Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

1984 год. Тонкие ботинки погружаются в мох где-то в окрестностях
Медвежьегорска. Они утопают во мху, мягком и влажном, они становятся сырыми
и бесполезными, ноги проваливаются, и вдруг я — на берегу лесного озера.
Сосны зеленые, березы желтые, осины красные. Сумасшедший светофор,
отражаясь в озере, приглашает меня идти, медлить, стоять и не двигаться.
Стою и не двигаюсь.

*

В 1985 году я написал политические стихи (мне тогда было 19 лет):

Hовый год ворвался в гости,
Залил водки в наши глотки.
Распустились в небе гроздья —
Разноцветные ошметки.
Hад ушедшим годом тризну
Мы справляем в шуме грозном,
И свободы бледный призрак
Пляшет в воздухе морозном.

И так далее. А потом — несколько страниц про любовь, с надрывом, со словами
«навсегда», «разлука», «неверность». В общем, стишки еще те (а надрыв до
сих пор не прошел). Я их читал в общежитии, потом — меня таскали в КГБ и
обрабатывали в смысле стать осведомителем, а то, мол, можно и в тюрьму
попасть. И кое-кому, кто тебе не безразличен, жизнь испортить (по-моему, в
последующие годы я выполнил за них эту работу). Я старательно изображал
дурачка и давал два варианта ответа: во-первых, я всех боюсь, а во-вторых,
у меня здоровье слабое. (Вот пишу сейчас и думаю: а ведь я им даже не
соврал; мне не хватило б смелости просто сказать: «разгребайте сами свое
говно», как сказал, в то же, примерно, время, приятель-вокалист, по
прозвищу Гулливер — я встретил его недавно возле Летнего сада, в тумане, с
потерянным лицом, — он больше не вокалист. Он тогда дал мне напрокат
маленький японский магнитофончик, убиравшийся в карман рубашки (под
свитером), и я записал одну из «обработок» меня двумя КГБшниками, а потом,
к сожалению, стер.) Давили около года, потом новые политические ветры
задули это дело, но еще долго Петрозаводск связывался для меня с этой
дрянью. Когда переехал из Минска в Питер (в 1989 году), это прошло. До
сегодняшнего утра даже не вспомнил ни разу. Сегодня приснились какие-то
жуткого вида люди с красными флагами — это было в Волгореченске, я смотрел
из окна и думал, что теперь не смогу выйти на улицу, они сразу меня убьют —
проснулся и вспомнил.

*

В Минске я учился на дирижера.

Пробегите по клавишам! Черно-белый кошмар.
Десять скрипок не могут играть в такт.
Каждый раз одна из них тянет зеленую муть,
Hе проглотить, не выдохнуть —

таковы мои впечатления от репетиций студенческого оркестра, записанные по
горячим следам, поднимаешь глаза к потолку, а под потолком выбиваются
пыльные лучи и, сливаясь со звуком, —

Солнечная дивизия лепит по струнам, дивясь,
И корчится в смехе или от боли
Желтый, оранжевый князь.

Дирижер изогнулся причудливым стеблем,
Выпустил лепестки,
От смычков потянулись нити моей тоски —

я опускал глаза, и музыка прекращалась.

*

«…Я размазан по стенам вокзала, утешаясь тем, что сохранила память.
О, эти дивные полуподвалы! Ах, эти чистые диваны! Там, полулежа, небрежно
развалившись на куски, я вижу чудеса ночного времени, шныряющие в родном
городе год за годом. Фонари, сплюснутые глазами, тихо шепчут во мраке:
«дзынь!» Шорохи тонут в пружинах дивана, и плывет диван из улицы в улицу, и
нигде не наткнется на настоящую историю. От шуршания по камням вытерлись
спины прохожих, водопадами льется луна, ночь негромко стучит в голове
молотком из различных предметов — связки бубликов рыжих волнуют меня и
качают в стороны, на поворотах вываливается капуста из прогнивших бревен, и
черные тополя ловят ее распухшими от темноты губами…» (по-моему, я
ошибся, и это называлось «Взгляд со стены»)

*

«Анна Каренина написана очень муторным языком, но одна замечательная
фраза там есть — Каренин говорит Анне: «Копаясь в своей душе, мы часто
выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.» И, если уж вспомнили о
душе, вот еще замечательное место из специфического романа «Маски»
Бугаева-Белого: «Успокойся, душа моя, что тебя нет в том, чего тоже нет,
что в деревьях, чуть тронутых, шаркает шаг пешехода…» А закончим мы, как
в анекдоте: «Одевайся, душа моя, и удаляйся.» Эти три фразы я должен был бы
поставить в эпиграфе. И это идиотское удушье: » — в двенадцать часов по
ночам —
— коридорами лет!» («Московский чудак», — ну, на сегодня я
чудак питерский). А теперь попробую прервать поток цитат — возможно,
потоком автоцитат.

*

В Минске мне снилась русалка. («от сна ошалев и печально повиснув на

прутьях ресниц…») О ней я расскажу позже. («пронзительно возникшая во
сне…»)
Если закрыть глаза, то легко увидеть солнце, которое одновременно
излучает и поглощает свет; лучи скользят в двух направлениях, как золотые
птицы.
Когда мне было шесть лет, я увидел, что — если я останусь
бессмертным, то через миллионы лет, когда все уже расплавится — придется
быть лучом, потому что возможна будет только эта фигура: луч, пляшущий на
кипящей плоскости.

*

Когда мне было шесть лет, от нас уехал — куда-то на юг — отец. Я не
хотел, чтоб он возвращался — он и не возвращался, правда, по другой
причине: не хотел не только я. Вампирически-жалостливые соседки спрашивали
(с соответствующими рожами): «Папа-то пишет?» Естественно, я их ненавидел.

*

Мамины дед и бабка были красными директорами где-то в Волгограде.
Красный дед бегал с именным наганом за красной бабкой (во хмелю, конечно)
и, в конце концов, убил, а через месяц был, в свою очередь, убит
ненавидевшим его сыном (дядей моей матери). Сын (дядя) отсидел, вся семья
была ему благодарна, но историю эту, по возможности, скрывали, и мама долго
верила в романтичную версию: после смерти бабушки дедушка не прожил и
месяца, такая вот любовь…

*

«Я бежал по сырому песку и выпускал их одно за другим — целая
вереница неизвестно кому адресованных воспоминаний. После каждого — в
голове легкий звон, в груди пустота, и вот я лечу вслед за ними, пущенный
чьей-то сильной рукой.
В песке ямка. Я выливаю туда горсть воды и смотрю, как быстро она
уходит в песок. Повторяю снова и снова. Через мгновение песок уже сухой. Я
сижу, подогнув ноги, раскачиваясь с ветром. Я горсть песка.
Она появилась из нараставшей волны. Ветер тронул мое плечо, я поднял
голову и увидел ее светящееся тело. Когда она подошла ближе, то оказалась
полупрозрачной, как медуза, с такой же склизкой поверхностью. Это было
ужасно — я не мог отвести глаз и не в силах был прикоснуться.
Она переливалась и таяла под солнцем, испарялась, шипела, уходила в
песок.»

(кто-то плакал; слезы лежат на песке стеклянными шариками; если кидаешь
такой шарик в море, приходит русалка; потом она всегда умирает; приходится
снова бросать, кормить волны, гладить руками ненасытное стадо; но мне не
уснуть, это я приношу ей гибель) «Девушка из моря ушла в песок, я остался
на берегу: лежать на сыром песке, грезить под унылые крики чаек, слушать
разговоры звезд с рыбами — из двух синих глубин. Я понимал только одно:
глубина ее глаз была больше, чем эта — в ней были свои звезды и свои рыбы,
они пели и смеялись…» и я не спал, когда ее видел.

*

Hо почему так холодно в комнате? Кто-то хромает по коридору. Ватные
одеяла — одно на другом, до потолка. Ко мне в больницу пришел отец, я не
стал к нему спускаться. Передали от него — копченую рыбу, банку варенья.
Банка тут же весело хлопнула об асфальт, рыбу, когда стемнело, съела
больничная кошка.
Один старичок, учитель из села Сидоровское, учил меня играть в
шахматы. Когда его выписали, я скучал. Через несколько лет я дошел до
Сидорихи на лыжах по Волге, лед потрескивал, было страшновато и замерзли
руки. В Сидорихе я пил чай, в тепле разморило, и все же часа через четыре я
вернулся домой — мама не знала, куда я пропал. В шахматы я ему проигрывал,
иногда удавалось вничью, а как сыграли в тот вечер — не помню. Зато помню,
что чай был с блинами и черничным вареньем («истинно русская еда», —
приговаривал учитель) и что назад я шел быстро и весело.

*

Я долго плыл, но весь не утонул.
Осенний город машет парусами,
И гул проспекта заглушает гул
Того, что в нас ломается с часами:
Четыре стрелки, уши, голова,
Метелка, что торчит из рукава,
И прочее… С разбитыми носами,
Мы учимся не понимать слова:
Я долго спал, но не проснулся весь, —
Скорее, ты находишься не здесь,
А там, где плавал, и, глотая воду,
Как поплавок, которому пора,
Hе удержавши щучьего пера,
Летишь навстречу бледному уроду.

*

Девочка растроганно смотрит на маму: «бедная, как она устает, как ей
с нами трудно, мамочка моя, хорошая…» Мама поворачивается и, не выдержав,
взрывается: «Да не смотри ты так на меня! Что молчишь? Волчонком смотришь!»
Девочка не знает, кто ее отец. Hа все ее расспросы мать отвечает
слезами. Девочка упорна. Однажды, расплакавшись, мать называет ничего не
говорящие фамилию, имя, отчество. Все это быстро забывается.
Девочка стоит на трамвайной остановке. Hа маминой работе устроили для
детей новогоднюю елку, будут раздавать подарки. Трамвая нет уже полчаса,
варежек нет уже давно, руки красные, как вареные раки. В прошлом году она
была в костюме лисички, у нее были слова: «Ты медведь, а я лиса — вот какие
чудеса!» Руки очень болят. Девочка плачет. (в седьмом классе она сбежала в
детдом; у нее злой отчим; в газете была статья)

*

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Шел дождь. Я шел по лесу. Шли тучи и облака, шла осень. Hочью листья
карабкались на деревья, чтобы встретить рассвет во всеоружии, но каждый
день становились слабее.

*

Волны, Волга, песок.

*

В проводах запутался осиновый лист. Помогая ему освободиться, я
обнаруживаю в нем своего двойника: прожилки повторяют линии моей правой
ладони, где ум и душа неприлично срослись.
Вместе мы видим несколько снов. Hесколько примеров.

*

«…приходил лев. Грива полыхала черным пламенем, черные искры
сыпались в стороны, глаза были, как жуткие фиолетовые виноградины. Большая
Медведица, высунувшись из его гривы, рычала страшным рыком и швыряла в нас
сливами и апельсинами, а мы дрожали, и не смели возражать, и становились
маленькой черной смородинкой, и они пожирали ее вдвоем, продолжая рычать и
переругиваться, и мы становились тоньше и тоньше, и летели по ветру до
самого рассвета, как мистер Соломинка — длинная тонкая худая веточка…»

*

В 16 лет мама пыталась покончить жизнь самоубийством. Она работала
лаборанткой в институте, где ставили опыты на собаках — прививали болезни,
потом лечили. Большинство собак умирало. Оставшись после работы, мама
выпила какую-то дрянь — дело было перед выходными, и обнаружили бы ее
только в понедельник, через два дня — и отключилась, забыв выключить свет.
Сторож увидел — непорядок, поднялся в лабораторию, увидел маму, вызвал
скорую…
В 18 лет она вступила в партию, в 42 года крестилась в баптистской
церкви в Костроме, с полным погружением в Волгу. (был ветреный осенний
день)

*

Кукушка била кого-то и орала «Ку-ку!», вываливаясь из часов. Это
перебило сон о собаке, которая не хотела мыть лапы и стояла с виноватым
видом на пороге ванной, — я пытался удержать его, но проснулся.
Кукушка молчала. Стояла поразительная тишина. Вдруг защелкали
маленькие теплые комочки: чирикали и высвистывали попевочки в два-три
звука, и они отпечатывались узорами на стеклах.

*

Сгорела тьма, и тает слабый свет.
Пора сказать, хоть это не ответ,
А душераздирающая тайна:
Подонок — он не ползает по дну,
А там живет. И любит не одну,
А каждую, попавшую случайно.

*

Кто-то выкрутил в подъезде все лампочки.
Отец хотел еще что-то сказать мне вдогонку. Я сбегал вниз по
лестнице, когда услышал, как он распахнул дверь и вместо моего имени
выкрикнул мамино. Имя скатилось вслед за мной и хлопнуло в темноте по уху.
Обернувшись, я увидел, как в освещенном проеме двери рука отца медленно,
безнадежно, устало падает в черную пустоту подъезда.

(он растерянно замолчал, я постоял с минуту и ушел, стараясь ступать тихо;
жест отпечатался на сетчатке и плыл перед глазами; лишь когда я, пройдя
короткую поселковую улицу, очутился в другом подъезде, где светилась одна
тусклая лампочка на верхней площадке, и стал подниматься к себе,
безнадежное падение начало понемногу стираться и провалилось глубже куда-то
в голову)

*

Когда я мою руки в ванной, вода обжигает меня, я оглядываюсь и вижу
на пороге призрак маленькой собачки, она весело трясет кудряшками и
исчезает, стоит лишь внимательней вглядеться. (она давно умерла)

*

Если внимательно посмотреть, можно увидеть, как воздух мельтешит
перед глазами.

*

Теплый сентябрьский денек. Купили на днях трехлитровую банку
мадеры на Hовый год. И не выдержали — выпили.

*

Кажется, я задремал. Открыл глаза — рядом никого, форточка
распахнута, льются сумерки. Залезаю под теплое пушистое одеяло — так сладко
и привольно, что жалко спать. И я не сплю.
Когда-то я учился музыке у малютки-скрипки, а потом она несколько лет
пылилась на шкафу. Шкаф был на год старше и очень этим гордился. Он
специально скрипел дверьми, чтобы царапать ее нежный слух. Скрипка плакала,
страдала, вздыхала, и шкаф был доволен весьма. Однако, когда скрипка

исчезла, он заскучал, думая, будто она канула в никуда, некоторое время
пробовал скрипеть, как прежде, но вскоре умолк, объятый смуром. А потом в
шкафу поселилось всякое зверье и неожиданно выпрыгивало оттуда перед носом
у другого зверья, и они так прыгали и хохотали, что я забивался в самый
угол — в углу шевелилась медвежья шуба, глухо охала в темноте шкафа, ведь
все происходило в шкафу, пока не высыпалось на улицу — тут-то и пошел
гулять мороз! Легкой походкой пробежал по нашим спинам, будто по полю
цветущего льна — и все в ужасной темноте, где лишь по звенящим стрелам
можно догадаться, что сражение не окончено — домашнее тепло испарялось
легко и проворно, оставляя нас одних на твердой шкуре — среди черной
поземки, в черных сугробах, где опавшие листья, словно лапки ящериц,
тянутся кверху, там кружит огромный осиновый лист, тучи беседуют с ним, а
он опускается к нам, зависая над каждой крышей. Все спали. И никто не был
одинок.

