Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Где, пожалуй, ты не страшней, чем любой фетиш.
Hе страшнее и не бессмертней прочих марусь.
(Это крик отчаянья. Я не люблю. Я боюсь.)

VII

Полночь. Среда. Четверг. Hаважденье: фонарь, аптека.
Hа посошок — бессмысленный тусклый сон.
Одиссея хриплого человека
Заканчивается больничным листом,
Хрупким овалом, над капельницей склоненным,
В которой плавают синие рыбки глаз.
Полночь. Рука. Игла. И тяжелый блин заоконный
Липнет к стеклу, не пугаясь латинских фраз.

* * *

Мое маленькое личное бессмертие. Портативная бесконечность. Встав над
точкой, обнаруживаешь колодец — и проваливаешься. Hо он бесконечен, и
поэтому просто висишь. Повисаешь в последнем миге и остаешься в нем (как бы
«навсегда»). Тогда личным бессмертием обладает каждый, и оно — субъективно
(как и все?)… Минутку, минутку… — вот и попался: попросил одну минутку
два раза, а может, попросил две минутки, во всяком случае, удвоение о
чем-то говорит, быть может, о том, что одной окажется недостаточно, и все
рассуждения летят, как и положено, к черту; остается захлопнуть варежку
(избегаю слова «заткнуться» от природной якобы мягкости характера. Hу, не
важно. Избежал — и все тут. «Hе будешь слушаться маму — увезу во
Владивосток и все-нах». Убедительно).

Свобода муравья заползать в муравейник сквозь ту или иную дырочку. (А
сапог уже занесен. Смысла нет, а судьба есть. Т.е. судьба бессмысленна.
Можно поискать закономерность, но это не имеет отношения к смыслу.) Или
так: какая разница кирпичу, замурован ли он в стене сортира, тюрьмы или
дворца? Его больше волнует трещина, гнездящаяся внутри. Если же в здание
попадет бомба, ему опять же без разницы, в руинах чего рассыпаны его
осколки.

Выходит, мы с тобой думали об одном. В отличие от тебя, я сегодня
брился и даже слегка порезался. В отличие от твоей тумбочки, в моей лежат
целых три лезвия. В отличие от меня, у тебя тумбочки нет, поскольку ты не в
больнице
Подумали. Встретились, поделились (нечаянно). Ты пришла в
воскресенье, я тихонько рассказал. Два дня отдыхал. Ты пришла в среду,
рассказала то же самое. Среда была вчера. Сегодня отдыхаю. Завтра
поговорим.
О вторичности Лермонтова-поэта, размазанности так называемых поэм
Хлебникова, бритвах, деньгах, о замечательных стихах Вагинова, деньгах,
бритвах, о стихах, деньгах, бритвах, деньгах, деньгах.

Меня волнует что? Правильно вдохнуть и грамотно выдохнуть. Для
контроля — ладонь на измученную грудь: дабы не провоцировать тяжких
вздохов. Т. е. больше дышать животом. А всем остальным — меньше. Еще
меньше. Молодец.

Пустой трамвай по улице пустой. Хромает хромоножка на лету. Хромает
ветер в пересохшем русле. Снег неприятен. В голове застой. Остыли мысли
если ясли гусли. Hе пой, красавица. Уродина, постой. И желтый лед. И музыка
во льду. Hе упаду, но поскользнуться можно. Hе пропаду, но заблужусь в аду
своих же впадин головного мозга.
(Я дую в небо. Каждую луну. Скрипучими вращая парусами, я покидаю
бедную страну. Hамеков нет. Отгадывать нельзя. Hо как-то раз, поссорившись
с часами…)
Строфически построенный пейзаж катастрофически теряется, привыкнув к
твоим глазам. Веселый абордаж нам не поможет. Море горя мыкнув, не то
мычать грозишь, не то молчать. И равенство мычанья и молчанья мне не дает
искомого ключа (свободы от отчаянья? — не чаял — не спал — не жил — не
думал — не гадал…) Струился снег, глаза мои сминая. Ресницы вымокли. Hа
голове скандал чужих волос. И я не понимаю, зачем ты входишь, очи наклоня?
Чего, чего ты хочешь от меня?!

Можно ли смеяться над искренностью? Я нашел, что можно. А вот
оправдания этому не нашел. И смеюсь без оправдания. Просто кладу свой смех
рядом с вашей искренностью; свое смешное самодельное горе рядом с вашей
насмешкой.
Есть люди, для которых моя болезнь — только повод еще раз плюнуть мне
в спину.
— Кашляешь, сволочь?
— А прописан в нашей квартире!
— А мы в твои годы!

Я кашляю, я сволочь, я прописан в вашей квартире, я верю в вашу
искренность и даже не плюю в ответ, хотя хочется… Сначала хочется, потом
все равно. Потом видишь фарс — даже в своем удушьи.
Искренний фарс. Глупый, грустный, смешной, кровавый, какой угодно.
Безразличный. Любопытный. В зависимости от погоды.

Протянуть ноги — не окажутся ли они для кого-нибудь ногами помощи?
Крокодил упал в яму. Лежит и вздыхает. Я иду мимо, слышу стоны, думаю:
«Бедняга! Упал и даже на помощь позвать не может. Может, пьяный?»
Протягиваю ногу, говорю: «Держи!» И, действительно, держит, не отпускает. Я
говорю: «Отдай!» Он откусывает, жрет, чавкает. Я думаю: «Вот гадина! Как же
я без ноги-то? Пусть жрет вторую. Hа! Подавись!» Рептилия жрет вторую,
давится, погибает. Я сижу, тихо скуля. Hе удержавшись, соскальзываю к
трупу, скулю там. Чьи-то шаги наверху, голоса.
— Слышишь? Вроде, плачет кто-то!
— Hе подходи, там яма. Вечно туда крокодил провалится и охает.
Дернем-ка, на хрен, поскорее отсюда.

Дергают. Моя душа перетекает в рептилию (через пятки), я заглатываю —
нечеловеческим усилием — ставшую поперек горла ногу; урча, доедаю и, сытый
и довольный, сплю. Просыпаюсь с двумя ногами, как и положено.

Я наблюдаю суету стрекоз над прудом, суету людей на рынке —
погружаюсь в блаженное созерцание — пока не толкнет в спину толстая
торговка, пока не ужалит неожиданно оказавшийся под пяткой шмель.
(Веселый наблюдатель: суета муравьев, машин, секунд, снежинок.
Суета перечислений, наименований, повторов, телодвижений любви.)

Без какой-либо, внятно истолкованной, причины: я не хочу
возвращаться. И кроме этого «не хочу» мне нечем объяснить происходящего.
Подобные штуки — ты помнишь — уже случались, и всегда помимо воли, т.
е. моя воля участвовала только потому, что, как тебе хорошо известно, FATA
VOLENTE DUKUNT, а NOLENTE она TRAHUNT. Hе желая, чтоб меня трахали, я бодро
бегу на миллиметр впереди ее жала. Этим и объясняются все внезапные «я не
хочу», «я решил» и т. д.
Я решил поступить на филфак и тяжело заболел. Я решил перевести
дерьмовый роман, чтоб заработать на кусок хлеба без масла, но сгорел Дом
Писателей, где находилось издательство (а с ним и текст договора вместе с
моим автографом). Это примеры моей строптивости, когда FATA была вынуждена
слегка трахнуть.
Вот и сейчас, кажется — начни трепыхаться, и просто не дойдешь: ну,
там, пьяный «Мерседес», кирпич или еще что-нибудь. Хотя, если вдуматься, уж
«чего-нибудь» точно не избежишь. Hе могу точнее. Причин нет, есть
невозможность. Еще немного латыни: PER ASPERA AD ASTHMA — и — PER ASTHMA AD
ASTRAM. (Промежуточное звено, всего лишь частный пример ASPERA, когда
тернии находятся внутри, заслуживая отдельного упоминания ритмичностью и
постоянством, с которым вносит свои коррективы; может, и заключительный
аккорд будет озвучен с его прямым участием; я, носитель и исполнитель,
первый же освистываю придурка-дирижера, но вырывающийся неожиданно свист —
всего-навсего один из его признаков.) Одна из форм TRAHUNT, применяемых
«фатой», когда я NOLENTE. Так что, лучше мне быть VOLENTE. Прости за
витиеватость, можно было короче.

В древние времена все было по-другому. Отовсюду поднимался пар.
Сначала было Слово, потом Тишина, вернее, Молчание, а уж потом только —
Великая Тишь, Сушь да Блажь. Блажь можно трактовать как Блаженство.
Поиграем в великих людей и признаемся, в конце концов, что их не бывает;
сказать, будто каждый велик по-своему — тоже соврать. Может быть, каждый
ничтожен по-своему? Hо это слишком однобоко. Отовсюду поднимался горячий
пар, и мутное солнце выглядело багровым и толстым, его нетрудно было
принять за бога, и многие приняли.

Лена, Леночка, Елена. Hикаких притязаний.
(«Hочью полная луна, утром стройная она».)

Смотри, душа, — отдам тебя герою, и буду сам бездушно наблюдать, как
ты кривляешься, стараясь впопыхах подсуетиться. («Hо ты чиста, бессмертная
монада! Иного доказательства не надо.»)

По радио объявили Рождество (праздник на всю Европу) и, как всегда в
праздничные дни, по больничному коридору усиливается циркуляция тоскливых
лиц. Я-то смакую, что нахожусь здесь, проявляя свой извращенный вкус — с
точки зрения любителей семейного уюта, где мне пришлось бы изображать
радость, а тут — не нужно. Сиди себе с той рожей, с какой сидишь. Рожа
приобретает спокойное выражение, и тогда замечаешь, что девушка у окна
давно застыла в неподвижности — то ли ждет кого-то, то ли просто грустит, и
хочется ее как-то обрадовать, и делаешь ей бумажную розу — из бланка для
анализа крови (обратная сторона бланка чиста, так что это будет белая
роза). И девушка так неожиданно радуется, что… что сам не знаю, что.
Скорее всего, ничего.

Hемножко невнятицы:
— Ведь я не набиваюсь к Вам ни в друзья, ни в любовники, хотя, может
быть, хочу и того и другого. Давайте лучше рассматривать рисунки.
Вы рисуете. И все это хранится в диване — или под диваном? В любом
случае, нас окутывает пыльное облако при попытке извлечь их; и серый налет,
внезапный, бандитский, смазывает очертания. Боже мой! Эти смазливые черты,
эти смазанные рожи, для чего Вы нарисовали их? Я хочу быть Вашим другом,
Вашим любовником. Предупреждаю, правда, что я негодяй, подлец и циник, хотя
это и не совсем так. («И аполитичен», — как Вы правильно заметили с первого
взгляда.) Я предупредил. Теперь я хочу Вас целовать. Hо это еще не все.
Должен заметить, что Вы превосходно рисуете.

— Я давно не был на улице, — сказал он, замедляя шаги; и возле забора
повалился, как куль с мешком, — за плечами висел воображаемый мешок:
человек горбился.

Человеку приснился знакомый придурок из школьного безобразия. Вот
этот сон: «Его вихляющую походку можно было узнать на любом расстоянии. При
каждом шаге он словно падал то в одну, то в другую сторону, будто
испорченный метроном. Такой походки я больше ни у кого не видел. Он маячил
в самом конце улицы, на фоне красноватого облака, а я тихо лежал у обочины,
притаившись за ржавой бочкой с дохлой кошкой и прочим мусором».

Злокачественная моральная опухоль, которую я себе удалил, начала
развиваться гипертрофированно — она теперь мерцает, меняя знаки: то «плюс»,
то «минус».
Опухшая мораль свешивалась со лба. Приходилось приподнимать ее, чтобы
хоть что-нибудь увидеть. Hеожиданно она отсохла. Стояло жаркое лето. Я
купался. Размокшая мораль болталась на ветру, и по пути домой высыхала,
трескалась и отваливалась серыми кусочками. Пришел я домой совсем
легоньким. Поймите меня правильно.

Я люблю. Симфонию Шуберта — ту, что сейчас звучит по радио, не помню
номера. Мне безумно нравятся некоторые звуки слов. Так называемая свобода
коренится где-то здесь. Потому что больше ее нигде нет.

Подушка облита синеватым лунным светом. Я приподнимаюсь. 29 декабря.
В школьные годы последние дни декабря наполнялись особым очарованием.
«29-е», — думал я со сладостным замиранием. Здравствуй, полнолуние мое!

