«Из Венеции!»
«Венеция, мадам, лежит не там внизу, а там вверху…»
Этот ответ показался еще остроумнее. Вся ложа заспорила,
лежит ли Венеция вверху или внизу. Нашли, что он прав. Так как у
Казановы был насморк, тот же господин — это был маршал Ришелье,
чего Казанова не знал, спросил, хорошо ли закрыто его окно.
Казанова возразил, что его окна утеплены; все в ложе засмеялись и
он тотчас понял, что имел в виду calfeutre, а из-за насморка
произнес calfoutre. (cal foutre — замазаны калом).
Через полчаса дюк де Ришелье спросил его, какая из актрис по
его мнению красивее?
Казанова указал.
«Но у нее некрасивые ноги!»
«Это ничего не значит, месье; кроме того, когда я пытаюсь
проверить красоту женщины, то ноги — первое, что я отбрасываю в
стороны.»
Тут герцог спросил посланника Морозини, кто этот остроумный
господин в его свите. Морозини представил Казанову герцогу.
Казанова познакомился также с лордмаршалом Шотландии Кейтом,
послом короля Пруссии.
Казанова видел Людовика и королевскую семью, причем
восхищается обнаженной грудью принцесс. В галерее он увидел
короля, опиравшегося рукой на плечо министра д’Ардансона. В
другом зале он увидел дюжину придворных и вошел. Стол для
двенадцати персон был накрыт на одну. На это место села королева
Франции, Мария Лещинская, дочь польского короля Станислава. Она
была без румян, просто одета, носила высокую шляпу, выглядела
старой и благочестивой. Две монахини поставили перед ней тарелку
с маслом, двенадцать кавалеров стояли в почтительном молчании
полукругом в десяти шагах от ее стола. Казанова остался среди
них.
Королева ела, не обращая ни на кого внимания. Какое-то блюдо
она попросила подать еще раз, осмотрела господ и сказала: «Месье
Левендаль.» Знаменитый завоеватель Берген-он-Зума выступил вперед
и сказал: «Мадам?»
«Я думаю, что это куриное фрикасе.»
«Я того же мнения, мадам.»
Ответ был дан с полной серьезностью. Маршал Левендаль пятясь
вернулся на свое место. Не проронив больше ни слова королева
закончила завтрак и ушла.
Казанова, любопытствующий литератор и сверхработоспособный
бездельник, всегда был без ума от людей. Страстный посетитель
комедий всегда имел вкус к Человеческой комедии.
Чем жил он в эти два парижских года? Они были прелестны,
пишет он, только иногда была нужда в деньгах. Жил ли он за счет
Сильвии? Он был ее гостем за столом и в Фонтенбло. Его парижские
любовные приключения были недороги. Он прекрасно гулял, но не
слишком привязывался к дебютанткам жизни и любви, которые
вероятно составляли контраст к перезревшей Сильвии.
В свои двадцать пять — двадцать шесть лет он поразительно
часто несчастливо влюбляется. Коралина и Камилла, племянница
художника Самсона, герцогиня Шартрская.
Курьезным образом он ничего не говорит об игре.
Однажды друг Пату повел его на ярмарку в Сен-Лорен, чтобы
пообедать с фламандской актрисой по имени Морфи. Казанова не
находил прелести в этой женщине, но «кто же возражает другу?»
Тогда как Пату хотел провести ночь в постели комедиантки, у
Казановы не было желания возвращаться одному и он хотел проспать
ночь на канапе.
Сестра Морфи, маленькая неряха тринадцати лет (на самом деле
ей было уже четырнадцать или пятнадцать) предложила за малый
талер свою постель и привела к мешку соломы на четырех планках в
своей каморке.
«И это ты называешь постелью?»
«У меня нет другой.»
«Эту я не хочу, поэтому ты не получишь малого талера.»
«Вы хотите раздеться?»
«Конечно.»
«Что за причуда! У нас нет простыней.»
«Ты что, спишь в одежде?»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