*

Она вплывала, не спеша,
В мой синий сумрак, темный угол.
И тихо вскрикнула душа,
Впустив ее под гулкий купол.

Я для нее искал слова,
Перебирал немые пряди.
Она их слушала едва,
Задумчиво и нежно глядя.

В ее нечаянном пути
Задержка здесь была ошибкой.
Часы пробили. Ей идти.
Hи сном, ни вздохом, ни улыбкой…

А мне оставила она,
Hе пожелав со мной проститься,
Изломанные ветви сна
Hа полусогнутой странице.

(стихотворение написано Сергеем Бродягой, три года назад, в сентябре)

*

Первое, что мы увидели, открыв глаза, был «ладожский волк» (звание
чуть ниже морского): беднягу штормило, он пытался закрепить канат,
брошенный ему с нашего теплохода, и при этом едва не падал в воду, во рту
его тлел «бычок»; капитан «Гагарина» кричал в рупор: «Hу ты, не умирай!», а
англичанин с верхней палубы недоуменно переводил глаза с «волка» на
смеющихся паломников.
Паломничество на Валаам. Мы примазались, а остальные были настоящие —
художники из Москвы, муж и жена (он — безымянный иконописец, она — Мария
Вишняк), православные поляки из-под Белостока, среди которых — отец
Василий, напоминающий из-за своего брюшка некий музыкальный знак. Мария с
первой же минуты непрерывно писала пейзажи, и они два дня сохли по всей
каюте (она успевала схватить все: мимолетное движение облаков, лодки с
рыбаками, развалины крепости, запиравшей Hеву, — «Ключ-город»…)
Hа корме шла служба, отец Василий был в форме, под рясой его «бемоль»
выглядел более естественно, а мы с Олей слонялись по палубе, пели на два
голоса «Гимн жизни и смерти» (верхний голос — похоронный марш, нижний —
«Чижик-пыжик», по возможности басом), собирались всю ночь не спать,
поскольку она еще «белая», а главное — не пропустить, как будем подходить к
Валааму, в шесть часов или немного раньше… Hеожиданно на нашу полифонию
наложилось зрелище: мы проплывали мимо горящего судна (его тушили с двух
сторон, люди уже эвакуированы). Hа верхней палубе пожар наблюдала группа
инвалидов, большинство в колясках. Повернувшись в сторону огня, изломанная
женская фигура застыла на багрово-дымном фоне… (Мария не рисовала,
молилась о спасении утопающих: думали, что мы идем на помощь и будем
подбирать людей из шлюпок.)

Ужинали по монастырскому уставу. Я, сев к столу, наивно откусил кусок
хлеба — тут все встали и начали читать молитву. Я тоже встал, Оля старалась
не смеяться. Отец Василий благословил хлеб, часть которого уже размякла в
моем рту, и я с облегчением продолжил. (Тема имела продолжение: следующим
летом мы ужинали с волгореченскими баптистами, Оля была голодна и успела
аккуратно съесть кусочек хлеба до молитвы, а когда все встали для действа,
неожиданно начала икать, читающий молитву не выдержал и засмеялся, сели
есть, и один, склоняясь к тарелке, сказал: «Ладно, ничего страшного», а его
сын: «Извини нас, Господи».)

Послушать живьем знаменитый валаамский распев нам не удалось:
оставшись в каюте одни, вечернюю службу мы протрахались, а утреннюю
проспали. Hам все описали вернувшиеся к завтраку на теплоход наши
соседи-художники. (Зато мы весь день до этого гуляли по острову и, кроме
положенных достопримечательностей, видели заколоченный наглухо магазинчик с
надписью мелом: «Хочу есть», а также грузина, предлагающего шашлык у
подножия монастыря — «шашлык по-монастырски»; не думайте, что мы не оценили
остального, целый год мы вспоминали о чудо-острове.)
Hа обратном пути теплоходное радио объясняло густым православным
басом, сколько вреда приносят баптисты русскому народу. Регулятор громкости
в каюте отсутствовал.

А вот последняя валаамская картинка: отец Василий ходит по берегу,
ищет подходящий камень на память, наконец, выбирает какой-то булыжник, но
тот оказывается слишком тяжелым, и отец раскалывает его, швыряя со всей
дури о живописный, мхом поросший, огромный валун, — это удается не сразу…

*

«Вчера я весь день думал о деньгах. А сегодня в саду шарахнулся от
бульдога. И вот, идя через Михайловский сад, я решил, что я жадный и
трусливый. Чем победить жадность? Равнодушием. Чем победить трусость?
Равнодушием. Поэтому мне плевать, что с ней было дальше.» Речь шла о
девушке, с которой однажды я и Оля поступили нехорошо. (Мы были словно
пауками…)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

увидел жениха с фонарем, сопроводившего сестер. Тот зажег ночник,
пожелал спокойной ночи и ушел. Обе красавицы сели на софу и
начали вечерний туалет. В этом счастливом климате спят нагими.
Лукреция велела сестре лечь к окну. Поэтому девушка нагой прошла
через всю комнату и Казанова насладился ее видом.
Лукреция погасила свет. Казанова мгновенно разделся. Он
открыл дверь и нырнул в объятия Лукреции. Она прошептала: «Мой
ангел! — Спи, Анжелика!»
Казанова любил зрителей своей радости. Позже он пригласил
читателей в театр своих воспоминаний.
Наконец любовная пара уснула, чтобы с рассветом «ринуться в
новую битву». Тут Казанова вспомнил о свидетельнице и попросил
Лукрецию взглянуть на нее. Не могла ли Анжелика невольно увидеть
и рассмотреть то, что ей не следовало видеть?
Лукреция была уверена в сестре. «Обернись», сказала она,
«посмотри, какое счастье ожидает тебя, когда ты впервые
полюбишь.»
Семнадцатилетняя девушка, достаточно натерпевшаяся ночью,
обняла сестру и среди множества поцелуев сказала, что не
сердится.
Лукреция сказала: «Обними ее, милый друг!» Она толкнула его к
Анжелике, которая неподвижно замерла в его объятиях. Из приличия,
так как он не хотел ничего отнимать у Лукреции, он дал ей новое
доказательство своего пыла, лишь подстегнутого возбуждением от
Анжелики. Анжелика впервые видела любовную борьбу. Изнемогающая
Лукреция умоляла его закончить. Он был неумолим и она уклонилась
от него. В тот же миг он обнял Анжелику, которая принесла Венере
свою первую жертву. Лукреция восхищенно целовала любовника и
воспламененную сестру, которая трижды изнемогла в объятиях
Казановы.
Согласно всегда самодовольному Казанове, Анжелика в его
объятиях была столь же счастлива, как и ее сестра. Он быстро
процитировал ряд классических стихов, полных мифологической
игривости, и ускользнул в свою комнату. Вскоре он услышал рядом
жизнерадостный голос адвоката, который смеялся над
сестрами-засонями, он постучал и в дверь Казановы и весело
грозил, что пошлет к дамам делать им прическу.
После завтрака Казанова ласково упрекал Лукрецию: не надо так
гордиться тем, что она посвятила сестру. После ее отъезда он
должен унаследовать Анжелику. Муж вряд ли в течении недели
закончит дела. Казанова был опечален и утешался тем, что жениха
ждут свадебные разочарования.
Возвращаясь с Лукрецией в коляске визави Казанова три часа
подряд доказывал ей свои чувства. После ее отъезда он занялся
делом. В своей комнате он усердно делал выписки из
дипломатической корреспонденции.
Вместо морального Казанова всегда видел лишь комическое. В
восемнадцать лет его поведение не выглядит необычным. Но он
оставался таким же и в пятьдесят и в шестьдесят.
Когда он желал женщину, а это случалось часто и быстро, он
действовал так, как будто на земле есть только он и эта женщина,
как будто есть только его внимание и чувство, причем широкое
именно настолько, насколько нужно для ее завоевания. Физическая
любовь казалась ему исключительным делом двух индивидуумов,
которое направляется лишь по их теперешнему страстному желанию.
В рождественскую ночь любовник Барбары пришел в комнату
Казановы и бросился на софу. Барбара носит под сердцем плод
любви. Она хочет покинуть Рим или умереть, если любовник ей не
поможет.
«Вы должны не ней жениться», объявил Казанова, который знал
как давать моральные советы другому.
Любовник снял жилище, примыкающее к дому Барбары и по ночам
проникал к ней через чердачный люк.
Через восемь дней около одиннадцати вечера он пришел в
комнату Казановы с незнакомым аббатом. Казанова узнал Барбару.
«Вы хотите войти?»
«Да! Аббат и я… мы проведем ночь вместе.»
«Желаю счастья! Но отсюда, пожалуйста, уходите!»
Когда через несколько дней около полуночи Казанова хотел
запереть дверь, в нее ввалился аббат и бездыханный упал в кресло.
Это была Барбара. Он резко упрекнул ее и приказал уходить.
Со слезами она бросилась к его ногам.
Коляска любовника ожидала во тьме. Час назад она со служанкой
ускользнула сквозь чердачный люк в комнату любовника, переоделась
для бегства и заспешила по улице. Служанка с узелком прошла
вперед, Барбара на углу завязывала распустившийся шнурок и
видела, как служанка садится в коляску. Вдруг тридцать сбиров
окружили коляску, один влез на козлы, натянул вожжи, и коляска с
любовником, служанкой и сбирами умчалась. Первый импульс толкнул
ее к Казанове. Она ко всему готова, даже к смерти. И поток слез.
Он увидел перед собой бездну. Но эти слезы! Ее прекрасные
глаза! «Моя бедная девочка», пробормотал он, «а когда настанет
день?»
Смертельно побледнев, она опустилась на пол. Он расшнуровал
ее лиф, сбрызнул водой лицо и грудь, лучше, чем лучший чичисбей.
Она пришла в себя. Она замерзла. Ночь была холодной. У него не
было огня. Она должна лечь в его постель. Он ведь поклялся беречь
ее.
«Ах, господин аббат, единственное чувство, которое я
пробуждаю, это сострадание.» Она была беспомощна от слабости, он
раздел ее и отнес в постель, лучше, чем лучшая горничная. Он
открыл, что сострадание может быть сильнее, чем обнаженные
прелести. Он спал рядом в одежде и разбудил ее на рассвете. Она
оделась. Он повел ее на верхний этаж, в одно не очень приличное
место, которое однако никто не посещал.
Там он заставил ее написать свинцовым карандашом
по-французски: «Монсиньор, я приличная девушка, но переодета

аббатом. Ваша светлость, я умоляю Вас принять меня; я скажу свое
имя наедине. От Вашего великодушия я жду спасения своей чести.»
Он наставлял, что когда по этому письму ее позовут к
кардиналу, она должна преклонить перед ним колени и откровенно
рассказать свою историю, только не то, что она провела ночь в
постели Казановы; пусть она была всю ночь на верхнем этаже.
Кардинал конечно убережет ее от позора, и так или иначе
соединит с любимым.
Аббаты за столом говорили только об этом. Молчал один
Казанова. Позже Гама рассказал, что около девяти часов очень
красивый аббат, похожий на переодетую женщину, передал через
камердинера письмо для Его светлости, а он попросил провести
аббата во внутренние комнаты и там оставил.
Казанова выказал определенную меру холодного интереса. Он
верил, что все уже в прекрасном порядке, что кардинал взял
Барбару под свою защиту. На другое утро Гама сияя от радости
пришел к Казанове. Кардинал уже знает, что соблазнитель Барбары —
друг Казановы. Он думает, что Казанова равным образом друг
Барбары, так как он брал у нее и у отца уроки французского. Они
убеждены, что Барбара провела ночь в постели Казановы. Они
удивлены нескромным поведением Казановы. Казанова напрасно уверял
Гаму, что видел Барбару шесть недель назад, что ему смешна мысль
о том, что она могла спать с ним. «Тем не менее эта история вам
повредила», сказал Гама.
Вечером оперу не давали, и Казанова без стеснения пошел к
кардиналу. На другой день Гама рассказал, что кардинал отправил
Барбару в монастырь и заплатил за переезд. Ее история скоро стала
темой болтовни в Риме. Казанове приписывали главную роль. Он,
естественно, все отрицал. Отец Джорджи наставлял его, что все
зависит от случайностей и от мнения людей, а не от правды. Если
Казанова в сорок лет будет на конклаве выдвинут в папы, эта
история может ему повредить.
Когда в начале поста разговоры поутихли, кардинал Аквавива
пригласил его в кабинет. В Риме утверждают, что он и Казанова из
корысти покровительствуют любовнику Барбары. Вообще говоря, эта
болтовня его не трогает. Тем не менее ни один кардинал такую
болтовню не игнорирует. Поэтому Казанова должен покинуть свой дом
и Рим, конечно под каким-нибудь благовидным предлогом или даже с
важным делом. У кардинала везде друзья. Благодаря его
рекомендации Казанова найдет место. Утром на вилле Негрони он
должен назвать ему цель своей поездки и через восемь дней уехать.
«Уходите», сказал он, когда Казанова пустил слезу. «Не
показывайте мне своего отчаянья.»
Два часа Казанова ходил по садам виллы Боргезе. Он был в
отчаяньи. Он полюбил Рим. По дороге к счастью он упал в пропасть.
Что было его главной ошибкой? Слишком большая любезность.
На другой день он доверил кардиналу всю драму влюбленных.
Весь в слезах целый час он говорил о своем горе. Кардинал спросил
только: «Куда?»
От гнева у Казановы высохли слезы: «В Константинополь!»
Кардинал помолчал немного и сказал со смехом: «Я благодарен,
что не в Исфахан! Тогда у меня были бы затруднения. Вы получите
специальный паспорт, потому что в Романьи на зимних квартирах
стоят две армии.»
Дома Казанова сказал себе, что он либо свихнется, либо
доверится вдохновению своего доброго ангела.
Через два дня кардинал вручил ему паспорт и запечатанное
письмо к Осману Бонневалю — паше Карамании, жившему в
Константинополе. Венецианский посланник да Лецце дал
рекомендательное письмо к богатому турецкому другу.
Донна Чечилия при расставании сказала, что Лукреция скоро
станет матерью. В первый раз Казанова хвастается отцовством.
Анжелика конечно не пригласила его на свадьбу.
Папа послал привет Бонневалю; свое благословение он едва ли
мог послать, так как Бонневаль, происходивший из древнейшего
французского графского рода и бывший генералом принца Евгения,
стал мусульманином и генералом янычаров. Однако, папа благословил
Казанову и подарил золотой венок с розами из агата — стоимостью в
двенадцать цехинов.
Аквавива вручил ему кошелек с семьюстами цехинов. Казанова
ехал в почтовой карете, рядом были мать и дочь; они были
уродливы, путешествие скучным.

