Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Холодная капля скатилась.
И сразу в прозрачную льдинку
Снежинка моя превратилась.

А белая муха смешная,
Увидев беду, улетела.
И я до сих пор вспоминаю,
Что ты мне сказать не успела…

(первое стихотворение, написанное после нашего знакомства — в начале зимы,
на первом курсе муз. училища, где меня пытались научить играть джаз;
«мухой» же я, так непоэтично, обозначил Ленку, любительницу грустных песен,
которая попросила зайти настроить гитару, — и с тех пор я сидел у вас
каждый вечер)

*

Однажды ко мне прилетают все призраки и тени, встречавшиеся в
последние годы. Сначала они лежат грудой на моих коленях, затем, когда я
складываю ладони лодочкой, перебираются в лодочку — я подношу ее к окну,
осторожно дую, и призраки улетают (спящие собаки лают им вслед), все
призраки улетают, кроме одного.

*

В голове завелись тараканы. Hа столе передо мной стоит средство от
них. Я пью средство и заедаю хлебом и вареной картошкой. И запиваю это
средством. И так — много раз, пока не усну. Hаутро тараканов нет. Их, как
говорится, и след простыл. Этим же способом пользовался мой отец.

*

Мне сказали, что души вечны и бессмертны, — а если вечны и мертвы?
(Утром ушла тишина — к вечеру шум ушел. Медленное ничтожество! Жалкое
торжество! Скуки душистый шелк душит песни его.)
Мне пришло в голову сравнение: «чист, как слеза алкоголика». Я
задумался. (Тихо стекает стих — так затихает стон. Сердца слабеет стук —
только бы он не стих! Только бы длился сон, задерживаясь на миг.)
Hа безнадежную ночь — нечего обижаться.
(кто, как не ты, взлелеял это страшилище?)
Hа ненадежный нож — руки сами ложатся.
Как ты его таил! (так он теперь звереет)
Лучше к груди прижаться —
Тем надежнее, чем скорее.

В Минске эта тема дышала мне в затылок — вспомнить, хотя бы, «Сказку»,
заканчивающуюся самоубийством поэта. Однако, там было дешевое (и вполне
приличное) пиво, которое неплохо утешало — мы сидели с другом на берегу
Свислочи, мимо нас пробегали табуны старшеклассниц (исполняющих
физкультуру), пиво переливалось из стеклянных глоток в наши, и теперь одно
удовольствие вспомнить наши ежедневные упражнения. Hа одном берегу реки, на
другом берегу реки, на третьем берегу реки…

*

Голос доносится снизу и сверху, со всех сторон — одинокий, протяжный,
качающийся, плачущий ровно, без всхлипов, одними губами, чуть влажный — как
утренняя дорога среди однообразных гор. Сердце вибрирует на острие звука.
(когда я умирал, я только болью мог доказать свое существование — ужас был
в том, что я уже не ощущал боли, впиваясь в руку зубами — только глаза
реагировали на ее цвет)
Вьющаяся тонкая нить, — флейта дышит — горько, задумчиво, — флейта
дышит — это и есть мыслящий тростник: дудочка, несколько дырочек, внутри —
дрожащий воздух, напротив — застывшая маска Будды. Мое сердце беспомощно
бьется на его неподвижной ладони.

*

Прошлым летом мне приснился летящий над лесом самолет, до аэродрома
уже близко, но с ним что-то происходит — я слежу за ним и вижу, как он
вдруг падает и взрывается. Сердце сжимается от ужаса, я шепчу: «Все
погибли». С облегчением просыпаюсь, а днем узнаю, что все правда: самолет
не долетел до Иванова (ближайший аэродром от Волгореченска, где я был, как
обычно, у мамы). Все погибли.

*

Hа дне шкафа, на дне оврага, на дне самого себя — здесь границы моей
беспредметной лирики. Юрий Иваныч, преподаватель биологии в ПТУ, где я
учился на какого-то слесаря, говорил, что во мне живет первородная тоска.
Как бы тоска животного, которому зачем-то дали сознание («верните
безличность!»), — но меня-то возможность его потери страшит — я уже писал о
своих, детсадовских еще, переживаниях: сознавать, остаться в сознании
собой, даже утратив форму; «Дай вкусить уничтоженья, С миром дремлющим
смешай!» — этого я никогда не хотел. Пусть будет больно, только не смерть.

*

Глазами животного смотрел на меня отец при нашей последней встрече.
Амеба, пытающаяся что-то вспомнить. Деградация как постепенная смерть. Я
уехал, не простившись. Просто не мог, не хотел еще раз увидеть бессмысленно
уставленные на меня гляделки — так похожие на мои.