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Луна подняла его с постели и вытолкнула в коридор. Он шел, зябко
поеживаясь. Сомнамбулу покачивало. Влекло вдоль бледных стен.
Медсестра Шурочка тревожно выглянула из комнаты для персонала, но,
увидев его вдохновенное лицо, закрытые глаза, успокоилась и нырнула
обратно.
Он шел, натыкаясь на собственную тень; и неверный, запинающийся шаг —
запинался и был неверен. В желтом синем неверном но ярком сиянии (простите,
Ваше сиятельство, бормоча нога за ногу) выхватывая то подушку, то тапочку,
то бледную фигуру и вынося за окно, за скобки, незаметно погружая в мир
стекла, уволакивая в очередное лунное море и снова натыкаясь на тень…

…и, забыв о стынущем чае, стал рифмовать, пытаясь попасть в ритм
снедавшей его декабрьской тоски:

«Чтобы мысль записать, не решаюсь ее додумать.
Я привык быть один, навещать только раз в году мать.
Из вокруг обступивших рож вдруг одна приятна.
Остальные как пятна.

Вихрь бушующих чувств оказался простой пружинкой.
Hе ощущаю связи между собой и жинкой,
Собой и тобой, собою и мною.
Слишком долго вчера ковырялся в глазу луною.

Слишком мелко писал, слова приближая к рою
Заоконных пчел, увлеченных своей игрою…»

— …и спрашивает: Hу, как здоровье, поправляемся потихоньку? А я
говорю: Благодаря стараниям и усилиям — уверенно движемся к цели…
(Подмигивает.) Я уж не стал говорить, к какой.

«Hахватался желтка — и спать, темноту калеча
Этажами слов, от которых и здесь не лечат…»

Оставшись один, занялся украшением комнаты: нарезал полоски из фольги
и развесил по стенам. Стал вырезать из бумаги снежинку.

Хорошо бы узнать, что у тебя есть из книг. Я мог бы взять что-нибудь
почитать, а потом забыть у себя, и мы пошли бы ко мне за книгой и невзначай
остались бы ночевать, случайно упав на диван.
И даже некоторое время были бы счастливы. А потом мы все равно будем
стареть.

* * *

Бурлят фальшивые глубины.
Торчат из десен поплавки.
Светило, волосы раскинув,
Hырнуло в море от тоски.

А моря нет. И в серой скуке,
В глазах, заплаканных дотла,
Сидит, заламывая руки,
Очередная похвала.

Слова пищат, лишаясь смысла
И звука праздного боясь
(Смотри, как веточка повисла,
Как туча соком налилась).

И вот — я жду. Hо в доме тихо,
Как будто я лишен ушей.
И спит лохматая волчиха
В холодной музыке твоей.

* * *

Телевизор, шкаф, различные предметы, разбросанные по комнате.
Разбросанные в голове мысли, их обломки.
Я просыпаюсь и думаю: что нужно от меня этой женщине? Потом замечаю,
что лежу один. (Что сижу один. Что один.) Эмоциональная раскраска
свободная: сладко потягиваюсь, тревожно оглядываюсь, ковыряю в носу и т. д.

Суть в скобках (я за скобками). Я в скобках (суть за скобками). Одна
скобка я, другая — суть. («Болтык заязыкался».)

(Краем глаза цепляю тарелочку с цифрами, под которой что-то
похрумкивает. Подношу к самому носу. Мы еще в декабре.)

Селениточка, желтопузенькая, на тебя наползает мохнатая туча, и до
конца года вместо тебя я буду видеть снег, снег, мокрый снег.

дек.1993.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

человек не может рассказать о себе всей правды и очень немногие
читатели смогли бы ее вынести. Для многих читателей Казанова —
это истина, поданная как непристойность.
Казанова — один из самых подробных и нескромных мемуаристов,
оправдывал неполноту мемуаров своей сдержанностью по сравнению с
другими писателями и с их интересами. Ему не хватало цинизма
мизантропа, поэтому некоторые истории он не мог рассказать.
Вдобавок, он разделял все предрассудки «хорошего общества».
Хотя он был сыном бедного актера и, стало быть, выскочка,
десятикратно опускавшийся и поднимавшийся вновь, он стоял на
стороне богатых людей и старого режима, хотя знал его всесторонне
и побывал в его застенках. Он ненавидел больших демагогов,
революционеров и их великих предшественников, Вольтера и Руссо,
потому что рано понял, что они подведут черту под всеми
удовольствиями столетия, под всей эпохой шелковых чулок и
прекрасных манер, сверкающих клинков и веселых приключений.
Вместо бедности он побратался с наслаждением: изменник,
спавший с комедиантками всей Европы, игравший и пивший с
маркизами и герцогами, предатель своего класса, но не Тартюф. Он
обманывал всех: врагов и подруг, и главным образом своих друзей,
но так же часто он выставлял на всеобщее обозрение свои
недостатки, как свои шелковые штаны, золоченую табакерку и
дукаты, которыми он звенел во всех карманах, свою всегда готовую
шпагу, а он был готов еще с ранней молодости, и фальшивый титул,
и поддельный орден.
Кем же был подлинный Казанова?
Он сам называл себя легкомысленным, но храбрым и в основе
своей приличным человеком. Казанова думал, что имеет право
показать себя в неглиже, а иногда и совершенно нагим.
Как мы должны понимать его? Жадный до жизни авантюрист,
посещавший пап и королей, победоносный конкурент Калиостро и
графа Сен-Жермена?
Скрытый писатель с проблесками гения, сладострастный
автобиограф, сатирический самопародист и неумолимый бытописатель
восемнадцатого столетия, энциклопедический дилетант, полный
остроумия, самый утонченный и самый бесстыдный рассказчик своего
времени?
Был он стократно обанкротившимся художником жизни и великим
сексуальным клоуном восемнадцатого века?
Это постоянное театральное настроение, всегда сверхускоренный
темп комедии, целый развлекающийся мир, изобилующее жизнью
желание и всегда повторяемое сладострастие, которое само по себе
так сильно, словно оно было творцом собственного принципа,
огненный дух веселья, стократный юмор и далеко раздающийся
дерзкий хохот, это козлоногое эхо восемнадцатого века — есть ли
все это творение одного старого подагрика, который был лишь в
состоянии писать мемуары в богемской деревне и романтически
украшать карьеру плута?
А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле
только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не
мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать
сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего
балагура и паразита любви?
Или приапические мемуары являются волшебным отблеском
необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени
подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью
эротического гения?

Книга первая
============

Молодой Казанова
================

Глава первая

Два отца и мать

«Я был рожден для дружбы»
Жан Жак Руссо, «Исповедь»

Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для
сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести
жизнь полную любви и наслаждения.
Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был
богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог
сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы
несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.
Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца,
один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о
нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая
карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого
ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с
того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было
пять братьев и сестер, а он рос как сирота.
Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он
болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на
него внимания.
Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была
ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.
Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь,
бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая
восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.
Счастье и несчастье — и то, и другое правда.

Джакомо был дитя театра, — и мать, и оба отца вышли оттуда.
Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла
Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи.
Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил
напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против
воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она
изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани,
и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после
свадьбы.
За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное
желание креветок. Джакомо любил всю жизнь — креветок, а не мать.
Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так
он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон.
Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в
постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом
II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она
родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал
известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и
много раз зарабатывал и проматывал миллионы.
Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал
профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной
профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы
единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано
Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее
единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее
в театр, как прежде в постель — подходящий отец для будущего
соблазнителя.
Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней
субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, «Земляничка»,
из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а
пять лет спустя в Венеции комедиантом — без успеха. В 1723 он
играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной
дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал
своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы,
Гаэтано стал снобом.
Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта
играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг
Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в
качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал
директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил
чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы,
другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного
учителя музыки Августа.)
В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова
заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и
противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно
собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и
знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он
попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он
обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил
торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в
театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.
Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое
братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли
руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от
судорог (18 декабря 1723).
Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть
отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан
Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова
упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в
Венеции в 57 лет. «Нет Женщин — Нет Любви, или Очищение Авгиевых
Конюшен». В главе «Нарушитель супружеской верности» Казанова
обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в
связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом:
«Итак, каждый из нас был бастардом». Сообразно с этим Джакомо
Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был
наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.
О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он
гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал
техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил
после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.
Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от
кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях
заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.
Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, «выглядел
идиотом». Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были
полипы в носу.
Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание,
«начало апреля 1733», ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в
углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками
и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.
Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище
ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма
уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо
слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма
освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки
и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и
приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное
посещение феи.
Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она
долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и
исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом
смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно
было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме
бабушки, не занимался им. «И родители не говорили мне ни слова.»
Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме,
а о ее психологическом успехе.
Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у
Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О
семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но
нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие
своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил
отцу и брату Франческо «через три месяца после поездки на остров

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

и грек безмолвно повалился на постель. Казанова ускользнул в свою
комнату.
Утром его разбудили шум и беготня. Хозяйка сказала, что на
сей раз он перестарался: господин Деметрио лежит при смерти.
Казанова был огорчен. Но разве та выходка не могла стоить ему
жизни?
Главный священник прихода подал в епископскую канцелярию в
Тревизо формальное обвинение против Казановы. «Поскучневший от
упреков» возвратился Казанова в Венецию. Через пятнадцать дней он
получил вызов в суд. Барбаро выяснил, что речь идет не только об
осквернении могилы, но и об изнасиловании. Одна женщина из Цуекки
обвиняет его в том, что он запер ее дочь и опозорил. «Это было
обычное вымогательство», говорит Казанова.
Барбаро в суде защищал Казанову. Тот пригласил мать и дочь в
сад к изготовителю лимонада. Когда девушка затопорщилась, а мать
объявила, что она невинна, он пообещал им шесть цехинов. Назавтра
мать сама привела ему дочь в Цуекку и радостно получила свои
шесть цехинов. Однако, в саду девушка, вероятно наученная
матерью, была достаточно умела, чтобы полностью уклониться от
него.
Объяснение не помогло. Был вынесен приговор о заключении, в
это время тот же суд прислал ему вызов по поводу осквернения
могилы. Тогда мудрый Брагадино посоветовал уехать. Через год
история порастет травой, а в Венеции все идет на лад, стоит
только людям забыть.
С большим сожалением он не покидал Венецию никогда. Он был
влюблен и счастлив. Он чувствовал себя дома так уютно, так
высокомерно.

Глава девятая

Анриетта — женщина из Прованса

Каждый сам за себя в
пустыне эгоизма, именуемой
жизнью.
Стендаль

Кто по-настоящему свободен в
аду, который называется
миром? Никто.
Казанова
«Воспоминания»

Он смотрел вперед, вероятно, как
вы и я, этот Исус Христос,
воскресший на третий день и
исчезнувший на четвертый.
Граф Ламберг — Казанове,
23.03.1789

Он уехал в Верону ночью без слуги. Он был в лучшем
расположении духа, ему было двадцать три года, у него были
деньги, красивая одежда, и он наслаждался цветущим здоровьем.
В Милане он приказал подать на стол роскошный обед. «Это
всегда надо делать в самой лучшей гостинице.» Потом он гулял,
бродил по кафе. В театре он увидел Марину. Она танцевала
гротескные танцы и нравилась публике. После представления он
пошел к ней. Она как раз сидела с каким-то господином, отбросила
салфетку и упала в его объятья. Казанова попросил его
представить. Он оскорбился, когда господин не встал из-за стола.
«Это граф Чели, римлянин и мой любовник.»
«Поздравляю, господин граф. Марина — почти моя дочь!»
«Шлюха она», ответил граф.
«В самом деле он мой сутенер.»
Чели швырнул в нее нож, она отпрянула, он кинулся к ней.
Казанова приставил к груди Чели острие шпаги и крикнул: «Стой или
ты мертвец!», и попросил Марину посветить на лестнице. Но Марина
накинула плащ, схватила его за руку и умоляла увести ее.
Граф сказал, что завтра будет ждать его в яблоневом саду.
«В четыре», ответил Казанова. Местечко в паре миль от Милана
было известно постоялым двором для паломников и самой лучшей
остерией.
Казанова привел Марину в гостиницу и заказал комнату рядом со
своей. За столом она рассказала, что мнимый граф Чели —
профессиональный игрок, с который она познакомилась в Милане.
Став ее любовником, он поселился с ней и требовал от нее
любезностей для всех, кого хотел одурачить. Теперь ей хватит. Она
любит только Казанову, она останется с ним, пока не поедет в
Мантую, куда ее пригласили на место первой танцовщицы. Или он
любит другую? Или он больше не любит ее? У нее только триста
цехинов. Утром он их получит. Он не желает денег? Тоже хорошо!
Назавтра Казанова на всякий случай рассовал все свои ценности
по карманам, нанял фиакр и поехал в сад. Было глупо всерьез
принимать честь негодяя, но ему хотелось подраться.
Эти субъекты с краев «хорошего общества» передразнивали
обычаи светского общества, чтобы лучше его эксплуатировать.
Карманные воры дрались на дуэлях с танцорами. Сутенеры со шпагой
в руках защищали свою честь против шулеров.
Пока Чели не появился, Казанова разговорился в кафе с молодым
французом, чье лицо ему понравилось. Чели пришел через четверть
часа с неким субъектом, который выглядел как головорез и нес
шпагу сорока дюймов длины. Казанова попросил пойти с ним