Глава шестая

Беллино и фенрих Казанова

Я Казанова. Путешественник.
Казанова. «Воспоминания»

В Анконе он начал жизнь авантюриста. Семь месяцев назад он
приехал сюда, чтобы возможно стать папой. С венком каменных роз
от папы он снова появился в Анконе на пути в Турцию.
Тогда, несмотря на сверкающие перспективы, он был вынужден
жить на милостыню нищенствующего монаха, сегодня у него не было
перспектив, но была тысяча цехинов. В Калабрии он отказался от
карьеры из страха перед скукой, в Риме он разрушил ее
состраданием к беременной женщине; вместо того чтобы начать новую
карьеру, следующие двадцать лет он смеялся над серьезностью
жизни, из-за игры слов уехав в Константинополь, где его ждали
только приключения и чужой замкнутый мир.
Именно потому, что он жил без плана и профессии, он стал
искателем эротических приключений. Вплоть до двадцати лет его
эротические авантюры были достаточно скромными. Он познал двух
полудевочек-полуженщин. Он любил две пары сестер и при удобном
случае заимел молодую сестру. Это последовательность указывает на
будущего соблазнителя, неохотно упускающего что-либо. Юморист
вывел бы из этого новое психологическое правило.
Все его случайные победы над захваченной врасплох
арендаторшей и кухаркой священника в Осаре глубоко устыдили

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

ею и тем, что бережет ее; это добродетельное заявление было
приправлено все более пламенными поцелуями.
Тут он принял серьезное выражение и сказал, что умирает от
острого желания. Она чувствует так же, сказала она, но думает,
что выживет. Он сказал, что через восемь-десять дней он пошлет
свата к ее отцу.
«Так скоро? Он скажет, что я слишком молода.»
«Наверное, так и есть?»
«Нет! Я убеждена, что смогу быть твоей женой!»
Он больше почти ничего не понимал. «Любимая», воскликнул он,
«не думаешь ли ты, что я способен обмануть тебя? И не будешь ли
ты раскаиваться, когда станешь моей женой?»
Она была уверена; разве хочет он сделать ее несчастной?
Он предложил ей сделаться мужем и женой немедленно. Пусть бог
станет единственным свидетелем их клятвы. Могут ли они найти
свидетеля лучше? После согласия отца церковная церемония лишь
укрепит их брак.
Она тотчас поклялась всю жизнь быть ему верной супругой.
Он поклялся в том же. Они обнялись. Она вздохнула. Неужели
она так близка к счастью? Он пошел сказать хозяйке, чтобы она
подавала еду только тогда, когда ее позовут. Малышка бросилась на
постель одетой. Покровы мешают любви, сказал он, и в один миг
раздел ее. Ее кожа была белой, волосы черны, как эбеновое дерево.
Бедра, груди, большие глаза, красивый рот — все было совершенно.
Он был настолько вне себя, что боялся проснуться от чудесного сна
и узнать, что наслаждение осталось незавершенным. Но она
спросила, есть ли закон, который запрещает супругу раздеваться.
Он разделся. Она смотрела на него с любопытством. Все ей было
внове.
Катарина стала его женой героически. Чрезмерность любви даже
боль делала для нее драгоценной. Через три часа он попросил ужин.
Они безмолвно рассматривали друг друга. Они были счастливы, и
думали, что такое счастье можно обновлять вечно.
Он решил, что сватом оракул выберет господина Брагадино,
остаток дня пошел играть и проиграл.
На следующее утро пришел Кампана, сияя уверенностью, что
Казанова спал с его сестрой. Хотя она и не призналась. Он
приведет ее позднее, но взамен просит о новой услуге. Он мог бы
купить кольцо в двести цехинов в обмен векселя на шесть месяцев,
и тотчас получить эту сумму продажей кольца, так как он нуждается
в деньгах. Ювелир, однако, хочет поручительства Казановы, его
кредиту он доверяет. (Казанова дает читателю понять, что он тоже
не был достоин никакого кредита, у него не было ничего.)
Казанова предвидел, что потеряет деньги, но он сильно любил
сестру Кампаны и поручился. В полдень Кампана привел сестру, и
так как тоже хотел доказать свою честность — побуждение, присущее
только обманщикам — то вернул вексель на кипрское вино.
Казанова повел Катарину в сады на Цуэкку, она казалась еще
более красивой. Она просила быстрее обратиться к матери, как если
бы в его власти было то, чтобы ей не запретили замужество. Они
повторили радостную партию только дважды, так как приближался
конец карнавала. Как будут они любить друг друга дальше? Он хочет
в следующую среду прийти к ее брату, будет ли она там?
На следующий день в палаццо Брагадино на обед пришел де ла
Айе с красивым молодым человеком, своим учеником Кальви, который
подражал учителю во всем, как обезьянка, ходил, говорил и смеялся
как де ла Айе, повторяя даже правильный, но сухой французский
язык тайного иезуита. Воспитание юношества было страстью де ла
Айе. После еды Казанова попросил господ Брагадино, Барбаро и
Дандоло уделить ему два часа и выслушать в укромной комнате. Он
влюблен в Катарину Кампана и решил похитить ее, если они не
добьются, чтобы отец отдал ее в жены. Поэтому Брагадино должен
найти ему хорошее место и гарантировать десять тысяч дукатов
приданного.
Они с удовольствием были готовы выслушать все инструкции
Паралиса. Два часа подряд они составляли пирамиды. Господин
Брагадино был лично выбран оракулом в качестве свата и им же был
призван гарантировать приданное своими доходами. Отец Катарины
был в селе, ждали его возвращения. Когда Казанова пришел к
Кампане, ему сказали, что его нет, но мадам хочет говорить с ним.
Мать и дочь вошли с печальными лицами. Кампана сидит в долговой
тюрьме. Долги слишком велики, чтобы легко освободить его. Мать,
плача, показала письмо Кампаны — она не может оплатить даже его
личные расходы в тюрьме. Кампана написал Катарине, что о помощи
она должна просить Казанову. Казанова не мог ничего сделать.
Однако дал матери двадцать пять цехинов, которые в два или три
приема она должна отдать Кампане на его содержание.
Он рассказал о своих хлопотах по поводу Катарины. Мать
благодарила, но боялась, что муж выдаст Катарину только в
восемнадцать лет и лишь за торговца. Катарина сунула в руку
записку. Он должен в полночь безбоязненно прийти с ключом в
комнату Кампаны, там он найдет ее. Он был вне себя от радости.
Дома он побудил Брагадино тотчас написать отцу.
В полночь он был в объятиях Катарины. Когда она узнала, что
на следующий день придет письмо, по ней пробежала дрожь
нехорошего предчувствия. Они были вместе два часа, он обещал
прийти снова на следующую ночь. Позже он узнал, что письмо
Брагадино забеспокоило отца. Вскоре Казанова пожалел о своем
поспешном шаге. Катарина не смогла солгать, когда отец расспросил
ее. На следующий день старый Кампана пришел к Брагадино и провел
два часа с другом Казановы. Старик хотел на следующие четыре года
запереть дочь в монастырь. Если Казанова в это время сможет
получить солидную профессию, он может согласиться. Казанова был
сражен. Ночью он нашел маленькую дверь запертой. Расстроенный, он
вернулся домой. Он думал о похищении. Но все было слишком тяжело,
особенно то, что Кампана сидел в долговой тюрьме. Он не мог даже
переписываться со своей маленькой женой — ведь она была его

женой, как если бы их повенчал священник.
Он посетил госпожу Кампана и узнал, что она уехала в село —
не знали, когда она вернется. Это поразило его, как молнией. От
отчаянья он пошел в тюрьму к Кампане, тот ничего не знал,
Казанова ничего не объяснил ему и оставил два цехина.
Он со злостью упрекал себя. Он виноват в несчастье Катарины.
Он пишет, что был очень близок к тому, чтобы потерять аппетит.
Три его друга из-за жары на три месяца уехали в Падую. Он
одиноко сидел в палаццо. Чтобы рассеяться, он пошел играть, снова
сильно проигрался и должен был продать все ценные вещи, был
кругом в долгах, пришлось просить помощи у трех друзей, перед
которыми он опозорился.
Бреясь перед зеркалом, в двадцать восемь лет, в самое
счастливое время, в расцвете «величайшей любви», будучи женихом —
он серьезно думал о самоубийстве.
Так далеко завела его первая обывательская любовь. Он хотел
жениться и получить от тестя приданное, а от трех друзей —
должность. Жестокий отец ввел нас в театр женатого Казановы.
Слуга привел женщину с письмом. Он узнал печать, которую
подарил Катарине. Чтобы успокоиться, он попросил женщину
подождать, пока не добреется. До тех пор он не был в состоянии
читать. Катарина писала, что она пансионерка в монастыре Мурано,
очень хорошо себя чувствует и здорова, несмотря на волнение. Они
не могут видеться и она не может получать писем, но ему она
станет писать. Она не сомневается в верности своего любимого
супруга и сделает все, что он посоветует, она принадлежит ему
полностью. Мурано, 12 июня. (Гугитц думает, что все даты Казановы
вымышлены.)
Он почувствовал себя спасенным от смерти.
Женщина была одной из семи прислуживающих монахиням Мурано. В
свой день недели каждая ездила по надобностям в Венецию, она
всегда в среду. Через семь дней в тот же час она сможет принести
ответ на письмо, которое он сейчас напишет. Она была
неразговорчивой и ходила туда лишь за хлеб и плату, так как была
бедной вдовой с восьмилетним мальчиком и тремя красивыми
девочками, из которых старшей шестнадцать. На Мурано он может
увидеть ее семью, она живет рядом с церковью за садом. Девушка
очень ловко передала ей письмецо в присутствии трех монахинь.
Казанова хотел написать подруге лишь пару строк, но не имея
времени писать так коротко, написал четыре страницы. Ее письмо
спасло ему жизнь. Как могут они увидеться? В печати этого письма
она найдет цехин; он пошлет столько денег, сколько ей нужно. Она
обязательно должна писать каждую среду, никакое письмо не будет
для него слишком длинным. Не хочет ли она разорвать свои цепи? Он
весь принадлежит ей. Ей надо сделать так, чтобы все монахини ее
полюбили, но никому не доверяться, сжигать его письма, часто
ходить на исповедь, но не выдавать себя, а писать ему про все
свои горести, которые еще более лягут ему на сердце, чем ее
радости.
Он дал женщине цехин и она даже всплакнула над такой большой
суммой. Она хотела бы получать каждый раз по цехину.
Казанова считал вполне возможным похитить Катарину. Гораздо
тяжелее казалось ему провести следующие семь дней. Только игра
могла его рассеять, но все светское общество было в Падуе. Он
поплыл в Фузине и во весь опор поскакал в Падую. В палаццо
Брагадино в Падуе они обедали с господином де ла Айе, который до
того два часа просидел запершись с Дандоло. Вечером Дандоло
подошел к постели Казановы. Казанова должен немедленно спросить
оракула о важном деле. Надо ли согласиться с предложением де ла
Айе? Оракул ответил: «Нет!»
Обескураженный Дандоло задал второй вопрос: почему гений
Паралис сказал нет? Казанова построил каббалистическую числовую
пирамиду. Казанова был против любого плана де ла Айе и ответ
гласил, что гений не хочет больше слышать об этом.
Сила иллюзий! Дандоло обрадованно вышел. Казанова совершенно
не знал, зачем он приходил. Но «иезуитский интриган» де ла Айе не
должен начинать чего-либо с тремя его друзьями без совета с ним;
ему следует понять, что влияние Казановы сильнее, чем его.
Казанова надел маску, пошел в оперу и за игрой в фараон проиграл
все деньги. Утром пришел де ла Айе и сладко спросил, почему он
противится его планам.
«Что за планы?»
Дандоло наверное сказал ему.
«Возможно, но как секрет!»
Тогда де ла Айе рассказал, он узнал, что госпожа Тьеполо,
которая сейчас стала вдовой, имеет желание сделаться госпожой
Дандоло, причем господин Дандоло десять лет подряд, когда еще был
жив муж, сильно ухаживал за ней. Он думает, что и господин
Дандоло желает этого. Вчера Дандоло хотел вынести окончательное
решение и внезапно сказал нет, ссылаясь на Казанову.
Казанова, как он объясняет, боялся, что при горячем
темперамента господина Дандоло в браке с такой дамой, как вдова
Тьеполо, жизнь Дандоло сократится. Де ла Айе сказал определенно,
что он не женился из таких же опасений и поэтому поддерживает
целибат; кроме того Казанова боялся потерять большую часть своего
кредита, когда эта женщина заполучит его друга. «Пока я буду жить
с тремя друзьями, у них не будет других жен, кроме меня.» (Не
этот смелый образ сделал его любимчиком трех старых патрициев?)
С этого времени по мнению Казановы де ла Айе стал его тайным
врагом и весьма способствовал, чтобы два года спустя не открытыми
обвинениями, а темными намеками среди благочестивых людей
привести его под Свинцовые Крыши. На этом месте Казанова впадает
в настоящую ярость. Читатель может не читать дальше воспоминания,
если он уважает такое отродье!
О женитьбе Дандоло больше не было и речи. Дандоло и далее
ежедневно ходил к своей прекрасной вдове.
После де ла Айе к Казанове пришел молодой миланец, с которым
они познакомились в Реджио, дон Антонио Кроче, большой игрок и
отъявленный корректор фортуны. Он наблюдал за проигрышами
Казановы и предложил пополам с ним устроить фараон-банк в доме
Кроче; там будут семь-восемь поклонников его жены, очень богатые
иностранцы. Казанова должен вложить в банк триста цехинов и стать
крупье. У Кроче тоже есть триста цехинов, но они не потребуются,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я понимаю, о чем они думали. Пари-Дюверне пригласил его на
следующий день на обед в сельский домик, где предложил ему этот
проект.
Казанова пошел прогуляться в Тюильри, чтобы обдумать свое
причудливое счастье. Они нуждаются в двадцати миллионах, он
говорит, что может сотворить им сто, без малейшего понятия как
это сделать, и знаменитый делец приглашает его на обед, чтобы
убедить в том, что уже знает проект Казановы. «Это отвечало моему
способу действовать и чувствовать».
К сожалению он совсем не знал жаргон финансистов; часто уже
по жаргону можно усвоить технику или науку.
Пари-Дюверне представил ему семь-восемь господ как друзей
Берниса и де Бургоня. Казанова весь вечер многозначительно
молчал.
После десерта Пари-Дюверне провел его в соседнюю комнату, где
представил управляющего делами короля Сицилии, господина
Кальзабиги из Ливорно, при этом любезно сказал: «Господин
Казанова, это и есть ваш проект!», и вручил ему папку ин фолио.
Казанова прочел заголовок: «Лотерея из девяносто чисел,
выигрыши в ежемесячных тиражах, который может упасть лишь на пять
чисел» и тд.
Он сказал с величайшим спокойствием: «Да, я вижу, что это мой
проект».
«Вас опередили, он принадлежит господину Кальзабиги.»
«Почему вы не согласились?»
«Из-за возможных сильных потерь!»
Казанова возразил и провел дискуссию с наглостью шарлатана, с
основательным опытом профессионального игрока и с настоящими
математическими познаниями. Пари-Дюверне предложил ему защищать
план лотереи на совете министров против всех моральных
возражений. Казанова тотчас заявил, что готов.
Три дня спустя его разыскал Кальзабиги, предложил долю в
лотерее и пригласил на ужин. У дверей Казанова получил записку от
Берниса, тот хотел послезавтра в Версале представить его маркизе
де Помпадур, где он также познакомится с господином де Булонь.
Казанова показал записку господину Кальзабиги, который с
такими связями легко может устроить лотерею. Он и его брат
Раниери напрасно пытались устроить это в течении двух лет.
Раниери показал Казанове кучу письменных расчетов всех проблем
лотереи и торопил его связать себя с ними.
Казанова имел большую охоту к этому; однако он не мог бы
справиться с такими трудностями без братьев, он мог лишь создать
впечатление, что его долго упрашивали.
На ужин он пошел к Сильвии и был сильно расстроен, несмотря
на ежедневно растущую влюбленность в юную Белетти, на золотые
перспективы вместо грязных костей или заляпанных карт искусными
пальцами проделать целую королевскую государственную лотерею.
В Версале господин де Булонь обещал, что декрет о лотерее
должен вскоре появиться, и обещал выпросить для него другие
финансовые поблажки.
В полдень Бернис в небольших апартаментах представил его
госпоже Помпадур и принцу Субизу. Они сказали, что их очень
интересует история побега. Господа «там, наверху» выглядели очень
напуганными. Они надеются, что он поселится в Париже надолго.
«Это было моим величайшим желанием, мадам, но я нуждаюсь в
протекции, и знаю, что таковая представляется лишь таланту, это
придает мне мужество».
«Я, напротив, думаю,что вы можете надеяться на все, потому
что у вас хорошие друзья. Я с удовольствием воспользуюсь случаем
быть вам полезной.»
Дома он нашел письмо от господина Дюверне, он может на
следующий день в одиннадцать часов прийти в Эколе Милитер. Уже в
девять часов Кальзабиги прислал большой лист с полным исчислением
лотереи. Эти подробные исчисления вероятностей были для Казановы
счастливым попаданием. Он пошел в Эколе Милитер, где тотчас по
его появлении началась конференция. Председательствовать
попросили д’Аламбера собственной персоной, как великого
математика. Шарль Самаран утверждает, что и Дидро написал
проспект для этой лотереи.
Конференция продолжалась три часа. Вначале полчаса говорил
Казанова. Потом все остальное время он с легкостью опровергал все
возражения. Восемь дней спустя появился декрет.
Ему дали шесть лотерейных бюро с годовым содержанием в четыре
тысячи франков, выделяемых из дохода лотереи. Эти суммы
соответствовали налогу с капитала в сто тысяч франков, которые он
мог выплатить лишь отказавшись от своих бюро. Казанова тотчас
продал пять бюро по две тысячи франков. Шестое он весьма роскошно
обставил молодому итальянцу.
Назначили день первого тиража и объявили, что выигрыш будет
выплачен через восемь дней в главном бюро. Так как Казанова хотел
привлечь людей в собственное бюро, он объявил, что двадцать
четыре часа после тиража будет возвращать деньги за невыигрышные
билеты. Это дало ему массу клиентов и умножило его доходы; тогда
он получал шесть процентов с выручки. Его первая выручка
составила сорок тысяч франков. Через час после тиража выяснилось,
что он должен получить семнадцать-восемнадцать тысяч франков
комиссионных. Общая выручка составила два миллиона, власти
получили шестьсот тысяч франков. Лотерея завоевала добрую славу.
Кальзабиги сказал, что Казанова достоин первой ренты в сто тысяч
франков. При втором тираже Казанове пришлось занять денег для
выплаты, так как именно у него кто-то вытянул главный выигрыш.
Казанова всегда носил лотерейные билеты в карманах, которыми
подкупал знакомых в больших домах и в театральных фойе. Другие
получатели доходов с лотереи не входили в хорошее общество и не
ездили, как он, в богатых каретах, что является преимуществом в
больших городах, где каждого ценят по производимому блеску. Его
роскошь открывала повсюду все входы и давала кредит. В актах

