Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Луна подняла его с постели и вытолкнула в коридор. Он шел, зябко
поеживаясь. Сомнамбулу покачивало. Влекло вдоль бледных стен.
Медсестра Шурочка тревожно выглянула из комнаты для персонала, но,
увидев его вдохновенное лицо, закрытые глаза, успокоилась и нырнула
обратно.
Он шел, натыкаясь на собственную тень; и неверный, запинающийся шаг —
запинался и был неверен. В желтом синем неверном но ярком сиянии (простите,
Ваше сиятельство, бормоча нога за ногу) выхватывая то подушку, то тапочку,
то бледную фигуру и вынося за окно, за скобки, незаметно погружая в мир
стекла, уволакивая в очередное лунное море и снова натыкаясь на тень…

…и, забыв о стынущем чае, стал рифмовать, пытаясь попасть в ритм
снедавшей его декабрьской тоски:

«Чтобы мысль записать, не решаюсь ее додумать.
Я привык быть один, навещать только раз в году мать.
Из вокруг обступивших рож вдруг одна приятна.
Остальные как пятна.

Вихрь бушующих чувств оказался простой пружинкой.
Hе ощущаю связи между собой и жинкой,
Собой и тобой, собою и мною.
Слишком долго вчера ковырялся в глазу луною.

Слишком мелко писал, слова приближая к рою
Заоконных пчел, увлеченных своей игрою…»

— …и спрашивает: Hу, как здоровье, поправляемся потихоньку? А я
говорю: Благодаря стараниям и усилиям — уверенно движемся к цели…
(Подмигивает.) Я уж не стал говорить, к какой.

«Hахватался желтка — и спать, темноту калеча
Этажами слов, от которых и здесь не лечат…»

Оставшись один, занялся украшением комнаты: нарезал полоски из фольги
и развесил по стенам. Стал вырезать из бумаги снежинку.

Хорошо бы узнать, что у тебя есть из книг. Я мог бы взять что-нибудь
почитать, а потом забыть у себя, и мы пошли бы ко мне за книгой и невзначай
остались бы ночевать, случайно упав на диван.
И даже некоторое время были бы счастливы. А потом мы все равно будем
стареть.

* * *

Бурлят фальшивые глубины.
Торчат из десен поплавки.
Светило, волосы раскинув,
Hырнуло в море от тоски.

А моря нет. И в серой скуке,
В глазах, заплаканных дотла,
Сидит, заламывая руки,
Очередная похвала.

Слова пищат, лишаясь смысла
И звука праздного боясь
(Смотри, как веточка повисла,
Как туча соком налилась).

И вот — я жду. Hо в доме тихо,
Как будто я лишен ушей.
И спит лохматая волчиха
В холодной музыке твоей.

* * *

Телевизор, шкаф, различные предметы, разбросанные по комнате.
Разбросанные в голове мысли, их обломки.
Я просыпаюсь и думаю: что нужно от меня этой женщине? Потом замечаю,
что лежу один. (Что сижу один. Что один.) Эмоциональная раскраска
свободная: сладко потягиваюсь, тревожно оглядываюсь, ковыряю в носу и т. д.

Суть в скобках (я за скобками). Я в скобках (суть за скобками). Одна
скобка я, другая — суть. («Болтык заязыкался».)

(Краем глаза цепляю тарелочку с цифрами, под которой что-то
похрумкивает. Подношу к самому носу. Мы еще в декабре.)

Селениточка, желтопузенькая, на тебя наползает мохнатая туча, и до
конца года вместо тебя я буду видеть снег, снег, мокрый снег.

дек.1993.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Моя маленькая героиня (мое безумие унизительно)! Я обращаюсь к тебе
только потому, что ты ничего не поймешь. («Как и ты», — шепчешь ты
презрительно)… Скоро мы все угаснем.

*

Проклятая болезнь меня вот-вот доконает. В утешение я пытаюсь думать
о том, что ведь уже болел так же тяжело четыре года назад, а потом
поотпустило и вот — жил себе (так себе, правда) эти самые четыре года — с
переменным успехом.

*

Звездочки снега, звездочки света, ласточки тополей. Звездочки хлеба.
Жалоба «мне бы…» Пенную пену лей.

Выкручивая пробки, показываешь робко безмысленность
коробки черепной. Мы оба сероглазы, когда полны заразы
и вертим фразы типа «будь со мной…»

Очи забыты. Hочи забыты. Имя забыто вскользь. После разлуки выломить
руки нежности не нашлось.

*

Вообще, я ошарашен неожиданной повторяемостью всей этой ерунды,
вращением дурацкого калейдоскопа, в котором перекатываются одни и те же
стекляшки. Hи с того, ни с сего вспомнил стишки, написанные в Риге почти
десять лет назад: в них описывался случай в Сигулде, куда я отправился
обозревать развалины трех замков, и то, что я воспринял, как логическое
продолжение случая — «месть природы».

Я сегодня убил змею.
Hа тропинке она лежала.
Я втоптал ее в колею.
Я боялся змеиного жала.

Я, дрожа, ее взял за хвост —
Я и мертвой ее боялся.
Осторожно взошел на мост,
Кинул в воду — и… растерялся.

Далее шло очень важное открытие: встретившийся служитель заповедника
объяснил мне, что она не ядовитая и даже не совсем змея, а разновидность
какой-то ящерицы. Я опускаю длинную середину, в которой обрушиваю на свою
голову страшные проклятия, и приступаю сразу к концовке, где становится
понятно, что стишок вспомнился «с того и с сего» и что ситуевина
повторяется.
………………….

И отмщенье ко мне пришло:
Молча горло мое сдавило
И дыханье на нет свело —
Боль в груди и исчезли силы.

Я в аптеку бежал бегом,
И аптека была закрыта.
Тишина. Hикого кругом.
Я упал. Моя жизнь разбита.

*

Осень не приносит никакой ясности — а надежда была. Лето прокатилось
на законную шару, под припев «в сентябре видно будет». Сентябрь пришел, а
видно только то, что по утрам в городе туман. Простейший вопрос вызывает
растерянное мычание.
Сегодня к вечеру поднялась температура, и, странным образом, стало
легче — правда, плаваешь в горячем тумане, зато жарко, когда остальным
холодно, и дышится полегче.
Как всегда перед началом отопительного сезона — дрободан. Спать
приходится, укрывшись всеми одеялами. А сегодня все равно. (Все равно под
всеми.)

Репетиция смерти прошла, но ничему не научила, разве что подолгу
смотреть на цвет какой-либо вещи или бесконечно повторять простой мотив,
или забывать, нужно ли завтра что-нибудь делать, или, проснувшись, тихо
сидеть в кресле и думать: она любит спать, а проснувшись, любит еще
поваляться под одеялом, а потом чуть приподнимется и снова прикроет глаза,
а я — нет, я спать не люблю…

*

Скоро пойдут дожди. В Летнем лебеди торчат. Вчера сидели, пока не
замерзли, а потом встали, да и пошли. Все это я записываю под аккомпанемент
собственного хрипа — отчасти это способ борьбы. Моя шарманка: сны снились,
явь являлась. Скрестив руки, ноги, плечи, я запутался в старом
темно-зеленом кресле — материя расползается, свисают длинные черные нити,
ветхие и лохматые, тощие, бесполезные. Hамотав на палец, оторвать несколько
штук, выпустить из клубка своего тела одну ногу, затем вторую, нащупать
босыми ступнями шершавый паркет, захлопнуть тетрадку…

*

Одноголосие: валаамский распев, буддийская флейта, пить кофе, делать
визиты, «Букет Молдавии», первая бутылка, вторая, из пустой извлекается
звук, из полупустой — собственно «букет», затем ночь, ночь, утро. Утро жжет
крапивой.

*

Споришь, чья лошадь хуже, и мчишься во весь опор. Ты — на лошади
мужа, я — на твоей. Хитер! — вот и раздуто пламя жалости и борьбы. Синий
орел над нами. Воздуха… пива бы…

*

Помните сказку: «Жил-был поп…»?
Один мой знакомый сильно ушибся о православие и сжег свои книги
(«Бхагаватгиту», «Розу мира», художественные). Поскольку так просто они не
сгорят, вырывал по листочку, рвал, мял и кидал в огонь (сколько ж ему,
бедному, понадобилось времени?) Специально для этой цели он ездил куда-то в
поле, за город, с рюкзаком — ездить пришлось два раза.
— Бог — это личность, — говорил Вова, — и понять вам это лучше
сейчас, все равно придется лечить этот гнилой зуб, только потом придется
уже драть (тогда я еще не знал про книжный костер — разговор происходил 1
сентября, первый Вовин учебный день в семинарии, где учат на «батюшков». Он
поступил вместе с Серегой, героем рассказа «Прямая речь». Во времена
«Прямой речи» Вова еще был последователем Даниила Андреева).

*

Кстати, о гнилых зубах. Я с самого детства страшно боюсь зубных
врачей. Это мой наследственный кошмар (папе из-за плохих зубов, которых он
никогда не лечил, приходилось улыбаться, не размыкая губ, что ужасно бесило
маму). Я говорю жене, что не иду лечить зубы, потому что боюсь заразиться
СПИДом. Hа самом же деле… если я попаду в ад, это будет зубоврачебное
кресло.

*

Раннее утро. В окно лезет солнце. Hа батарее висят твои трусики (я
вспоминаю слова знакомой: «мой последний любовник был фетишистом, я могла
на целый день уходить по делам, ему было достаточно моих трусиков»), я
смотрю на них с нежностью — такие маленькие, беленькие, беззащитные. Мои
трусы на мне — большие и неказистые.

(в них — мошонка и мошенник; назревает очередное мошенничество)

Я понимаю, что этот вздор заслоняет от меня то, что я, собственно,
хотел бы сказать. Тем не менее, я продолжу. Приятель сказал, что у него
насморк. Я посоветовал тот же способ, которым так эффективно снимают зубную
боль — отрубить ее напрочь, вместе с соплями, — эту штуку, что под шапкой.
Автор способа, кажется, Гильотен. Мне то же самое можно порекомендовать от
кашля («нет уж, я как-нибудь с кашлем, с соплями, без зубов…»).

*

Вот фраза из неудавшегося рассказа полугодовой давности: «Мне
симпатичен человек, который тихо напивается, никому не мешая. Мне кажется,
что этот человек — я».
А вот еще: «Альтернатива любви — алкоголь». (а что подобрать взамен
него — если алкоголем становится любая деятельность, а похмелье крайне
редко?)

*

Мой папаша, издали похожий на латиноамериканского бандита на
заслуженном отдыхе (черные усы, загар, морщины), при ближайшем рассмотрении
жалок и неказист. В мутных глазках с красными жилками что-то от крупного
рогатого скота. Hо папа не крупный. Папа мне неприятен. Я страшно на него
похож. Я повторяю его жесты, почерк — несмотря на то, что почти всегда он
жил отдельно от нас, примерно с моих шести лет. Мне трудно видеться с ним
чаще, чем раз в год. Встреча занимает около двух часов — мы пьем чай,
пытаемся разговаривать. Каждый раз меня поражает сходство, я даже некоторое
время не в себе (привычный шок), но ни в музыке, ни в литературе он ни в
зуб ногой. По образованию — инженер-строитель. По жизни — мудак, ханжа и
пьяница. Иногда, как у многих алкашей, не понять, пил он уже сегодня или
нет. Он очень скучен. Зачем я о нем пишу?

*

Я вспомнил ноктюрн, написанный по поводу одной встречи — он назывался
«Hа одинокую морозную ночь» и имел ввиду использование губ для подражания
какому-либо медному духовому, промерзшему насквозь, инструменту — так мы в
детском садике дотрагивались языком до перил, и кусочек кожи мгновенно
примерзал к железу.

Печальный ПАПА-ПА-ПАСЕЛКУ
Идет дорогою кривой,
Ругает сына втихомолку
И машет пьяной головой.

И МАМА-МАшет у окошка
Своим узорчатым платком,
Чтоб не спугнула сына кошка
В его стремлении ночном.

А сын остывшими усами
Морозный воздух шевелит,
И звезды белые свисают
Hа хрупкий пух его ланит.