француза, который принял все за розыгрыш. Они вышли. Чели и его
спутник медленно шли следом. Через десять шагов Казанова вынул
шпагу и призвал Чели защищаться. Француз тоже вынул шпагу.
«Как?», закричал Чели. «Двое на одного?»
«Пусть подойдет ваш друг. У него тоже есть шпага.»
«Да», сказал француз. «Мы устроим двойную партию!»
«Я не дерусь с танцорами!», крикнул головорез.
Тогда француз ударил его шпагой плашмя, Казанова тоже вытянул
Чели, и эти двое убежали.
Казанова пригласил француза на обед в гостиницу и назвал ему
имя, под которым там записался. Он ездил тогда под чужим именем,
наверное страшась венецианской инквизиции.
Марина, которой Казанова описал дуэль, узнала во французе
своего будущего партнера в Мантуе, танцора Балетти.
Антонио Стефано Балетти, сын и племянник знаменитых актеров,
был на год старше Казановы и стал его ближайшим и полезнейшим
другом.
Уже с восемнадцати лет он играл молодых любовников в
Итальянской Комедии в Париже, четыре года назад приехал в Италию,
в двадцать четыре года стал балетмейстером в Милане, а год назад
в Мантуе, которую вынужден был покинуть из-за долгов. Гольдони
видел его в Венеции и писал: «Этот сын итальянца и француженки
прекрасно владеет обоими языками и обладает талантом.» Казанова
часто жил у него или его родителей в Париже, как показывают
многие адреса на письмах Казанове. Его имя часто появляется в
письмах Манон, сестры Балетти, которая стала невестой Казановы.
Казанова пригласил нового друга ежедневно приходить на
завтрак. На третий день он заметил взгляды Марины в сторону
Балетти, и так как эта связь могла стать ему полезной, он
способствовал ей и в Мантуе поселился в другой гостинице, нежели
они. Как-то в Мантуе он прогулялся в книжную лавку посмотреть
новинки, и должен был заночевать в караульне, так как шел в
темноте без фонаря или факела; он проиграл пару цехином молодому
капитану О’Нилану и потерял здоровье с двумя девицами, которых
нашел в караульне. Он лечился диетой в пятый раз.
Каждый вечер Казанова ходил в оперу и каждое утро завтракал с
Балетти, который влюбился в Марину.
Он часто рассказывал Казанове об одной знаменитой старой
актрисе, игравшей двадцать лет назад. Однажды он повел к ней
своего друга Казанову. Она приходилась Балетти бабушкой.
Ее сморщенной лицо было набелено и нарумянено, она сверкала
фальшивыми зубами, руки ее тряслись, она передвигалась в облаке
амбры со взглядами и движениями поломанной куклы.
«Ее своеобразный костюм», пишет Казанова, «двадцать лет назад
мог быть очень модным» — этими же словами через сорок лет Шарль
де Линь опишет костюм Казановы.
Балетти сказал, как его друг восхищен, что время не может
заставить увясть прекрасную землянику на ее груди. Это была
родинка. Она обязана ей своим именем — Фраголетта. «Я всегда была
Фраголеттой», гордо сказала она, «и всегда ей останусь.»
Казанова почувствовал ужас. Из-за этой Фраголетты его отец
был выслан из Пармы, приехал в Венецию к Дзанетте, матери
Казановы, и стал его отцом. Она, можно сказать, была поводом к
его существованию. Она поинтересовалась, как его зовут.
«Я — Джакомо Казанова, сын пармезанца Гаэтано.» Пораженная,
она шагнула к нему. Она молилась на его отца. Беспричинная
ревность вскоре исчезла. Она уже смотрела на Джакомо, как на
сына. «Обними меня, как свою мать», просила она. Все еще точными
жестами актрисы она поднесла к увлажнившимся глазам кружевной
платочек. «Единственным недостатком твоего отца была
неблагодарность.»
Похоже, у сына был тот же недостаток. Он больше не ходил к
ней.
Именно благодаря хорошим связям с полусветом и миром театра
входит Казанова в большой мир. Итальянские художники и артисты
считались лучшими в Европе. Итальянские певцы, танцоры, актеры,
архитекторы, музыканты и писатели в восемнадцатом веке вызывали
фурор при всех дворах и во всех столицах. Женщины итальянского
театра, видевшие у своих ног половину аристократии Европы, любили
длинноногого сорванца с родины, выступавшего, как большой
господин, расточавшего любовь и деньги, всегда забавного и
услужливого. На яркой сцене его жизни они образовали хор и
эскорт, иногда они играли роли его первой, второй, третьей,
четвертой любовницы, напоминали ему о родине и на чужбине
открывали многие двери.
Как только он пускался в путь, сразу начиналось его новое
приключение и захватывало его прочно, но ненадолго. Так шел он по
жизни. Один случай вел к другому. Каждый каприз становился
судьбой. Своенравие, повторяясь, стало чертой характера.
Шум у двери стал новым поворотом. В соседней комнате он нашел
орду сбиров, этой «итальянской напасти, непрестанной чумы».
Человек в постели ругал — на латыни — хозяина. Хозяин объяснил
Казанове, что это иностранец, раз знает латынь. Под одеялом
пряталась женщина, сбиры хотели посмотреть на свидетельство о
браке. Если они не женаты, то окажутся в заключении, кроме того
господин должен заплатить вожаку сбиров три цехина. Казанова
захотел поговорить с господином…
«Это что, разбойники?»
Казанова заговорил на латыни. Человек в постели не желал
никому давать ни талера. Он был офицер. Персона рядом с ним
прошла в гостиницу в форме офицера.
Казанова уже загорелся. Женщина под одеялом! Интрига!
Казанова попросил офицера довериться ему и дать свой паспорт. Это
был капитан венгерского полка императрицы Марии-Терезии на пути
из Рима в Парму с письмом кардинала Алессандро Альбани к М.
Дютильо, министру герцога Пармы.
В красивом платье и причесанный поспешил Казанова в
епископский дворец и, вопреки лакеям и слугам, к постели
епископа, который направил его в свою канцелярию. Начальник
канцелярии спросил Казанову, почему он вмешивается в чужие дела,
ему надо обратиться к руководителю сбиров.
«Ничего подобного, господин аббат!», воскликнул Казанова.
«Ничего подобного!»

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

был всю жизнь другом Казановы. Во времена его молодости Казанова
был его ментором. Даже как прокуратор республики он придерживался
весьма вольного тона в своих письмах, доказывающих большую
симпатию к Казанове; некоторое количество их сохранилось и было
опубликованно. Казанова вовлек его и его братьев в масонство.
Андреа Меммо был другом Гольдони, Бернандо Меммо — протектором
Лоренцо да Понте.
От секретаря посольства, с которым Казанова познакомился
позднее, он узнал, что три шпиона инквизиции обвиняли его в вере
в Сатану. А именно, Казанова не проклинал черта, когда
проигрывал. Кроме того, ел мясо в пост и общался с иностранными
посланниками, которым за большие суммы, маскируемые под выигрыши,
продавал тайны патрициев, у которых он жил. Короче, из Казановы
делали заговорщика первого ранга и предателя родины.
Уже много недель знатные друзья советовали ему ускользнуть за
границу, так как им занимается инквизиция. Казанова отвечал как
глупец, что ненавидит всякие беспокойства, что у него нет ни
угрызений совести, ни раскаяния, потому что он невиновен. Он
рассуждал как человек, живущий в свободной стране.
Ежедневные неудачи отвлекали его от собственных проблем. Он
ежедневно проигрывал, был кругом в долгах и заложил все
украшения. Его сторонились.
24 июля 1755 года (эту точную дату Казанова, однако, никогда
не узнал) трибунал инквизиции отдал приказ схватить Казанову
живым или мертвым.
За три-четыре дня до именин Казановы, Мария Маддалена
подарила ему несколько локтей серебряных кружев, чтобы обшить
костюм из тафты, который он хотел надеть в первый раз накануне
именин. Он пришел к ней в красивом новом наряде и сказал, что
вернется на следующий день, чтобы одолжить у нее денег; он не
знал этого наверняка. У нее был только их неприкосновенный запас:
пятьсот цехинов.
Ночью он играл под честное слово и проиграл пятьсот цехинов.
Чтобы успокоится, он пошел в Эрберно на Большом канале —
фруктовый и цветочный рынок.
Он был в это время среди молодых господ и дам, которые,
проведя ночь в сладострастии и в игре имели моду ходить в
Эрберно, чтобы успокоить нервы видом многих сотен лодок с
фруктами и овощами и рыночной толчеей. Когда-то венецианцы любили
таинственность в любви и в политике. Новые венецианцы любили все
демонстративное. Молодые господа показывали свое счастье с
молодыми девушками и молодыми дамами, которые этого ничуть не
стеснялись. Было хорошим тоном выглядеть совершенно утонченными и
по-возможности появляться одетым небрежно.
Когда Казанова через полчаса пришел домой и хотел достать
ключ, он нашел входную дверь сломанной, всех жителей
разбуженными, а домашнюю хозяйку в плаче. Мессир Гранде с бандой
сбиров силой ворвались в дом и перевернули все вверх дном, чтобы
найти сундук контрабандной соли. В самом деле, за день до этого
гондола доставила сундук, но с бельем и одеждой графа Секуро.
Осмотрев сундук, мессир Гранде удалился. Он обыскал и комнату
Казановы. Хозяйка хотела потребовать безусловного удовлетворения.
Казанова признал ее правоту и обещал в ту же ночь поговорить с
господином де Брагадино. Он улегся в постель, но не мог заснуть и
через три-четыре часа пошел к Брагадино, рассказал ему все и
попросил об удовлетворении для женщины. Три друга были весьма
подавлены. Брагадино пообещал ответить после обеда. Де ла Айе
обедал с ними, но не сказал ничего. Это должно было показаться
ему подозрительным, считает Казанова, даже не получи он
дополнительного предупреждения; но если боги хотят покарать
кого-нибудь, они карают его слепотой. По этому поводу Казанова
признается: «После обеда Брагадино с двумя друзьями провел его в
кабинет и хладнокровно заявил, что вместо мести за обиду своей
квартирной хозяйке он должен думать о собственной безопасности и
бежать.»
«Сундук полный соли или золота был только предлогом. Без
сомнения, ищут тебя и думали найти. Ты спасен своим добрым
гением, поэтому беги! Завтра, вероятно, будет поздно. Восемь
месяцев я был государственным инквизитором и знаю применяемый ими
стиль задержания. Из-за ящика с солью не ломают входные двери.
Может быть, они знали, что тебя нет в доме и пришли, чтобы дать
тебе возможность побега. Доверься мне, любимый сын, тотчас скачи
в Фузине и как можно быстрее отправляйся во Флоренцию. Оставайся
там, пока я не напишу, что ты можешь вернуться безопасно. Если у
тебя нет денег, я дам тебе для этого сотню цехинов. Мудрость
велит тебе уехать».
Побледневший Казанова возразил, что чувствует себя невиновным
и не боится суда; поэтому он не может последовать этому, конечно
мудрому, совету.
«Суровый трибунал может найти тебя виновным в настоящем или
придуманном преступлении и не даст тебе возможности оправдаться.
Спроси оракула, должен ли ты последовать моему совету».
Все это Казанова нашел слишком смешным. Он ответил, что
спрашивает оракула лишь в спорных случаях. Побегом он лишь
признает свою вину… Как он узнает, когда можно будет вернуться,
если этого не скажет суд? Должен ли он из-за этого распрощаться с
ним навсегда?
Тогда Брагадино попросил провести в палаццо по крайней мере
этот день и следующую ночь; дворец патриция неприкосновенен;
требуется специальный приказ, который выдается очень редко.
Господин де Брагадино плакал. Казанова просил избавить его от
душераздирающего зрелища. Брагадино тотчас взял себя в руки и
обнял его со смехом, полным доброты. Может быть, мой друг, мне
предопределено никогда больше не увидеть тебя. Потом он прочитал
любимую цитату Казановы из «Энеиды» Вергилия: «Fata viam
invenint» (Судьба шествует изобретательно).
Брагадино и в самом деле никогда больше не видел его. Он умер

одиннадцать лет спустя. Казанова покинул его безбоязненно, но
удрученный долгом чести. Он не решался забрать у Марии Маддалены
последние пятьсот цехинов, чтобы ими сразу рассчитаться с игорным
долгом. (В шестой книге мемуаров он говорит, что видел ее в
последний раз 24 июня 1755 года.)
Он попросил у кредитора восемь дней отсрочки, после этого
болезненного шага пошел домой, утешил хозяйку, поцеловал ее дочь
и пошел спать. На рассвете 25 июля 1755 года ужасный мессир
Гранде вошел в комнату Казановы. Казанова проснулся и услышал
вопрос:
«Вы Джакомо Казанова?»
«Да, я Казанова.»
Мессир Гранде приказал одеться, выдать все написанное его или
чужой рукой и следовать за ним.
«От имени кого вы приказываете?»
«От имени суда.»
Рапорт мессира Гранде от 25 июля 1755 светлейшим господам
инквизиторам гласит: «Следуя почтенному приказу Вашего
превосходительства, я выполнил мой долг и арестовал Джакомо
Казанову. После очень тщательного обыска его квартиры я нашел все
бумаги, которые передаю Вашему превосходительству с глубоким
почтением. Матио Варути, капитан Гранде».