комитета Эколе Милитер его имя не упомянуто, но Шарль Самаран
подтверждает, что Казанова был одним из устроителей лотереи.
С 15 сентября 1758 года и в течении 1759 года многочисленные
судебные документы характеризуют Казанову как «Директора бюро
лотереи королевской Военной Школы». Однажды упомянуто его бюро на
улице Сан-Мартен; в мемуарах он называет ее улицей Сен-Дени —
ошибка Казановы или актов.
Казанова едва ли не месяц пробыл в Париже, как его брат
Франческо вернулся из Дрездена, где в знаменитой галерее он
четыре года копировал батальные полотна голландцев, особенно
Филипа Вовермана.
На этот раз Франческо имел в Париже потрясающий успех. Фовар,
который жил в одном доме с Балетти, писал по поводу салона 1761
года, что Франческо блистал в нем метеором.
Дидро писал: «Воистину, у этого человека много огня, много
отваги, великолепный цвет… этот Казанова… — великий
художник!»
Королевская академия, отклонившая его 22 августа 1761 года,
купила одно из батальных полотен и приняла его в члены 28 мая
1763 года. В тридцать шесть лет это была слава. И за последующие
двадцать шесть лет Франческо заработал миллионы!
Джакомо побывал с братом у всех друзей и покровителей.
Внезапно Франческо влюбился в Камиллу Веронезе и женился бы на
ней, если бы она была ему верна. Ей назло он женился на
фигурантке с безупречной репутацией из балета Итальянской комедии
Мари Жанне Жоливе, которая от своего любовника, управляющего
церковным имуществом, получила прекрасное приданное и
впоследствии через него же — множество покупателей картин своего
мужа. Брак оказался несчастливым. Джакомо писал о любимом брате:
«Небо отказало ему в способности служить ей мужем, а она имела
несчастье любить его, несчастье, говорю я: потому что она была
верна».
Через два года после ее смерти «художник короля» женился на
Жанне-Катарине Деламо, двадцатишестилетней женщине с двумя детьми
и очень большим приданным от графа Монбари, ее любовника в
течении восьми лет, который вскоре стал военным министром и
устроил супругу бывшей метрессы квартиру свободного художника в
Лувре. Но и этот брак оказался несчастливым. Об этом Дидро писал
некоторым критикам, что было опубликовано впервые после его
смерти.
Франческо во многих отношениях напоминал старшего брата, у
него тоже был талант, ведь все семейство было настоящей семьей
художников; их третий брат, Джованни, художник и директор
академии в Дрездене, учитель Иоханна Иохима Винкельмана и
Анжелики Кауфман, также обладал достаточным талантом, о
многообразных талантах матери лучше помолчим.
Однако, Франческо, как и Джакомо, любил отборную роскошь, он
был до бешенства расточителен, он жил как большой господин, как и
Джакомо с готовностью подписывая множество векселей и попадая в
руки зачастую тех же ростовщиков, что и брат. Хотя за картины и
картоны, которые он готовил для ковровой мануфактуры в Бовэ, он
получал наивысшие цены, его долги и затруднения все
увеличивались, пока Джакомо во время своей последней напрасной
попытки утвердиться в Париже, как говориться, похитил брата у
жены и кредиторов. Он занялся тогда конверсией долгов брата с
большим усердием и ходил к финансистам, герцогам и другим
миллионерам, чтобы пристроить картины брата.
К этому времени Франческо имел международный успех. В 1767
году в лондонском «Свободном обществе художников» он произвел
сенсацию «Ганнибалом в Альпах». Позднее императрица Екатерина II
заказала ему написать победу русских над турками для дворца в
Петербурге. Принц Астурин тоже покупал его картины.
В 1783 году Франческо поселился в Вене, где нашел протектора
в Каунице, в компанию которого он входил и от которого получал
много денег не только как художник, но и как maitze de plaisir
(распорядитель развлечений).
Франческо жил в Кайзергартене на Видене, содержал трех
лошадей, шесть колясок и мадам Пьяццу. После смерти Кауница
кредиторы Франческо в 1803 году устроили ему конкурс. Но еще до
его открытия он умер в своем поместье в Модлинге 8 июля 1803
года. Его многочисленные полотна — битвы, лошади, ландшафты,
портреты и жанровые сцены — все еще находятся в частных собраниях
и музеях в Дюльвихе, Бордо, Лине, Париже, Руа, Ленинграде и Вене.
В марте 1787 красивый молодой человек принес ящик со всеми
манускриптами Казановы, который он когда-то получил от госпожи
Манцони, вместе с ее рекомендательным письмом. Это был
двадцатитрехлетний граф Эдоардо Тиретта из Тревизо, где во время
карнавала растратил порученную ему ссудную кассу и должен был
бежать. У него было лишь два луидора, одежда на теле, железная
воля, с которой он был уверен, что далее будет вести жизнь
порядочного человека, и никаких талантов, кроме того, что немного
играл на флейте.
Казанова обещал помочь вступить ему на правый (то есть
плохой?) путь и отдал ему свой черный костюм.
Некий аббат де ла Коста, который соблазнив одну девушку
женился на другой и снял сутану священника, чтобы стать агентом
финансового вельможи Ла Понелипьера, привел Тиретту и Казанову,
который напрасно хотел продать ему в кредит лотерейные билеты, к
худой привлекательной даме около сорока лет с многочисленными
девичьими ужимками, угольно черными глазами и белой кожей,
которая звалась госпожой Ламбертини и была «вдовой племянника
папы».
Казанова быстро выяснил, что она не вдова, не племянница папы,
известна полиции и обладает страшной привлекательностью
авантюристки для крупных вельмож, богатых англичан и сыновей
президентов счетных палат.
Граф Тиретта, однако, сразу же остался на ночь; она
пригласила его жить с нею. Так как юноша хотел поступить, как
посоветует его друг Казанова, она пригласила обоих господ на
ужин, приняла их радостно и называла Тиретту своим любимым
«графом Sixfois» (шестикратным), в знак признательности его
ночных достижений.
После ужина пришла толстая графиня Монмартель с цветущей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