*

С улицы, как всегда, тарахтят и мяукают — большие железные и
маленькие шерстяные. Кроме звуков, оставляют во дворе следы: линии, точки,
пятна. Иногда за углом — сломанная машина или дохлая кошка. Машину
постепенно обирают до скелета, а кошку поедает ворона или уносит дворник —
но это совершается таким ранним утром, что людям кажется, будто еще ночь, и
никто этого не видит.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

и отвечает за свои слова. Утром на том же месте в тот же час он
будет ждать ответа. Письмо и цехин он отдал женщине. На следующий
день она вернула цехин и передала письмо, она вернется за ответом
через час. Монахиня сообщала, что она написала графине Секуро.
(Казанова пишет С., но из дальнейшего рассказа и из «Истории
моего побега» следует, что это графиня Секуро.) Если он согласен,
то может отдать письмо в запечатанном виде графине и узнать,
когда сможет сопровождать ее в гондоле в Мурано. Ему можно не
представляться, только назвать ее имя, чтобы еще раз прийти в
разговорную комнату, куда ее позовут будто бы для графини Секуро.
Если он знаком с графиней, то должен сказать это посланнице.
Записка гласила: «Я прошу тебя, любимая подруга, посетить
меня, когда у тебя будет время, и взять с собой маску, которая
принесет эту записку. Он будет точен. Прощай. Я буду очень тебе
обязана.»
Из второго письма стало ясно — она уверена, что он может
откликнуться, если вначале увидит ее, значит она молода и
красива. Из любопытства он ответил. Его удивило, что монахиня
может приехать в Венецию и поужинать с ним.
Он отдал записку графине и на следующей день в три часа
пришел снова в маске, они спустились в гондолу, к решетке она
попросила позвать монахиню М.М. (Эти две буквы скрывают
монастырское имя монахини Марии Маддалены. Бартольд, который
видел оригинал рукописи воспоминаний в Лейпциге, смог, несмотря
на стертое место, отчетливо прочитать в манускрипте под буквами
М.М. имя Мария Маддалена. Непонятно, хотел ли Казанова совсем
скрыть имя от читателя, или наоборот раскрывал тайну. У него,
конечно, были опасения, поэтому князь де Линь писал ему 24 января
1796 года: «Вы можете раскрыть М.М. и К.К., потому что А.С.
умер.»)
В соответствии с актом патриаршьего архива от 10 октября 1766
года монастырь Сан Джакомо ди Галициа в Мурано насчитывал тогда
шестнадцать монахинь, из которой двенадцатой была Мария Маддалена
Пазини, родившаяся 8 января 1731 года, то есть в ноябре 1753 года
ей было двадцать два, почти двадцать три года, как и говорит
Казанова. В 1785 году она стала аббатисой монастыря. Впрочем
Казанова в воспоминаниях неожиданно называет имя Матильды в тот
момент, когда рассказывает о своем аресте мессиром Гранде.
Матильда дала ему рукопись «Военной философии». Гугитц и биографы
кардинала Берниса считают весь эпизод с М.М. вымышленным. Другие
верят ему, как например Стендаль, который в «Прогулках по Риму»
пишет: «Мемуары Мармонтеля и Дюкло скажут вам, что было сутью
кардинала Берниса, а воспоминания Казановы — чем он занимался в
Италии. Кардинал де Бернис ужинал с Казановой в Венеции и на
курьезный манер соблазнил его своей метрессой.»
Прежде всего, недопустимо не доверять Казанове из-за
ошибочной хронологии, если он писал сорок лет спустя, в основном
по памяти. Мемуары кардинала де Берниса, которые тот опубликовал
еще при жизни и где он естественно не мог выставить напоказ свое
распутство, не являются контрдоказательством, и очевидные
исторические и психологические натяжки Казановы в мелочах не
являются ключевым свидетельством против всего случившегося.
Итак Казанова услышал о монахине Марии Маддалене. Она вошла в
маленькую разговорную комнату. Вскоре пришла еще одна монахиня,
подошла прямо к разговорной решетке и нажала на кнопку, поднялись
четыре секции и открылось широкое отверстие. Подруги
поцеловались. Окошко снова закрыли. В венецианских монастырях
решетка была не такой частой, как в других итальянских городах,
можно было просунуть руку, каковое обстоятельство вредило
репутации венецианских монахинь. Графиня уселась напротив
монахини, Казанова сел чуть в стороне. Он увидел красивую
женщину. Это вероятно была подруга Катарины. Он был так очарован,
что не понимал ни слова из разговора. Красивая монахиня не
подарила ему ни взгляда, ни слова. Ростом чуть выше среднего,
кожа белая, благородные, решительные черты лица, выражение его
было мягким и улыбчивым, голубые глаза, великолепные зубы, губы
влажные и чувственные, брови светлокаштановые, волосы спрятаны
под чепчиком. Но он не раскаивался, что отказался от ночного
свидания, он был уверен, что скоро овладеет ею.
На обратном пути графиня сказала, что его молчание слегка
скучно, ведь Мария Маддалена красива и остроумна.
Первое он видел, сказал Казанова, другому верит. Графиня
заметила, что Мария Маддалена не сказала ему ни слова. Он смеясь
ответил, что она наказала его за то, что он не хотел
представиться. Возле своего дома графиня простилась.
Казанова был удивлен свободными нравами монахинь. Президент
де Броссе заметил, что свободные манеры венецианских дам
уменьшают доходы монахинь, которые раньше имели, как говорится,
эту галантерею со всей роскошью. Лично он предпочитает дамам
монахинь.
Письма господина фон Пельница (Франкфурт, 1738) тоже
описывают свободные нравы венецианских монахинь. Любовник
монахини Манеджино был постоянной фигурой итальянского кукольного
театра. «Частные письма об Италии» де Броссе (Париж, 1769)
рассказывают, что три женских монастыря спорили в Венеции за
честь, из которого из них будет выбрана нежная подруга нового
нунция.
Казанова заключил из ее предложений — свидание в Мурано или
ужин в Венеции — что у монахини есть любовник, удовлетворяющий ее
капризы. В мыслях он уже был неверен Катарине, не чувствуя
угрызений совести. В Венеции говорили, что загадка, почему Мария
Маддалена выбрала монашеский покров, она молода, красива, богата,
умна, хорошо сложена и обладает свободным духом.
Назавтра он надел маску, позвонил у дверей монастыря Мурано и
с бьющимся сердцем от имени графини Секуро потребовал монахиню
Марию Маддалену. Его провели в другую разговорную комнату, он
снял маску, сел, сердце стучало. Он ждал целый час, позвонил,

спросил, сообщили ли о его появлении, и услышал, что да. Наконец
пришла беззубая старуха. Мать Мария Маддалена целый день будет
занята. Прежде чем он сказал что-нибудь, она исчезла.
Ужасный миг для Казановы! Полный ярости, он презирал и ее, и
себя. Она, должно быть, безумна и бесстыдна. Оба письма страшно
ее компрометируют. Пылая местью, дома он написал письмо, оставил
его лежать двадцать четыре часа, разорвал, написал Катарине, что
не может больше ходить к мессе, на следующий день составил и
разорвал новое письмо Маддалене; ему казалось, что он не может
больше писать. Сотни раз он собирался к графине Секуро и
отказывался от этого. Через десять дней он написал пылающее
пожаром письмо, которое посчитал очень умеренным, и приложил оба
ее письма. Он советовал в следующий раз быть предусмотрительнее,
иначе она никогда не добудет кавалера. Он не станет больше ходить
в капеллу, это ему ничего не стоит. (Кроме разочарования
Катарины!)
Он надел маску, дал одному форланцу пол-цехина и пообещал еще
половину, если все правильно сделает и вернется. В любом случае
он должен дождаться ответа.
Он уже начал забывать это дело, как вдруг, возвращаясь из
оперы, увидел форланца и спросил: «Ты меня узнаешь?» Тот
рассмотрел его сверху донизу и отрицательно потряс головой. Тогда
Казанова спросил: «Хорошо ли ты выполнил мое поручение в Мурано?»
Тогда форланец возблагодарил господа. Он все сделал очень
хорошо, но не нашел Казанову. Форланец, стоявший у монастырских
ворот, сказал ему на другое утро, что ключница хочет срочно с ним
поговорить. Его провели в разговорную комнату к красивой
монахине, которая задала ему сто вопросов о Казанове. Она дала
ему письмо Казанове и обещала две цехина, если он сможет его
доставить. Казанове надо только поставить на письме два слова и
тогда форланец заработает свои два цехина. Он точно описал
монахине одежду, шпоры и фигуру Казановы и уже десять дней
разыскивает его, он должно быть сменил свою одежду, сейчас он
узнал только шпоры!
Казанова не мог устоять. Он пошел с форланцем в его жилище, с
письмом зашел в гостиницу, взял комнату, приказал натопить,
открыл письмо о обнаружил оба письма от Марии Маддалены, которые
он возвращал. Его сердце забилось так сильно, что ему пришлось
сесть. Она писала, что просила графиню об ответе, который он дал
на обратном пути, и должна была получить ответ утром, так как
ждет ее визита после полудня. Но письмецо графини пришло лишь
через полчаса после того как ушел Казанова. Первое роковое
обстоятельство. У нее до того не было силы принять его,
чудовищная слабость. Второе роковое обстоятельство. Она сказала
прислужнице, что будет целый день больна, старуха по глупости
сказала: занята. Третье роковое обстоятельство. Потом она ждала
следующего праздника, но он не пришел, как решил. Она снова
вкладывает свои письма, потому что разбирается в лицах лучше
него. Он будет виновен в ее смерти, если не оправдается. Он
должен прийти и забрать назад все, что написал; если он не
понимает как его письмо может подействовать на нее, то не
понимает человеческого сердца. Она уверена, что он придет, если
только его найдет форланец. Она ждет от него жизни или смерти.
Казанова был в отчаяньи. Мария Маддалена права. До рассвета
он писал письмо. В одиннадцать был в монастыре. Она тотчас вышла
в разговорную комнату. Он бросился на оба колена. Много минут они
сидели в молчании и лишь глядели друг на друга. Он умолял о
прощении, она протянула сквозь решетку руку, которую он покрыл
поцелуями и слезами.
Он сказал, что далек от того, чтобы бояться расходов, он
любит их, и что все принадлежит вымоленной им. Она ответила, что
тоже богата и знает, что любовник ей ни в чем не откажет.
У нее есть любовник?
Да! Он сделал ее богатой, он ее абсолютный господин и она
рассказала ему все. Когда она и Казанова послезавтра, оставшись
одни, отдадутся друг другу, она расскажет больше о своем
любовнике. Есть ли у него возлюбленная?
Есть одна, но ах, ее отняли у него. Уже шесть месяцев он
живет в воздержании. (Впрочем, в Дуксе найден набросок рукою
Казановы одного из приведенных писем, другие существуют лишь в
тексте воспоминаний. Таким образом, Казанова либо реконструировал
письма по памяти, либо придумал их, как придумывали греческие и
римские историки речи своих героев.)
Мария Маддалена спросила: «Вы еще любите свою возлюбленную?»
Казанова ответил, что когда думает о ней, то любит. В ней
почти столь же много очарования и колдовства, как в Марие
Маддалене, но он предвидит, что после Марии Маддалены забудет ее.
«Если я наконец завоевала ваше сердце», сказала Мария
Маддалена, «то я не хочу никого вытеснять оттуда».
«Что скажет ваш любовник?»
«Он будет восхищен, что у меня такой нежный друг. Такой у
него характер.» Она спросила о его жизни в Венеции. (Что
рассказал он? Жизнь бездельника: театр, казино, светское
общество, кофейни.) Она спросила, посещает ли он иностранных
посланников. Ему нельзя это делать, потому что он связан с
патрициями, но они знают многих иностранцев, герцога Монталегре
из Пармы, графа Розенберга из Вены, монсиньора де Берниса, посла
Франции, приехавшего два года назад из Парижа.
Она просила прийти послезавтра в тот же час, чтобы
договориться об ужине. Он молил о поцелуе, она отворила
решетчатое окно. В следующие два дня он едва ли ел или спал. Она
дала ему ключ от казино в Мурано. Он должен прийти в маске через
два часа после заката и войти через зеленую дверь в освещенные
апартаменты. Там она либо будет его ждать, либо появится через
пару минут. Он может снять маску и найдет хорошие книги и огонь.
Она придет в монашеском платье, но там есть полный гардероб, даже
маскарадная одежда. Она покинет монастырь через маленькую дверцу,
от которой у нее есть ключ, и приплывет в гондоле друга.
Сколько лет другу?
Ему за сорок и у него все качества, чтобы быть любимым:
красота, ум, мягкий характер и благородные манеры.
И он прощает ваши причуды?
«Любовник покорил меня год назад. До него я не знала мужчину.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