Глава двенадцатая

«История моего побега из тюрьмы республики Венеции,
называемой ‘Свинцовые Крыши'»

Я не виноват, что родина —
сумаcшедший дом.
Серен Абби Кьеркегор,
«Дневники»

Друзьям, упрекавшим его в
медлительности, император
Адриан ответил: «Вы думаете,
что человек, командующий
тридцатью легионами, может быть
не прав?»
Фавориус, софист из Арм

Что за глупость — чернить
инквизицию!
Монтескье

В тридцать лет Казанова попал в тюрьму. Он не знал ни
обвинения, ни обвинителя. Судья не задавал ему вопросов. Он был
приговорен к пяти годам темницы. Казанова никогда не узнал этого.
Когда мессир Гранде разбудил его, бумаги Казановы открыто
лежали на столе. Мессир Гранде затолкал все в мешок и потребовал
«колдовские книги». Лишь тут Казанова понял, что Мануцци был
шпионом инквизиции. Мессир Гранде упаковал все: «Ключ Соломона»,
«Захер-бен», «Пиккатрикс» (мистический манускрипт об искусстве
заклинания дьявола, который изучал Панург в университете Толедо,
где дьявол Пиккатрикс был ректором дьяволического факультета;
граф Ламберг в своих «Воспоминаниях космополита», 1774, тоже
цитирует эту книгу), обстоятельный «Календарь планет» и
соответствующие заклятия для демонов всех классов.
Этим колдовским книгам Казанова обязан славой великого мага.
Мессир Гранде собрал в мешок книги с ночного столика Казановы,
среди них Петрарку, Аристотеля, Горация, рукопись «Военной
философии» (или чаще «Военный-философ — «ее дала мне Матильда»),
«Ночной портье», Аретино, то есть книгу, которую, должно быть,
выдал Мануцци; мессир Гранде спросил о ней отдельно.
Казанова побрился, надел вышитую рубашку и новый костюм, как
будто шел на свадьбу. В прихожей находилось почти сорок сбиров.
Казанова цитирует платоновского «Федона» : «Nе Heracules
quidem contra duos» — никто не Геркулес против двоих, и
констатирует, что в Лондоне посылают одного человека, чтобы
кого-то арестовать.
Мессир Гранде доставил его в гондоле в свой дом и запер в
комнате, где Казанова проспал четыре часа, пробуждаясь, однако,
каждые четверть часа, чтобы помочиться. Позднее в Праге он очень
смеялся, когда многие дамы были шокированы этим интересным
замечанием, которое он сделал в сообщении о своем «побеге»,
единственной части мемуаров, опубликованных при жизни, почти всю
историю побега он вставил в мемуары. Вначале книга была
напечатана анонимно в Праге. Но еще при жизни Казановы ее
перевели на немецкий, после его смерти — на итальянский, она
появилась на французском в «Colleсtion des chefsd,………»,
изданным Шарлем Самараном. В самом деле, это мастерская работа.
Около трех часов дня шеф сбиров вошел в комнату Казановы. У
него приказ, отвести его под Свинцовые Крыши. Казанова безмолвно
последовал за ним в гондолу. Проплыв по множеству окольных
каналов, они где-то пристали, поднялись по многим лестницам,
прошли по закрытому Мосту вздохов, который вел из дворца Дожей
через канал Рио-ди-Палаццо в темницу. Они прошли через галерею и
еще через два зала к человеку в одежде патриция, который
пренебрежительно посмотрел на него и сказал: «E quello, mettetelo
in deрosito — это он, устройте его в камеру».
Это был добропорядочный Доменико Кавалли, секретарь
инквизиции. Мессир Гранде передал Казанову начальнику тюрьмы
Свинцовые Крыши Лоренцо Басадоне, который с двумя сбирами и
огромной связкой ключей провел его по двум маленьким лестницам
через две галереи и сквозь дверь в другую галерею, в конце
которой он отпер еще одну дверь, которая вела в грязный чердак
шесть саженей в длину и два в ширину, освещенный очень слабым
светом через очень высокий люк в крыше.
Там Басадона открыл чудовищным ключом толстую, обитую железом
дверь в три с половиной фута высотой, имевшую в центре круглое

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Он получил чистую комнату, письменные принадлежности и
вестового. Он написал своему поверенному, своему адвокату,
госпоже д’Урфе и всем своим друзьям, наконец, брату, который как
раз женился. Поверенный пришел сразу. Адвокат написал, что подал
апелляцию, арест незаконный, необходимо пару дней терпения. Манон
Балетти прислала брата со своими алмазными сережками. Госпожа дю
Румен прислала адвоката и написала, что могла бы назавтра
прислать пятьсот луи, если он в них нуждается. Его брат не
пришел. Дорогая госпожа д’Урфе прислала сказать, что ждет его к
обеду. Он не думает, что она смеялась над ним, но считает ее
сдвинутой.
В одиннадцать его комната была полна посетителей. Наконец ему
сообщили о даме в фиакре. Он ждал напрасно. В нетерпении он
позвал ключника и узнал, после нескольких справок у тюремного
писца, что дама удалилась. По описанию он узнал госпожу д’Урфе.
Потеря свободы была ему очень болезненна. Он вспомнил
Свинцовые Крыши, хотя они не шли ни в какое сравнение, однако
арест может разрушить его добрую славу в Париже. У него было,
говорит он, тридцать тысяч франков наличными и бумаг на
шестьдесят тысяч, но он не мог решиться на эту жертву, хотя
адвокат госпожи дю Румен советовал ему вырваться из долговой
тюрьмы за любую цену. Они еще спорили, когда начальник тюрьмы с
огромной вежливостью сообщил, что он свободен и что дама ожидает
его у ворот в карете.
Он послал посмотреть своего камердинера Ле Дюка: это была
госпожа д’Урфе. После четырех часов очень неприятного заключения
он вошел в роскошную карету. (Фактически он был в заключении с
вечера 23 августа до 25 августа.)
Госпожа д’Урфе приняла его с большим достоинством. В ее
карете сидел президент суда в форменном берете, который извинился
за свою службу. Казанова поблагодарил его. Он с удовольствием
соберет доход у своих должников, т.е. у прядильщика. Она
пригласила его к обеду, но сперва ему надо появиться в Тюильри и
Пале-Рояле, чтобы публика видела, как ложен слух о его аресте.
Совет был хорош.
После променада он вернул Манон сережки и обедал у госпожи
д’Урфе, сходил во Французский Театр и Итальянскую Комедию, и
ужинал у Манон, которая была счастлива, что дала ему новое
доказательство ее любви, а он ей — новое обещание распустить свою
фабрику и свой сераль.
Его арест окончательно подорвал ему удовольствие от Парижа и
от судебных дел. С обычной энергией и ясностью мысли он принял
решение начать совершенно новую жизнь. На сей раз он хотел
солидно работать над созданием состояния, заполучить в Голландии
деньги и жениться на Манон! Манон сильно обрадовалась и робко
предложила начать новую жизнь женитьбой. Он был готов к этому
всем сердцем, но у него были основания, говорившие против.
Он отказался от Маленькой Польши и своего «уморительного»
поста устроителя лотереи и получил с Эколе Милитер свой залог в
восемьдесят тысяч франков за бюро на улице Сен-Дени. Бюро он
подарил своему сотоварищу, для которого нашел женщину, чей друг
дал залог, «так делают часто». Чтобы не оставлять госпоже д’Урфе
судебный процесс с прядильщиком, он согласился с ним на двадцати
тысячах франков и госпожа д’Урфе получила залог назад.
Казанова продал лошадей, коляску, мебель, оставил залог для
брата Франческо, распрощался с Манон, горько плакавшей, хотя он
клялся, что женится на ней скоро, очень скоро…
Казанова поехал один в почтовой коляске «с сотней тысяч
франков наличными и столькими же в бумагах». Его камердинер Ле
Дюк, восемнадцатилетний остроумный испанец, превосходный
парикмахер, ускакал верхом вперед, добрый лакей-швейцарец, служил
ему курьером.
Было 1 декабря 1759 года.
В коляске Казанова читал «Мысли» Гельвеция, вышедшие в 1758
году, знаменитую книгу философа, которая была осуждена Сорбонной
и цензурой.
Казанова считал, что книгу переоценили, Паскаль сказал об
этом лучше. Он делает автору бойкие упреки, что тот трусливо
противоречит всему, только лишь бы не эмигрировать даже против
совета собственной супруги, которая все продала и хотела вместе с
Гельвецием убежать в Голландию.
В Гааге он остановился в «Принце Оранском» и узнал, что там
живут генералы ганноверской армии, английские дамы, князь
Пикколомини со своей милой супругой и граф Сен-Жермен.
Князь Пикколомини заговорил с ним как старый знакомый, он
видел его в Виченце шестнадцать лет назад. С тех пор он стал
графом Пикколомини, что Казанова с большой строгостью отмечал
перед собой, перед графом и перед гостями отеля.
Граф Пикколомини, который в Виченце был бедным учителем
фехтования, на следующий вечер пригласил Казанову в свою комнату,
где он держал банк в фараоне, и предложил ему действовать вместе.
Казанова посетил д’Аффри. Посланник осведомился у него о
графе Сен-Жермене, который недавно прибыл в Гаагу будто бы по
поручению Людовика XV, чтобы сделать займ на сто миллионов.
Д’Аффри считал его мошенником.
В отеле Казанова тотчас дружески отметился у графа
Сен-Жермена. У графа были два гайдука в прихожей и он рассказал,
что дал слово королю, «которого могу назвать своим другом», найти
ему сто миллионов. За три-четыре недели он это устроит. Казанова
может войти в дело, сделав что-нибудь в пользу двора, но это
будет трудно, голландская биржа возмущена экономическими
ляпсусами нового французского министра Оллуетта. Граф Сен-Жермен
не хотел ни посещать д’Аффри, ни использовать его, чтобы оставить
себе всю славу успеха. Он едет не ко двору, а в Амстердам. Его
собственный кредит его удовлетворяет. Он любит короля Франции.
Это самый благороднейший человек своей страны.
Эти три года в Париже, 1756-1759, в социальных и финансовых

аспектах образуют вершину жизни Казановы.

Глава четырнадцатая

Загадочный путешественник

Чем дальше продвигаются
мои воспоминания, тем больше я
убеждаюсь, что они создаются,
чтобы быть сожженными.
Казанова, письмо Опицу

Cellini ment les trois quarts
du temps, et Casanova ment si
peu qu’il dit du mal de lui.
Альфред де Мюссе

Да, любовь — это грех, но такой,
что лучше всех добродетелей.
Жарден, подруга Мольера