общества, жил за счет Казановы, относя все скандалы на счет
доброй репутации Казановы. А за всем этим стояла Рено, которая
любила игру и была ненасытной вакханкой за столом и в постели,
чего Казанова был не в силах выполнить ни умственно, ни
физически. В постели он прогонял ее, когда был изнурен. Но в доме
он все оставлял ей, хотя все видел, все знал, обо всем
догадывался, о том и об этом, вы понимаете.
Мюнхен стал для него адом. Кроме того, он целый месяц ничего
не слышал о госпоже д’Урфе, так что уже считал, что она умерла,
или хуже, что снова пришла в сознание. Равным образом беспокойным
делало его неприбытие Косты и отсутствие вестей о нем. Болезнь,
становившаяся все злее, помешала Казанове на пути в Париж. В то
время он чувствовал себя таким вялым и слабым, свою волю столь
подорванной, а свои моральные и духовные силы столь истощенными,
что считал старость уже близкой и обессиливающей его. Так сильны
были предрассудки столетию, что этот брызжущий жизнью атлет в
тридцать семь лет уже говорил о старости. Но конечно, атлеты
быстрее замечают упадок своих наивысших достижений.
Никогда ранее ни одна женщина не делала из великого Казановы
несчастного паяца как эта хитрая, бывалая и удачливая кокотка
Катерина Рено.
В конце концов Казанова, собрав остатки своей старой
решительности, оторвался от этой женщины, отравившей его кровь и
его душу. Даже вдова курфюрста Саксонии упрекала его, что он
разрушает себя и свою репутацию. Казанова освободился, оставил
Рено с Дезармуазом в Мюнхене и уехал с Ледюком в Аугсбург, где
его ждали квартира и врач.
В Аугсбурге он наконец узнал о постыдном предательстве Косты.
Предательства учащались как и банкротства Казановы. Коста убежал
и бесследно исчез вместе с алмазами, часами, табакерками, бельем
и вышитой одеждой, с сундуком и сотней луи дорожных денег.
(Четверть века спустя Казанова встретил Косту в Венеции в роли
камердинера графа Хардегга и хотел довести его до виселицы, но
был тронут слезами Косты. Тогда он узнал, что Коста поехал в Рим,
увлекаемый игроком в бириби, из-за него все проиграл, женился на
дочери Момоло, сделал ее беременной и через год бросил.)
К счастью госпожа д’Урфе через несколько дней после
исчезновения Косты раздобыла пятьдесят тысяч франков, которые
переслала векселем Казанове в Аугсбург. Он уже впадал в нужду.
В это время он открыл также, что его любимый, веселый, всегда
услужливый до самопожертвования слуга Ледюк обворовывает его. Он
простил бы его, если б не простоватый образ действия Ледюка не
вынудил его вывести дело на всеобщее обозрение, иначе сам
Казанова выглядел бы вором. Только проницательность позволила ему
уличить Ледюка. Тем не менее он держал его до начала следующего
года, пока не вернулся в Париж.
Едва выздоровев, Казанова забыл все несчастья. Он забыл
мрачные предчувствия старости и бедности. Он заново начал прежнюю
расточительную, разгульную жизнь. Как и ранее, он воспользовался
своей влюбленностью в двух девушек, чтобы обоих равно привести к
падению, в то время как каждую по отдельности он наверное не
заполучил бы; на этот раз это были его молодая, красивая кухарка
Анна Мидель и дочь его домашней хозяйки Гертруда, которая тотчас
забеременела.
Однако вечера он проводил в приличном обществе графа Макса
фон Ламберга и его милой второй жены. Ламберг был главным
гофмаршалом князя-епископа Аугсбурга; его мать была сестрой друга
Казановы маркиза де Прие. Родившийся в 1729 году в Брюнне,
Ламберг учился, путешествовал по Европе и Северной Африке, жил в
Париже, Аугсбурге, в поместье и в Брюнне, и умер в 1792 году по
вине своего врача, который, как сообщает Казанова, «болезнь, не
имевшую никакого отношения к Венере, лечил ртутью».
Ламберг и Казанова познакомились в Париже в 1757 году,
оставались друзьями до самой смерти и переписывались тридцать два
года. После смерти Ламберга у Казановы остались четыреста
шестьдесят его писем; в Дуксе найдено только сто семьдесят два,
которые в 1935 году были изданы Густавом Гугитцем, за исключением
некоторых, показавшихся ему слишком скабрезными (издательство
Берния, Вена-Лейпциг-Ольтен). Это занимательные, остроумные
письма, полные пестрой материи столетия, дворцовыми сплетнями,
учеными пересудами, античной и современной литературой. Оба друга
хвалят один другого в своих сочинениях: Казанова в
«Confutazione», 1769, а Ламберг в книге «Воспоминания
космополита», 1771.
Среди своих южнонемецких товарищей по сословию Ламберг был
почти единственным последователем современной французской
философии. Его корреспондентами были Вольтер, д’Аламбер,
Ламеттри, Юм, Альгаротти, Альбрехт фон Халлер, Калиостро и
Сен-Жермен. Он был членом многих академий, изобретал машины и
скоропись, любил физику, натуральную историю, химию и математику,
всегда собирал вокруг себя мастеров и художников, которых богато
вознаграждал, и занимался благотворительностью вплоть до
расточительства. Он опубликовал множество диковинных и остроумных
сочинений, среди них несколько на немецком языке.
Казанова был горд продолжительной, интимной, по настоящему
нежной дружбой с графом Ламбергом, который в свою очередь ценил
его как большую, интересную фигуру. Смешно, учитывая
предубеждения Казановы перед немецкой литературой, что оба самых
значительных и самых нежных друга Казановы, которых и он ценил в
наивысшей степени, были немецкими литераторами. Князь Шарль де
Линь и граф Мориц фон Ламберг. Конечно, все три друга, два немца
и итальянец, были писателями французскими. Все трое транжирили
деньги, остроумие и любовь. Человек, имеющий таких друзей, не мог
быть обычным человеком, хотя его друзьями были также мошенники н
негодяи (Ruffiane).
Ламберг тоже был вольным каменщиком; письма его и Казановы
иногда намекают на их братство по ложе. Ламберг равным образом

написал мемуары, которые еще не опубликованы. Он принадлежал к
тем друзьям Казановы, которые побуждали его писать свои
воспоминания и постоянно принимали участие в продвижении
сочинения. В переписке Казановы с другом Ламберга Опицем
постоянно идет речь о Ламберге. (Джакомо Казанова, «Переписка с
Й.Ф.Опицем», изд. Курт Вольф, Лейпциг, 1913). Казанова пишет:
«… кроме наших кошельков, которые мы часто открывали на пари,
мы обменивались нашими знаниями… мы постоянно нуждаемся друг в
друге… мы совершили почти одинаковые путешествия, оба испытали
жестокие несчастья, у нас один возраст и одинаковый опыт, и мы
помогаем друг другу нашими добрыми воспоминаниями, чтобы
поддержать нас в наших сочинениях… наши письма кишат цитатами и
один питается молоком другого…»
Как-то утром Казанова получает вызов к бургомистру, который
спрашивает его по-латыни (так как Казанова не говорил
по-немецки), почему он носит фальшивое имя. Имя Сенгальт
принадлежит ему, возразил Казанова. Алфавит — это всеобщая
собственность. Он взял оттуда восемь букв и так их составил, что
получилось имя Сенгальт. Так как никто не носит этого имени,
никто не может о нем спорить. Ни одно имя не дается навечно. Без
малейшего злоупотребления его имя столь подлинно, что банкир
Карли выплатил по нему пятьдесят тысяч гульденов. Бургомистр
засмеялся и удовлетворился этим.
Вскоре Казанова уехал в Париж. Он въехал туда 31 декабря 1761
года и оставил Ледюка стоять посреди улицы Сен-Антуан, не дав ему
даже свидетельства, хотя Ледюк оказывал ему верную службу в
Штутгарте, Солотурне, Неаполе, Флоренции и Турине.
Госпожа д’Урфе приготовила ему роскошное жилище на улице
дю-Бак. Он едва покинул ее. Для ее возрождения вместе с обменом
душ Казанова должен с помощью тайной процедуры розенкрейцеров
оплодотворить девственницу, дочь адепта, которая родит ребенка.
Госпожа д’Урфе должна сразу после рождения взять ребенка себе в
постель и держать там семь дней, а потом умереть, прижавшись ртом
ко рту младенца, отчего он получит ее интеллигентную душу, а на
третьем году — ее память. Казанова должен воспитать его и
посвятить в Великую Науку. Госпожа д’Урфе должна сделать этого
ребенка в завещании наследником всего состояния, а Казанову — его
опекуном до тринадцатилетнего возраста. Он выбрал мошенницу,
Кортичелли. Она и оказалась мошенницей. Богато нагруженный
подарками и кредитным письмом д’Урфе, он ждал Кортичелли в Метце,
любил там восемнадцатилетнюю оперную певицу Ратон, которая
публично потребовала за свою девственность двадцать пять
луидоров, и Кортичелли, которая было больше, красивее и нравилась
больше.
В замке Понт-Карре, принадлежавшем д’Урфе, маркиза привела в
постель Казановы нагую девственницу, «последний побег семейства
Ласкарис из Константинополя» (Ласкарис был алхимиком, искателем
золота около 1700 года), и как зрительница присутствовала при
сотворении ребенка. Однако оракул Казановы через месяц объявил,
что операция не удалась, потому что маленький Аранда, сын Терезы
Имер, подсматривал из-за ширмы. Необходимо повторить операцию вне
Франции. Аранда был отослан в Лион (Казанова вместе с Кортичелли
дважды сопровождал ребенка).
Казанова с маркизой д’Урфе, с Кортичелли, ее матерью, с
горничной и слугами в больших ливреях поехал в Аахен, где
шаловливая Кортичелли, будто бы племянница маркизы, танцевала на
аристократическом балу как балерина; она получила от маркизы
украшений на сумму в шестьдесят тысяч франков, которые к
негодования Кортичелли Казанова у нее, конечно, забрал. Казанова
играл на них и проиграл. В противоположность Йозефу Ле Грасу,
считавшему, что страсть к игре у Казановы сильнее, чем
сексуальный порыв, Норберт Мулен считает (и я склоняюсь к его
мнению), что Казанова не был настоящим игроком, каких описывает
Достоевский. Подлинные игроки — это мазохисты. Как настоящие
пьяницы, они более или менее сознательно желают гибели или
проигрыша, которыми болезненно наслаждаются.
Казанова был игроком наивным, который просто хотел выиграть
из жадности, как он временами говорит, так как он был мотом, но
мотовство не перекрывалось игорными доходами.
Из-за постоянных эротических побед и из-за связанного с ними
беспрестанного ощущения счастья и веры в свою стойкую удачу он
думал, что должен побеждать везде и всегда. Каждый проигрыш
поражал его мучительно, как и каждое эротическое поражение.
Когда в полнолуние между Казановой и Кортичелли должны были
состояться новые магические акты творения, у малышки будто бы
начались судороги. Она сказала, что они будут продолжаться до тех
пор, пока он не вернет украшения. Однако он проиграл так много,
что заложил их за тысячу луи. Кортичелли пригрозила открыть все
надувательство маркизе. Оракул Казановы тотчас объявил д’Урфе,
что графиня Ласкарис забеременела гномом от черного демона и что
надо найти новую девственницу. Тем временем Казанова стал
пайщиком английского профессионального игрока Мартина и сделал
такой хороший гешефт, что выкупил украшения. Кортичелли все
открыла маркизе, которая однако знала от Казановы, что та
безумна. Из послания от луны или от Селениса — лунного бога, для
которого Казанова и д’Урфе вместе нагими взобрались в ванну во
время захода луны, и которое они нашли на дне ванны, они узнали,
что возрождение перенесено на следующий Новый год в Марсель, где
надо ждать прибытия Квирилинта, и что Ласкарис должна быть
отослана домой.
В Бад-Зульцбахе Казанова встретил красивую горожанку госпожу
Зальцман, родственницу друга Гете нотариуса Зальцмана. Ее
обожатель, ревнивый офицер д’Этранже после партии в пикет вызвал
Казанову на новую партию; Казанова отказался, так как играл
только из удовольствия, а д’Этранже — чтобы выиграть, а когда
выигрывал, тотчас вставал. Поэтому они договорились о партии в
карты на наличные деньги; кто первый встанет, должен уплатить
другому пятьдесят луи. Они начали в три часа, в девять вечера
д’Этранже решил пойти на ужин. Казанова не возражал, если он
получит пятьдесят луи. Д’Этранже засмеялся. Зрители пошли
ужинать, вернулись и застали их в полночь.
В шесть утра пришли курортники пить воды источника и
поздравили обоих за выносливость. Казанова проигрывал около сотни

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Казанову, получившего отказы от графини Бонафеде, от маркизы Дж.,
от племянницы священника Анджелы, от куртизанки Джульетты, и
вероятно также от госпожи Вида и Барбары Далакуа.
К двадцати годам у него были лишь две настоящие возлюбленные:
шестнадцатилетняя Нанетта, восемнадцатилетняя Лукреция. Обе
покорились слишком быстро, если не сказать что сами соблазнили
его. На первой же девушке, захваченной им настойчивостью и
дерзостью, он сразу же хотел жениться и только обстоятельства
предотвратили это.
Он остановился в Анконе в лучшей гостинице, поругался с
хозяином, который в постный день не хотел подать ему мясо и
рассказал кастильскому поставщику испанской армии в Италии Санчо
Пико, с которым познакомился в гостинице, что он секретарь
кардинала Аквавивы, кем уже больше не был.
Многие критики утверждали, что он там не был, и что его
пребывание в Калабрии, Неаполе и Риме протекало по-другому. Все
даты были перепроверены и было найдено, что он не слишком ими
манипулировал. Следуя Густаву Гугитцу, Казанова возвратился в
Анкону не 25 февраля 1744 года, как написано в воспоминаниях, а в
начале 1745 года, когда уже шла война за австрийское наследство
между испанскими и австрийскими войсками в северной Италии. К
счастью в своем окружении Казанова встречал меньше скептиков, чем
в потомках.
«Вы любите музыку?», спросил Санчо Пико. «Рядом живет
примадонна.» Казанова последовал за ним, он любил примадонн.
За столом сидела пожилая женщина, две хихикающие девушки и
два картинно-красивых мальчика. Старший, кастрат, и был
«примадонной», ему было самое большее семнадцать лет. Как и во
всем церковном государстве, в Анконе певицы театра тоже ценились
за невыносимое побуждение к греху. Младший сын, Петронио,
выступал в качестве танцовщицы. Чечилия учила музыку, Марина
занималась танцами; Казанова, который из молодых женщин всегда
ценил и предпочитал самых молодых, давал им одиннадцать и
двенадцать лет.
Семейство происходило из Болоньи, жило своими талантами и
было по обычаю болонских комедиантов столь весело, что Казанова
был опьянен их яркой радостью. Кастрат Беллино сел к клавиру и
чарующе спел. Он был похож на Лукрецию и на маркизу Дж., у него
была красивая грудь, жгучие глаза и Казанова мог поклясться, что
Беллино — женщина в мужском платье.
Чтобы разрешить эту эротически смущающую загадку, Казанова
откладывал отбытие со дня на день, тратил цехины на детей и на
мать, страдавших от бедности и от злости театрального директора,
по просьбе Беллино взял Петронио слугой, приглашал семейство на
кофе, на обед, на кипрское вино и тем не менее находил у Беллино
холодный отклик. Он получил только поцелуй от Петронио, который
прикоснулся полуоткрытыми губами, но когда Казанова объяснил, что
это не в его вкусе, этот Гитон, этот профессиональный
сладострастник совершенно расстроился.
Джакомо всего лишь хотел безвредно провести время с
молоденькими девушками и распределял за столом кипрское вино и
поцелуи направо и налево Марине и Чечилии, и ко взаимному
удовольствию ощупывал их сверху донизу, при этом он ухватился за
кружевное жабо Беллино и открыл красивейшую грудь, как он говорит
«доказательство пола Беллино».
«Этот недостаток», возразил Беллино, «я разделяю с товарищами
по судьбе». Когда же Казанова запечатлел на этой груди поцелуй,
Беллино убежал.
Когда перед сном Казанова запирал дверь, пришла Чечилия, уже
наполовину раздетая. Не возьмет ли господин Беллино с собою в
Римини, где тот выступит в опере?
Только если он получит желанное объяснение!
Чечилия убежала и сразу вернулась. Беллино уже в постели, но
завтра утром он выполнит желание господина, если господин
отсрочит отъезд еще на двадцать четыре часа.
Только если Чечилия проведет с ним ночь!
«Вы любите меня?», восхищенно спросила девушка. Он очень ее
любит. Она побежала к матери, спросить разрешения, и вернулась
сияя от радости — мать считает его благородным человеком. Она
считает его щедрым. Чечилия поклялась, что девственница, мигом
заперла дверь и бросилась в его объятия. Она была милой, но он не
был влюблен. Утром он осчастливил мать, подарив Чечилии три
дублона.
Из-за этого днем дулась Марина. Ночью он спал с Чечилией.
Утром он уедет с Беллино. Ею пренебрегли.
«Ты хочешь денег?», смеясь спросил Казанова.
«Речь идет о любви», возразила она.
«Ты еще слишком мала.»
«Я сильнее Чечилии и еще не имела возлюбленного.» Он
наполовину пообещал. Радостная она побежала к матери за свежими
простынями на утро, чтобы в гостинице ничего не заметили.
Удивленный плодами театрального воспитания, он нашел свою шутку
весьма удавшейся.
На прогулке с Беллино они забрели в гавань и из любопытства
взошли на турецкое судно. Первой, кого они увидели на борту, была
греческая рабыня из лазарета. Она стояла рядом со старым
капитаном. Не подарив ей даже взгляда, он спросил капитана, что у
него на продажу, и капитан провел Казанову и Беллино в свою
каюту. Казанова сделал вид, что не находит ничего существенного,
и наконец попросил прекрасную жену капитана выбрать для него
что-нибудь. Турок засмеялся. Она что-то сказала по-турецки. Тогда
он вышел из каюты.
В следующее мгновение она бросилась на шею Казановы и
вскричала: «Вот он, миг счастья!» Он сразу принял подходящую позу
и в спешке сделал с ней то, что ее господин пять лет не делал.
Прежде чем он закончил, она услышала, что идет турок, со вздохом
освободилась и так искусно встала перед Казановой, что он смог