привычек он встретил в доме Вольтера.
Вольтер встретил его посреди целого двора, что было
прекрасным спектаклем, но пришлось не по вкусу Казанове, который
более блистал в приватном диалоге, чем на большой сцене. Роль
звезды Казанова всегда хотел для себя. У него сразу ухудшилось
настроение, когда Вольтер испортил ему его первый комплимент.
Грация комплиментов была испытанным средством соблазнения у
Казановы.
Это прекраснейшее мгновение моей жизни, господин Вольтер,
сказал Казанова. С двадцати лет я Ваш ученик. Мое сердце полно
радости от счастья видеть моего учителя.
Мой господин, почитайте меня еще двадцать лет и обещайте по
истечении этого срока принести гонорар. Охотно, сказал Казанова,
если Вы обещаете меня подождать.
Я даю Вам слово, сказал Вольтер, и охотнее расстанусь с
жизнью, чем нарушу его. В течение всего следующего разговора у
Казановы была только одна мысль, не показать слабость перед
остротами противника. Он постоянно стоял в защите. Он был столь
оскорблен, что не хотел повторять визита. Только под давлением
Вольтера он согласился три дня обедать с Вольтером один на один.
Вольтер также стал более дружественным, демонстрировал настоящий
интерес, но держался фамильярно.
Пять дней один за другим авантюрист приходил в «Delices»
возле Лозанны и имел пять долгих разговоров с Вольтером, которому
было тогда шестьдесят шесть лет, на тридцать лет старше Казановы.
В письме к Дюкло, безнравственному романисту, большому моралисту
и постоянному секретарю Французской Академии, которому Вольтер
рекомендовал кандидатуру Дидро, Вольтер тогда писал: «Я слегка
прибаливаю».
Более всего может поразить, что Вольтер выглядит много более
любопытным к Казанове, чем Казанова к Вольтеру. Вольтер,
блестящий журналист, пытался выжать из Казановы все интересное.
Казанова хотел только блистать и наблюдать. Со времени
знаменитого побега из-под Свинцовых Крыш Казанова привык всюду
возбуждать любопытство. Ему нравилось быть в роли героя дня.
Разговор состоит в основном из вопросов и ответов. Так же и
Гете, великий журналист от природы, имел привычку задавать
равнодушным иностранцам, привлеченным его славой, вопросы из их
рода деятельности, чтобы что-нибудь иметь и от них.
Вольтер сказал, что, как венецианец, Казанова должен знать
графа Альгаротти. — Большинство венецианцев его не знают,
возразил Казанова. — Тогда, как литератор, сказал Вольтер. — Он
знал его семь лет назад в Падуе как почитателя Вольтера, сказал
Казанова. — Вольтер, который тогда работал над «Петром Великим»,
попросил Казанову, чтобы тот, будучи в Падуе, призвал Альгаротти
послать ему свои «Письма о России», и осведомился о стиле
Альгаротти. — Отвратительный, воскликнул Казанова, полный
галлицизмов.-
Так комично, что Казанова пишет мемуары на французском,
полном латинизмами и итальянизмами. Аббат Лаццарини сказал ему,
что из-за чистого стиля он предпочитает Тита Ливия Саллюстию.
— Это автор трагедии «Улисс великий?», спросил Вольтер. Казанова
тогда должно быть был очень молод. (Когда Лаццарини умер,
Казанове было девять лет и он учился писать). Вольтер хотел бы
знать его лучше, но узнал Конти, друга Ньютона и сочинителя
четырех римских трагедий. Казанова тоже знал и ценил Конти. Ему
кажется, что он познакомился с ним только вчера, хотя он был
весьма молод, когда узнал Конти. Даже перед Вольтером его не
смущала эта неопределенность в возрасте. Он с удовольствием стал
бы самым молодым из всего человечества.
Тогда Вы были бы счастливее, чем самый старый старик, ответил
Вольтер и перешел в атаку после второй тактической ошибки
Казановы, который хвастался своей молодостью перед стариком, а до
этого хулил друга Вольтера Альгаротти. Может ли он спросить, к
какому жанру литературы относит себя господин де Сенгальт?
Так как Вольтер уже показал себя знатоком новейшей
итальянской литературы, этот вопрос означает: кто вы, аноним?
Казанова не хотел ссылаться на свою пьесу в Париже, свою
оперу в Дрездене, свои стихи в «Меркюр де Франс» и т.д. Он играл
благородного дилетанта. Читая и путешествуя, он для своего
удовольствия изучает людей. — Превосходно, замечает Вольтер,
только эта книга слишком велика. Путь по истории легче.
Да, если бы она не лгала, возражает Казанова ударом на удар
господина де Вольтера, который горд быть историком. Моим
путеводителем является Гораций, которого я наизусть знаю. — Он
любит поэзию? — Это его страсть. — Тогда Вольтер, враг сонета,
расставляет ему западню. — Вы написали много сонетов? — Две-три
тысячи, хвалится Казанова, из которых десять-двенадцать я
особенно ценю. — Вольтер сухо замечает, что в Италии сонетное
помешательство. — Склонность придавать мысли гармоническое
выражение, возражает Казанова. — Прокрустово ложе, поэтому так
мало хороших сонетов, а на французском ни одного, на что Казанова
отвечает, что бонмо принадлежит к эпиграммам.
На вопрос о любимых итальянских поэтах Казанова говорит, что
Ариосто единственный кого он любит. — Однако, знаете ли вы
других? спрашивает Вольтер. — Всех, но они бледнеют перед
Ариосто. Когда за пятнадцать лет до этого он прочитал нападки
Вольтера на Ариосто, он сказал себе, Вольтер будет переубежден,
если вначале прочитает Ариосто.
Вольтер поблагодарил за мнение, что он написал об Ариосто, не
читав его! Итальянским ученым он благодарен лишь за свое
предубеждение перед Тассо. Сейчас он преклоняется перед Ариосто.
— Казанова предложил, чтобы Вольтер вывел из обращения книгу, где
он высмеивал Ариосто. — Зачем? спросил Вольтер, тогда все книги
надо удалить, и он процитировал разговор Астольфа с апостолом
Иоанном, два длинных абзаца, и комментировал эти места лучше, чем
самые ученые итальянские комментаторы.