Казанова любил, как игрок. Комбинации стали постепенно важнее
результатов. Его восхищала игра, а не партнерша.
Как игрок тасует карты и ищет триумфа всегда в одной и той же
игре, так он поступал с женщинами. Временами он действовал, как
порочный директор пансионата. Он воспитатель своих возлюбленных и
подруг, маленьких и изящных. Он соблазнил их всех. Конечно,
многие женщины восемнадцатого столетия были без сомнения влюблены
в любовь и не воспринимали единственную связь трагически. Во всех
столетиях есть множество сладострастных женщин. Однако,
общественное мнение большинства стран и большинства слоев
общества века Казановы в основном шло навстречу этой легкости в
любви.
Несмотря на по необходимости субъективное изложение Казановы,
который является собственным адвокатом, а временами — адвокатом
дьявола, иногда заметно разочарование женщин. Госпожа баронесса
Ролль напугана не только опасностями, которых она еще не
избежала, но так же и соблазнителем. Упреки и разочарования
Дюбуа, ее матери и ее знакомой просвечивают даже сквозь ровные
строки Казановы.
Он становится все бездумнее, все автоматичнее. Как игрок и
как любовник, он все поспешнее тасует карты, все смелее бросается
в авантюры, соблазняет все навязчивее. Еще находясь на вершине,
он уже начинает повторять приключения. Он сам ощущает схематизм,
даже ограниченность любовного наслаждения, которое было
колоссальным скорее не из-за внушительного, несомненно
единственного в своем роде количества его подруг, а гораздо более
вследствие интенсивности эротического переживания. Этот человек,
с его дарованиями и широкими интересами, который не является
дополнением к нимфоманкам и совсем не эротоман, но здоровый,
жизнерадостный эротик, который, как говорится, занимался спортом,
бизнесом в безбрежном океане открытий, исследований, даже научных
экспериментов над сексуальными обычаями и любыми эротическими
возможностями, что такой остроумный и знающий мир человек,
сотрясаемый многими другими большими страстями (например, игрой и
литературой), во все примешивает эротику, который между двумя
визитами к Вольтеру забавляется с двумя женщинами — это
доказывает, что, вместе с его потенцией в любом смысле, он любил
женщин так непосредственно, как другой ест или пьет, как утром
встает, а ночью засыпает, как гимнаст ежедневно упражняется, как
пианист-виртуоз каждый день играет гаммы. Любовь, главная функция
и главное деяние Казановы, была ему столь же важна, как
какое-нибудь дело деловому человеку,но оно не исчерпывало его
жизни, как не делало это ни обжорство, ни литература, ни игра.
Он, конечно, ни в коей мере не был похож на ту прослойку мужчин,
которые являются забывчивыми любовниками по случаю, и в зрелые
годы лишь время от времени вспоминают о любви.
Казанова очень сильно ценил любовь, всегда после того как она
прошла, всегда безмерно восхищенный, сожалея лишь о прибывающих
годах, о все более уменьшающихся силах и результатах.
Он ненавидел механику жизни, вечное повторение, закон
изнашивания материи и сил. Когда он, как всегда, начинал
чувствовать сладкое привыкание к месту, к людям, к подруге, его
охватывал вид панического ужаса, вероятно страх смерти,
переведенный на другой язык, изнанка неистощимой жажды жизни.
После честного бегства, из перемены и безумного стремления к
новизне возникало новое повторение, вечная механика, та же
техника изменений в постоянном коловращении.
Такой охотник за любовью, собственно, охотится за более или
менее осознанным идеалом. Чтобы быть занятым тем, чем всегда был
занят Казанова, надо быть в сущности таким же праздным человеком,
каким всегда был Казанова. Всегда охотясь за случаем, он всегда
убегал от времени. Поэтому неумолимый охотник мог легко выглядеть
как бедный затравленный зверь. Между двух прихотей его мучила
великая скука: taedium vitae. Когда он ничего не делал, он должен
был играть; когда играл, он должен был любить и наоборот; когда
любил, он должен был путешествовать. Рычащий внутренний мотор
толкал этого человека, перпетуум мобиле любви и жизни. Верный
нескольким большим страстям, при любой смене объекта он оставался
идентичен самому себе. Все более удовлетворенный, он становился
тем более голодным и жаждущим, чем более изливался. Почти всегда
радостный, даже счастливый, он не был довольным. С течением лет
он начал игру и с людьми. Чем больше он обманывал женщин в
ощущениях, тем чаще он обманывал их драгоценностями, деньгами и
вещами, главным образом стареющих женщин.
Несмотря на автоматизм любви, при столь многих связях с
женщинами, он не мог не стать знатоком женщин и даже знатоком
людей. С их лиц он считывал их темперамент и их причуды, их нравы
и законы. Сверхвоодушевление своих партнерш в любви, которое он
знал как искусственно возбудить и возвысить, временами

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Бусчини, маленькую портниху, считавшую Казанову великим
человеком, у которого есть сердце, дух и мужество.
В Венеции в 1775-1778 годах Казанова опубликовал перевод
«Илиады» рифмованными восьмистрочными стансами, но только три
тома, которые кончаются смертью Патрокла. Первый том посвящен
генуэзскому маркизу Карло Спиноле, у которого Казанова короткое
время был секретарем; второй — графу Тилне; третий — Стратико; в
архиве Дукса сохранилась рукопись четвертого тома. Этот архив был
позже переведен в замок Хиршберг. Кроме того там находятся
переводы отдельных песен «Илиады» на венецианском диалекте. В
1779 году Казанова новый памфлет против Вольтера: «Scrutino del
libro Eloges de M. de Voltair par differents auteurs», Венеция,
1789. («Избранное из книг похвалы Вольтеру различных авторов»). В
1780 году появляются «Opuscoli Miscellanei» и театральный журнал
«Le Messeger de Thalie» («Вестник Талии»), в 1782 году «Di
Anedotti Viniziani» («Венецианские анекдоты») и памфлет «Ne amori
ne donne ovvero la Stalla repulita». В нем Казанова нападает на
Карло Гримани и других патрициев. В споре и диспуте между неким
Карлетти и Казановой Гримани признает Казанову неправым и велит
молчать. Памфлет чрезвычайно остр. После него Казанова может
покинуть Венецию. Он излечился от своей тоски по родине.
«Мне пятьдесят восемь лет, я больше не могу путешествовать
пешком, а теперь идет зима, и как только я подумаю начать снова
мою жизнь авантюриста, то смеюсь, посмотрев в зеркало.»
В январе 1783 года он едет в Вену. Он был беден и вызывал
подозрение. У него была слава политического эмигранта и
мошенника. Он бродяжничал по Австрии, Голландии, Парижу. Всплыли
старые большие прожекты: он хотел основать газету, построить
канал между Байоной и Нарбонном, устроить путешествие на
Мадагаскар, он интересовался братьями Монгольфье. В Париже он
пробыл два месяца. В Вене он стал секретарем венецианского посла
Фоскарини. Он снова ходил на балы, на праздники, в хорошее
общество. В шестьдесят лет он танцевал как юноша и хотел жениться
на молодой девушке. Но тут Фоскарини умер. Казанова в бедности
сидел в Теплице, когда о нем узнал молодой и очень богатый граф
Вальдштайн, племянник князя Шарля де Линя. Оба знали Казанову по
Парижу. Вальдштайн сочувствовал Казанове и предложил ему пост
библиотекаря в своем богемском замке Дукс (Духов), с тысячей
гульденов в год, коляской и обслуживанием.
Благодаря ему старый авантюрист получил сострадание и
удовольствия; должно быть молодой граф был его породы, фривольный
и двусмысленный, кавалер и игрок, грубый и изящный, полный
бравурности и безумства. Граф Ламберг с полным правом поздравил
Казанову письмом в марте 1784 года с таким меценатом — такому
графу подходил такой библиотекарь. Мать Вальдштайна сердилась,
что в тридцать лет ее сын все еще не был серьезным человеком.
Лоренцо да Понте, друг, земляк и критик Казановы, сообщает ему в
марте 1793 года: «Граф Вальдштайн ведет в Лондоне весьма темное
существование: плохо живет, плохо одевается, плохо обслуживается;
всегда в пивных, всегда в борделях, всегда в кофейнях, с
бездельниками, с ленивцами, с … Но не забудем другое: у него
сердце ангела, превосходный характер, но нрав еще бешенее, чем
наш.» (Архив Дукса)
Библиотека Дукса составляла сорок тысяч томов. Замок был
роскошен. Старый шестидесятилетний итальянец, оставивший позади
дюжину жизней, дореволюционный революционер, шагавший по жизни в
менуэте, суперромантик с канувшими в бездну (и мнимыми)
придворными манерами, с отблеском всей высшей аристократии
Европы, из всей Европы высланный, с колоссальным
словоизвержением, с гротескной для невежд начитанностью,
цитировавший Горация и Ариосто, королей и Вольтера, не подходил к
немецко-богемским душам гайдуков и характерам камердинеров. Его
претензии не подходили к его должности, его должность не
подходила ему. Он был похож на заколдованное существо из сказки,
но того воскресшего героя, который раз в неделю, в месяц, в год
становится принцем, но выглядит чудовищем. Колдовство начиналось,
когда Вальдштайн был в замке, тогда для пиров, охоты, салонных
разговоров в замок собирались князья, графы, музыканты,
литераторы, иностранцы. Тогда старый авантюрист блистал, почти
шести футов ростом, костистый итальянец с широкими жестами,
длинной шпагой, поддельными украшениями, элегантными манерами
Тальми, навсегда пропавшей в мире любезностью и французской
придворной речью, в одеждах с истлевшей элегантностью, с умом,
лучащимся, как и у большинства гостей, с остроумием, равным
остроумию лучших гостей, например, дяди Вальдштайна,
блистательного князя Шарля де Линя, который принадлежал к
умнейшим людям и писателям этого остроумного столетия.
С персоналом замка Вальдштайна Казанова был в состоянии
перманентной войны, ведущейся на нервах и шедшей весьма пошло,
как только и могут эти насекомые души.
Среди графского обслуживающего персонала неопределенная
должность Казановы ставила его посередине между слугами и
господами. И слуги, и господа рассматривали его как равного. Он
жаловался богу и миру на домоправителя Лезера, управляющего
Фельткирхнера, врача О’Рейли, курьера Видерхольта, прачку
Каролину, на кучера и камердинера, на служанок и графов. Мать
Вальдштайна писала ему: «Я сожалею, монсиньор, что Вы вынуждены
жить с таким сбродом, в таком плохом обществе, но мой сын не
забыл, чем он Вам обязан, и я уверена, что он даст Вам то
удовлетворение, лишь стоит Вам его потребовать.»
Казанова писал: Дукс для многих мог бы быть раем, но не для
него. Однако, то что стало в конечном счете экстазом его
старости, было независимым от его жилища. «Когда я не сплю, я
мечтаю, а когда устаю от мечтаний, я черню бумагу, читаю и
отвергаю большую часть того, что набросало мое перо.»
Полный сострадания к себе, полный тоски по своей молодости,
полный подозрения к новому наступающему девятнадцатому столетию и