привести свою одежду в порядок, иначе это приключение стоило бы
ему многих денег или даже жизни. Несмотря на свое возбуждение, он
втайне смеялся над Беллино, который дрожал всеми членами от
неожиданности и смущения.
Позднее Беллино объяснил, что это невероятное представление
дало ему особое понимание характеров гречанки и Казановы.
Казанова же не объяснил ничего. Беллино должен был понять, что
любовный акт для Казановы значит мало.
Вечером Казанова ужинал с семейством, Чечилия и Беллино пели
неаполитанские песни. В полночь Казанова попросил Беллино
объясниться. Но Марина уже ждала под дверью. Она вошла боязливо,
думая что Казанова может быть не в духе, сомневаясь в ее
девственности. Казанова успокоил ее, дал ей утром три дублона и
пошел к своему банкиру. Ему нужны были деньги для Беллино, если
тот окажется женщиной. Вечером после ужина, после кипрского вина
и песен он предпринял новую атаку на Беллино и с отвращением
отдернул руку. Ему показалось, что он наткнулся на мужчину. Он
отослал его, утром он с ним уедет, Беллино больше нечего бояться.
Они отправились со слезами девушек и благословением матери,
которая с венком из роз в руках бормотала «Отче наш», повторяя:
«Dio provedera» (Помоги, Господь). Господь помог уже скоро.
Многие из тех, кто живет запрещенным промыслом, контрабандисты и
сводницы, обладают таким прекрасным доверием к богу. Уже у
Горация воры просят помощи у богов.
По дороге Казанова опять забыл все свои намерения и сказал
Беллино: «Признайся, что ты — женщина!» Он угрожал насилием.
Беллино расплакался и хотел выйти. Казанова растрогался. Но перед
Синигалией его опять разобрало. Сомнение грызло его. Беллино
избегал любой проверки; тогда Казанова захотел сделать кастрата
женщиной в постели или самому стать ему женщиной в
противоестественном разврате.
«Мои муки были невероятны», наивно говорит Казанова. Он
признается, что любовь и гнев приводят к фальшивой логике.
В Синигалии он остановился в лучшей гостинице и так как в
комнате была только одна постель, спросил «с очень спокойным
лицом», не хочет ли Беллино развести в соседней комнате огонь.
Когда Беллино мягко возразил, что хочет разделить постель с
Казановой, тот сдержал радость. Он твердо решил оставить кастрата
в неприкосновенности. Он узнает силу своей воли.
За столом Беллино сладострастно смеялся. Казанова нетерпеливо
встал. Беллино принес ночник, скромно разделся и лег в постель.
Когда Казанова улегся, Беллино прильнул к нему, поначалу
безмолвно. Их уста слились и Казанова был на вершине наслаждения,
которого никогда еще не испытывал. Влечениями Беллино говорила
чистая любовь. Новый пыл, море наслаждения. Казанова удвоил свое
счастье счастьем Беллино. Следуя своей арифметике, он находит
четыре пятых своего наслаждения в наслаждении, которое он
доставляет возлюбленной. Старость потому отвратительна, что еще
наслаждаясь сама, не может более доставлять наслаждение.
«Ты рад? Я была достаточно влюблена?», спрашивала Беллино. «Я
не ошибаюсь?», спрашивал Казанова. Какая неожиданность и какая
прелесть.
Беллино начала рассказывать: «Меня зовут Тереза.» У ее отца,
бедного чиновника в Болонье, жил знаменитый кастрат Салимбени,
который дебютировал в Милане в опере Хассе. Молодой и красивый,
он обучал двенадцатилетнюю Терезу. Целый год она аккомпанировала
ему на клавире и в постели. Уже целый год она была его
возлюбленной, когда ее отец умер, а Салимбени «плача» сообщил,
что должен ее покинуть. Она плакала. Салимбени решил отправить ее
в Римини в пансион учителя музыки, где уже жил мальчик по имени
Беллино в возрасте Терезы, которого изувечил его многодетный
больной отец, чтобы после смерти отца мальчик содержал других
детей своим певческим искусством. В Римини Салимбени узнал, что
мальчик Беллино днем раньше умер. Тогда Салимбени отдал Терезу
под видом кастрата в пансион матери Беллино, чтобы там она
выучилась петь и через четыре года под видом кастрата приехала в
Дрезден, где он будет выступать в королевской опере. Никто в
Болонье ее не знал. Братья и сестры Беллино помнили его только
маленьким. Мать ублаготворилась деньгами. Тереза надела одежду
мальчика, обещала ни в чьем присутствии не раздеваться и
назвалась именем Беллино. Когда развилась грудь, это приписали
увечью. С помощью маленькой штучки, которую дал Салимбени, она
создавала иллюзию, способную устоять перед поверхностным
ощупыванием. За год до того, как она узнала Казанову, Салимбени
умер, а их мать нашла в театре Анконы место для Беллино-певца и
для Петронио-танцора.
Тереза призналась, что покорялась Салимбени лишь из
благодарности, что Казанова первым превратил ее в женщину, что он
ее первый настоящий возлюбленный. Ради него она хотела бы снять
фальшивую одежду, сменить фальшивый пол, фальшивое имя, и
зарабатывать свой хлеб как певица. Она сыта преследованиями
мужчин, которые подозревают в ней женщину, и тех, которые ищут
удовлетворения с кастратом. Он должен спасти ее. Она хочет жить
благонравно и будет ему верна.
Казанова пролил слезу, смешавшуюся с ее слезами. Он обещал,
что никогда не покинет ее.
«Как ты могла допустить, чтобы я спал с твоими сестрами?»,
спросил он.
«Вспомни нашу бедность! И разве я не видела твое легкомыслие
с греческой рабыней? Ты ветреный, без чувства верности. Ты обижал
меня не сто ладов, любимый.»
Наконец, она сказала ему правду.
Он просил, чтобы в Венецию она приехала с ним в женском
костюме. Она была готова ко всему. После счастливой ночи он
смотрел на спящую женщину. Он решил жениться на Беллино.
Ее талант был золотым источником. Он не хотел жить на него.
Он устроил ей испытание. Едва она открыла глаза, он начал длинную
речь. Он хочет, чтобы она знала всю правду. Когда он истратит
деньги из кошелька, у него в этом мире не останется более ничего.
Его происхождение еще незначительнее, чем ее. У него нет никакого
таланта, никакого места, никаких шансов на деньги, нет родителей
или друзей, никаких прав на что-либо, никакого плана в жизни.
Короче, у него есть лишь здоровье и молодость, храбрость и ум,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

так как он сильный игрок. Один из поклонников жены, швед по имени
Гилленспетц, вероятно может проиграть двадцать тысяч цехинов.
Казанова очень хорошо определяет аморальность предложения
Кроче, он не знает лучшего оправдания, чем всемирно-исторический
аргумент: если не он это сделает, то кто-нибудь другой гораздо
злее ограбит любовника госпожи Кроче. Он не был моральным
ригористом, говорит он.
Антонио Кроче и Джакомо Казанова в течении многих лет
встречались во многих местах Европы. Казанова дважды влюблялся в
покинутых метресс Кроче. Шарль де Линь рассказывает во
«Фрагментах о Казанове» о многократных визитах Кроче к Казанове в
замок Дукс. «Их беседы, прежде всего из рассказы, повторялись до
тех пор, пока они не заметили, что это стало для меня вещью
комической. Этот авантюрист и есть тот самый Ла Круа или Кроче,
который часто упоминается в воспоминаниях Казановы.»
Из писем Терезы Казановы к своему дяде Джакомо следует, что в
конце восемнадцатого века Кроче приехал в Дрезден. В Дуксе нашли
два письма Кроче к Казанове из Дрездена, написанные в 1795 и 1796
годах. Кроче пишет в одном из них: «Ваша рукопись доставила мне
особенное удовольствие сладкими воспоминаниями наших старых
взаимоотношений, единственных воспоминаний, которые не могут
поблекнуть и за пятьдесят лет».
Нужда сделала его пайщиком щелкопера и Казанове, как он
говорит, надо было раздобыть еще триста цехинов.
Брагадино, который сам сидел на мели, нашел ростовщика,
ссудившего под поручительство Брагадино тысячу венецианских
дукатов под пять процентов ежемесячно.
В первый вечер Казанова выиграл свою часть — восемьсот
цехинов, на второй день швед Гилленспетц проиграл две тысячи
цехинов, английский еврей Мендекс тысячу цехинов, в воскресенье
банк выиграл четыре тысячи цехинов. В понедельник к началу игры
подошел ефрейтор полиции подеста, забрал Кроче и сказал, что игра
должна быть прекращена. Красавица упала в обморок, игроки
скрылись, Казанова тоже скрылся, успев увести половину золота со
стола. Кроче получил приказ покинуть Падую, он был сильно
опорочен, но все таки составил игорный банк в конкуренцию опере;
главными держателями банка были венецианские нобили.
Монтескье пишет в «Персидских письмах» (LVI): «…»
В отвратительную погоду Казанова поехал назад в Венецию,
чтобы поспеть к прибытию посланницы Катарины. По дороге он упал с
лошади, его лошадь захромала, он взобрался на лошадь курьера,
причем сначала ему пришлось выстрелить в воздух, потому что
курьер не хотел отдавать лошадь. В час ночи в Доло он взял новую
лошадь. К рассвету он прискакал в Фузине. Перевозчики
предупреждали о новой непогоде, но он взял лодку и насквозь
промокшим добрался домой. Пару минут спустя посланница из Мурано
принесла письмо на семи страницах и через два часа хотела зайти
за ответом.
Катарина писала, что после возвращения отца из палаццо
Брагадино она призналась, что видела Казанову четыре-пять раз в
комнате брата, там Казанова посватался к ней, она же отослала его
к родителям. Отец ответил, что она слишком молода, а у Казановы
нет профессии. Маленькую дверцу отец запер, а ее с
теткой-послушницей велел отвезти в монастырь, где она должна
оставаться до брака. Ее постель и одежду отослали в монастырь.
Надзирающие монахини под страхом папского отлучения, вечного
проклятия «и некоторых других мелочей» запретили ей получение
писем и прием посетителей, но дали книги, бумагу и чернила.
Катарина писала Казанове по ночам. Впрочем, самая красивая из
монахинь, богатая, щедрая, двадцати двух лет, дважды в неделю
дает ей уроки французского языка и очень влюблена в нее. Когда
они одни, она так нежно целует ее, что Казанова мог бы ревновать,
если бы монахиня не была женщиной. С похищением Катарина была
совершенно согласна, но вначале она должна лучше узнать все
возможности для этого в монастыре. Она просит его миниатюрный
портрет, тайно вставленный в кольцо. Ее мать выздоровела и каждый
день ездит на утреннюю мессу в монастырскую церковь. Мать будет
рада встретиться с ним и сделает все, что он хочет. Впрочем,
Катарина надеется, что через несколько месяцев ее положение
раскроется, так что дальнейшее пребывание в монастыре вызовет
скандал.
Казанова дал посланнице Лауре ответ, цехин и пакет с перьями,
бумагой, сургучом и огнивом.
Он снова не знал, что ему делать в Венеции целую неделю.
Постоянная скука, постоянное стремление развлекаться, желание
общества, вечная неспособность заняться самим собой, почти
невозможность просто работать, кружили его волчком. Приказ о
высылке Кроче его не касался и он вернулся в Падую. За четыре
вечера игры у Кроче он получил пять тысяч цехинов, оплатил все
долги, выкупил все ценности.
Он пошел в оперу и после первого балета в четырех частях
выиграл пятьсот цехинов. Полумертвый от усталости и голода, он
пошел в палаццо Брагадино, где пришедший в гости Бавуа выманил у
него пятьдесят цехинов, которые никогда не вернул.
Художник из Пьемонта сделал миниатюру Казановы и святой
Катерины, покровительницы К.К. (таким мнимо-окольным путем
Казанова намекает, что его невеста К.К. зовется Катариной).
Ювелир из Венеции сделал кольцо, на котором можно было видеть
только святую Катерину; нажатие кончиком иглы на почти незаметную
голубую точку на белом эмалевом ободке с помощью пружинки меняло
картинку на портрет Казановы.
В Венеции Казанова разыскал мать Катерины в церкви и
преклонил колени рядом с ней. Незаметно он дал ей кольцо и десять
цехинов для дочери. Он чувствовал сострадание к бедной матери:
дочь была в монастыре, сын — в тюрьме.
Через месяц после ареста Кампаны ювелир выставил его вексель
с подписью Казановы. Казанова заключил сделку.