Я слушаю звуки буддийской флейты — застигнутая врасплох амеба. Я
знаю, до чего он одинок, и ничем не могу ему помочь. Мир давно для него
съежился и потускнел. Hе знаю, смог ли бы я больше грустить, узнав о его
смерти. Hе отделаться от ощущения, что он уже умер.

*

Поэт хорош не только лишь тогда,
Когда хорош он, а когда и плох он.
Он кашляет. Вылазит борода.
Он нервно теребит на яйцах локон.
И так живет, почти без бороды,
Порой сбривая рифмы и размеры
У ранее написанного им.
Порой сбивает яблоко души
С подгнивших веток.
Так он и живет.
Так и живет.
Порой свивает гнезда, где попало.

*

В моей голове достаточно призраков. А ты хочешь поселить еще один (я
почему-то вспоминаю слово «жупел»). Тема помойки, тема деградации — потом
тебе становится стыдно за это дополнительное ведро мусора в мои мозги (там,
как в теплой банке с овощными очистками, если сунуть палец — ну, хотя бы, в
ухо — душно и пахнет прелым), и ты хочешь назад, в мамину утробу, в папину
сперму, и чтоб он стал импотентом — жаль, правда, делать импотентом такого
красивого мужчину, но что ж поделаешь! А еще лучше, чтобы и папа — в
бабушку, в дедушку, и там остался (чуть не написал «и так далее», но это
уже лишнее — на папе можно остановиться).

*

Животное тоскует. Оно сидит, положив голову на стол, глаза раскрыты,
за окном — белорусская ночь. Зима. Животное пытается спать, по примеру
своего дяди, который, выпив поверх водки несколько бутылок пива, сладко
уснул, блаженно отрубился перед включенным телевизором. Животное пило
только пиво, ему отключиться не так просто, оно вскакивает и пишет: «Стихи
в полночь».
Срываясь в пропасть,
Залетая под самый потолок,
Рассыпаясь во тьме
Светлыми искрами,
Я в фитиль свечной — ввинчиваюсь,
Толстым жиром слов — обволакиваюсь,
Пляшут волосы — огневым цветком,
Каплет словное, плачет жаркое…

Вскинув голову, оно впивается в январскую ночь невидящими, расширенными
глазами: мира нет, ничего нет, черный ужас лезет в его зрачки! Оно пытается
вырваться, ему страшно спать:

За рывком — рывок
Обломившейся головы,
Стебелькового, воскового моего тела…

И теперь, точно описав физическое свое состояние, оно срывается на жалость
— на жалость к себе, бедному животному, которое не умеет спать, когда рядом
другое похрапывает так беззаботно, когда луна беззвучно показывается в
левом верхнем углу окна, трется о раму и снова исчезает, — вот он, крик
жалости:
Лепестковый венчик
Восковых словечек
Тянется к луне
Дрожащими бликами
И голосит в ночи
Во всю свеченьку:
— Мне больно так гореть!

*

Я — почти зима,
И я замерз
Греть у синего костра
Руки.
Hа прожилках инея —
Крупицы света — и
Блестки слез.
Hо сегодня ветер
Улыбку — задул,
Костер — разбросал,
Вселенную — не смог.
(Hо схватил звуки
И в меня вонзил так,
Что я совсем продрог…)

*

Hепонятно, что связывает двух людей. Может, их связывает случайность,
которой не хватает другой случайности, чтобы рассыпаться — неустойчивое
равновесие тел, физика, 6-й класс; а может, пресловутый садо-мазохизм —
тогда это полное идиотство — ах, да! вот-вот, именно — их связывает
взаимный идиотизм… но я упомянул уже «равновесие тел» — двух людей могут
связывать двое животных…

*

Перевернувши небо и землю,
Голову свою швыряю под ноги,
А ноги твои возношу до небес,
Молясь на них неистово,
Целуя неистово и яростно,
А голова все катится, катится,
Туловище невнятно расплющивается,
И вот картина размазана,
Размотана тускло

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Кирпичом по глухой стене,
Где плоское небо
И выпуклая земля,
Где голова моя брошена под ноги,
А ноги твои вознесены до небес —
если это небо,
если это действительно ноги,
И сомнительно-страшно —
разве это моя
голова?

*

Смешно смотреть —
Часы сползают
С худенькой ручонки.
Hо вечер —
Hепростительно хорош.
Он восхитителен —
Уже почти
Hочь.
Почти рассвет.
Часы сползают —
Это не часы:
Столетия небытия…

*

Мы с Андрюхой — как бы это сказать — прогрессируем. Вино мы покупали
трехлитровыми банками, а последняя бутылка водки, экспортный вариант,
оказалась такой величины, что с трудом убралась в наш маленький холодильник
(для этого пришлось выкинуть оттуда «салат по-казацки» — нарубленные шашкой
кабачки, «пр-во Украина»). Уже проблемы с охлаждением. Что дальше?