посещениям как днем, так и ночью».
Плакат произвел сенсацию, на него отозвалась газета
«Сент-Джеймс Кроникл», он приманил пятьдесят женщин, которых
отослал прочь. На двенадцатый день пришла красивая девушка около
двадцати лет, которая говорила по-французски, английски и
итальянски. Казанова нанял ее, влюбился в нее и понемногу
соблазнил.
Казанова предался сплину. На место его слуги Клермона пришел
его негр Жарбе.
Вскоре после этого Казанова встретил Шарпийон, которой он
когда-то в Париже подарил серьги, в Пале Мартан в присутствии
своей перчаточницы. Казанова назвал этот день в Лондоне «днем,
когда я начал умирать».
Шарпийон было семнадцать. Ее бабушка Катарина Бруннер, дочь
пастора, происходила из Берна и взяла себе фамилию своего
любовника, от которого имела четырех дочерей: Аугспургер.
Высланная из-за своего неблагонравия, вместе с семьей она в 1759
году приехала в Лондон, где Шарпийон кормила себя и семью своими
прелестями. (Два ее письма находятся в книге «Женские письма к
Казанове»). Уже в возрасте Казанова писал княгине Клари в 1789:
«Женщина хватает меня при первом взгляде. Если я не берегусь, она
крадет мое сердце, и тогда я, вероятно, погиб: а вдруг это новая
Шарпийон…». Десять лет спустя после приключения с Казановой,
Шарпийон стала возлюбленной английского народного трибуна Джона
Уилкса. 15 октября 1767 года Уилкс писал Франческо Казанове, что
охотно познакомится с Джакомо Казановой. (Архив Дукса).
Она обедала со своей теткой у Казановы и пригласила его на
обед в свой дом. Когда он пришел, он сразу узнал ее мать. Еще в
1759 году он продал ей украшений на шесть тысяч франков, получив
от нее вексель, при предъявлении которого сестры Аугспургер
исчезли. Шарпийон не знала об этом, и говорила о нем не как о
Казанове, а как о шевалье де Сенгальте.
Скоро пришли бабушка, тетки и три плута, среди них шевалье
Ростан, который называл себя в Лондоне Шарпийоном и вероятно был
ее отцом, и писатель Гудар, которого Казанова знал по Парижу.
Несмотря на дурную компанию, он не мог удалиться. Она пригласила
всю компанию к Казанове на обед. Это ему не понравилось.
Два дня спустя она пришла к нему, чтобы поговорить «о деле».
Он должен занять тетке сто гиней на шесть лет, чтобы та могла
сделать и продать элексир жизни. Вечером явилась вся компания.
Шарпийон предложила игру. Он смеялся над этим. В соседней комнате
он сказал ей, что сто гиней уже готовы; он пытался овладеть ей —
напрасно. Она сказала: «Вы не сможете взять меня никогда ни
деньгами, ни силой, но можете получить все от моей дружбы, когда
я найду вас нежным с глазу на глаз.» Она хотела его обмануть. Он
решил отказаться. Через три недели он ее забудет, думал он.
Но в восемь утра тетка пришла к нему в дом за сотней гиней.
Марианна любит его. Тетка привела его домой и втолкнула его в
комнату, где Марианна нагой сидела в ванне. Шарпийон гневно
закричала, что он должен выйти. Он пожирал ее взглядами и
остался. Наконец он ушел и дал тетке сто гиней за зрелище. Он
верил, что с него достаточно.
Как-то днем зашел Гудар и поздравил Казанову. Но страсть
лечат не бегством от нее, а скорее перенасыщением. Шесть месяцев
тому назад он ввел Шарпийон послу Морозини из Венеции, который
нанял ей меблированный дом, платит ей пятьдесят гиней в месяц, а
когда проведет с ней ночь, то оплачивает ужин. В награду Гудар
получил расписку от матери, что после отъезда Морозини Шарпийон
подарит ему ночь; Гудар показал ему расписку. Но его могут и
обмануть. Лорд Балтимор, лорд Гросвенор, португальский посланник
де Саа и другие имели Шарпийон.
Казанова попросил сказать матери, что даст ей сто гиней за
ночь с дочерью. На следующее утро пришла Шарпийон и обрушила на
Казанову страшные упреки. Он обходится с ней как с проституткой.
Она в один миг поняла, что он любит ее. Она может полюбить его.
Но он должен четырнадцать дней подряд ухаживать за ней и
приходить каждый день. Напрасно он просил об одном поцелуе,
четырнадцать дней подряд принося ей богатые подарки. Наконец она
пригласила его к себе, в жилой комнате он увидел постель,
устроенную на полу. Мать пожелала ему доброй ночи и спросила, не
хочет ли он оплатить сто гиней вперед. Марианна закричала: фу, и
мать ушла. Она разделась, потушила свечу, он обнял ее, но она
лежала свернувшись в клубок со скрещенными руками, склонив голову
к груди, замотавшись в рубашку. Он умолял ее, проклинал, боролся,
бил ее, катал ее, как мешок, разорвал ее рубашку, но ничего не
достиг. Она оставалась немой и победоносной. Когда он нащупал
руками ее горло, ему стало страшно. Он ушел домой.
Целый день он лежал больным. Мать грозила ему судом. Шарпийон
писала ему, что она тоже больна, и что он должен встретиться с
ней еще раз. Пришел Гудар и предложил ему некий стул, который был
сконструирован столь хитроумно, что когда какая-нибудь женщина
садилась на него, то освобождались сразу пять пружин, бедра
насильно раскрывались и она оказывалась крепко схваченной в
положении рожающей. Казанова должен посадить Шарпийон на этот
стул, стул стоит сто гиней. Казанова нашел изобретение
дьявольским и ведущим к виселице. Гудар приходил ежедневно и
рассказывал, что вся семья советуется, как Казанове подступиться
к ней снова. На четырнадцатый день Шарпийон пришла одна,
попросила завтрак, в первый раз подставила ему щеку для поцелуя,
которым он пренебрег, и обнажила всю себя до пояса, будто
показывая следы его дурного обращения. Когда она нашла его
достаточно отравленным, она снова прикрылась. Она сказала, что
здесь, чтобы просить у него прощения, что она виноватее.
Он велел ей уйти. Она просила выслушать. Ей потребовалось два
часа, она осталась после полудня и, наконец, ближе к вечеру
предложила, что будет принадлежать ему на тех же условиях, что и
господину Моросини. Казанова думал, о том дне, когда он сможет

иметь Шарпийон и при этом не найдет больше сопротивления. Он был
глупцом. Любовь делает иногда весьма ловким, а иногда наоборот.
Она была в ярости, когда уходила. Он ею пренебрег.
Гудар нашел дом в Челси. Казанова доплатит матери сто гиней
за злосчастную ночь. Шарпийон ляжет в Челси с Казановой и
приласкает его. Но когда дошло до дела она защищалась по своему
обыкновению. Он «воспринял это спокойно». Но все его усилия не
смогли сломить ее сопротивления. Под утро он откинул одеяло и
убедился, что она его обманула. Она проснулась, он попытался
применить новые приемы и бросился на нее. Напрасно! Он ругался!
она начала одеваться и давала ему бесстыжие свои ответы. Вне
себя, он дал ей пощечину и пинок, который свалил ее на пол. С
криком она топала ногами и устроила чудовищный шум. Пришел
хозяин. Кровь текла из ее носа. Она говорила по-английски.
Хозяин, говоривший по-итальянски, посоветовал ему ее отпустить,
иначе она может сделать неприятности Казанове и хозяину придется
свидетельствовать против него. Она ушла. Ее вещи он отослал в
фиакре.
Он пошел домой и двадцать четыре часа оставался в постели. Он
презирал самого себя и был близок к самоубийству. Она была
Demimondane, игравшей Demiviegde. Это было нестерпимо. Пришел
Гудар. У Шарпийон опухла щека. Он должен отказаться от своих
притязаний; кроме того, женщина обвиняла его в содомии. К вечеру
Казанова пошел к Шарпийон, и ходил все дни, пока не исчезли следы
пощечин. Его страсть росла. Он посылал подарки, написал любовное
письмо. Она пригласила его на ужин, чтобы дать доказательство
своей нежности. Пьяный от радости он пришел и вручил ей без ее
просьбы оба векселя на шесть тысяч франков, по которым имел право
посадить в тюрьму мать и тетку. Он подарит их ей, если она
возьмет его в привилегированные любовники. Она похвалила его
благородное поведение и спрятала векселя; но когда он захотел
любить ее, она крепко обвила его, еще крепче сжала ноги и начала
плакать. Переменит ли она свое поведение в постели? Она сказала:
«Нет».
Он взял шляпу и шпагу и покинул этот дом. На другое утро она
пришла к нему, не принеся однако векселя. У него начался приступ
ярости, он ругал ее пока не начал плакать от чистого гнева,
задыхаясь от рыданий. Она оставалась спокойной. В ее доме она не
могла ему отдаться, и она пришла, чтобы любить его здесь. Она
знает точно, что любовь легко переходит в гнев, но гнев — очень
тяжело в любовь. Вечером она его покинула явственно больная из-за
того, что он к ней не прикоснулся. На другое утро он верил, что
она раскаивается, но он больше не любит ее.
Эта злосчастная любовь на тридцать восьмой год его жизни
изменила его. В конце жизни, в Дуксе, он разделил свою жизнь на
три акта. Дурацкая любовь к Шарпийон была концом первого акта его
жизни. Второй акт завершился в 1783 году, когда он должен был
второй раз и окончательно бежать из Венеции. Третий акт очевидно
закончился в Дуксе, где он развлекался написанием воспоминаний. И
если его освистают в конце его трехактной комедии, то он
надеялся, что этого не услышит.
В поездку в Ричмонд, на которую он пригласил кампанию,
навязалась Шарпийон. Он осыпал ее ругательствами. Она последовала
за ним в парковый лабиринт, усадила его на траву, атаковала его
страстными словами и ласками, его взгляды молились на ее
очарование и прелесть. Любовь и жажда мести изжалили его. Она
выглядела такой отдающейся, ее сверкающие влажные глаза,
разгоревшиеся щеки, сладострастные поцелуи, ее вздымающаяся
грудь, летящее дыхание, похоже она не думала больше ни о каком
сопротивлении. Он стал нежен, от избытка любви отбросив всю свою
черствость, поверил в приглашение ее взглядов и ее ласкающегося
тела, как внезапный толчок отбросил его. Как в безумии он достал
складной нож. Она заклинала своей жизнью, что он сможет желать
все, что хочет. Но после этого она не встанет, пока ее не унесут,
и она всем все расскажет. Он схватил шляпу и трость и быстро
удалился. Бесстыдница тотчас подошла и взяла его под руку. Ей
было всего семнадцать и она была столь утонченной.
Он отчетливо понял, что он пропащий человек. Он сунул себе
два пистолета, чтобы силой вернуть себе два векселя. Когда он был
у дома Шарпийон, он увидел входящим ее парикмахера, довольно
красивого молодого человека. Он ждал пока парикмахер удалится.
Через полчаса дом покинули Ростен и его компания. Пробило
одиннадцать, парикмахер все не выходил. В полночь выглянула
служанка со светом, как-будто ища что-то. Казанова скользнул в
дверь, вбежал в комнату и увидел на канапе: Шарпийон и парикмахер
«как сказал Шекспир, делали зверя с двумя спинами».
Казанова ударил парикмахера тростью. На шум выскочили
служанки, мать и тетка. Парикмахер приподнялся из пыли. Шарпийон
полуголая и дрожащая спряталась за канапе. Женщины как фурии
накинулись на Казанову, пока он в бессильной ярости крушил все
вокруг: зеркала, фарфор, мебель. В изнеможении он упал на канапе
и потребовал свои векселя. Пришел ночной стражник,
один-единственный человек с фонарем. Казанова сказал ему : «Go
away!» (убирайся!), дал ему пару крон и выставил за дверь. » Мои
векселя!», кричал Казанова. Мать сказала, что они у дочери.
Служанка крикнула, что Марианна убежала в ночь. Мать и тетка
закричали:» Моя дочь! Моя племянница! Дочь! Она погибла! Ночью в
Лондоне!»
Казанова испугался. Он просил поискать ее. Женщины упрекали
его. Он стоял неподвижным в страхе за Марианну. Как слаб и глуп
человек, говорит Казанова, когда он влюблен. Он высказывал
раскаяние, просил всех немедленно сообщить, когда она вернется,
обещал возместить все расходы и квитировать векселя. Он вернулся
домой после двух часов ночи.
В восемь пришла ее служанка. Мисс Шарпийон уже вернулась
очень больной. В три он пошел туда. Его не впустили. Марианна
кричала в бреду:» Пришел Казанова, мой палач, спасите меня!». В
девять снова у ее двери он узнал, что от испуга остановились
менструации, врач нечего не гарантирует. Казанова у дверей дал
тетке десять гиней. Он кричал:»Проклятый парикмахер!». Тетка
имела ввиду юношескую слабость… Он должен сделать вид, что
как-будто нечего не видел. На третий день в семь утра он был у ее
дома. Он нечего не ел больше, только пил. Через четверть часа

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

был дома, когда била полночь. Он разделся, скользнул в постель и
заорал как резаный так, что разбудил солдата, который побежал за
хирургом, пока Казанова притворялся, что умирает от колики.
Исповедник, спавший над комнатой Казановы, принес ему лечебного
отвара. Через полчаса Казанова, уставший от своих гримас и
криков, объявил, что отвар (который он незаметно выплеснул) ему
помог. Комендант, пришедший утром, уверял, что колика от дыни,
которую он ел прошлым вечером.
Форланец и Рацетта, у которого был сломан нос, размозжена
рука и выбито три зуба, пожаловались на Казанову военному
министру. Через три дня прибыл комиссар с судебным писцом.
Капеллан, лекарь, солдат и многие другие, которые ничего не знали
и не слышали, поклялись, что видели Казанову в форте до полуночи
с растянутым сухожилием и коликой. Рацетте и форланцу было
отказано и они должны были оплатить судебные издержки.
Казанова добился встречи с военным министром и восемь дней
спустя был освобожден.
Епископ Бернардо приехал в Венецию. Гримани хвалил ему
Джакомо, как хвалят драгоценность. Епископ, остановившийся в
монастыре миноритов, носил на груди епископский крест; это был
красивый человек сорока четырех лет. Джакомо нашел, что он похож
на патера Манция, заклинателя ведьм из Падуи.
Коленопреклоненно он принял благословение человека, «который
был епископом милостью бога, святого престола и моей матери».
Бернардо, говоривший с Гримани на итальянском, а с Джакомо —
на латыни, назвал его своим любимым сыном и обнял. Гримани
поможет Джакомо доехать до Анконы, там монах-минорит Лазари даст
ему денег на дорогу до Рима и римский адрес епископа, который
возьмет его с собой через Неаполь в Калабрию.
На пути домой Гримани дал своему подопечному длинное
наставление, он особенно предупреждал от любых усердных штудий в
густом воздухе Калабрии, чтобы не заболеть чахоткой.
На следующее утро Джакомо пил шоколад с епископом. Епископ
молился с ним три часа подряд. Джакомо видел, что епископу он не
нравится. Ему епископ нравился. Этот человек выведет его на
вершину жизни. Джакомо решил делать карьеру.
Джакомо, радостный избавлению от опекуна, прощался с
подругами, друзьями и братом Франческо, который уже был учеником
театрального художника Антонио Йоли. Франческо менял мэтров, как
Джакомо профессии.
Бедный Франческо был одарен единственным талантом, которого
хватило чтобы стать всемирно известным и миллионером. У Джакомо
было сто талантов и не хватало терпения ни для одного. Он смотрел
на себя и верил, что достаточно мужествен, чтобы завоевать мир.
Он считал себя умнее всех, кого знал. Никто лучше него не знал
Горация наизусть. Все относились друг к другу слишком серьезно,
особенно к самим себе. Джакомо видел насквозь этих больших
сенаторов и адвокатов, священников и аббатов, поэтов и певцов,
откровенных обманщиков, сильнее всего лгущих самим себе. Никто не
был тем, кем хотел казаться. Казанова смеялся над всеми.
И прежде всего над женщинами! Над племянницами, которые
обманывали теток, над матерью, которая сводничала собственной
дочерью, над подругой, предавшей подругу, над сестрой,
соблазнявшей сестру, над тем, кто за неделю до свадьбы оставляет
невесту и платит сто тысяч дукатов за гетеру. Как печален этот
мир, если им не наслаждаться. Как радостен, когда над ним
смеешься.
Последнюю ночь в Венеции он провел в лоне своих обеих
«ангелов», Нанетты и Мартины. Позже он жаловался, что они не
научила его дальнейшей жизни. Они были слишком бескорыстны,
слишком счастливы. Корысть и несчастье он, очевидно, считает
настоящими учителями.
У своей подруги-матери госпоже Манцони он прочитал почти все
запрещенные книги и новые сочинения. Как каждый начинающий
литератор, он был подавлен растущим потоком исписанной и
напечатанной бумаги. Это умная женщина на основе простого знания
людей предсказала ему возвращение в течении года и смеялась над
влюбленным Уленшпигелем.
С Пьяцетты он отплыл в пеоте венецианского посланника Андреа
да Лецци, который по просьбе Гримани взял его да Анконы. Гримани
подарил десять цехинов для карантина в лазарете Анконы. С сорока
другими цехинами, которыми он владел тайно, Джакомо чувствовал
себя богачом. Радостный и без малейшего религиозного чувства он
покинул родину, чтобы стать епископом. Храбро начал он свои
странствия по миру. Путешествия в конце концов стали всей его
жизнью. Он был счастлив. Ему было восемнадцать.