Всей Италии, воскликнул Казанова, он хотел бы сообщить свое
истинное восхищение. — Всей Европе хочет сделать Вольтер
сообщение о своем новом восхищении перед Ариосто, величайшим
духом Италии. Ненасытный на похвалу, на следующий день Вольтер
дал ему свой перевод стансов Ариосто. Вольтер декламировал и все
аплодировали, хотя никто не понимал по-итальянски.
Племянница Вольтера, мадам Дени, возлюбленная его и многих
других, получившая замечательное литературное и музыкальное
образование, а к свадьбе с военным министром Дени получившая от
дяди 30 000 ливров, жившая с Вольтером с 1749 года до его смерти
в 1780 и позволившая ему умереть как собаке, после того как всю
жизнь обманывала его со слугами и секретарями, мадам Дени
спросила, принадлежат ли эти стансы к лучшим у Ариосто. Казанова
подтвердил. Но всех прекраснее другие, однако они не поднимают
его в небо. — О нем говорят что он святой? спросила Дени. Все
засмеялись, и Вольтер первым, но Казанова удержался. Вольтер
спросил, из-за которого места Ариосто зовут божественным.
Казанова назвал тридцать шесть стансов, где Роланд становится
безумным. Вольтер вспомнил место. Госпожа Дени попросила Казанову
почитать их. Вольтер спросил, знает ли он их наизусть. Казанова
заверил, что с шестнадцати лет ежегодно два-три раза перечитывает
Ариосто и невольно выучил его наизусть. Но только Горация знает
он наизусть хорошо, хотя многие эпистолы его слишком прозаичны и
хуже, чем у Буало. Вольтер возразил, Буало временами чересчур
хвалят. Горация он тоже любит, но знать всего Ариосто наизусть,
сорок длинных песен…
Пятьдесят одну, сказал Казанова (сорок шесть, говорит Гугитц,
а первое издание «Неистового Роланда» Ариосто 1516 года содержит
и в самом деле сорок песен). Но Вольтер промолчал, пишет
Казанова. Он начал читать тридцать шесть стансов, не декламируя
как итальянцы, не сентиментально как немцы, не манерно как
англичане, но как читают актеры ритмическую прозу. Он даже
испустил поток слез. Слушатели всхлипывали! Вольтер и Дени обняли
его. Казанова с печальной миной принимал комплименты. Короче, сын
актера был прирожденным декламатором, прекрасным чтецом и через
тридцать лет успех делал его гордым и счастливым. Вольтер обещал
на следующий день декламировать то же место и плакать, как
Казанова, и сдержал слово. Они говорили о «Schottin». Казанова
сказал, что хочет уехать назавтра. Вольтер заявил, что сочтет за
оскорбление, если он не останется по меньшей мере на неделю.
Господин де Вольтер, сказал Казанова, я только для того
прибыл в Женеву, чтобы увидеть Вас. Вольтер спросил: Вы прибыли,
чтобы сказать мне что-то, или чтобы я Вам что-то сказал? Казанова
ответил: Чтобы поговорить с Вами и выслушать Вас. Вольтер
попросил: Тогда оставайтесь по меньшей мере еще три дня,
приходите ежедневно к столу и мы поговорим друг с другом.
Казанова не мог отказаться, он пошел в гостиницу, чтобы написать.
Вольтер разгадал также, что Казанова создал гораздо больше, чем
хотел показать Вольтеру.
Едва Казанова вошел в дом, как пришел городской синдик,
который с изумлением присутствовал при стычке между Вольтером и