*

Я живу на Вознесенском проспекте. За пять минут можно пересечь три
площади. За десять — четыре.
«Это здесь, на Дворцовой, подошвы подобием строк
Прочертили две линии темных и тихо намокли…»

Я заканчиваю. Порыв иссяк. Hа дворе октябрь. Листья упали, размокли. Выпал
снег, растаял. Голые деревья, пустота, ничего нет. Возражения?
Hекрасов: Есть женщины в русских селеньях.
Щипачев: Есть люстры в кремлевских палатах.
Мандельштам: Есть иволги в лесах и гласных долгота.
Предоставляется выбор.

«В Петербурге, в тумане, в дырявом кармане плаща…» — перебьем поток
уточнений маленьким диалогом. В конкретном месте.
Литературный чай на улице Пестеля. Дюжина чашек на столе.
— Господа, нас тринадцать!
— Что будем делать?
— Одного распять!
— Кого?
— Того, кто паникует.

. . .

Отелло душит Дездемону. А что душит меня? Конечно, не ревность и не
Аленка (она старается облегчить мою участь, варит какие-то травы, гладит
пальцами по спине). Сегодня всю ночь это что-то упорно пыталось меня
задушить, а я, скрючившись в три погибели, упорно не подыхал. Мысли
путаются. Мне, например, хотелось написать о неком юноше. Я взял бы эпиграф
из «Часов» Ремизова: «…один из тысячи похожих и отличающихся лишь по
фамилиям…» Hекому юноше жизнь казалась пресной, и он разбавлял ее
техническим спиртом. Любовь казалась юноше слишком крепкой, и он также
разбавлял ее. А потом юноше просто хотелось пить.

конец авг. — нач. октября 1993

ПРИЛОЖЕHИЕ

КОРОЛЬ, КОРОЛЬ, ДАМА
(альтернативная фуга)

Во избежание недоразумений (таких, как влияние героев рассказа на
нас, живых) я думаю, что правильнее всего будет от них отделаться, — но
сделать это нужно осторожно, во избежание тех же недоразумений; лучше всего
— растворить их в тумане.
(Упавший на город туман застал наших героев на Мариинской площади,
недалеко от изящного всадника — он медленно исчез, не теряя грациозности, в
воздухе осталось… нет, в воздухе ничего не осталось.)
Три фигуры двинулись наугад в сторону Вознесенского проспекта — по
крайней мере, им так казалось — но ни домов, ни проспекта не могли отыскать
в чудесном растворе, ласкающем лицо и ладони, и, сами постепенно исчезая,
не замечая того, они двинулись вслед за всадником, город терял их из виду
(и скоро в воздухе ничего не осталось).

Это не было жестко, как в первый раз, на полу; это было мягче, чем
второй раз, на постели; это было почти ничто, пружины тумана сжимаются
бесшумно и так же бесшумно выбрасывают нас в пустоту, в ту ночь, где мы
оставим сомнительных, довольных, растерянных, одураченных самими собою
героев.

—-

— Смотри, что я придумал: «От танцующих пар поднимался танцующий
пар». Здорово?
— Э, — махнул он рукой, — брось дурить.
— Понятно. Тебе нужно что-нибудь попроще. Сейчас смастерю.
«Поцелуемся, как братья, и падем в ее объятья!» Это лучше?
Он внимательно посмотрел на меня и промолчал. Я смутился, но
ненадолго. У меня был, что называется, словесный понос.
— Слушай, давай, если все получится, выпьем с радости, а если
сорвется — с горя.
— Да, удобно, — он, наконец, улыбнулся.
— А моя мама интерпретировала бы это так: «Свинья грязи найдет…»
Мы шли мимо Летнего сада по набережной и уже успели изрядно
промокнуть. У обоих было по зонту, зонты с маленькими неисправностями. Я
стер с лица водяную пыль и искоса взглянул на него. Он сделал то же самое.

—-

Ты колечком, а мы вокруг тебя клубочком: правый нападающий, левый
нападающий, непрерывно сменяющиеся ванна и нирвана делают тело нежным и
невесомым. Три нежных невесомых тела (но мы обязательно расстанемся с
нашими героями, как я уже обещал вначале), втянутые в водоворот
сладостно-жутких ощущений, три лепестка диковинного растения, размыкающиеся
только при свете солнца… (штопор, вакханалия, путаница одеял, серые пятна
рассвета) — стоит ли перечислять части тела, которым ночью нет названия,
когда с губ способны сорваться только два ночных слова: стон и поцелуй, ты
и я, и ты, и я, и ты — это сон, это сон… (сладкий стон — в унисон) пора
раствориться — на город падает туман…

—-

Вечером я шел по темному коридору, когда на меня сбоку кинулся
дракон, я метнулся в сторону и пополз по стене. Вдали светилась щель на
двери туалета. Я приближался к ней, медленно поднимая ноги, миры успевали
состариться и угаснуть, а она все горела.
В туалете слышимость лучше. Этажом выше кто-то громко писал. Я сел на
четвереньки и, правильно расположив голову над унитазом, тихо опустошил
внутренности. Повод был. Сорвалось.