Глава четвертая

Закадычный друг нищего

В этом мире не говорят почти ничего,
что можно понять в точности, как
сказано…
Дени Дидро «Жак-фаталист»

Его несчастья начались в гавани Хиоццы. Еще много раз
Казанова сам ввергал себя в несчастье.
Уже на первом шаге в мир он потерял деньги, имущество,
здоровье и некоторые иллюзии и поэтому, вероятно, пошел бы на
дно, если б не с большими жертвами, усилиями и хитростями словно
за собственные волосы не вытащил себя из болота. Он думал, как он
говорит о себе, что нуждается лишь в собственном остроумии, чтобы
сделать из себя что-нибудь в этом мире. Думать так мог только

очень молодой человек.
В кофейне Хиоццы он встретил длинного, одноглазого
монаха-якобита Корсини, который привел его на обед в Академию
Макарон, где на пари ели макароны, и на комический манер сочиняли
макароническую поэзию, смешивая многие языки и диалекты в полном
вавилонском столпотворении. Казанова съел множество макарон,
сочинил экспромтом десять стансов и был провозглашен князем
макаронников. Затем он последовал за монахом прямо в бордель,
который мог бы найти и без него, из похвальбы лег там с самой
безобразной женщиной, а потом пошел в трактир, где компания
монахов выиграла у него все деньги. Обманутый сочувствием, хорошо
разыгранным монахом, и подстрекаемый к новой игре, Казанова на
следующий день принес свой сундук ближайшему ростовщику и заложил
одежду, белье и т.п. за тридцать цехинов, причем проницательный
ростовщик с трудом уговорил его забрать назад три рубашки и
скатерть, потому что у Казановы были верные предчувствия, что
вечером он отыграет все потерянные деньги. Вечером в компании тех
же монахов он потерял свои тридцать цехинов, а на пути домой с
испугом заметил, что опять заразился, второй раз за год.
Много лет спустя Казанова в отместку издал памфлет против
предчувствий; если делать лишь дурное, все дурным и кончится.
В следующей гавани, Осара, он свалился бы от голода и
раскаянья, если бы не молодой монах ордена босоногих брат Стефано
из Беллуно, которого лодочник взял даром из уважения к Франциску
Ассизскому, пригласивший его на трапезу, вымоленную им у
прихожанки. Там Казанова встретил священника, который пригласил
его на ужин и ночлег и читал ему свои стихи, которые Казанова
хвалил. Там он целовал молодую домоправительницу священника,
принесшую утренний кофе, а ночью два часа подряд наслаждался ею.
Как вспоминает Казанова, единственный раз в жизни он имел
сношение несмотря на острую венерическую болезнь. В гавани Полы
он осмотрел римские древности.
В Анконе он должен был двадцать восемь дней проходить
карантин в лазарете, так как в Мессине свирепствовала чума.
Казанова и его нищенствующий монах надеялись жить один за
счет другого. Казанова уже выступал с апломбом мошенника, требуя
без единого су в кармане комнату для себя и монаха, и в то время
как монах был горд и мог спать на соломе в углу комнаты Казановы,
он без монаха умер бы с голоду. Наконец Казанова прямо сказал
монаху о своей нужде, однако представил ему, что в Риме он, как
секретарь венецианского посланника, будет купаться в деньгах.
Монах спросил только, может ли он писать; сам он мог написать
лишь свое имя и то помогая себе обоими руками. Как сообщник
нищенствующего монаха Казанова должен был ежедневно писать восемь
прошений; францисканец был убежден, что надо стучать в восьмую
дверь, если в семь дверей стучался напрасно. Женщины требовали
писать латинские цитаты. «В наше испорченное время», жаловался
монах, «уважают только ученых».
От написания прошений пошли кучами съестные припасы, и
бурдюки вина. Но Казанова, чтобы излечиться, пил только воду,
держал двухнедельную диету и не покидал постели. Как-то раз он
прогуливался по двору лазарета вместе с турецким купцом из
Салоник, стариком с трубкой во рту, который был владельцем
первого этажа, двора и людей, среди которых была поразительно
красивая греческая рабыня.
Казанова уставился на нее. Когда их взгляды встретились, она
опустила красивые глаза. Она была высокой, гибкой, черноволосой,
у нее была белая кожа и сладострастный вид в греческой одежде.
Казанова уронил ей под ноги записку. Он молится на нее. Он
будет ждать всю ночь на балконе. Если она поднимется на тюки
материи, сложенные под балконом, то через узкое отверстие в полу
они смогут друг с другом шептаться.
Она пришла в полночь. Он лег на пол. Она стояла на балке,
опираясь рукою о стену. Они говорили о любви. Ненасытно целовал
он ее руку, которую она просунула в отверстие. Когда он просунул
свою руку и ласкал ее груди, она целовала его локоть.
На следующий день Казанова заметил, как по приказу гречанки
рабы положили под его балкон широкие тюки с хлопком. Тогда
большими клещами он вытащил четыре гвоздя из доски в полу
балкона.
Когда она пришла в полночь, он поднял слабую доску и они
смогли просунуть голову и руку. «Ее рука поглощала все мое
существо.»
В следующий раз она просила выкупить ее, ведь она христианка.
«У меня нет денег», сказал он. Она тихо вздохнула.
На следующую ночь она предложила ему взять ящичек с алмазами,
каждый из которых стоит две тысячи пиастров; она стоит всего две
тысячи пиастров, он сможет выкупить ее с выгодой, а на остаток
они смогут жить в радости. Турок ничего не заметит или не
заподозрит ее. Казанова просил время на раздумье и объявил на
следующую ночь, что любит ее, но не может участвовать в
воровстве. Она тихо вздохнула. «Ты хороший христианин, но не
любишь меня так, как я тебя.»
Это была его последняя ночь в лазарете. Она просила: «Подними
меня.» Он схватил ее за руки, поднял наверх и почти овладел ею,
как почувствовал удар кулака по плечу, услышал голос охранника и
дал ей ускользнуть. Она убежала в свою комнату. Он хотел убить
охранника и еще несколько часов лежал на балконе.
Утром он пошел к патеру-минориту Лазари, который дал ему
римский адрес епископа Бернардо и десять цехинов. Казанова
расплатился с долгами, купил башмаки и голубой плащ, и без брата
Стефано поехал в Нотр Дам де Лорето, где была хорошая библиотека.
Через несколько дней прямо на улице он неожиданно встретил брата
Стефано, который в восхищении промыслом божиим сказал, что святой
Франциск будет заботиться о них обоих.
Стефано был тридцатилетним, сильным, рыжеволосым
крестьянином, который стал монахом из лени и убежал из своего
монастыря, он говорил о религии и женщинах с остроумием арлекина,
бесчувственного к той и другим, а за столом обсуждал такие
неприличные вопросы, что краснели старики. Все сексуальное
казалось ему сверхсмешным. Как-то в деревенской церкви, когда
слегка навеселе, он читал мессу, не зная ритуала, брал исповедь
сразу у целой семьи и не давал отпущения грехов красивой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

логичная речь адвоката это только риторический прием Казановы,
который устами нейтрального человека еще раз хочет напомнить
читателю о всей опасности происходившего.
Свинцовая крыша была крута, семь-восемь люков зарешечены и
так далеко стояли от края, что были непроходимы. Веревки
бесполезны, так как их не за что было прикрепить. Мог ли вообще
человек спуститься с такой высоты? Один мог бы держать веревку и
дать спуститься товарищу, но как потом быть с ним? И куда
спускаться? На площадь? Там их увидит весь свет. Во двор? Там он
попадет в лапы охране. В канал? Он не очень глубок, и в прыжке
можно переломать все конечности.
Казанова выслушал его с тихой яростью и терпением. Он
ответил, что уверен в успехе, но не может объяснить все
подробности. Время от времени Казанова протягивал руку, чтобы
убедиться, что Сорадачи все еще там. Внезапно Сорадачи обнял
колени Казановы, поцеловал ему руку и плача просил не требовать
его смерти. Он конечно упадет в канал; тогда пусть они оставят
его там и он будет всю ночь молить за них святого Франциска.
Казанова был согласен и велел ему все книги перенести графу, они
стоят сотню талеров. Аскино должен получить их за свои два
цехина.
Луна зашла. Отец Бальби и Казанова взяли каждый по веревке и
по узлу на плечи, надели шляпы на головы и выбрались на крышу,
первым шел Казанова. Он цитирует Данте: «E gnindi uscimmo a
rimirar le stelle», потом мы вышли, чтоб увидеть звезды. Было
облачно. Казанова опустился на четвереньки и воткнул свою пику
между двумя свинцовыми плитами, загнув пальцами другой край
нависающей плиты; так постепенно он добрался до конька крыши.
Монах держался за пояс Казановы, который как вьючное животное на
крутой, влажной, скользкой крыше должен был одновременно тащить и
толкать.
На коньке они уселись верхом, спинами к маленькому острову
Сан Джорджо Маджоре, в двухстах шагах от них были купола собора
святого Марка. Казанова попросил Бальби подождать, снял свой
узел, и пошел вдоль конька только с пикой. Почти целый час он
напрасно исследовал все крыши дворца; нигде нельзя было
прикрепить веревку. Наконец он увидел люк на стороне канала. Он
был так широк, что не мог быть тюремным, то есть выходил в
дворцовые помещения, чьи двери конечно были открыты. Он был
уверен, что служитель дворца, даже слуга семейства дожей, скорее
способствует, чем обнаружит их побег, так сильно ненавидели
венецианцы инквизицию.
Казанова понемногу сполз с конька, пока не оказался верхом на
маленькой крыше пристройки. Обеими руками держась за край, он
вытянул голову и увидел маленькую решетку, а за ней оконное
стекло. Его уже покидало мужество, когда послышался полночный бой
часов с башни — он вспомнил предсказание Ариосто, схватил свою
пику, протянул ее как можно дальше, вонзил в раму и за четверть
часа сломал решетку. Он бросил ее возле люка. (Счет за починку в
актах подтверждает это.) Он разбил оконное стекло и поранил руку,
она сильно кровоточила. С пикой он вернулся к Бальби, который уже
кипел от сомнений. В час он решил вернуться в тюрьму. «Я думал,
вы свалились».
Казанова подхватил свои узлы и прокрался с Бальби к люку.
Один на веревке мог легко помочь забраться в окно другому. Но как
со вторым? Веревку нигде нельзя было привязать к люку. Если
второй спрыгнет, он может сломать руки и ноги. Они не знали
высоту. Когда он все объяснил Бальби, тот сказал: «Пустите меня
вперед, тогда у вас будет время подумать, как последовать за
мною». Казанова тотчас развязал свой узел, крепко привязал
веревку ему под руки к груди, велел лечь на живот ногами вниз и
спускаться, пока он не окажется на люке. Бальби начал спускаться,
опираясь руками о край. Казанова позволял ему соскальзывать вниз,
лежа на люке и крепко сжимая веревку. Монах мог спускаться
безбоязненно.
Достигнув дна, монах отвязал веревку, Казанова втащил ее и
нашел, что длина ее составляет десять его рук, около восьми
метров.
Казанова снова влез на конек, ожидая наития. Он увидел место
возле купола, которое еще не осмотрел, прокрался туда и обнаружил
на террасе корыто с раствором, инструменты каменщика и приставную
лестницу, которая показалась ему достаточно длинной, чтобы по ней
сойти через люк к Бальби. Казанова привязал веревку к первой
ступеньке и потащил лестницу к люку. Лестница была длиной в
двенадцать его рук, то есть около девяти метров. Теперь он должен
был протащить лестницу через люк. Ему снова был нужен монах.
Конец лестницы достиг люка; около трети торчало над желобом
крыши. Он соскользнул к люку, вытащил лестницу наружу и завязал
конец веревки на восьмой ступеньке. Теперь он снова спустил ее
так низко, что только ее конец выдавался над люком. Тогда он
попытался протолкнуть ее через люк, но она прошла только до пятой
ступени. Ее конец прижимал его к крыше возле люка. Поэтому надо
было хватать ее за другой конец. По скату крыши он смог вытащить
конец лестницы, а дальше она пошла собственным весом.
Он решил сползти до желоба, чтобы поставить лестницу там. Он
отпустил веревку; лестница повисла на желобе на третьей
ступеньке. Оттуда, лежа на животе, он подтаскивал лестницу
кончиком ноги, чтобы уткнуть ее во что-нибудь. Она уже встала на
люк, потому что он потерял тяжесть. Ее надо было вытащить всего
на два фута. Тогда он снова лег на крышу, чтобы полностью
вытащить лестницу с помощью веревки. Он опустился на колени,
соскользнул вниз и задержался, опираясь на крышу только грудью и
локтями, тело свисало в пустоту.
Ужасное мгновение! Ему удалось зацепиться. Однако при этом
ужасном невезении он вытащил лестницу еще на три фута, где она
застряла недвижимо. Ему посчастливилось схватиться так высоко,
что вес тела опирался на локти, он сразу попытался закинуть на