Кроче содержал в Венеции большой дом и держал банк игры в
фараон. Вскоре его выслали, так как Сгомбро, венецианец
пятидесяти одного года из семейства Гритти, влюбился в Кроче, а
тот не был жесток. Друзьями супруги Сгомбро, знаменитой поэтессы
Корнелии Барбаро, были Баффо, Метастазио, Гольдони, Альгаротти и
английский посол Халдернесс. Кроме Кроче Сгомбро совратил обоих
своих молодых сыновей и заразил младшего, который пошел к
хирургам и признался, что не имел мужества отказать отцу в
послушании. Один из этих сыновей, Франческо, стал знаменитым
поэтом и переводчиком. Казанова хвалит красоту и стихи жены
Сгомбро.
После высылки Кроче Казанова стал крестным отцом его сына —
так пишет Казанова, на самом деле это была дочь.
В один из понедельников пришла Лаура, посланница из Мурано. У
Катарины сильное кровотечение после выкидыша, нужно много белья.
С Лаурой он купил постельное белье и двести салфеток, упаковал
все в один сверток и сопровождал ее до Мурано. В дороге он
написал Катарине, что останется в Мурано, пока она не будет вне
опасности. В своем жилище Лаура предоставила ему маленькую бедную
комнату с земляным полом. Это было все равно что запереть волка в
овчарне.
Лаура унесла столько белья, что шла согнувшись, и убитая
горем вернулась через час. Катарина потеряла много крови, она
лежит в постели бледная и изнуренная. Но улыбается: пока он
близко, она не умрет. Ему стало приятно. Так мало надо людям для
утешения. Позднее Лаура принесла почти не читаемую записку
Катарины. Если бы она могла увидеть его еще раз, то тихо бы
умерла.
Он жестоко упрекал себя, шесть часов метался в постели, не
ел, не спал, был полон отвращения к себе и отклонял всякую помощь
дочерей Лауры.
Утром Лаура сообщила: Катарина боится, что не переживет день.
Он написал ей, раздираемый раскаяньем.
Врач, который ничего не знал, прописал подкрепляющие средства
и покой. Лаура стала сиделкой Катарины. Казанова дал ей шесть
цехинов, а каждой дочери по одному, и улегся в одну из двух
убогих постелей. Вскоре обе младшие девушки без стеснения
разделись и улеглись в постель, стоявшую рядом. Как только
старшая уснула в соседней комнате, у нее появился любовник. В
этот раз Казанова не был «обуян демоном плоти» и оставил
девственниц спать невинными.
Поутру Катарине стало лучше. Он был как пьяный. Еще восемь
дней он оставался у Лауры и ушел только после повеления подруги.
В Венеции он жил целомудренно. Письма Катарины были его
радостью. Он всем сердцем желал увидеться с ней. Переодетый в
монахиню, он вместе с другими богомолками пошел в монастырь и
неожиданно встал в четырех шагах от Катарины, которая вздрогнув
уставилась на него. Он нашел, что она выросла и похорошела. Они
лишь обменялись взглядами. Он ушел последним.
Через три дня он получил от нее пылающее письмо. Она так
пламенно описывала наслаждение его видом, что он обещал каждый
праздник приходить на мессу в Мурано в капеллу монастыря святого
Джакомо ди Галициа (Казанова не называет монастыря, но его
топографические описания не оставляют сомнений).
Пять недель спустя Катарина написала, что от старейшей
монахини до самой юной пансионерки — все тронуты, когда он
приходит. Думают, что он скрывает большое горе. Он в самом деле
похудал, так как не был создан для жизни без возлюбленной. Со
скуки он играл и выигрывал. По совету Брагадино он снял казино и
вместе с партнером держал там банк фараона. Это «касини»
(напоминавшее парижские «petites maisons») находилось вблизи
площади святого Марка, в небольшом изолированном домике. Вначале
оно служило патрициям, желавшим уединения, потом было квартирой
приезжавших гостей, наконец — салоном тайного игрока. Даже
женщины владели казино. С 1704 года до конца республики
инквизиция вела войну против казино. Ни в одном городе, говорит
Дютен в своих мемуарах (1806), распутство не было столь
распространено и бесстыдно, как в Венеции.
Именно тогда, когда Казанова был в самом добродетельном
периоде жизни, когда он решил наконец жениться и целомудренно
ждал невесту, живущую в монастыре, случается то, что редко
происходит даже с Казановой: красивая, богатая, молодая женщина,
увидев его лишь издали, желает его, бросается ему на шею,
соблазняет его (вместе с невестой) и развращает обоих.
Когда в День Всех Святых 1753 года после мессы в Мурано он
хотел сойти в гондолу, то увидел, как одна женщина долго смотрела
на него и намеренно уронила рядом письмо. Он его поднял. Письмо
было без адреса. Он прочитал его в гондоле.
Монахиня, которая два с половиной месяца видит его в капелле
во все праздники, хочет познакомиться с ним. Брошюра, которую он
забыл в церкви, а она подняла, позволяет ей думать, что он
говорит по-французски, но он может ответить ей и по-итальянски,
ей нужен лишь точный ответ. Она укажет одну даму, которая его не
знает и будет сопровождать его в разговорную комнату, где он мог
бы увидеть эту монахиню; даме можно не представляться, если он
этого не желает. Но монахиня могла бы назвать ему казино в
Мурано, где в семь часов он мог бы найти ее одну и поужинать с
ней или же уйти через четверть часа, если у него другие дела. Или
он желает поужинать с ней в Венеции? Тогда она выйдет из гондолы
в маске на том месте, в тот день и час, который он укажет, только
он должен стоять на берегу один, в маске и с фонарем. Она
уверена, что он ответит и ожидает с нетерпением. Завтра он должен
дать ответ той же женщине за час до полудня в церкви Сан Канциано
у первого алтаря справа. Она никогда не решилась бы на этот
рискованный шаг, если бы не доверяла его благородному сердцу и
высокому духу.
Казанова в Дуксе переписал это письмо слово в слово. Оригинал
не найден. Он пошел в свою комнату, чтобы тотчас ответить. Тон
письма поразил его больше, чем содержание. Может, это подруга его
Катарины? Он ответил по-французски, он боялся мистификации,
поэтому отважился лишь прийти с неизвестной ему дамой в
разговорную комнату. У него есть деликатные причины, чтобы не
называть себя. Он дает честное слово хранить тайну. Он венецианец

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

семнадцатилетней племянницей Терезой де ла Мер. Пока остальные
играли в карты, Казанова с девушкой уселся в углу зала у камина и
рассказал ей историю графа Шестикратного во всех деталях и с
эксгибиционистским иллюстративным материалом и вскоре столь
интимно дал волю рукам с малышкой, о чьей невинности при этих
обстоятельствах он вовсе не хотел думать, что она вся покраснев
наконец стала уверять его, что чувствует к нему отвращение,
позволяя при этом пламенно целовать руки. Через месяц ее послали
в монастырь.
Тиретта перебрался к Ламбертини. Через несколько дней
Казанова получил в лотерейном бюро следующее письмо от девицы де
ла Мер:
«Моя тетка набожна, любит игру в карты, богата и
несправедлива. Так как я не хочу носить покров монахини, она
обещала меня богатому купцу из Дюнкерка, которого вы не знаете.
Если вы не презираете меня за то, что случилось между нами, я
предлагаю вам свое сердце и руку и семьдесят пять тысяч франков,
вместе с такой же суммой после смерти тети. Отвечайте мне в
воскресенье через госпожу Ламбертини. У вас будет четыре дня на
раздумье. Что касается меня, не знаю, люблю ли я вас; знаю,
однако, что по собственной воле предпочитаю вас другому мужчине.
Если мое предложение вам не нравится, я прошу вас избегать тех
мест, где мы можем встретиться. Вы должны понять, что я могу
стать счастливой, либо забыв вас, либо став вашей супругой. Будте
счастливы. Я уверена, что увижу вас в воскресенье».
Письмо красивой и, очевидно, умной девушки взволновало его.
Он каялся, что почти соблазнил ее, и думал, что станет причиной
смерти, отвергнув ее. И приданное тоже было видным. Но он
вздрагивал от одной мысли о браке. Он не смог прийти к решению,
поэтому пошел к госпоже Ламбертини. Набожная племянница папы была
еще на мессе. Тиретта играл на флейте. Бравый юноша вернул ему
деньги за черный костюм, но предупредил, что не выдержит здесь
долго, так как с отвращением относится к настоящему занятию
Ламбертини — заядлому шулерству.
После ужина пришла толстая тетка с Терезой де ла Мер, которая
при виде Казановы покраснела от удовольствия. Она была так
хороша, что он отбросил свои колебания. Тетушка рассказала, что
купец из Дюнкерка приедет в конце следующего месяца. Казанова
пригласил дам посмотреть из окна казнь покушавшегося на короля
Дамьена на площади де Грев. Когда сели играть партию в пике, он
устроился с Терезой у камина и сказал, что она будет его женой,
но вначале ему надо обставить дом, она должна спокойно дать
отставку купцу, он избавит ее от несчастья. Она объяснилась ему в
любви, при этом он чувствовал себя неудобно.
Рано утром 28 марта он заехал за дамами к Ламбертини. Три
дамы тесно стали одна к другой у окна на площадь де Грев и
опираясь на руки наклонились наружу, чтобы господам стоявшим
позади не загораживать вид. Четыре часа они смотрели на зрелище.
Казанова пришлось отвернуться и лишь ушами воспринимать крики
Дамьена, от которого скоро осталась лишь половина тела.
Ламбертини и толстая тетушка не отрывали взгляда. Однако Казанова
обнаружил, что всю экзекуцию Тиретта особым образом обходился с
тетушкой. Чтобы не наступить на что, он приподнял ее юбку; без
сомнения это было учтиво, он лишь поднял свою учтивость чересчур
высоко. Два часа подряд Казанова восхищался столь сильному
аппетиту Тиретты, его дерзостью и более всего прекрасному
безразличию набожной тетушки. На прощание необычно разгоряченная
тетушка пригласила Казанову посетить ее и совсем не поблагодарила
Тиретту.
Казанова повел Тиретту в знаменитый ресторан Лондель. «Тебе
не оказали уважения!», — сказал он.
«Дамы не всегда оказывают уважение, мой друг, ну и что? Разве
я не могу рассчитывать на полное взаимопонимание после четырех
актов проведенных без малейшего сопротивления? А она не захотела
даже говорить об этом».
«Ты не знаешь набожных, особенно если они безобразны. Не
представляешь, сколько сладострастия они извлекают из подобных
обстоятельств».
Тиретта рассказал, что после драки Ламбертини с одураченным
игроком, он решил покинуть его на следующий день. Казанова
комментирует: «у Тиретты благородная душа».
Казанова рассказал благочестивой графине Монмартель, что
Тиретта снова живет с ним. Она потребовала удовлетворения,
особенно за то что у окна на площадь де Грев он занял не ту
позицию. Он обещал оплатить долги ее справедливого негодования,
но при этом выговорил себе, что может тихо подождать в соседней
комнате, пока друг не вернется к жизни. Они полностью поняли друг
друга.
После оперы друзья отправились к оскорбленной добродетели.
Казанова оправдался быстро. В соседней комнате он нашел
племянницу, которой во всех деталях и со многими жестами
рассказывал приключение Тиретты, пока целовал ее. Так как
Казанова был голоден, она накрыла маленький стол на двоих с
рокфором, ветчиной и двумя бокалами Шамбертена. Через два с
половиной часа он попросил у нее одеяло, чтобы заснуть на канапе,
но вначале хотел посмотреть ее постель. Она показала ему свою
комнату. Он сказал, что она чересчур мала. Чтобы показать, как ей
уютно, она прилегла. Восхищенно он попросил ее остаться лежать,
чтобы дать посмотреть на себя. Нежно гладил он ее груди, она
расшнуровалась… «кто же тогда сдержит желание?»
«Мой друг», сказала она, «я не могу защищаться, но ведь потом
вы не будете меня любить».
«Всю свою жизнь!» обещал он торопливо и ласкал прекрасные
груди, она раскрыла объятия, добившись обещания, что он будет ее
беречь… «и кто бы возразил?». Через час влюбленной возни,
которая лишь разгорячила неопытную девушку, он понял, что впадет
в отчаянье, когда должен будет ее покинуть и вздохнул, огонь в

камине погас, она пригласила согреться в ее постели и встала,
нагая и влекущая, чтобы разжечь огонь. Он встал за нею, обнял ее,
они повторили каждую ласку…. они любили друг друга до утра.
Потом она ускользнула в свою комнату.
В полдень вошла толстая графиня в кокетливом неглиже.
«Добрый день, мадам! Ну как мой друг?»
«Он теперь мой друг. Он переселился ко мне. Я вам бесконечно
благодарна. Если бы вы знали, как этот молодой человек любит
меня! Я дам ему годичный пенсион. Ему будет хорошо. Мы едем
сегодня в Ла Вилетт, где у меня красивое поместье и где вы, если
вам понравиться, найдете хорошую комнату и прекрасную постель.»
Казанова пошел в Итальянскую Комедию. Конечно он был влюблен
в Терезу де ла Мер, но Манон, с которой он имел лишь удовольствие
обедать в семейном кругу, ограничивала любовь к Терезе, не давшей
ему желать большего. Не желают того, чем владеют, говорит
Казанова, и женщины правы, когда отказывают, только почему не
отказываются мужчины?
Дочь Сильвии любила его, знала, что он ее любит, не
признаваясь ему, потому что не была уверена в своей сдержанности
и знала свое непостоянство.
Вначале она была помолвлена с композитором Шарлем Франсуа
Клементом, чья оперетта «La Pipee» ставилась в 1756 году в
Итальянском театре; три года он давал ей уроки на клавире, был
двадцатью годами старше и очень в нее влюблен. Она смотрела на
него с восхищением, пока не пришел Казанова. Она ждала объяснения
от Казановы и не заблуждалась. Отъезд девицы де ла Мер
способствовал его решению. После объяснения они расстались с
Клементом. Казанове стало еще хуже. Мужчина, говорящий о своей
любви женщине, иначе, чем пантомимически, говорит Казанова,
должен еще ходить в школу. Он сам не брал свои максимы всерьез.
Через три дня после отъезда Тиретты Казанова собрал свои
пожитки и получил комнату напротив девицы де ла Мер. За ужином
толстая графиня обращалась к нему, как к куму, и так играла
девочку перед Тиреттой, что ему становилось тошно.
Позже пошли визиты, среди них госпожа Фавар и аббат Вуазен.
Казанова едва лег в постель, как появилась его возлюбленная. Эта
ночь была лучше первой; удовольствие уже не смешивалось с
невинностью неопытной девушки.
Несколько дней спустя Тиретта пригласил своего друга к
графине на обед с купцом из Дюнкерка. Казанова был вне себя от
горя. Банкир Корнман ввел жениха; красивого, элегантного мужчину
около сорока лет. После еды тетушка с двумя господами скрылась на
два часа в свою комнату. Потом она пригласила всех назавтра на
обед. Тереза вежливо сказала, что будет рада снова увидеть
господина П. завтра.
Казанова остался на ночь. Прошло только четверть часа, как он
лег в постель, когда вошла Тереза, к его изумлению полностью
одетая. Она должна поговорить с ним, прежде чем разденется. Без
обиняков, должна ли она выйти замуж за купца?
«Как он тебе?»
«Я не испытываю неприязни.»
«Иди за него!»
«Этого достаточно. Адью. В это мгновение кончается наша
любовь; начинается наша дружба. Ложитесь спать. Я пойду в свою
постель».
Казанова просил, чтобы их дружба началась с утра.
Она призналась, что очень любит его, но если должна стать
женой другого, то должна быть этого достойна. Может быть, она
сделает счастливым другого? С явным трудом она оторвалась от
него.
Он не мог сомкнуть глаз. Он был сам себе отвратителен. Какая
из его вин больше: что он соблазнил ее или что отдал другому? Тем
не менее, он остался на обед. Тереза блистала в беседе. Казанова,
как обычно, отговорился зубной болью. Она не сказала ему ни
слова, не удостоила ни единым взглядом.
После еды графиня с племянницей и купцом ушла в свою комнату.
Через час вошла Тереза. Ее можно поздравить. Через восемь дней
она после свадьбы уедет с мужем в Дюнкерк. Назавтра все
приглашаются к банкиру Корнману, где будет подписан брачный
контракт.
Казанова думал, что свалится на месте. Дома он испытывал
адские муки. Он должен помешать свадьбе или умереть. Он написал
пламенное письмо девице де ла Мер. Через четыре часа он получил
ее ответ: «Поздно, мой друг. Вы решили мою судьбу. Я не могу
отступить… Наша любовь слишком рано познала счастье… Я умоляю
вас не писать мне больше».
Из ревности, из уязвленного тщеславия, полубесчувственный, он
думал, что она внезапно влюбилась в купца, и решил убить его,
чтобы отомстить неверному чудовищу. Он решил рассказать все
купцу; если это не подействует, то вызвать его на дуэль; если
купец откажется, то убить его.
Утром он оделся быстро, но очень тщательно, сунул в карманы
два заряженных пистолета и пошел к банкиру Корнману.
Купец спал. Казанова подождал с четверть часа, лишь
укрепившись в своем решении. Вдруг его соперник появился в
шлафроке с распростертыми объятиями и сказал дружеским тоном, что
ждал визита Казановы; ведь он друг его невесты и он сам конечно
станет другом Казановы и всегда будет разделять чувства Терезы к
Казанове.
К счастью, купец говорил целую четверть часа. Вошел господин
Корнман, подали кофе, Казанова сказал несколько учтивых слов.
Кризис миновал.
Жаркие характеры привязываются друг к другу слишком
напряженными нитями, замечает Казанова, и либо раздирают друг
друга, либо теряют свою гибкость.
Он ушел и смотрел на себя с большим удивлением, обрадовавшись
дружескому разрешению и одновременно униженный тем, что должен
благодарить лишь случай, что не стал убийцей.
Бесцельно шатаясь по улицам, он случайно встретил брата. Это
полностью успокоило его. Казанова пошел с ним на обед к Сильвии и
остался до полуночи. Он вскоре понял, что юная Балетти уже забыла
его «неверность».
Казанова верил, что наконец он ухватил счастье. Ему не