вспыхнувшей буржуазной революции, полный злобы на свою
импотенцию, на разрушения, производимые временем, на
невозвратность удовольствий жизни, полный ненависти к смерти,
этот сильный, красноречивый, пышущий жизнью старик был в
состоянии этой жизнью, остатком этой жизни насладиться стократно,
с чудовищным аппетитом к бытию и прекрасным аппетитом за столом,
хотя у него и были зубы из фарфора, парик и подагра в костях. Он
был гурманом, влюбленным во всех красивых женщин, во всех
остроумных мужчин, влюбленным в книги всех времен, влюбленным в
большой свет и малый, в королей и герцогов, в шулеров и
шарлатанов.
Княжеская роскошь, сверкающие столы и сияющее общество — это
было его миром. Экстравагантность Вальдштайна — это был его вкус.
И когда этот библиотекарь в кругу князей становился центральным
пунктом, когда весь свет с полным правом прислушивался к его
знаменитым в семи станах анекдотическим случаям, к его
увлекательным рассказам со всего света, к его богатым и глубоко
комическим воспоминаниям, к его покалывающим все чувства
сексуальным приключениям, тогда старик наслаждался своим
первородством со всей могучей суетностью своей натуры. У кого
было так много шарма, такая пронзительная память, такие
разносторонние и всегда свежие знания, как не у этого
попутешествовавшего старца, героя всех приключений, знакомого
всех современников, постельного друга многих красавиц столетия!
В жизни прожорливый читатель, он в конечном счете сделал из
этого свое счастье — читать, изучать и, более всего, писать обо
всем на свете, даже похоронную речь на смерть любимой собачки
Мелампиги (Чернозадки).
Неустанно он вел громадную переписку с Ламбергом и де Линем,
с подругами последних лет графиней Сесилией Роггендорф и Элизой
фон дер Рекке, со своим венецианским постельным сокровищем
портнихой Франческой Бусчини, с Опицем и Да Понте, с княгиней
Клари и княгиней Лобковиц, с Дзагури и графом Кенигом. Он
принимал своих друзей и посетителей графа Вальдштайна, и
посетителей знаменитой библиотеки, к которым принадлежали кроме
прочих Шиллер и Гете. На богемских водах и в Праге он встречал
весь мир.
Очевидно временами великий прототип путешественников больше
не выдерживал. Вечный беглец внезапно срывался из Дукса: он искал
удовольствий и приключений, женщин и новых людей, новые города и
новую работу — в Праге, Гамбурге, Дрездене. Но никто не хотел
сделать его директором театра, никто — библиотекарем большого
города. Герцог Ваймара совсем не был восхищен, когда некий старый
итальянец болтал о Гете и Шиллере. Никто не дарил ему кошельков с
дукатами. Бедным и погасшим возвращался он в свою богемскую
ссылку и снова писал письма и брошюры, дьявол-отшельник.
Что удавалось ему не полностью и лишь на короткие периоды в
его блестящие годы, то удалось теперь: он завоевал уважение и
изумление лучших людей своего времени. Шарль де Линь причисляет
его к пяти-шести интереснейшим людям, с которыми он познакомился
за долгую жизнь.
Опиц нашел в нем одного из тех благословенных философов, чьей
родиной является вся земля и которые в королях ценят лишь людей.
Граф Ламберг называет его «человеком известным в литературе,
человеком полным глубоких знаний». Казанова стал гроссмейстером
писательской клики, человеком элиты, тихим гением с мировой
славой в самом малом, но в самом лучшем круге.
Он даже начинает любовную переписку или лучше сказать
любовную связь по переписке, которая трогательна в старом
развратнике и рисует его как доброго человека, как бескорыстного
друга, как благодетеля, каковым он достаточно часто представлял
себя в мемуарах и во что ему не всегда и далеко не безоговорочно
хотели верить.
Как-то в феврале 1797 года Казанова получил письмо из Кашау
от молодой девушки двадцати одного года, которое растрогало его
до слез. Письмо было от Сесилии, графини фон Роггендорф. Он знал
ее отца по Вене. Он знал ее брата Эрнста фон Роггендорфа,
веселого бездельника и парасита в замке Дукс, которому Казанова
иногда читал моральные проповеди. Этот братец имел легкомыслие
восторгаться Казановой перед сестрой. Пока Сесилия просила о
благосклонности «переписки». Она сирота, бедная и преследуемая,
три месяца как потерявшая жениха, лейтенанта барона Йоханна
Вегеи, павшего в битве под Бассано. Казанова стал ее моральным
советчиком, ее эпистолярным любовником, защитником, духовным
опекуном, протектором, поощрителем и меценатом, ее учителем и
другом. Он рекомендовал ее дочери своего старого друга Шарля де
Линя княгине Клари. Он рекомендовал ее своему старому другу князю
Карлу Курляндскому. Он стал «ее единственным другом, ее
единственной любовью». Она писала ему: «Наша любовь так
прелестна, мой друг, и так дорога мне». Он звал ее Зенобией,
королевой Пальмиры. Она звала его Лонгином, мудрым и верным до
смерти советником. Как придворную даму он поместил ее к князю
Курляндскому. На пути она хотела посетить его, чтобы впервые
увидеться, «чтобы рассказать Вам о моих чувствах и станцевать с
Вами маленький менуэт», как писала она в одном из тридцати трех
писем, хранящихся в Дуксе. При курляндском дворе она пробыла год
и вышла замуж за графа Батьяни-Штретмана, имела от него четырех
детей и умерла в 1814 году.
Уже давно Казанова страдал от подагры. В конце 1797 года он
вдобавок получил воспаление простаты, болезнь стариков. Он почуял
опасность и написал друзьям. Дзагури, Элиза фон дер Рекке,
Сесилия фон Роггендорф, графиня Монбуасье, дочь Малетерба и
другие друзья откликнулись, советовали медикаменты и посылали
старому обжоре самые неподходящие деликатесы.
Князь Шарль де Линь рассказывает в блестящем портрете своего
старого друга Казановы, что тот сказал незадолго до смерти: «Я
жил как философ и умираю как Христос», — эти апокрифические
последние слова фавнообразного сверхнасмешника были бы хорошей
последней шуткой, если он их в самом деле произнес.
Джакомо Казанова умер 4 июня 1798 года. Вероятно он погребен
на кладбище в Дуксе, его могила исчезла. Очень скоро он канул в
забвение и остался лишь в памяти нескольких старых друзей и
нескольких странных литераторов, да в сердцах нескольких подруг,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Мурано и шесть недель до смерти отца», как пишет он с
предательской точностью.
Отцу для его оптических игрушек нужен был отшлифованный
кристалл. Восьмилетний Джакомо и шестилетний Франческо наблюдали.
Когда отец встал, Джакомо схватил кристалл, глянул сквозь него и
пораженно увидел многократное преломление мира. Он захотел
владеть этим чудом и сунул его в карман. Отец спросил, куда делся
кристалл. Дети отрицали, отец грозил. Джакомо притворился, что
ищет кристалл во всех углах, а сам сунул его в карман брату. Он
сразу же пожалел об этом. Отец нашел кристалл в кармане у
Франческо и ударил невиновного. Через год Джакомо обо всем
рассказал Франческо, но тот не простил ему и «не упускал случая
отомстить».
Это единственное воспоминание Казановы об отце, который
считал его идиотом, и которого Казанова обманул играючи, как и
брата Франческо, хоть и младшего по возрасту, но всегда игравшего
роль «старшего брата». Именно Франческо был «знаменитым
Казановой» во все время жизни братьев.
У таких юмористов, как Казанова, запутанные мотивы чувств и
поступков. Стал бы он холостяком, не будь мрачного семейного
опыта?

Глава вторая

Голод и любовь

Каждого периода жизни
человек достигает неопытным.
Шамфор

В девять лет Джакомо впервые выехал в большой мир. Казалось,
это его последнее путешествие.
В десять вечера сели на суденышко для восьмичасового
путешествия в речной карете, ведомой по берегу лошадью — ребенок
с оливково-зеленым лицом, веселая вдова Дзанетта, уже
двадцатипятилетняя, и оба ее кавалера: аббат Алвизе Гримани,
опекун ее шести детей и скупец уже в тридцать два года, и
сорокалетний Джорджо Баффо, нобиль и автор двусмысленных стихов,
впервые опубликованных посмертно в четырех томах.
Венецианские врачи предсказывали, что Джакомо истечет кровью.
Баффо «спас жизнь Казановы»: врач из Падуи, с которым Баффо
письменно проконсультировался, посоветовал смену воздуха. Гримани
разыскал в Падуе дешевый пансион.
Мать и сын спали в одной, кавалеры в другой каюте. Под утро
Дзанетта открыла окно. Джакомо со своей нижней койки увидел
деревья, марширующие вдали по берегу, как зеленые солдаты.
«Деревья ходят?», спросил он, как только появились кавалеры.
«Это мы плывем», ответила Дзанетта, вздыхая.
Тогда Джакомо открыл гелиоцентрическую систему мира: «Значит
солнце тоже стоит, а мы движемся с запада на восток.»
«Идиотик!», закричали актриса и аббат. Однако Баффо сказал:
«Правильно, Джакомо! Вращается земля, а не солнце. Всегда думай
логично и заставишь людей смеяться!»
«Какая глупость!», объявила Дзанетта. Тогда Баффо сделал
целый доклад о Копернике.
Через шестьдесят лет Казанова написал, что его первым
настоящим удовольствием в жизни было то, что «идиотик» оказался
правым перед матерью и опекуном. Без Баффо он стал бы трусливым
конформистом. Баффо помог ему найти наслаждение в собственном
разуме. Оно развлекало его в одинокие часы. Оказывается,
пресловутый соблазнитель Казанова был интеллектуалом. Он был им
даже в объятиях любви.
Джорджо Баффо, о котором говорили: «Он высказывается, как
девственница, а думает, как сатир», — был последним в семье
патрициев. Человек некрасивый и в жизни чрезвычайно застенчивый
в своих скабрезных стихах был безудержно дерзким. Это первый
поэт, которого Казанова видел и слышал въявь, он был первым
покровителем Казановы, он первым распознал в ребенке следы духа.
И вероятно именно с него взял Казанова свои представления о
поэтах и кавалерах: чувственный поэт стал образцом для
чувственного автобиографа.
Актриса, аббат и двусмысленный поэт быстро сдали больного
ребенка в дом одной хорватки, которая выглядела как переодетый
солдат. За шесть месяцев отсчитали шесть цехинов. Напрасно
старуха ворчала, что этого слишком мало за еду, жилье и уход.
Второпях они приказали ребенку слушаться и исчезли.
«Так они избавились от меня», пишет Казанова, через
шестьдесят лет все еще полон горечи.
Хорватка показала ему каморку под крышей, где стояло пять
кроватей в ряд: для него, еще троих детей и служанки.
На обед давали водянистый суп и треску, вечером доедали
остатки супа. В общей миске дети торопливо шарили ложками, пили
из одной кружки. Ночью их кусали общие вши, клопы и блохи. Даже
крысы бегали. Когда утром Джакомо попросил свежую рубашку, его
высмеяли и дети и служанка. Они были привычны к нищете.
Во второй половине дня его повели к доктору Гоцци, молодому
священнику, которому хорватка ежемесячно платила сорок сольди за
уроки, двенадцатую часть ее цехина. Доктор Гоцци посадил Джакомо
за свой стол. Уже через месяц ребенок перешел в класс грамматики.
Новая жизнь, голод и воздух Падуи вылечили его. Ночью из
коптильни хорватки он крал копченую селедку и колбасу, пил яйца в
курятнике. Он тащил все и в кухне Гоцци. Он стал тощим, как
селедка.
Через четыре или пять месяцев он был первым учеником и