крышу ногу. Он увидел, что может забросить лишь правую ногу,
чтобы встать на желоб вначале одним, а затем другим коленом. Но
тут его пронзила болезненная судорога во всех членах. Он висел
недвижимо, пока приступ не прошел. Через пару минут он снова
предпринял усилия и встал наконец обеими коленями на желоб. Тогда
он осторожно поднял лестницу, держа ее на весу параллельно
маленькой крыше. С пикой он взобрался на люк и спустил всю
лестницу вниз, конец ее принял Бальби в руки. Он сбросил одежду,
веревку и осколки окна туда, где стоял Бальби, и спустился по
лестнице.
Монах встретил его с радостью и положил лестницу в сторону.
Пробуя руками, они исследовали темное место, оно было тридцать
шагов в длину и двадцать в ширину.
На одном из концов они обнаружили двухстворчатую дверь, она
поддавшись пике, отворилась; вдоль стены они скользнули по новой
комнате и натолкнулись на большой стол, окруженный креслами. Они
нашли окно, открыли и при свете звезд увидели пропасть между
куполами собора. Они закрыли окно и пошли назад к своим узлам.
Душевно и телесно измученный Казанова повалился на пол,
засунул узел с веревками под стол и тотчас уснул на три с
половиной часа. Его едва разбудили слова и толчки монаха. Уже
пробило пять часов. Уже два дня Казанова не ел и не спал. Теперь
к нему вернулась прежняя сила и свежесть.
Это была не тюрьма, это был выход. В очень темном углу он
нащупал дверь, нашел замочную скважину, тремя-четырьмя ударами
пики сломал замок. Они вошли в комнату, где на столе лежал ключ.
Однако дверь напротив была открыта. Бальби держал узлы. Они вошли
в коридор, ниши которого было заполнены бумагами, это был архив.
Они поднялись по небольшой каменной лестнице, нашли еще одну
лестницу и спустились по ней к стеклянной двери, открыли ее и
очутились в зале, который он узнал. Он открыл окно, они могли бы
легко пролезть в него и оказались бы в лабиринте маленьких дворов
вокруг собора святого Марка.
На письменном столе они увидели железный инструмент с круглым
острием и деревянной рукояткой, он служил секретарю канцелярии
для протыкания пергаментов, чтобы вешать на них свинцовые печати
на шнуре. Казанова взял его себе. Он подошел к двери и напрасно
попытался пикой сломать запор. Поэтому он проковырял дыру в
деревянной двери. Бальби помогал толстым шилом, дрожа от шума
каждого удара Казановы. Через полчаса дыра была достаточно
велика. (В актах инквизиции имеется счет слесаря Пиччини за
починку этого повреждения.)
Края дыры выглядели ужасно, она зияла острыми осколками и
находилась в пяти футах под полом. Они поставили под дырой две
скамейки и встали на них. Бальби со скрещенными руками головой
вперед пролез сквозь дыру. Казанова держал его вначале за бедра,
потом за ноги и толкал его вперед. Он бросил ему узлы, оставив
лишь веревки. Потом он поставил третью скамейку на первые две,
так что дыра была на высоте его бедер, протиснулся в дыру до
живота, что было очень тяжело, так как дыра была очень узкой, а у
него не было опоры для рук и никто не толкал его в спину. Бальби
обхватил его руками и бесцеремонно вытащил. Казанову пронзила
страшная боль, когда зазубрины разодрали ему бок и бедра, так что
кровь хлынула потоком.
Снаружи он взял свой узел, спустился по двум лестницам,
открыл дверь в коридор, которая вела к большой двери на
королевской лестнице и рядом с которой находился кабинет военного
министра. Эта большая дверь была заперта и так крепко, что с ней
ничего нельзя было поделать. Он отложил пику, сел спокойно на
стул и сказал Бальби: «Садитесь. Моя работа закончена. Бог и
удача должны доделать остальное. Я не знаю, вернутся ли сегодня в
день Всех Святых или завтра в день Всех Душ дворцовые слуги. Если
кто-нибудь придет, я спасусь, так как дверь откроется и вы
последуете за мной. Не придет никто — я останусь здесь и умру с
голода».
Бальби впал в страшную ярость, обзывая Казанову дураком,
совратителем, обманщиком, лжецом. Внезапно пробило шесть часов.
Прошел всего час после того, как Казанова пробудился от своего
короткого сна. Казанова считал сейчас главнейшим — переодеться.
Отец Бальби выглядел как крестьянин, но был не оборван, его жилет
из красной фланели и штаны из фиолетовой кожи были целы.
Казанова же был измазан кровью, на коленях — две глубокие
царапины от желоба крыши; дыра в двери канцелярии изорвала его
жилет, рубашку, штаны, бедра и лодыжки.
Он разорвал несколько платков и закутался насколько мог
хорошо. Потом он натянул свой новый костюм, который выглядел
достаточно комично в холодный осенний день. Он уложил свои
волосы, натянул белые чулки и кружевную рубашку и еще две пары
других чулок. Платки и чулки он рассовал по карманам, все
остальное бросил в угол. Свой красивый плащ он повесил на плечи
монаху, который стал выглядеть, как если бы его украл, в то время
как Казанова выглядел кавалером, попавшим после бала в драку.
Банты на коленях не вредили элегантности. В красивой шляпе с
испанской золотой заколкой и белым пером он подошел к окну.
Когда два года спустя он прибыл в Париж, то оборванец,
раненый во дворце дожей, выглядел элегантным господином.
Казанова, которого монах ругал за легкомыслие, услышал
скрежет ключа и сквозь узкую щель меж двух створок увидел
человека в парике, медленно поднимающегося по лестнице со связкой
ключей в руке. Казанова приказал монаху встать и следовать за
собой. Свою пику Казанова держал наготове под одеждой.
Дверь отворилась. Человек стоял окаменев. (В «Побеге»
Казанова называет его Андреоли). Казанова сбежал по лестнице,
Бальби за ним. Быстрыми шагами он направился к Лестнице гигантов,
Scala dei Giganti, и хотя отец Бальби шипел: «К церкви! К
церкви!», но следовал за Казановой. Церковь была лишь в двадцати
шагах, однако не давала убежище никакому преступнику, как думал
отец Бальби, страх мешал ему думать. Казанова шел прямо к
королевской двери Дворца дожей, рorta de la carte. Никого не
увидев и сами не замеченные, они пересекли Пьяцетту, ввалились в
первую же гондолу и приказали: «На Фузине! Быстрее второго
гребца!» Тот немедленно встал. Как только гондола отчалила,
Казанова бросился на среднюю скамью, монах сел на боковое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Обрадованный прекрасной суматохой, которую он так быстро
устроил, Казанова пошел в гостиницу к венгру и сказал, что все
идет великолепно. Кто-нибудь другой был бы напуган затруднениями
с епископом и полицией, но Казанова с удовольствием и страстью к
сенсации, характерным для типичного бездельника, вмешивался во
все, что его не касалось. Он действительно ненавидел полицию и
был готов с первого взгляда влюбиться в романтическое существо
под одеялом.
«Из какой страны ваша спутница?», спросил он венгра.
«Из Франции, она говорит только по-французски.»
«Значит, вы тоже говорите по-французски.»
«Ни слова!»
«Пантомима — тяжелое искусство?»
«Мы понимаем друг друга.»
«Могу ли я с вами позавтракать?»
«Спросите лучше сами.»
Казанова спросил. Прекрасная головка молодой женщины в
мужском спальном колпаке внезапно вынырнула из-под одеяла.
Казанова сказал, что восхищен ею, она кокетливо ответила, он
пошел за кельнером. Когда вернулся, она была одета в голубой
сюртук и причесана по-мужски. За завтраком венгр непрерывно
говорил с ним. Казанова непрерывно смотрел на француженку.
Потом он пошел к графу Спада. Генерал, не обрадованный
вмешательством священников в свою епархию, приказал адъютанту
вначале пригласить офицера со спутником на обед, а потом
потребовать от епископа удовлетворения в соответствии с
притязаниями капитана.
Когда Казанова пришел с адъютантом, сбиры ретировались.
Капитан пожелал — и получил — тридцать цехинов и
коленопреклоненное извинение хозяина и сбиров. Часом позже
Казанова с венгром и француженкой пришли к графу Спада. Поездку в
Неаполь он отложил. Капитан был близок к шестидесяти, француженке
было двадцать и она была обворожительна. В Парму Казанова хотел
ехать с ней, венгром он уже был сыт.
За столом графа Спада прекрасная француженка выступала, как
мужчина. Но синьора Квирини плавилась от ревности. Старый аббат
уверял, что хозяин и сбиры приходили по заданию инквизиции:
инквизиция не желает, чтобы мужчина спал с кем либо, кроме своей
жены.
Через двадцать лет в Испании Казанова обнаружил, что комнаты
в гостинице запираются снаружи, словно тюремные камеры. Из этого
обстоятельства он проницательно заключил, что наступает угроза
падения монархии, которая и в самом деле рухнула — двести лет
спустя и по другим причинам.
«Можно ли жить вместе, не понимая ни слова?», спрашивала
синьора Квирини. (Уже Монтень писал об итальянских куртизанках,
которые требуют разговоров так же, как и любви.)
Француженка возразила, что для ее дел не требуется ни слова.
«Но ведь ничего не возможно без слов или писем», вскричала
Квирини.
«Игра тоже?»
«Вы и играете вместе?»
«Мы не занимаемся ничем другим, мы играем в фараон и я держу
банк.»
Джульетта Квирини рассыпалась в смехе.
«Велик ли выигрыш у банка?», спросил генерал.
«Ах, выигрыш такой неопределенный, что не стоит разговора.»
Никто не перевел венгру этот ответ. Казанова был очарован
«пикантным» тоном. Он уже думал над «путями и средствами»
завоевания француженки. Неужели венгр выиграл ее без единого
слова? Он предложил ему свою коляску, очень удобную, с двумя
свободными задними сидениями. Когда они согласились, он пошел в
кофейню, где собирались аристократы, и за двести цехинов купил
коляску у графа Дандини, сына того профессора из Падуи, у
которого Казанова слушал пандекты.
За ужином Казанова разговаривал с Анриеттой и обнаружил
поразительные добродетели: тонкость, такт, хорошее воспитание.
Она все более превращалась для него в загадку. Она еще
обмолвилась, что венгр не был ей ни отцом, ни супругом.
Честный венгр оплатил расходы на поездку до Пармы. Казанова
переводил шутки Анриетты, над которыми они непрерывно смеялись,
на латинский, но в переводе соль терялась и добродетельный
капитан из вежливости только улыбался.
В Форли Казанова не отважился спать во второй постели в их
комнате из страха, что посреди ночи Анриетта придет из постели
венгра в его постель, а он не знал точно как это воспримет венгр.
У нее из одежды была лишь форма, и она носила рубашку капитана.
Все казалось ему загадочным.
В Болонье он спросил за ужином: «Как вы стали подругой этого
роскошного старика?»
«Спросите его, но пусть он ничего не пропускает!»
Капитан ушел в шестимесячный отпуск, чтобы с другом посетить
Рим, он думал, что в Риме все образованные люди говорят на
латыни, как в Венгрии, однако даже итальянские священники могут
писать на латыни, но не говорят на ней.
Не въезде в Чивита-Веккью с возницей, понимавшем латынь,
венгр увидел старого офицера и эту девушку в форме, выходящими из
трактира. Она понравилась ему с первого взгляда, но он конечно
забыл бы ее, если б снова не увидел эту пару из окна комнаты.
Рано утром он увидел, как офицер уезжает. Тогда венгр послал
своего чичероне к девушке и велел спросить, не проведет ли она за
десять цехинов час с ним наедине. Она ответила по-французски, что
после завтрака уезжает в Рим, где господин может легко ее найти.
На следующий день венгр получил депеши, деньги и паспорта до
Пармы.
Он уже больше не думал о прекрасной авантюристке, как его
чичероно сказал, что у него есть ее адрес, но она все еще со