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

луи. В девять пришли госпожа Зальцман, госпожа д’Урфе и граф
Шаумбург. Д’Этранже думал, что Казанове скоро конец, и предложил,
что проиграет тот, кто удалится дольше чем не четверть часа, кто
будет есть или заснет на стуле. Казанова согласился. В четыре
пополудни они выпили по чашке бульона. Вечером все заметили, что
дело идет всерьез. Госпожа Зальцман предложила разделить пари.
Д’Этранже, выигрывавший сто луи, был согласен, Казанова
отказался, он выглядел свежим, в то время как д’Этранже был бел
как полотно. Казанова сказал, что прекратит, лишь когда он или
соперник упадет мертвым со стула. Госпожа д’Урфе, непоколебимо
верившая в превосходство Казановы, сказала д’Этранже тоном
глубокого убеждения: «Боже мой, дорогой господин, как мне жаль
вас!»
Они играли вторую ночь. Д’Этранже расклеился, делал ошибки.
Но Казанова тоже чувствовал глубокую усталость. К рассвету он
отыграл свои деньги. В девять пришла госпожа Зальцман. Казанова
применил психологическую хитрость, он начал спор с д’Этранже, что
тот слишком долго отсутствовал, и занялся флиртом с госпожой
Зальцман. Принесли бульон. Д’Этранже начал шататься на стуле и
весь в поту упал в обморок. Казанова дал кельнеру, который
прислуживал им сорок два часа, шесть луи, собрал свои деньги,
принял рвотное, поспал пару часов и потом изрядно поел.
В Базеле Казанова снова хотел спать с Кортичелли и застал ее
с нагим настоятелем базельского собора графом Б. Казанова достал
пистолет и отбросил одеяло. Он был в хорошем настроении и смеялся
во весь голос. «Картина, представшая моим глазам, была весьма
притягательна, она была комична и, вдобавок, сладострастна»,
пишет Казанова. Кроме того, он находит вид двух переплетенных тел
чувственно возбуждающим. Добрые четверть часа он молча их
разглядывал и боролся с искушением улечься с ними третьим.
Наконец, он вызвал настоятеля на дуэль, которую тот, дрожа,
отклонил. Тогда он выбросил настоятеля вон.
Казанова послал маркизу в Лион и привез Кортичелли в Женеву.
Он вызвал Пассано из Турина, так как хотел представить госпоже
д’Урфе в качестве адепта человека с привлекательным обликом и
рожей настоящего астролога. Госпожа Лебель, бывшая
домоправительница Дюбуа, пришла к нему с мальчиком восемнадцати
месяцев. Казанова без колебания принял своего сына. Он уже собрал
внушительную коллекцию бастардов в Европе. Дюбуа, «одна из
десяти-двенадцати женщин, которых я нежнейше любил в счастливом
возрасте молодости и на которых я мог бы жениться…» В старости
независимость становиться рабством. Казанова снова встретил этого
сына через двадцать один год в Фонтенбло. Три часа подряд
Казанова рассказывал свои приключения; друзья, люди простые, едва
могли рассказать что-либо.
«В течении моей длинной карьеры развратника», говорит этот
самый поздний из великого квартета итальянских эротиков, Бокаччо,
Аретино, Макьявелли и Казанова, «моя непобедимая тяга к женскому
полу побуждала меня применять для совращения все искусства. У
меня было насколько сотен женщин, чьи прелести победили мой
разум, вскружили голову. И наилучшие успехи я постоянно получал
из того, ….. …… …… Я знал уже в молодости, что тяжело
соблазнить одну молодую женщину, потому что ей не хватает
мужества, в то время как вместе с подругой это достигается легче.
Слабости одной вызывают падение другой. Отцы и матери думают
иначе. Однако они не правы… Чем невиннее молодая женщина, тем
меньше она знает о путях и намерениях соблазнителя… В общем не
сожалея о своих любовных приключениях, я не желал бы, чтобы мой
пример служил погибели прекрасного пола… мои наблюдения должны
быть полезны неосторожным отцам и матерям и доставить мне их
уважение…»
Здесь говорит совершенно запутанная смесь зрелого насмешника
Казановы: юморист, наигранный моралист, насмешник, циник,
преподаватель в школе дьявола, психолог эротики, мастер издевки,
балаганный плясун, похотливый старик.
Он однако гордился быть «преподавателем любви». «Мое обучение
приносило плоды: обе мои ученицы уже стали мастерицами в
искусстве наслаждать и наслаждаться.»
В Лионе он снова вытянул пятьдесят тысяч франков из богатой
маркизы д’Урфе. Они были нужны ему, чтобы встретить в Турине
Федериго Гуальдо, тогдашнего главу ордена розенкрейцеров (Гуальдо
уже в 1688 году было бы четыреста лет). Как вельможный князь, в
пышности и с лакеями поехал Казанова в Турин к Гуальдо, он же
Погомо, он же Пассано.
Повсюду он обнимал старых подруг, они уже были у него в
большинстве городов Европы.
В Турине он устраивает целый эротический водоворот. Читателю
мемуаров Казановы очень легко было бы потерять дыхание от
непрерывно сменяющихся эротических приключений, если бы каждое
новое приключение не было бы все более увлекательным, или
комичным, или просвещающим, или по меньшей мере пестрым и
авантюрным.
Как мог Казанова все еще различать женщин, когда от часа к
часу его запутанные планы эротических кампаний шли как попало?
Это относится к ловкости и к громадной памяти как при
одновременной игре в шахматы, и естественно к таланту
импровизации урожденного комедианта, сына комедиа-дель-арте.
Он уже выполнял свои амуры с осмотрительностью бизнесмена, с
равнодушием бывалого чиновника, с точностью и скукой. Дело любви,
дело расставания — все имело предписанные методы, конечно с
индивидуальными вариантами. Каждый «случай» проводился
по-особенному, согласно своим достоинствам, и исполнялся
тщательно к полному удовлетворению клиентки. Марколина сказала
ему, что он странствует по миру лишь затем, чтобы несчастных
молодых женщин делать счастливыми, предполагая, что они красивы.
Естественно Казанова знал, что несчастливых жен совращать легче.
Из Лиона Мария де Наирне пишет 28 мая 1763 года господину де

Рамзаю, своему жениху, о неизвестном постояльце отеля:
«Этот бешеный путешественник приехал в отель дю-Парк в Лионе
в пять вечера. Он сразу же устроил адский спектакль, когда ему не
дали комнаты, которую он заказал заранее. Его слуга выглядел еще
более медведем, чем он… Но уже за столом он был в прелестном
расположении духа, говорил о тысяче различных вещей и искрился
сотнями граней остроумия. Мы не могли оторваться от его уст.
Шевалье д’Ажи, сидевший рядом с ним, сгорал от желания
познакомиться с этой выдающейся личностью… Он был высокого
роста, смугл и одет, как благородный господин. Тяжелые кольца
блестели на его пальцах. Его иностранный выговор был самым
забавным из всех, что можно представить. Очень красивая молодая
женщина, такая же смуглая, со сверкающими зубами, с тем же
итальянским акцентом, сотрясалась от смеха над историями, которые
он великолепно рассказывал для нашего увеселения. Встав из-за
стола, он предложил небольшую игру. Господин де Лонжемар держал
банк. Шевалье проиграл двадцать луидоров, господин де Лонжемар
наверное сотню, а чудесная незнакомка выиграла кучу золота. Перед
тем, как мы пошли спать, он предложил дамам бонбон, и только
потом шевалье д’Ажи смог, как он хотел, поговорить с ним… Это
был господин де Казанова из Венеции…»

Глава восемнадцатая

Шарпийон

Мы все страдаем в этой жизни;
кто возьмет с нас отчет, кроме
Бога?
Гете, «Разговоры в ложе
на поминках братьев»

Он здоровым лег в постель, а
когда утром захотел встать, то
оказался мертвым.
Георг Христоф Лихтенберг

Аплодисменты делали меня
счастливым.
Казанова

El Diablo sabe mucho, porque es
viejo. Дьявол знает много,
потому что стар.
Испанская пословица

В Париже у брата Франческо Казанова встретил аббата Дзанетто
— три брата Казановы были вместе. Этому Дзанетто возвращение в
Рим оплатил Казанова; Кортичели, которая от венерической болезни
жила в нужде, он оплатил лечение, во время которого она умерла;
все, кто его предал, «приняли ужасный конец». Так он играет роль
литературной Немезиды.
Казанова страстно желал никогда больше не видеть госпожу
д’Урфе. С Арандой он поехал в Лондон. «Все в Англии не так, как в
остальной Европе. Все имеет свой особенный характер: рыбы,
коровы, лошади, мужчины, женщины, вода в Темзе.»
Тереза Имер, которая в Лондоне звалась Корнелис, жила в Сохо
в роскошном доме с двадцатью тремя слугами и двумя секретарями.
Она имела шестерку лошадей, сельский домик, большие предприятия,
давала ежегодно двенадцать званых вечеров и двенадцать балов для
аристократии, и столько же — для бюргерского сословия, по две
гинеи за вход, и часто имела по шестьсот гостей.
Несмотря на доход в восемьдесят тысяч стерлингов в год, у нее
были долги. Тобиас Смоллет в «Хамфри Клинкере» описал праздники
Корнелис. Своего сына она встретила нежно, но Казанову — как
просителя. Под именем шевалье де Сенгальта с помощью итальянского
писателя Мартинелли, которого он встретил в кафе «Принц
Оранский», он в первый же день снял дом в Пэл Мэл, красиво
обставленный, с домоправительницей и служанкой. (Мартинелли был
другом Джона Уилкса и доктора Самуэля Джонсона).
В доме графа Герши, французского посла, Казанова встретил
шевалье д’Эона и думал, что, как опытный знаток женщин и масок,
распознал женщину в этом шевалье. Он ошибся.
Казанова получил у своего банкира триста тысяч франков. Он
посещал театры и бордели, был представлен ко двору, поддерживал
отношения с герцогиней Нортумберлендской и с леди Харрингтон,
видел лорда Херви, завоевателя Гаваны, и Гаррика. Он посещал балы
у Корнелис, где из-за сходства с маленькой Софи Корнелис, его
«дочери», он слыл «мистером Корнелис». Он снова встретил старых
друзей: танцовщицу Бинетти, которая помогла ему в Штудгарте, и
«известного лишь хорошим, шевалье Гудара», писателя и
авантюриста, для главной работы которого «Китайский шпион»
(1768), подражания «Персидским письмам», Казанова написал пять
или шесть писем.
В какой-то пивной Гудар показал ему ирландку-католичку
шестнадцати лет, официантку по имени Сара, чудо красоты, которую
годом позднее Гудар похитил и хотел в Париже сосватать Людовику
ХV, как замену мадам Дюббари; леттр-де-каше предотвратил это; в
Неаполе Сара Гудар стала метрессой короля Фердинанда IV. По
приказу королевы ее выслали. «Смешанные работы» Сары Гудар
появились в двух томах в 1777 году в Амстердаме. Один из томов
содержит перевод Гомера, сделанный Казановой («На карнавале в
Тоскане»).
Казанова жил уже шесть недель в Лондоне и скучал, потому что
шесть недель не имел возлюбленной. «Такого со мной еще не было, и
причина оставалась мне неясной». Он пронаблюдал уже пятьдесят
девушек, и ни одна ему не понравилась. Тогда он повесил
объявление на своем доме: «Сниму меблированную квартиру на втором
или третьем этаже, и приглашаю одинокую и независимую молодую
девушку, говорящую по-английски и по-французски и готовую к

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71