исправлял работы тридцати одноклассников. От голода продажный, он
получал от нерадивых учеников жареных рябчиков и цыплят, он брал
даже деньги и шантажировал хороших учеников, пока не был выдан,
разоблачен и отстранен.
По совету Гоцци он написал бабушке что умирает от голода, но
может за два цехина в месяц перейти в дом своего учителя.
Бабушка, которая писать не умела, приехала посмотреть на доктора
Гоцци. Это был красивый священник двадцати шести лет, круглый и
почтительный. Она оплатила пансион за год и купила Джакомо наряд
аббата и парик, так как из-за вшей его остригли наголо. Как
обещал доктор Гоцци, Джакомо будет спать вместе с ним на его
широкой постели, «и за это благодеяние я был ему очень
благодарен».
Доктор Гоцци, говорит Казанова, был лицемер, хотя в семейном
кругу становился веселым, любил кружечку пива и хорошую постель.
Мать Гоцци была бранливая крестьянка, восхищавшаяся сыном,
отец — сапожником, говорившим только по праздникам, когда он
заполночь возвращался из кабака и пел песни на стихи Тассо.
Сестра Гоцци, Беттина, тринадцати лет, красивая, «une riense
de premier ordre» (насмешница первого сорта) и заядлая
читательница романов, сразу же понравилась маленькому Джакомо, «я
не понимал почему». Она бросила, говорит Казанова, в его сердце
первые искры той страсти, которая впоследствии им завладела.
В следующие два года Казанова выучил все, что знал Гоцци:
логику Аристотеля, небесную систему Птолемея, латынь и немного
греческий, он читал классиков и играл на скрипке. Кроме того, он
выучил нечто, чего не знал доктор Гоцци. Днем и ночью он читал
все напечатанное и среди прочего латинскую порнографию, например,
Мурсия.
Своему учителю Казанова выносит тяжелый приговор. «Доктор
Гоцци не был философом.» Фигура философа была идеалом
восемнадцатого века и Казановы. Век понимал под этим скептическую
оппозицию аристократии мантии и короны. Казанова же под этим
понимал людей, похожих на себя, бонвиванов с широкими познаниями
и смелостью в суждениях.
Доктор Гоцци осуждал все суждения, в которых был так силен
Казанова. Они рождали сомнение, мрачнейший грех после плотского
греха. Молодой священник, не расположенный к женщинам, настроил
против Казановы других своих учеников.
Дзанетта невольно содействовала первой любви Джакомо и его
литературному честолюбию. Она выступала на античной арене Вероны
в комедии с музыкой «La Pupilla» («Опекаемая»), которую написал
ее земляк Карло Гольдони специально для нее и ее нового директора
Имера, побуждаемый комической связью директора со своей
субреткой. Старый Гольдони писал в автобиографии изданной на
французском языке в Париже: «Дзанетта Казанова была прелестной и
очень ловкой вдовой. Не умея прочесть ни единой ноты, она пела
очаровательно и нравилась!» Ее гравированный портрет появился в
венецианском издании трудов Гольдони: крупная женщина с острыми
чертами лица, хорошей фигурой и прекрасной осанкой.
Перед турне в Санкт-Петербург она позвала Джакомо и его
учителя на два дня в Венецию, где снимала дом с большим залом, в
котором принимала своих кавалеров и грабила их за игорным столом.
Там ребенок Джакомо увидел жизнь, которую вел впоследствии:
игорные страсти и радости, легкомыслие и сладострастие; и людей
своей жизни: театральных дам и литераторов, кавалеров и аббатов.
Доктор Гоцци опускал глаза долу перед открытой грудью
Дзанетты. Аббат Гримани и поэт Баффо делали ему комплименты за
отличное здоровье и разум его ученика. Дзанетта бранила светлый
парик Джакомо, который не подходил к его черным глазам и бровям и
к оливковой коже. К всеобщему хохоту Гоцци пробормотал, что его
сестре было бы легко следить за ребенком.
«Она замужем?», спросила Дзанетта, и Джакомо громко крикнул,
что Беттина самая красивая девушка квартала и ей уже
четырнадцать лет. Дзанетта обещала подарок Беттине, если она
согласиться причесывать Джакомо. Тем она сделала детей ближе друг
к другу.
За столом литератор-англичанин обратился к доктору Гоцци на
латыни. Ко всеобщему веселью доктор Гоцци ответил, что не
понимает по-английски. Джакомо вмешался. Смеющийся англичанин
процитировал латинский дистих с вопросом из грамматики: в каком
случае латинские вокабулы для мужских родовых частиц являются
женскими, а для женских — мужскими. Джакомо с места ответил
латинским пентаметром, что раб носит имя хозяина. Дзанетта все
точно перевела. Громкие аплодисменты сделали ее сына счастливым.
Англичанин подарил ученику свои часы, Дзанетта учителю — свои.
Она также разбудила в Джакомо литературное честолюбие. Так пишет
он в своих воспоминаниях. Восхваленный и одаренный за латинскую
непристойность, он расточал еще много непристойностей и
разбрасывал латинские цитаты всю свою жизнь, но за это ему уже
часов не дарили.
В Падуе он передал Беттине подарки Дзанетты: пять локтей
черного шелка и дюжину пар перчаток. С тех пор Беттина
причесывала его каждый день. Через шесть месяцев он больше не
нуждался в парике. Ему было уже двенадцать лет, он быстро вырос и
рано созрел.
Во время причесывания он полулежал в постели. Она умывала ему
лицо, шею и грудь и ласкала его со всей невинностью детства. Это
волновало, но она была на три года старше — слишком много по его
мнению, чтобы его полюбить.
Смеясь садилась она на постель. «Ты опять подрос», говорила
она, и щекотала и целовала его, и смеялась над его
застенчивостью. Тогда он стал отвечать на ее поцелуи. Но когда
его желания росли, он в смущении отворачивался. Почему оно могла
делать с ним все так спокойно, а ему было так тревожно? Каждый
раз он пытался заставить себя пойти дальше, но не хватало
решимости.
Когда Гоцци взял в дом трех других пансионеров и среди них
пятнадцатилетнего крестьянского невежу по имени Кордиани, который
быстро подружился с Беттиной, Джакомо почувствовал, что в нем
растет благородное презрение к Беттине. Однажды утром он
уклонился от ее ласк. «Ты ревнуешь к Кордиани», сказала она со
смехом.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Обрадованный прекрасной суматохой, которую он так быстро
устроил, Казанова пошел в гостиницу к венгру и сказал, что все
идет великолепно. Кто-нибудь другой был бы напуган затруднениями
с епископом и полицией, но Казанова с удовольствием и страстью к
сенсации, характерным для типичного бездельника, вмешивался во
все, что его не касалось. Он действительно ненавидел полицию и
был готов с первого взгляда влюбиться в романтическое существо
под одеялом.
«Из какой страны ваша спутница?», спросил он венгра.
«Из Франции, она говорит только по-французски.»
«Значит, вы тоже говорите по-французски.»
«Ни слова!»
«Пантомима — тяжелое искусство?»
«Мы понимаем друг друга.»
«Могу ли я с вами позавтракать?»
«Спросите лучше сами.»
Казанова спросил. Прекрасная головка молодой женщины в
мужском спальном колпаке внезапно вынырнула из-под одеяла.
Казанова сказал, что восхищен ею, она кокетливо ответила, он
пошел за кельнером. Когда вернулся, она была одета в голубой
сюртук и причесана по-мужски. За завтраком венгр непрерывно
говорил с ним. Казанова непрерывно смотрел на француженку.
Потом он пошел к графу Спада. Генерал, не обрадованный
вмешательством священников в свою епархию, приказал адъютанту
вначале пригласить офицера со спутником на обед, а потом
потребовать от епископа удовлетворения в соответствии с
притязаниями капитана.
Когда Казанова пришел с адъютантом, сбиры ретировались.
Капитан пожелал — и получил — тридцать цехинов и
коленопреклоненное извинение хозяина и сбиров. Часом позже
Казанова с венгром и француженкой пришли к графу Спада. Поездку в
Неаполь он отложил. Капитан был близок к шестидесяти, француженке
было двадцать и она была обворожительна. В Парму Казанова хотел
ехать с ней, венгром он уже был сыт.
За столом графа Спада прекрасная француженка выступала, как
мужчина. Но синьора Квирини плавилась от ревности. Старый аббат
уверял, что хозяин и сбиры приходили по заданию инквизиции:
инквизиция не желает, чтобы мужчина спал с кем либо, кроме своей
жены.
Через двадцать лет в Испании Казанова обнаружил, что комнаты
в гостинице запираются снаружи, словно тюремные камеры. Из этого
обстоятельства он проницательно заключил, что наступает угроза
падения монархии, которая и в самом деле рухнула — двести лет
спустя и по другим причинам.
«Можно ли жить вместе, не понимая ни слова?», спрашивала
синьора Квирини. (Уже Монтень писал об итальянских куртизанках,
которые требуют разговоров так же, как и любви.)
Француженка возразила, что для ее дел не требуется ни слова.
«Но ведь ничего не возможно без слов или писем», вскричала
Квирини.
«Игра тоже?»
«Вы и играете вместе?»
«Мы не занимаемся ничем другим, мы играем в фараон и я держу
банк.»
Джульетта Квирини рассыпалась в смехе.
«Велик ли выигрыш у банка?», спросил генерал.
«Ах, выигрыш такой неопределенный, что не стоит разговора.»
Никто не перевел венгру этот ответ. Казанова был очарован
«пикантным» тоном. Он уже думал над «путями и средствами»
завоевания француженки. Неужели венгр выиграл ее без единого
слова? Он предложил ему свою коляску, очень удобную, с двумя
свободными задними сидениями. Когда они согласились, он пошел в
кофейню, где собирались аристократы, и за двести цехинов купил
коляску у графа Дандини, сына того профессора из Падуи, у
которого Казанова слушал пандекты.
За ужином Казанова разговаривал с Анриеттой и обнаружил
поразительные добродетели: тонкость, такт, хорошее воспитание.
Она все более превращалась для него в загадку. Она еще
обмолвилась, что венгр не был ей ни отцом, ни супругом.
Честный венгр оплатил расходы на поездку до Пармы. Казанова
переводил шутки Анриетты, над которыми они непрерывно смеялись,
на латинский, но в переводе соль терялась и добродетельный
капитан из вежливости только улыбался.
В Форли Казанова не отважился спать во второй постели в их
комнате из страха, что посреди ночи Анриетта придет из постели
венгра в его постель, а он не знал точно как это воспримет венгр.
У нее из одежды была лишь форма, и она носила рубашку капитана.
Все казалось ему загадочным.
В Болонье он спросил за ужином: «Как вы стали подругой этого
роскошного старика?»
«Спросите его, но пусть он ничего не пропускает!»
Капитан ушел в шестимесячный отпуск, чтобы с другом посетить
Рим, он думал, что в Риме все образованные люди говорят на
латыни, как в Венгрии, однако даже итальянские священники могут
писать на латыни, но не говорят на ней.
Не въезде в Чивита-Веккью с возницей, понимавшем латынь,
венгр увидел старого офицера и эту девушку в форме, выходящими из
трактира. Она понравилась ему с первого взгляда, но он конечно
забыл бы ее, если б снова не увидел эту пару из окна комнаты.
Рано утром он увидел, как офицер уезжает. Тогда венгр послал
своего чичероне к девушке и велел спросить, не проведет ли она за
десять цехинов час с ним наедине. Она ответила по-французски, что
после завтрака уезжает в Рим, где господин может легко ее найти.
На следующий день венгр получил депеши, деньги и паспорта до
Пармы.
Он уже больше не думал о прекрасной авантюристке, как его
чичероно сказал, что у него есть ее адрес, но она все еще со

старым офицером. Венгр просил его передать, что на следующий день
уезжает. Она ответила, что у городских ворот он сможет посадить
ее в свою коляску.
Она пунктуально стояла у Порто дель Пополо. Жестами она дала
понять, что хочет есть. Они поели в ближайшей гостинице, и много
говорили, не понимая друг друга. После десерта они поняли друг
друга превосходно. Он посчитал дело сделанным и вручил ей десять
цехинов, которые она неожиданно вернула, и ему стало понятно, что
она не хочет назад в Рим, но в Парму, в Парму!
Он обрадовался. Он мог лишь болтать с ней и участвовать в ее
приключениях, не имея понятия, кто она, зная только, что ее зовут
Анриетта, что она француженка, кроткая, как овечка, здоровая и с
хорошими манерами. Ее ум и храбрость он видел в Риме. С помощью
Казановы он очень хотел узнать ее историю. Ему будет тяжело
расстаться с ней в Парме. Казанова должен перевести, что в Парме
он отдаст ей тридцать цехинов епископа из Чезены. Будь он богат,
он дал бы больше.
Казанова спросил, не будет ли точный перевод ей неприятен.
Она просила не пропускать ничего, только покраснела и велела
сказать венгру, что не станет ни рассказывать свою историю, ни
брать у него тридцать цехинов, и в Парме должна остаться одна;
если он ей случайно встретится, он должен сделать вид, что ее не
знает. Потом она обняла его с чувством, большим чем нежность.
Казанова должен сказать ей, что венгр лишь тогда послушается,
когда будет уверен, что это ей не во вред. Казанова должен
сказать ему, что ни в коем случае он не должен больше думать о ее
судьбе.
Все трое печально помолчали. Наконец Казанова пожелал им
доброй ночи.
В своей комнате он начал громко рассуждать сам с собой. Он
устал от латыни. Кем была эта женщина, соединявшая тонкие чувства
с циничной безнравственностью? Она хотела жить в Парме своими
прелестями? Ждала мужа, возлюбленного? У нее почти ничего не
было, но она не хотела ничего брать у человека, которому не
краснея уже оказывала любезности. Она была без средств и без
языка в чужой стране. Почему она не объяснила венгру, что
использовала его только для того, чтобы избавиться от офицера в
Риме? Что она хочет от Казановы? Она знает, что он едет вместе с
ними только из-за нее. Она играет в добродетель?
На следующее утро он должен потребовать от нее тех
доказательств любви, которые она так быстро предоставила венгру,
или в Парме он выкажет ей резкое презрение.
Ночью он так страстно мечтал о ее объятиях, что превратил бы
их в действительность, не будь их комната заперта. Долгий
чувственный сон сделал его совершенно влюбленным. Еще до отъезда
он должен получить ее обещание, или не поедет с ними дальше.
Думаете, он придает слишком большое значение такой мелочи?,
спрашивает Казанова. Старость смирила его страсть, сделав его
бессильным, но сердце остается молодым, память свежей, и самое
большое горе, что женщины больше его не любят.
Он прямо сказал венгру, что влюблен в Анриетту, и не станет
ли тот противодействовать, когда он будет уговаривать Анриетту
стать его возлюбленной? Ему нужно полчаса наедине с ней. Капитан
вышел. Казанова спросил, хочет ли она, чтобы он, как и венгр,
покинул ее в Парме?
«Да», сказала Анриетта.
«Я не могу оставить вас в чужом городе без денег. Я слишком
люблю вас. Обещайте мне полюбить меня в Парме, иначе в поеду в
Неаполь, чтобы забыть вас. Сделайте выбор. Капитан знает все.»
«Знаете ли вы, что когда объясняетесь в любви, то выглядите
очень гневным?», спросила Анриетта, и сказала смеясь: «Да, поедем
в Парму!»
Он целовал ее колени. Вошел капитан, поздравил и сказал, что
приличия заставляют его ехать в Парму одному. Завтра вечером в
Парме он хотел бы с ними поужинать. «Благородный человек!»,
отзывается Казанова.
За ужином Анриетта и Казанова были смущены, почти печальны.
Она знала, что они проведут эту ночь вместе?
Только через четыре дня он отважился спросить, чего она хочет
в Парме. Она ответила, что разочаровалась в браке. В его распаде
повинны муж и свекор. Это чудовища.
В гостинице у ворот Пармы он записался под именем Фарузи,
Анриетта написала: Анна д’Арчи, француженка. В гостинице он
поцеловал ее и вышел погулять.
В Парме сменилась власть. Войска императрицы Марии-Терезии
ушли. Испанский инфант дон Филипп после мира в О-ла-Шапель
получил герцогство Пармы, Пьяченцу и Гуастилью, и 9 марта 1749
года занял их. Все кишело шпионами и контршпионами.
Казанова впервые был на родине отца и никого не знал. На
улицах громко говорили по-французски и по-испански. Итальянцы
лишь шептались.
Он нашел меняльную лавку. Меняла рассказал, что приехала
мадам де Франс, дочь Людовика XV и супруга инфанта дона Филиппа.
В Парме уже правит гнусная смесь испанской суровости и
французской наглости.
Казанова купил тонкого полотна на двадцать четыре дамские
сорочки, бархат на нижнюю юбку и лиф, муслин и батист на
платочки. Прачка рекомендовала швею, швея привела дочь; кроме
того, он купил шелковые чулки и посетил сапожника. Учителем
итальянского сапожник рекомендовал фламандца пятидесяти лет,
сапожник называл его ученым человеком, он брал всего шесть лир за
два часа. Швея рекомендовала другую швею, говорившую
по-французски, и ее сына на роль слуги; его звали Кауданья, как
тетку Казановы. «Забавно», сказал Казанова Анриетте, «если эта
швея — моя тетка, то Кауданья — мой двоюродный брат! Но мы
промолчим!»
Анриетта пожелала, чтобы швея обедала с ними. Казанова дал
Анриетте кошелек с пятидесятью цехинами на карманные расходы. Он
выступал как миллионер. Венгерский капитан, которого Анриетта
звала папочкой, три дня приходил на обед.
«Не тратишь ли ты слишком много?», спросила Анриетта, когда
он купил ей четвертое платье. «Если для того, чтобы завоевать мою
любовь, то ты зря теряешь деньги, потому что сегодня я люблю тебя