старым офицером. Венгр просил его передать, что на следующий день
уезжает. Она ответила, что у городских ворот он сможет посадить
ее в свою коляску.
Она пунктуально стояла у Порто дель Пополо. Жестами она дала
понять, что хочет есть. Они поели в ближайшей гостинице, и много
говорили, не понимая друг друга. После десерта они поняли друг
друга превосходно. Он посчитал дело сделанным и вручил ей десять
цехинов, которые она неожиданно вернула, и ему стало понятно, что
она не хочет назад в Рим, но в Парму, в Парму!
Он обрадовался. Он мог лишь болтать с ней и участвовать в ее
приключениях, не имея понятия, кто она, зная только, что ее зовут
Анриетта, что она француженка, кроткая, как овечка, здоровая и с
хорошими манерами. Ее ум и храбрость он видел в Риме. С помощью
Казановы он очень хотел узнать ее историю. Ему будет тяжело
расстаться с ней в Парме. Казанова должен перевести, что в Парме
он отдаст ей тридцать цехинов епископа из Чезены. Будь он богат,
он дал бы больше.
Казанова спросил, не будет ли точный перевод ей неприятен.
Она просила не пропускать ничего, только покраснела и велела
сказать венгру, что не станет ни рассказывать свою историю, ни
брать у него тридцать цехинов, и в Парме должна остаться одна;
если он ей случайно встретится, он должен сделать вид, что ее не
знает. Потом она обняла его с чувством, большим чем нежность.
Казанова должен сказать ей, что венгр лишь тогда послушается,
когда будет уверен, что это ей не во вред. Казанова должен
сказать ему, что ни в коем случае он не должен больше думать о ее
судьбе.
Все трое печально помолчали. Наконец Казанова пожелал им
доброй ночи.
В своей комнате он начал громко рассуждать сам с собой. Он
устал от латыни. Кем была эта женщина, соединявшая тонкие чувства
с циничной безнравственностью? Она хотела жить в Парме своими
прелестями? Ждала мужа, возлюбленного? У нее почти ничего не
было, но она не хотела ничего брать у человека, которому не
краснея уже оказывала любезности. Она была без средств и без
языка в чужой стране. Почему она не объяснила венгру, что
использовала его только для того, чтобы избавиться от офицера в
Риме? Что она хочет от Казановы? Она знает, что он едет вместе с
ними только из-за нее. Она играет в добродетель?
На следующее утро он должен потребовать от нее тех
доказательств любви, которые она так быстро предоставила венгру,
или в Парме он выкажет ей резкое презрение.
Ночью он так страстно мечтал о ее объятиях, что превратил бы
их в действительность, не будь их комната заперта. Долгий
чувственный сон сделал его совершенно влюбленным. Еще до отъезда
он должен получить ее обещание, или не поедет с ними дальше.
Думаете, он придает слишком большое значение такой мелочи?,
спрашивает Казанова. Старость смирила его страсть, сделав его
бессильным, но сердце остается молодым, память свежей, и самое
большое горе, что женщины больше его не любят.
Он прямо сказал венгру, что влюблен в Анриетту, и не станет
ли тот противодействовать, когда он будет уговаривать Анриетту
стать его возлюбленной? Ему нужно полчаса наедине с ней. Капитан
вышел. Казанова спросил, хочет ли она, чтобы он, как и венгр,
покинул ее в Парме?
«Да», сказала Анриетта.
«Я не могу оставить вас в чужом городе без денег. Я слишком
люблю вас. Обещайте мне полюбить меня в Парме, иначе в поеду в
Неаполь, чтобы забыть вас. Сделайте выбор. Капитан знает все.»
«Знаете ли вы, что когда объясняетесь в любви, то выглядите
очень гневным?», спросила Анриетта, и сказала смеясь: «Да, поедем
в Парму!»
Он целовал ее колени. Вошел капитан, поздравил и сказал, что
приличия заставляют его ехать в Парму одному. Завтра вечером в
Парме он хотел бы с ними поужинать. «Благородный человек!»,
отзывается Казанова.
За ужином Анриетта и Казанова были смущены, почти печальны.
Она знала, что они проведут эту ночь вместе?
Только через четыре дня он отважился спросить, чего она хочет
в Парме. Она ответила, что разочаровалась в браке. В его распаде
повинны муж и свекор. Это чудовища.
В гостинице у ворот Пармы он записался под именем Фарузи,
Анриетта написала: Анна д’Арчи, француженка. В гостинице он
поцеловал ее и вышел погулять.
В Парме сменилась власть. Войска императрицы Марии-Терезии
ушли. Испанский инфант дон Филипп после мира в О-ла-Шапель
получил герцогство Пармы, Пьяченцу и Гуастилью, и 9 марта 1749
года занял их. Все кишело шпионами и контршпионами.
Казанова впервые был на родине отца и никого не знал. На
улицах громко говорили по-французски и по-испански. Итальянцы
лишь шептались.
Он нашел меняльную лавку. Меняла рассказал, что приехала
мадам де Франс, дочь Людовика XV и супруга инфанта дона Филиппа.
В Парме уже правит гнусная смесь испанской суровости и
французской наглости.
Казанова купил тонкого полотна на двадцать четыре дамские
сорочки, бархат на нижнюю юбку и лиф, муслин и батист на
платочки. Прачка рекомендовала швею, швея привела дочь; кроме
того, он купил шелковые чулки и посетил сапожника. Учителем
итальянского сапожник рекомендовал фламандца пятидесяти лет,
сапожник называл его ученым человеком, он брал всего шесть лир за
два часа. Швея рекомендовала другую швею, говорившую
по-французски, и ее сына на роль слуги; его звали Кауданья, как
тетку Казановы. «Забавно», сказал Казанова Анриетте, «если эта
швея — моя тетка, то Кауданья — мой двоюродный брат! Но мы
промолчим!»
Анриетта пожелала, чтобы швея обедала с ними. Казанова дал
Анриетте кошелек с пятидесятью цехинами на карманные расходы. Он
выступал как миллионер. Венгерский капитан, которого Анриетта
звала папочкой, три дня приходил на обед.
«Не тратишь ли ты слишком много?», спросила Анриетта, когда
он купил ей четвертое платье. «Если для того, чтобы завоевать мою
любовь, то ты зря теряешь деньги, потому что сегодня я люблю тебя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

действовало даже на него, так что он был готов к крайностям,
заговаривая о женитьбе, после чего быстро и без рассуждений
устраивал концовку, как будто бы хотел покарать женщин за то, что
они ему, а не он им так сильно нравились.
Казанова есть превосходное доказательство, что очень многие
женщины никоем образом не являются прихотливыми в любви, а,
напротив, боязливы, инертны, в них отсутствует фантазия, они
неопытны. Тот, кто добивается женщины, забывая обо всем, кроме
нее и себя, имеет большие шансы ее завоевать. Если женщина
нравится мужчине, то в большинстве случаев и он нравится ей. Это
очень легко — завоевать благосклонность людей. Большинство людей
лишь ждут соблазнения. Странным образом большинство людей
вследствие естественной потребности нравиться, не принося при
этом жертв и без риска, едва ли готовы при этом к усилиям, чтобы
завоевать людей и достичь своей цели.
Казанова везде м всегда выступает тотальным смакователем
жизни, одухотворенным дилетантом жизненного искусства. Поэтому он
также извлекает из жизни, из игры, и, напоследок, из литературы
все, что может извлечь лишь экстраординарный человек. Вместе с
другими страстями им двигало также желание мудрости, законное и
незаконное любопытство, связанное с извращенным педагогическим
импульсом. Он хотел быть учителем мудрости, философом, пророком —
не только из обмана. Обманщик обычно слишком гнил, слишком
бездуховен, без воображения, слишком общественно несостоятелен,
чтобы достичь своей цели законными средствами. Казанова
принадлежал к тем редкостным обманщикам в шутку, которые любят
игру с людьми из-за ощущения собственного превосходства.
Как и большинство учившихся с удовольствием и любовью, он был
также вдохновенным учителем. Этот удивительный педагог был
временами сам по себе небольшим университетом, с легким, всегда
готовым красноречием, вечно втянутым в диалог, когда нужно — в
диалоге с собой, мнимый монологист и неподдельный рассказчик
монологов; именно потому великие спорщики часто являются лишь
монологическими долгоговорителями.
Но даже шарлатан Казанова из чистой радости диалога временами
выдавал свои опаснейшие тайны, как об Эстер Хопе.
Любовь — тоже удовольствие диалогическое. Казанова был
соблазнителем не только женщин, ни и бесчисленных мужчин, которых
он «соблазнял» не сексуально, а духовно, которых заинтриговал,
развеселил, развлек, склонил на свою сторону прекрасно
вышколенным шармом, жизненной силой и полнотой бытия, властью
своей личности, звучной радостью, остроумием и скабрезностью.
Годы учения Казановы никогда не закончились. Годы странствия
Казановы, который хвастал, что «изучил мир в путешествиях»,
начались в ранней молодости и закончились в старости лишь против
его воли.
Ему было сорок четыре года, он был крепок умственно и
физически, когда, став в Париже банкротом, поехал в Голландию,
чтобы добыть новых денег.
Золото и драгоценности у него все еще были во всех карманах.
Его слуга ехал впереди. Его сопровождал швейцар. Казанова читал
философскую книгу. В Париже невеста Манон ждала его возвращения.
В Амстердаме ждала Эстер, готовая стать его невестой. Наконец, в
Париже он оставил изрядно бушующих преследователей, неблагодарных
кредиторов и свежие жертвы своего прекрасно найденного «гения»;
толпы их искали защиты в торговом суде.
Выпущенный из долговой тюрьмы и убегая из Парижа, чтобы
избежать грозящего приказа об аресте, Казанова тем не менее вез с
собой твердую рекомендацию министра иностранных дел Франции
герцога Шуазеля французскому посланнику в Гааге господину
д’Аффри. Не должен ли был он тогда странствовать по свету в
светлейшем расположении духа и смеяться над всеми: мошенниками,
министрами и женщинами? Странника по свету не так просто
разыскать судебным исполнителям и своих ловцов он побил
дерзостью. Он обещал Манон добыть для нее состояние, чтобы на ней
жениться. Он обещал маркизе д’Урфе найти ей в широком мире
необходимые элементы для «Великой Операции» (второго рождения
маркизы в виде мальчика с ее умом и ее душой).
Он оставался в Голландии четыре-пять месяцев. Обстановка была
менее счастливой, чем в первый раз.
В Гааге за столом Казанова встретил двух французов, один
сказал: «Знаменитый Казанова должен сейчас быть в Голландии».
Другой ответил: «Если я его встречу, я привлеку его к
ответственности».
«Вы знаете Казанову?», спросил его Казанова. «Конечно»,
самодовольно ответил француз.
«Господин, вы его не знаете, потому что я и есть Казанова.» —
«Черта с два!», дерзко возразил француз. «Вы сильно
заблуждаетесь, если думаете, что только один Казанова существует
в мире!» (Это звучало пророчески.) Дошло до дуэли. «Прямой выпад,
который мне не изменил», легко ранил француза в грудь.
Банкир Хопе ввел Казанову в бургомистерскую ложу вольных
каменщиков, где он обедал с двадцатью четырьмя господами,
располагавшими более чем тремястами миллионами гульденов.
Хопе обратился к оракулу Казановы из-за дела, предложенного
ему, как сообщает Казанова, «другом Луи XV», графом Сен-Жерменом.
Казанова предостерег от этого дела, стомиллионной ссуды под залог
алмазов французской короны без участия французского министра.
Хопе пошел с триумфом и через несколько часов возбужденный
вернулся, пробежав через все комнаты, ударяя себя по лбу, и
принудил Казанову и Эстер обняться и поцеловаться, что Казанова
охотно сделал бы и без принуждения. Д’Аффри именем короля
потребовал высылки графа Сен-Жермена. В полночь полиция нашла,
что птичка уже упорхнула. Очевидно, один из членов голландского
правительства сделал намек. Без оракула Казановы Хопе и его
друзья выплатили бы сотни тысяч гульденов за прекрасные алмазы
короны. Теперь у них остался лишь этот залог. Что с ним делать?