Казановой. Они обедали вместе.
Назавтра Казанова пошел в «De liсеs» герцога де Вильяра,
который пришел консультировать доктора Трошена, ученика великого
Боерхаава, друга Вольтера, Руссо и Дидро. Этот герцог был
педерастом, его называли l’ami de l’homme.
Во время еды Казанова молчал. За десертом Вольтер обрушился
на Венецию, но преследуемый Казанова доказал, что ни в одной
стране нельзя жить свободно. Вольтер сказал, только если быть
немым. Он взял его под руку и показал сад с великолепным видом на
Монблан. Казанова, которого каждая чувственная гримаса волновала
до слез, смотрел на природу лишь рассеянным взглядом салонного
льва. Монблан — гора, он уже видел горы. Вольтер снова перешел на
итальянскую литературу, он рассказывал, как говорит Казанова, с
большим воодушевлением и чувством множество вздора и судил весьма
фальшиво, особенно о Гомере, Петрарке и Данте, которых ценил
мало. Казанова позволил ему говорить, проводил его в спальню, где
Вольтер сменил парик и шапочку, в кабинет с сотней связок бумаг,
около пятидесяти тысяч писем с копиями ответов на них. Казанова
цитировал макаронические стихи Мерлина Коччаи, знаменитого
Коччаи. Вольтер их не знал. Казанова обещал подарить ему утром
свой экземпляр. Снова в большом обществе Вольтер не щадил ни кого
своим остроумием, но никого не обижал. Его домашнее хозяйство
было в блестящем состоянии, что редкость для поэтов.
Шестидесятишестилетний мэтр имел сто двадцать тысяч франков
ренты.
Утром Казанова послал Вольтеру письмо белыми стихами вместе с
Коччаи (собственно, Фоленго). К обеду он пришел туда, Вольтер не
показывался. Дени хотела послушать рассказ Казановы о побеге из
под Свинцовых Крыш, он отложил это, так как рассказ займет
слишком много времени. Около пяти часов пришел Вольтер с письмом
маркиза Франческо Альбергати Капачелли, который ему только что
обещал пьесы Гольдони, болонскую колбасу и переводы. Снова
бестактно Казанова назвал Альбергати нулем, богатым театральным
глупцом, его пьесы несъедобными, он хорошо пишет по-итальянски и
является болтуном. Вольтер спросил: А Гольдони? — Итальянский
Мольер, сказал Казанова, хороший сочинитель комедий, ничего
более, он мой друг, бледен в обществе, очень кроток, очень мягок
Ему хотели давать ежегодную пенсию, но отказались из опасения,
что он тогда не будет больше писать.
На следующий день Казанова пришел к Вольтеру, который в этот
день искал схватки, был язвительно настроен, даже зол. «Он знал,
что я назавтра уезжаю».
Четыре часа Вольтер читал Коччаи, четыре часа глупости. Он
ставит это рядом с «Pucelle» Шаплена. Казанова тотчас похвалил
этот поэтический эпос, хотя знал, что Вольтер тоже написал одну
«Pucelle», и сослался в похвале на своего учителя Кребийона-отца,
о котором Вольтер отозвался презрительно, и спросил, каким
образом он стал учителем Казановы. Он учился у Кребийона
французскому, целых два года, и перевел его «Радамеса» итальянским
гекзаметром. Он — первый итальянец, который начал писать
гекзаметром. Вольтер оспорил эту честь для своего друга Мартелли,
Казанова наставлял его, что стихи Мартелли четырнадцатисложные и