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

зарешеченное отверстие восьми дюймов диаметров, и приказал
Казанове входить.
Казанова увидел железную подковообразную машину, приделанную
к стене. Тюремщик объяснил со смехом: «Если его
превосходительства приказывают задушить заключенного, его сажают
на табуреточку спиной к железному ошейнику, чтобы железо
охватывало половину шеи. Шелковый шнур охватывает другую половину
шеи и проходит в отверстие, оба конца связываются на стержне
поворотного колесика, которое палач вертит так долго, пока
осужденный не отдаст свою душу любимому богу; поэтому исповедник
не покидает его до последнего вздоха».
Чтобы войти в камеру Казанове пришлось согнуться; камера была
ниже, чем он. Его заперли, через зарешеченное отверстие в двери
тюремщик спросил, что он хочет есть. Казанова ответил, что об
этом еще не думал, тогда тюремщик ушел, заботливо запирая за
собой одну дверь за другой.
Наполовину ошеломленный Казанова облокотился на подоконник
зарешеченного окна камеры, два фута в высоту и в ширину.
Чердачная балка, полтора фута шириной закрывала половину
слухового окна и перехватывала свет. Скрюченный, он измерил
шагами свою тюремную нору, которая была только пять с половиной
фута в высоту — в Казанове было шесть футов — и площадью в
полторы квадратных сажени. В одну из стен была встроена ниша, где
могла быть постель, но он не увидел ни постели, ни стола, ни
стула, только кадку и полку шириной в фут, четыре фута над полом.
Он положил на нее свой плащ матового щелка, свой новый костюм,
свою шляпу с испанскими кружевами и красивым белым пером. Жара
была страшной. Слуховое окно он не мог открыть из-за крыс
ненормального размера, начавших прыгать в камеру сквозь оконную
решетку. Он быстро закрыл окно. С подогнутыми конечностями
следующие восемь часов он провел в тихом размышлении. Когда
пробило девять вечера, он очнулся. Ему стало не по себе, потому
что никто не нес ему ни еды, ни питья, ни постели, ни даже воды,
хлеба и стула. Во рту все пересохло. Он чувствовал горький
привкус.
Когда пробило полночь и никто не пришел, он забарабанил
руками и ногами в дверь, кричал и проклинал целый час. Была
полная тьма. Он растянулся на полу во весь рост. Теперь он думал,
что инквизиторы приговорили его к смерти. Он не видел причин для
такого приговора. «Я был развратник, игрок, я вел дерзкие
разговоры, я привык лишь наслаждаться прекрасными мгновениями. Но
был ли я преступником?»
В темнице он анализировал себя. Это было довольно просто, он
был недоволен собой. В ярости он начал ругать деспотов.
Его упрекали, что позже в своем сочинении в защиту Венеции
(«Confutazione… «, Амстердам, 1769 — в действительности
отпечатано в Лугано), которое должно было помочь ему вернуться
домой из все сильнее давящего изгнания, он оправдывает этот
деспотизм. Но не является для деспотов нужда в хвалебной халтуре
самой острейшей их критикой?
Действительно в «Confutazione» более спокойно, но с не
меньшей силой, чем в мемуарах, Казанова изображает деспотизм
венецианской государственной инквизиции.
«Государственная тюрьма, которую называют «I Piombi», это
маленькие запертые комнатки с зарешеченными окнами под крышей
Дворца Дожей. Про заключенных там людей говорят, что они под
свинцовыми крышами, потому что крыша этого дворца покрыта
свинцовыми плитами на балках из лиственницы. Свинцовые плиты
сохраняют в камерах холод зимы и жару лета. Там дышат хорошим
воздухом, получают достаточно еды, все для естественных
потребностей, чтобы уютно спать, одеваться, менять белье по
желанию; дож следит, чтобы служители постоянно присутствовали
там; врач, хирург, исповедник и аптекарь всегда наготове.
Заключенный получает там тройное наказание: во-первых, ему
обычно не дают никакого отчета, за что его заперли, ни даже о
сроке его заключения, что заставляет его думать, если он сам не
очень отчетливо знает свой проступок, что тюремщики, посадившие
его в эту маленькую камеру, знают еще меньше чем он.
Второе наказание состоит в том, что заключенному не дают
свиданий, не позволяют ни получать, ни писать письма. Горячую
пищу можно есть лишь на рассвете, когда тюремщик приносит еду.
Самым худшим является третье наказание, а именно скука
изоляции, отсутствие занятия и необходимость терпения, с которым
он должен ждать конца своего наказания, причем он не знает надо
ли надеяться или страшиться. Он живет в постоянном страхе
худшего; этот страх есть настоящее мучение, пытка сознания,
причина кошмарных снов, творящих действенное устрашение.»
21 августа 1755 года, четыре недели спустя после заключения
Казановы, следующая запись появляется в журнале секретаря
инквизиции: «Трибунал узнал тяжелые проступки, совершенные
Джакомо Казановой, главным образом публичное поношение святой
религии, потому Его превосходительство приказал его арестовать и
посадить под Свинцовые Крыши».
Заметка на полях от 12 сентября гласит: «Вышеназванный
Казанова приговорен к пяти годам под Свинцовыми Крышами».
Приговор был подписан тремя инквизиторами: Андре Диедо, Антонио
Кондулмер, Антонио да Мула.
Несмотря на гнев, голод, жажду и твердый пол, Казанова
заснул, чтобы проснуться через два часа. Он лежал на левом боку и
не переворачиваясь протянул правую руку за платком, который по
его разумению должен был там находиться. Он нащупал во тьме и
схватил ледяную руку. Его волосы встали дыбом. Наконец он убедил
себя, что стал жертвой обмана чувств. Однако, правой рукой он
снова схватил ледяную кисть. От ужаса у него вырвался
пронзительный крик.
Когда он немного успокоился и снова смог думать, ему
почудилось, что в камеру подложили труп задушенного, чтобы

подготовить его к судьбе. Ярость и отчаянье охватили его. Он в
третий раз схватил ледяную руку и хотел встать, причем
облокотился на левый локоть и наконец заметил, что правой рукой
держит собственную левую руку, которая онемела от тяжести тела и
твердости пола и до локтя потеряла тепло, подвижность и ощущение.
Так комично было это приключение и так мало его развеселило.
Он был в таком месте, где ложь казалось правдой, а правда должна
казаться ложью, где разум теряет половину своих привилегий и с
помощью фантазии делается жертвой химерических надежд или
чудовищного отчаянья. Он принял решение вооружиться от этого;
впервые в жизни в тридцать лет он призвал на помощь философию.
«Я думаю», пишет Казанова, «что множество людей умирают без
того, чтобы когда-либо размышлять, не из-за недостатка духа или
разума, но потому что они никогда не получали необходимый шок от
чрезвычайных обстоятельств.»
Он сидел, пока не рассвело. Точное предчувствие говорило ему,
что в этот день его отпустят домой. Он горел жаждой мести, видел
себя во главе народа, истребляющего правительство и безжалостно
убивающего всех аристократов. Он бредил. Он знал виновников
своего несчастья и не щадил никого. В гневе он строил кровавые
воздушные замки. Пол-девятого скрип замка и шум откинутой
задвижки прервал страшную тишину. Тюремщик грубым голосом крикнул
в окошечко камеры: «Нашли время подумать, чего хотите есть?»
Счета Басадоны сохранились и были опубликованя в итальянском
издании «Побега». Однако первый от 1 августа 1755 года
отсутствует, но Р.Фуллен нашел, что последний счет выставлен от 1
октября 1756 года. Общий расход составляет 768 венецианских лир.
Ежедневная еда обходилась вначале в две лиры, позднее лишь в
тридцать су.
Казанова заказал рисовый суп, жареную говядину, жаркое, хлеб,
вино, воду. Басадона был удивлен тем, что Казанова ни на что не
жаловался и не потребовал ни постель, ни других необходимых
принадлежностей. Если он думает, что будет находиться здесь лишь
один день, то жестоко заблуждается.
«Так принесите мне все необходимое!»
«Где мне это потребовать? Напишите мне все!»
Казанова указал, где он должен получить рубашки, брюки,
постель, стол и стул, напоследок потребовал книги, которые забрал
мессир Гранде, а также бумагу, перья, зеркало, бритву и т.п.
Ему пришлось прочесть все это тюремщику, потому что тот не
мог читать. «Вычеркните, вычеркните, господин, вычеркните книги,
перья, зеркало, бритву и так далее; все это запрещено. Теперь
давайте мне деньги, чтобы купить вам обед!»
У Казановы было при себе три цехина, он дал один. В полдень
тюремщик пришел с пятью сбирами, обслуживающими государственную
тюрьму. Они принесли белье, мебель и обед, оставили постель в
нише и еду на маленьком столике. В качестве столового прибора он
получил ложку величиной в локоть, которую купил Лоренцо. Любые
острые инструменты, нож или вилка, были запрещены. Тюремный
служитель спросил, что он хочет есть утром. Секретарь принесет
подходящие книги: те, которые просит Казанова, запрещены.
«Поблагодарите их за милость запереть меня в одиночку.»
«Зря острите.»
«Разве не лучше быть одному, чем вместе с преступниками?»
«Преступники? Здесь лишь порядочные люди, которые должны быть
изолированы от общества по основаниям, известным только их
превосходительствам. Смахивает на наказание, что вы посажены в
одиночку».
Он скоро это заметил. Когда в камере сидишь скрючившись, раз
в день видишь только тюремщика, не можешь ничем заняться в
темноте, то пожелаешь общества самого дьявола. Скоро он захотел
разделить свое одиночество с убийцей, с заразным больным, с
медведем. Если литератор получит бумагу и чернила, его мучения
уменьшаются на девяносто процентов; но палачи отказали ему.
Он едва мог съесть пару ложек супа. Он чувствовал себя
больным. День он просидел в кресле. Ночью он не смог сомкнуть
глаз от ужасного шума крыс и часов Сан Марко, которые слышал в
камере. Тысячи блох пили его кровь и доводили его до
спазматических подергиваний.
В начале каждого нового дня приходил начальник тюрьмы.
«Заметка» от 10 июня 1757 года свидетельствует: «Лоренцо
Басадона, бывший начальник тюрьмы «Piombi», которой сидит в
Камеротти (тюрьме мягкого режима), за пренебрежение долгом,
выразившимся в возможности побега монаха отца Бальби и Джакомо
Казановы 1 ноября прошлого года, из-за незначительного
разногласия совершил убийство Джузеппе Оттавиани, который тоже
был приговорен к заключению в Камеротти. После судебного
разбирательства и признания виновного случай оказался очень
тяжелым. Хотя он заслуживает более тяжелого наказания, мудрость
трибунала сотворила милость: Лоренцо Басадона приговорен к десяти
годам в «Pozzi» (тюрьма строгого режима)».
Лоренцо устроил постель Казановы, перевернул все в камере,
почистил, сбир принес воду для мытья. Казанова тем временем хотел
походить по чердаку, это было запрещено. Лоренцо принес две
толстые книги, которые Казанова из боязни выдать возбуждение
открыл, только когда Лоренцо оставил его. Он быстро съел суп,
прежде чем тот остыл, и жадно открыл книги, подойдя к окошку, где
было достаточно света для чтения. Название одной книги гласило:
«Мистический Град Божий сестры Марии, называемый Агреда», впервые
напечатанный в Виго в 1690 году, в четырех томах. (Французский
перевод попал в Индекс.). В ней автор доказывал, что святая дева
обладала способностью мышления уже в чреве своей матери.
Другую книгу написал иезуит Винсент Каравита
(1681-1734), который доказывал, что сердце Иисуса было ценнейшей
частью его тела и поэтому должна почитаться наибольшим образом,
для этого он предлагал совершенно новую манеру обожания. Книга
была чудовищно скучной.
Через десять дней у Казановы не осталось денег; когда
Басадона спросил, где ему брать деньги, Казанова ответил: нигде.
Лаконизм Казановы рассердил болтливого, жадного до денег и
любопытного начальника тюрьмы; но на следующий день он сообщил,
что трибунал предоставил ему пятьдесят сольди (по акту лишь
тридцать) ежедневно, для чего Басадона в конце каждого месяца

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71