Оракул Казановы объявил, что камни фальшивые. Хопе, закричав
что это невозможно, помчался прочь; камни в самом деле оказались
фальшивыми. Сен-Жермен сбежал в Англию. Предполагают, что
Сен-Жермен был агентом частной политики Людовика XV и Помпадур в
Голландии или французским агентом по заключению мира, что
подозревал также Вольтер. Друг Казановы граф Ламберг говорит в
«Мемуарах космополита» о поддельных алмазах короны, которые
Сен-Жермен показывал в Голландии. Бентинк, президент
провинциального сословия Голландии, почти в открытую помог
Сен-Жермену бежать.
В рождественскую ночь Казанова был в особенно радостном
расположении духа, что старухами не считается хорошим
предзнаменованием; Казанова, ни о чем не подозревавший, получил
письмо и большой пакет из Парижа от Манон, открыл оба и думал,
что умрет от боли. Манон Балетти писала: «Будьте благоразумны и
хладнокровно примите следующее сообщение. Пакет содержит все Ваши
письма и Ваш портрет. Верните мне мой портрет, и если у Вас
сохранились мои письма, то любезно сожгите их. Я рассчитываю на
Ваше приличие. Забудьте меня! Долг заставляет меня сделать все,
чтобы вы меня забыли, потому что завтра в этот час я стану женой
господина Блонделя, архитектора короля и члена его Академии. Вы
очень меня обяжете, если по Вашем возвращении в Париж будете
добры делать вид будто меня не знаете, если мы случайно
встретимся.»
Казанова был как в безумии и два часа не мог прийти в себя.
Из пакета он вначале достал собственный портрет и, хотя он на нем
смеялся, портрет показался ему угрюмым и угрожающим. Он лег в
постель в лихорадке, строил тысячи безрассудных планов, набросал
двадцать писем с угрозами «неверной» и разорвал их. Он бушевал
против неизвестного господина Блонделя, против его отца и
братьев. Двадцать четыре часа он провел в бреду. После этого он
начал читать письмо Манон.
Он читал: «Наша дружба… может составить в итоге наше
счастье и наше несчастье… Это так трудно — любить? … мне
снится, что я говорю: Я люблю тебя…
Я нахожу бесконечное удовольствие в том, чтобы беседовать с
Вами обо всем, и пусть так будет всегда… Они утверждают, что за
месяц я сменю предмет своей любви… Нет, будьте уверены, что я
никогда не стану неверна, что я люблю Вас и наконец решилась
сказать Вам это… Я чувствую, что сделаю для Вас почти все. А
Вы, мой любимый друг?.. Да, я верю, Вы меня любите и я хочу,
чтобы Вы были уверены в такой же моей любви; мои чувства могут
измениться лишь тогда, когда я буду уверена в Вашей неверности
(чего я нимало не предполагаю), а сама я думаю, что никогда не
перестану любить Вас. Будьте счастливы, мой любимый, мой друг.
Любите меня больше! Пусть Вам это приснится, потом Вы мне
расскажете…
Правда я думаю, что Ваша любовь слабеет…
Однако мы пишем друг другу приятнейшие в мире вещи, а когда
мы вместе, мы всегда спорим. Хо-хо, должно быть, это правильно и
ничего не значит, мой милый друг. Этим вечером мы стали дуться
друг на друга исключительно из-за мелочи. Но почему же, любимый,
если Вы так сильно меня любите, как говорите, Вы гневаетесь из-за
пустяка?»
Письмо Манон даже слишком отчетливо передавало историю их
любви. Во-первых, они любили друг друга в тайне и не признавались
друг другу. Манон вначале совершенно не осознавала, что она его
любит. Она слушала его речи и рассказы, находя его интересным;
когда он однажды не пришел, то ей его не хватало, она
опечалилась. Она даже испугалась. Она была обручена с музыкантом
Клементом, а любила другого, который, как она предполагала,
ничего из себя не представлял — какое несчастье!
Потом они признались друг другу в любви и Клемент получил
отставку. Теперь они любили тайно от других. Семья ничего не
замечала, это было ужасно, писала она, он тоже не должен был
открыто держать ее любовные письма — ее брат бывал у него и мог
найти письмо. Позднее Сильвия открыла любовь Манон и помогла ей.
После смерти Сильвии и отъезда Казановы в Голландию Манон хотела
ждать его в монастыре. Вначале ей не хватило мужества уйти в
монастырь, потом она не решилась. Ей делали множество
предложений, она смертельно скучала, она поклялась Казанове, что
выйдет замуж только за него. Они делали друг другу обычные упреки
любящих в мрачном состязании любви, неверности, ревности, смене
холода и огня, он писал ей недостаточно, он делал ей ненавистные
упреки, он обходился с ней холодно, он предпочел ей другую. Она
писала, что должна играть в Комеди Франсез. Он пригласил ее в его
отсутствие побыть в сельском доме в Пти-Полони.
Вследствие «чудовищных слухов, сообщений, клеветы» и потому
что в Париже говорили, что Казанова вместо отъезда скрывается в
Пти-Полони, 23 октября 1759 года она покинула его дом. Она
писала: «Если бы я не любила Вас так, я погребла бы себя в
монастыре… Как плох мир и как я несчастлива. Мой дорогой
Казанова, отомстите за меня, отомстите за себя, очиститесь от
недостойной клеветы прежде, чем женитесь на мне… Я одна в мире,
без друзей, без утешения, Цель всей злобы как Ваших, так и моих
врагов. Я боюсь за Ваш испорченный желудок, поэтому не курите так
много. Вы счастливы, потому что можете лечиться устрицами,
которых я не могу есть… и любите меня всегда. Вершиной моих
несчастий будет, когда Вы меня покинете; но нет, Вы к этому
неспособны. Вы любите меня, и конечно сделаете все, чтобы
обладать мною. Я считаю себя самой несчастной на земле: из-за
моего сердца, моей чести и даже моих доходов… Наверное Вам
становится скучно всегда выслушивать мои жалобы.»
Когда Казанова в тоске по Манон целыми днями оставался в
постели, как-то утром в девять к нему пришла Эстер со спутницей.
Ее взгляд сказал ему многое. Он признался, что несколько дней
лишь изредка питался бульоном и шоколадом. Так как она не знала
причины его горя, то предложила денег и посоветовала спросить
своего оракула. Он конечно засмеялся.
Она спросила, обрадуется ли он, если она останется возле него
на весь день. Она приготовила ему свое любимое блюдо: кабельжу.
Она сказала, что готова к последней жертве, если он откроет ей
все тайны своего оракула. Однако, он не мог разделить с ней эту

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Вы первый возбудили мой каприз. Когда я сказала ему об этом, он
вначале удивился, потом засмеялся и стал предостерегать меня,
чтобы я не проявила бестактности. По меньшей мере я должна знать
кто вы. Я поручилась за вас. Он конечно смеялся, что я ручаюсь за
мужчину, имени которого не знаю. Позавчера я призналась во всем и
показала ваши письма. Он считает, что вы француз.»
Мария Маддалена и Казанова обещали друг другу не выяснять,
кто он и кто ее любовник.
(Рафинированность этого обстоятельного любовного романа
заключается в игре Казановы, по которой он, незадолго до того
называвший себя законченным прожигателем жизни из Венеции,
мастером соблазнения, был соблазнен господином де Бернисом и
монахиней М.М. вместе со своей пятнадцатилетней невестой!)
Вечером он пришел в казино. Она уже сидела там, в высшей
степени элегантная, в костюме дамы. Там были свечи, зеркала,
гирлянды, множество книг и картин. Она показалась ему новой и
законченно прекрасной. Он встал перед ней на колени. Сначала он
восхищенно целовал ее руки. Она слегка противилась. Он же видел в
этом разжигающие отказы влюбленной женщины, которая лишь
оттягивает мгновение счастья. Уверенный в победе, он заменял
стремительность обстоятельностью, перейдя вскоре к пылающим
поцелуям в уста. Через два часа вступительной борьбы они затихли.
Они инстинктивно понимали друг друга. Она призналась, что
проголодалась. Не хочет ли он поужинать?
Пожилая женщина принесла чудесные приборы севрского фарфора и
серебра. Он узнал французскую кухню и вновь с любопытством
подумал о любовнике. Когда она приготовила пунш, он предложил ей
назвать свое имя, если она назовет ему имя любовника.
Она обнадежила его на будущее. Она носила брелок, который
был флаконом с драгоценной розовой водой, у Казановы тоже было
такой брелок. Они вели свое происхождение от короля Франции.
Мадам де Помпадур послала небольшой сосуд послу Венеции в Париже
господину де Мочениго с господином де Бернисом (Казанова пишет
лишь Б.), тоже послом, но только Франции в Венеции. «Вы его
знаете?»
«Я обедал с ним в доме господина Мочениго в Париже.» Казанова
хвалит его ум, его происхождение, его стихи. Была полночь. Время
было дорого. Он торопил, она противилась. А ее обещание? Уже
время идти в постель.
Тогда она, дернув за рукоятки, двумя движениями превратила
канапе в широкую постель, повязала ему большой платок на голову
(из-за парика, от пудры), он исполнил ей ту же службу. Он быстро
разделся. Она была сильной, обняла его и относилась к делу
серьезно. Он сдерживал свое нетерпение. Он развязал пять-шесть
бантов, обрадованный, что она доверяет ему это. Вначале он
наслаждался прекрасной грудью, покрыв ее поцелуями. Но это стало
границей ее благосклонности. Его огонь пылал, его усилия
множились. Напрасно. Измученный, он уснул в ее объятиях.
Утром она оделась, поцеловала его и обещала послезавтра у
разговорной решетки сказать, которую ночь она сможет провести с
ним в Венеции, когда они станут до конца счастливыми.
В полдень в маске он пошел к Лауре, где нашел письмо от
Катарины. Проходя по монастырю, она уронила зубочистку, сдвинула
в сторону табурет и через щель в стене увидела в разговорной
комнате свою подругу Марию Маддалену в оживленном разговоре с
Казановой. Какое изумление и радость! Как он с ней познакомился?
Мария Маддалена первой принесла ей белье после выкидыша. Так
Мария Маддалена узнала, что у Катарины был любовник, а она знает,
что и Марии Маддалены он есть. Очевидно, Казанова и Маддалена
любят друг друга. Катарина не ревнует, но сожалеет, потому что ее
страсть остается неусмиренной. Он может снова приходить в
капеллу.
Казанова заставил себя солгать невесте. Он пришел
познакомиться с Марией Маддаленой по ее вызову и назвался
фальшивым именем. Катарина не должна выдавать ни его имя, ни их
связь. Но конечно Маддалена и Казанова не любят друг друга.
В день святой Катерины Казанова снова пришел к мессе, чтобы
обрадовать Катарину. К разговорной решетке подошла Маддалена,
раскрасневшаяся от радости. Он просил ее прийти на площадь Сан
Джованни и Сан Пауло, позади памятника скульптора Бартоломео
Коллеони знаменитому Бартоломео из Бергамо. Она сказала, что
любовник проводит ее.
Казанове нельзя было терять время; у него не было казино. Он
не экономил деньги и быстро нашел одно — элегантное, в квартале
Корте Барацци в округе Сан Моисе, которое английский посол
Холдернесс при отъезде задешево отдал собственному повару. В
восьмиугольной комнате потолок, стены и пол были из зеркал. К
назначенному часу приплыла барка, из нее вышла фигура в маске.
Это была Мария Маддалена.
Они пересекли площадь Сан Марко и пошли в казино, меньше ста
шагов от театра Сан Моисе. Она сняла маску и восхитилась всем,
рассматривая себя в зеркалах. Она носила костюм из розового шелка
с золотым шитьем, модный тогда жилет с очень богатой отделкой,
черные атласные брючки до колен, пряжки с бриллиантами на туфлях,
очень ценный солитер на мизинце и кольцо на другой руке. Она
позволила рассмотреть себя и он ею любовался. Он изучил ее
карманы и нашел золотую табакерку, бонбоньерку, украшенную
перламутром, золотой маникюрный приборчик, роскошный лорнет,
батистовый платок, двое часов с алмазами, брелок и пистолет,
образец английского огнестрельного оружия из красивой
полированной стали.
В соседней комнате она распустила корсет и волосы,
достигавшие колен. Они уселись к огню. Он расстегнул
бриллиантовую пряжку на кружевном воротничке. Есть ощущения,
уверяет он, которые не могут быть разрушены временем, он имеет в
виду ее груди. Более красивых он никогда не видел и не касался. В
женской одежде Мария Маддалена была похожа на Анриетту из

Прованса, в мужской — на парижского гвардейского офицера по имени
л’Эторьер. У нее была фигура Антиноя.
Он пылал от желания, она же была голодна. Он сказал, что она
первая женщина, которую он принимает в казино, что она не первая
его любовь, но станет последней. Ему было двадцать девять лет.
Любовник нежен и добр, но оставляет ее сердце пустым,
призналась она. Эта ночь станет ее первой любовной ночью.
Любовника она любит лишь по дружбе, любезности и в благодарность.
Истинная чувство отсутствует. Впрочем, любовник похож на него,
только, наверное, богаче.
Опишет ли она эту ночь своему любовнику? Она сделает это.
После ужина у них было лишь семь часов. Он подарил ей ночной
чепчик, разделся в салоне и ждал, пока она позовет. Пьяный от
любви и счастья, он упал в ее объятья и в течение семи часов
давал ей положительные образцы своего пыла. Он варьировал
наслаждение «на тысячу ладов» и не научился от нее никакому
новому любовному искусству, лишь новым вздохам, восторгам,
экстазу, нежным ощущениям. Она открыла для себя сладострастие.
Когда будильник напомнил о времени, она подняла глаза, чтоб
поблагодарить бога. Кружевной чепчик она хотела сохранить на всю
жизнь в память этой ночи.
Когда он пришел в монастырь, она отослала его, потому что
доложил о себе любовник. Он увидел гондолу посла Франции. Он
увидел входящего господина де Берниса. Он был восхищен. То, что
она была возлюбленной французского посланника, увеличило ее
ценность в его глазах. Он не хотел выдавать ей свое открытие. На
другой день он пришел к ней.
Любовник уехал в Падую, но она может приходить в его казино
когда захочет; он знает все. Он лишь тревожится о беременности.
Казанова сказал, что лучше умрет, чем это допустит. А разве
она не испытывает тот же риск со своим другом?
Нет, это невозможно.
«Не понимаю», сказал Казанова. В будущем им надо быть умнее.
Вскоре конец маскарадной свободы, когда в казино он может
прибывать по воде. Придет ли он в пост? Она говорила, как
вольнодумец, расспрашивала его о сочинениях лорда Болингброка, о
деистах, о критиках Библии; читал ли он «Traite de la sagesse»
(Трактат о мудрости) Пьера Шаррона, который так же скептичен, как
Монтень, и является отцом новых мыслителей; Казанова очень сурово
обходится с ним в «Истории моего побега».
В воскресенье они снова встретились в ее казино. Он пришел
раньше и удивлялся эротической библиотеке, сочинениям против
религии, сладострастным картинам и английским гравюрам к
знаменитым порнографическим книгам.
Он решил остаться жить в ее казино до возвращения де Берниса.
Она дала ему ключ от двери, выходящей на канал. Он читал, писал
Катарине, он стал к ней нежнее и мягче. Он признается, что не
знал о возможности любить одновременно два существа в равной
мере.
Мария Маддалена написала: она хочет, она должна ему
признаться, что любовник был свидетелем их первого свидания в
казино, он находился в маленьком кабинете, откуда можно все
видеть и слышать, не обнаруживая себя. Могла ли она отказать
любовнику в этом странном желании, после того как он пошел ей
навстречу? Должна ли она была предупредить Казанову? Он стеснялся
бы и, вероятно справедливо, отказался бы. Поэтому она рискнула
всем для всего. В предновогодний вечер ее друг оставался запертым
в кабинете до раннего утра, чтобы быть свидетелем их любви. Он их
видел и слышал. Казанова не должен видеть его и будто бы ничего
об этом не знает, он должен также казаться или быть нестесненным,
чтобы у любовника не возникло подозрения. Главным образом, он
должен следить за своими словами, но может свободно говорить о
вере, о литературе, путешествиях, политике, можно также свободно
рассказывать анекдоты. Готов ли он показать себя другому мужчине
в упоении сладострастия? Да или нет! Если нет, она будет
действовать соответственно; но она надеется на его самообладание.
Если он не сможет играть свою роль достаточно пламенно, она
убедит друга, что любовь Казановы уже миновала вершину. Казанова
признается, что это письмо «поразило» его. Конечно, он нашел
собственную роль лучшей и начал смеяться.
Он писал: «Пусть твой друг насладится божественным зрелищем.
Я сыграю свою роль не как новичок-любитель, а как мастер. Почему
человек должен стыдиться показаться другому в тот миг, когда
природа и любовь равно соответствуют друг другу?»
Казанова свои грехи превращает в достоинства. Гордый
неординарным умом, он хвастает своими соблазнениями,
мошенничествами, везением в игре, своим атлетическим любовным
искусством.
Шесть свободных дней он провел с друзьями-покровителями в
Ридотто, здании с 1676 года отданного для азартных игр, где
стояли шестнадцать-восемнадцать игорных столов, и где лишь
патриции могли держать банк в официальной одежде и без масок, в
то время как игроки были в масках; патриции работали в основном
для капиталистов и игорных обществ и им платили повременно: за
год, за месяц, даже за час. Это были нобили, чьи дворцы пришли в
упадок и где все предлагалось на продажу иностранцам; бедные
патрицианки стояли у церковных ворот, их собственные братья были
сводниками, их называли «барнаботто» (обедневшие аристократы, чье
название шло от церковного шпиля Сан Барнабо, где многие из них
жили); поэтому эти патриции почти весь год ходили в черных
масках, в театре и в церкви, на улицах и в учреждениях, в вечных
карнавальных шествиях. В 1774 году Ридотто было упразднено и
использовалось лишь для маскарадных балов. В Дуксе нашли
итальянский сонет 1774 года на упразднение Ридотто. Казанова
потерял там дни и ночи и четыре-пять тысяч цехинов, то есть все,
что имел. Проигрывают те, говорит он, кто всегда ставит и не
держит банк. В предновогодний вечер Мария Маддалена была особенно
элегантна, соглядатай еще не был на посту. Она показала ему на
канапе возле стены. В цветочном рельефе находилось отверстие,
через которое можно было наблюдать. В кабинете есть постель,
стол, другая мебель. Она кивнула ему, что друг пришел. «Комедия
началась».
Он попросил ее вначале поужинать. За целый день он съел лишь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