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

человек не может рассказать о себе всей правды и очень немногие
читатели смогли бы ее вынести. Для многих читателей Казанова —
это истина, поданная как непристойность.
Казанова — один из самых подробных и нескромных мемуаристов,
оправдывал неполноту мемуаров своей сдержанностью по сравнению с
другими писателями и с их интересами. Ему не хватало цинизма
мизантропа, поэтому некоторые истории он не мог рассказать.
Вдобавок, он разделял все предрассудки «хорошего общества».
Хотя он был сыном бедного актера и, стало быть, выскочка,
десятикратно опускавшийся и поднимавшийся вновь, он стоял на
стороне богатых людей и старого режима, хотя знал его всесторонне
и побывал в его застенках. Он ненавидел больших демагогов,
революционеров и их великих предшественников, Вольтера и Руссо,
потому что рано понял, что они подведут черту под всеми
удовольствиями столетия, под всей эпохой шелковых чулок и
прекрасных манер, сверкающих клинков и веселых приключений.
Вместо бедности он побратался с наслаждением: изменник,
спавший с комедиантками всей Европы, игравший и пивший с
маркизами и герцогами, предатель своего класса, но не Тартюф. Он
обманывал всех: врагов и подруг, и главным образом своих друзей,
но так же часто он выставлял на всеобщее обозрение свои
недостатки, как свои шелковые штаны, золоченую табакерку и
дукаты, которыми он звенел во всех карманах, свою всегда готовую
шпагу, а он был готов еще с ранней молодости, и фальшивый титул,
и поддельный орден.
Кем же был подлинный Казанова?
Он сам называл себя легкомысленным, но храбрым и в основе
своей приличным человеком. Казанова думал, что имеет право
показать себя в неглиже, а иногда и совершенно нагим.
Как мы должны понимать его? Жадный до жизни авантюрист,
посещавший пап и королей, победоносный конкурент Калиостро и
графа Сен-Жермена?
Скрытый писатель с проблесками гения, сладострастный
автобиограф, сатирический самопародист и неумолимый бытописатель
восемнадцатого столетия, энциклопедический дилетант, полный
остроумия, самый утонченный и самый бесстыдный рассказчик своего
времени?
Был он стократно обанкротившимся художником жизни и великим
сексуальным клоуном восемнадцатого века?
Это постоянное театральное настроение, всегда сверхускоренный
темп комедии, целый развлекающийся мир, изобилующее жизнью
желание и всегда повторяемое сладострастие, которое само по себе
так сильно, словно оно было творцом собственного принципа,
огненный дух веселья, стократный юмор и далеко раздающийся
дерзкий хохот, это козлоногое эхо восемнадцатого века — есть ли
все это творение одного старого подагрика, который был лишь в
состоянии писать мемуары в богемской деревне и романтически
украшать карьеру плута?
А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле
только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не
мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать
сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего
балагура и паразита любви?
Или приапические мемуары являются волшебным отблеском
необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени
подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью
эротического гения?

Книга первая
============

Молодой Казанова
================

Глава первая

Два отца и мать

«Я был рожден для дружбы»
Жан Жак Руссо, «Исповедь»

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для
сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести
жизнь полную любви и наслаждения.
Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был
богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог
сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы
несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.
Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца,
один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о
нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая
карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого
ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с
того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было
пять братьев и сестер, а он рос как сирота.
Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он
болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на
него внимания.
Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была
ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.
Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь,
бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая
восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.
Счастье и несчастье — и то, и другое правда.

Джакомо был дитя театра, — и мать, и оба отца вышли оттуда.
Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла
Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи.
Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил
напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против
воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она
изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани,
и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после
свадьбы.
За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное
желание креветок. Джакомо любил всю жизнь — креветок, а не мать.
Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так
он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон.
Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в
постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом
II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она
родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал
известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и
много раз зарабатывал и проматывал миллионы.
Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал
профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной
профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы
единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано
Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее
единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее
в театр, как прежде в постель — подходящий отец для будущего
соблазнителя.
Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней
субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, «Земляничка»,
из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а
пять лет спустя в Венеции комедиантом — без успеха. В 1723 он
играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной
дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал
своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы,
Гаэтано стал снобом.
Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта
играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг
Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в
качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал
директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил
чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы,
другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного
учителя музыки Августа.)
В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова
заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и
противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно
собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и
знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он
попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он
обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил
торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в
театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.
Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое
братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли
руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от
судорог (18 декабря 1723).
Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть
отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан
Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова
упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в
Венеции в 57 лет. «Нет Женщин — Нет Любви, или Очищение Авгиевых
Конюшен». В главе «Нарушитель супружеской верности» Казанова
обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в
связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом:
«Итак, каждый из нас был бастардом». Сообразно с этим Джакомо
Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был
наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.
О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он
гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал
техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил
после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.
Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от
кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях
заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.
Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, «выглядел
идиотом». Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были
полипы в носу.
Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание,
«начало апреля 1733», ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в
углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками
и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.
Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище
ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма
уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо
слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма
освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки
и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и
приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное
посещение феи.
Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она
долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и
исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом
смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно
было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме
бабушки, не занимался им. «И родители не говорили мне ни слова.»
Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме,
а о ее психологическом успехе.
Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у
Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О
семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но
нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие
своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил
отцу и брату Франческо «через три месяца после поездки на остров

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71