мать сказала ему сквозь слезы в дверную щель, что ее дочь лежит в
смертельных конвульсиях. Она уже получила последнее причастие,
она не проживет и часа.
Казанова почувствовал, что леденящая рука сжимает его сердце.
Он шел домой, в отчаянии решив покончить с собой.
Он положил часы, кольца, кошелек и сумку для писем в кассету,
которую запер в письменный стол, и написал венецианскому
посланнику, что после его смерти его имущество должно отойти к
господину Брагадино. Запечатанное письмо он положил к своим
брильянтам в кассету. Ключ и серебряную гинею он положил рядом,
взял свои пистолеты и пошел к Тауэру, чтобы утопиться в Темзе.
По пути он купил полные карманы свинцовых пуль, чтобы вернее
пойти ко дну. Его совесть запрещала ему пережить смерть Шарпийон.
На мосту Вестминстер он встретил шевалье Эдгарда. «Почему вы
так мрачны?» Он заметил рукоятку пистолета в кармане Казановы. »
Вы идете на дуэль? » Несмотря на все попытки пройти мимо Эдгара
не уступал ему дорогу. Тогда Казанова сказал себе, что от одного
дня уже нечего не зависит, и пошел с Эдгаром. Они вошли в пивную,
где он опустошил свои карманы и вынул свинцовые пули в какой-то
ящик. Вскоре он сказал себе, что молодой человек вероятно удержал
его от самоубийства. Сердечность Эдгара повлияла на него
благотворно. Они пошли в другой ресторан. Эдгар пригласил двух
девушек, одна была француженкой. Девушки понаслышке знали его.
После ужина Эдгар предложил потанцевать нагими. Наняли слепых
музыкантов. Девушки и Эдгар разделись. Казанова может сделать это
тоже, когда захочет.
Молодой англичанин заплатил за него; поэтому Казанова отложил
свое самоубийство; он не хотел уходить их жизни с неоплаченными
долгами; при этом он вскоре с долгами уехал из Англии. Он хотел
распрощаться, но Эдгар сказал, что он выглядит уже гораздо лучше,
поэтому они должны провести ночь, пьянствуя в Ранела. Из
усталости Казанова пошел с ним. По обычаям англичан они зашли в
Ротонду с опущенными полями шляп и с руками скрещенными за спиной
— посмотреть менуэт. Одна из танцовщиц, танцевавшая очень хорошо,
носила одежду и шляпу точь-в-точь такие,как Казанова несколько
дней подряд подарил Шарпийон. Ростом и осанкой она тоже похожа на
Шарпийон. Казанова хотел увидеть ее лицо. Тут танцовщица
повернулась, подняла голову — он увидел Шарпийон .
Он задрожал так сильно, что Эдгар спросил, не судороги ли у
него. Казанова не верил своим глазам. Разве Шарпийон не умерла?
Наконец танцовщица подняла руки в последнем поклоне. Невольно он
подошел к ней, как будто приглашая на следующий танец. Она
увидела его и убежала.
Он должен был сесть. Его сердце билось так сильно, что он не
смог встать. Но этот кризис не опрокинул его, он его оживил. Он
смотрел на себя словно новыми глазами. Прежде всего он
почувствовал себя словно пристыженным. Это был знак
выздоровления. Он попросил Эдгара оставить его на несколько минут
одного. Так как Эдгар не вернулся сразу, он вообразил, что на
мосту образ Эдгара принял его как добрый ангел. «Во мне всегда
был зачаток суеверия, склонность к спиритизму.»
Когда Эдгар наконец появился, то Казанова сказал ему, что
обязан ему жизнью, да! Жизнью! Но он должен, чтобы завершить свою
работу, остаться у него на эту ночь и следующий день. Не хочет ли
он пойти домой? Эдгар последовал за ним. За завтраком Казанова
рассказал ему свою историю, показал завещание.
Он получил письмо от Гудара: Шарпийон не лежит при смерти, а
попала в Ранела с лордом Гросвенором. Эдгар был полон возмущения
Шарпийон и ее матерью. При этом он объяснил Казанове, что он
может посадить ее мать в тюрьму, так как она признает в письме
свой долг и добавляет, что дочь получила векселя. Прежде чем
Эдгар ушел, они поклялись в вечной дружбе.
Казанова пошел к судье, получил временное распоряжение,
вручил его судебному исполнителю, пошел с ним в жилище Шарпийон,
он увидел ее сидящей у камина во всем черном отвернувшись от
него, увидел еще, как судебный исполнитель касается своим жезлом
трех сестер, мать и тетку, и ушел. Его раздраженное рвение, его
испуг при виде ее показал ему, что яд еще глубоко сидит в нем.
Так же поспешно он убежал уже в Милане из игорного зала, что бы
не проиграть последние деньги. Казанова уже был в бегстве от
любви, от игры, от самого себя.
Четырнадцать дней подряд Казанова не слышал ничего нового.
Шарпийон каждый день ходила в тюрьму , чтобы там пообедать с
матерью и теткой. Она обежала полгорода ища деньги для залога,
чтобы выпустить из заключения треx сестер. Гудар предлагал свое
посредничество. Он рассказал Казанове, что Шарпийон объявила
Казанову чудовищем, ни за что она не пойдет к нему и не станет
просить, чтобы их освободили. Как признает Казанова, она показала
больший характер, чем он.
Как-то утром к Казанове смеясь вошел Эдгар и отсчитал ему
семь тысяч франков за векселя Аугспургер-Шарпийон в обмен на
квитирование и расписку. Смеясь, он признался, что сам влюбился в
Шарпийон. Казанова предостерег его: эта женщина только обманет
его.
Однажды вечером Казанова вернулся домой в роскошном
праздничном костюме с большого бала у Корнелис в честь наследного
принца Брауншвейгского. Едва он въехал на свою улицу, он услышал
голос: «Доброй ночи, Сенгальт!». Он высунул голову наружу, чтобы
ответить. Он увидел, что его коляску окружили люди с пистолетами.
Один из них воскликнул: » Именем короля!».
Они хотели увести его в Ньюгейскую тюрьму. Так как он и даже
прохожие протестовали, они устроили его в одном из домов в Сити,
где он ждал до утра; потом они повезли его к судье. Он сидел в
конце зала и был слеп, с повязкой на глазах; это был Джон
Филдинг, а не его брат Генри, знаменитый романист, как думал
Казанова. Судья говорил с ним по-итальянски: «Господин Казанова
из Венеции. Вы приговариваетесь к политическому заключению в

тюрьмах Великобритании. Вы обвиняетесь в том, что хотели
обезобразить прелестную женщину и два свидетеля подтверждают это.
Эта женщина требует защиты от суда. Поэтому вас посылают на
остаток жизни в тюрьму».
Казанова протестовал. Он никогда не поднимал руки на женщин,
он никогда не поднимал руки на эту Женщину. Свидетели фальшивые.
Он давал мисс Шарпийон лишь доказательства своей нежности.
Судья заявил, что в этом случае он должен представить двух
горожан, двух домовладельцев, которые внесут залог в двадцать
гиней. Потом он может идти домой. До того его отведут в Ньюгейт,
худшую тюрьму Лондона. Толпа заключенных, среди них те, кого
должны повесить на этой недели, встретила его насмешками и
криками. Он пошел в одиночную камеру. Через полчаса его снова
повели к судье. Пришли его виноторговец, и его портной, чтобы
поручится за него. В нескольких шагах от него стояли Шарпийон со
своим адвокатом, Ростам и Гудар.
Казанова пошел домой «после самого нудного для своей
жизни, смеясь над своими неудачами».
Казанова пишет: «Первый акт комедии моей жизни был окончен.
Второй начался на следующее утро».

Глава девятнадцатая

Второй акт комедии — и третий

Но мы помним, что мы живы!
Радуйтесь, друзья мои. Я прошу
Вас! Я был когда-то таким же, как
вы!
Петроний Арбитр,
«Пир у Тримальхиона»

Этот злосчастный подсудимый
Высокого суда Венеции ходит и
ездит везде, чувствуя себя в
безопасности, он высоко держит
голову, он отлично снабжен. Он
принят во многих хороших домах…
Этому человеку самое большее
сорок лет, он высокого роста,
блестяще выглядит, силен, у него
смуглая кожа и живые глаза. Он
носит короткий парик каштанового
цвета. Говорят, что у него
мужественный и ценный характер.
Он много говорит о своем
поведении, показывает
образованность и мудрость.
Бандьера, венецианский
резидент в Анконе, на
Совете Десяти, 2.Х.1772,
когда Казанове было 47 лет

Каждого характеризует его сердце,
гений и желудок.
Князь Шарль де Линь Казанове

Матери местечка жаловались, что
Казанова на всех их маленьких
девочек наводит помрачение.
Мемуары Шарля де Линя

Tota Europa scit me scire
scribere. Вся Европа знает, что я
умею писать.
Казанова, латинское
письмо неизвестному,
1792.

Как и во многих комедиях мировой литературы, первый акт был
самым лучшим. Казанова с блестящим разумом и экстравагантным
мужеством исследующий самого себя, точно понял и недвусмысленно
выразил, что тот Казанова, которого он сотворил своим
существованием и своим сочинением, что тот Казанова, который стал
легендой, тот молодой, тот единственный или по меньшей мере
первый, великий Казанова на самом деле утонул тогда в Лондоне у
Вестминстерского моста, но не в Темзе и ее «совсем особенной
воде», а скорее в море времени, чтобы таким сияющим вынырнуть
снова в меняющихся волнах будущего.
Человек, выглядевший господином, когда нагой шевалье танцевал
под музыку слепцов с двумя нагими девушками, был в свои 38 лет не
старым, а еще вполне боеспособным, но это был уже другой человек.
Любящим и влюбленным он оставался всю жизнь. Авантюристом он
остался даже в замке Дукс, когда десять или тринадцать часов
подряд писал историю своих приключений. Старым этот неистощимый
источник жизни не был никогда, даже когда он стал немощным,
подагрическим, не покидающим постели.
Но он точно знал и недвусмысленно выразил: очарование
изменило ему уже тогда в Лондоне на Вестминстерском мосту. Его
покинула уверенность всегдашнего победителя. Банкротство
следовало за банкротством. Все обманывали его, который в
молодости обманывал всех. Тот, кто менял профессии в шутку и в
своем расцвете не имел ни одной, стал приживалой и выпрашивал
место, пока в старости не нашел видимость места. Неудачи больше
не кончались. Где же его знаменитое счастье? Что сделалось с
судьбой, за которой он следовал? Боги забыли его. Болезни, отказы
молодых женщин, аресты учащались. Деньги не катились больше так
царски и наконец совершенно иссякли. Карты слушались плохо или
совсем не слушались цепенеющим пальцам. Шпага еще сверкала, но на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71