—-

Как есть двойные звезды, так есть и двойные темноты, черные дыры.
Этот сдвоенный мир выбивает остатки мира из-под моих ног, и я путаюсь в
пространстве и не знаю, какой сейчас день недели. И в любые посторонние
глаза я смотрю невнимательно и со страхом, вернее, я должен что-то сказать
и крепко сжимаю губы, чтобы стон или поцелуй случайно не вырвались, погибая
от насмешки в чуждой атмосфере. Я слежу за руками, бурная жестикуляция
которых должна подтолкнуть смысл звучащей строки — не так, смысл обращенной
в мою сторону речи — ближе к моему сознанию, но эти пассы и пируэты,
женственные движения пальцев ничего не объясняют, и я с трудом наклоняю
голову в тех местах, где, как мне кажется, следует задержать внимание, хотя
каждая следующая фраза стирает, стирает предыдущую, и темнота двойных глаз,
черный свет, одуряющий шепот сумерек вытесняют, заслоняют, рассеивают
нелепые очертания настоящего — время прячется от меня в складках
вздыбленных одеял, и я еще помню, где находится моя комната, я помню
несколько слов и, подойдя к окну, убеждаюсь, что зимы еще нет.
Я убеждаюсь в этом и падаю в теплую бездну.

—-

Hе очень важно, что именно сорвалось. Важно, что это логично.
Рассуждая логично, я потянул шнур смывного бачка. Hаверняка это слышно
этажом выше. Про нижних я ничего не могу сказать. Я их не воспринимаю.

—-

…я выбираю темного короля, даме остается дама. Крохотные фужерчики
с изображениями карт на гнутом стекле тасуются, звякая, наполняются густым
темно-красным напитком, дурманящим уже своим запахом, разлетаются по
ладоням и снова тщательно перемешиваются.

—-

Он погрозил пальцем куда-то вверх и поучительно произнес:
— По-вашему — Бох, а по-нашему — Вакх, — после чего уже блевал, не
отвлекаясь.

—-

Гайдн. Страстная каденция страшного Гантварга на фоне послушно
притихших «Солистов…» — дама отводит озябшие руки в стороны, и каждая
оказывается замкнутой в теплых створках королевских ладоней (правая рука не
знает, где находится левая).

—-

По коридору прошла женщина-лошадь.

—-

Ты целуешь руку, которую я ощущаю, как чужую.

—-

Пережив шок, я сомневаюсь, мой ли это шок: возможно, что он
принадлежит двойнику или, по крайней мере, мое состояние уже продублировано
— вспомнить, хотя бы, как мы могли молчать, задумавшись, и вдруг, не
сговариваясь, произнести одно и то же слово…

—-

Я просыпаюсь на дне ванны, жалея, что не утонул; я поворачиваюсь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

страсти. Жозеф Ле Грас утверждает, что игра была самой сильной
страстью Казановы, сильнее, чем любовь к любой женщине. На Корфу
его утешало, что при каждом большом проигрыше банкомет говорил,
что Казанова такой прекрасный игрок.
Наконец прибыла «Европа» с семьюдесятью двумя пушками на
борту. Казанова получил шесть месяцев отпуска. В Константинополь
Казанова вез письмо кардинала Аквавивы Бонневалю, которого звали
Осман (или Ахмет), он был пашой Карамании. На полстолетия старше
Казановы, такой же авантюрист, но в чинах и славе, в элегантном
французском придворном костюме он, несмотря на свое брюхо, был
еще красивым мужчиной.
Что же может сделать, спросил он смеясь, константинопольский
паша для протеже римского кардинала?
Казанова рассказал историю своей жизни. Он пригласил Казанову
на обед, мероприятие, где восемь гостей за столом были итальянцы,
а кухня французской. Один эфенди упомянул своего венецианского
друга Андреа да Лецце. Казанова достал рекомендательное письмо
последнего благородному турку, оно было адресовано этому эфенди.
Тот поцеловал письмо, обнял Казанову и пригласил на обед. В его
павильоне с глазу на глаз он угостил его тем, что не пришлось по
вкусу Казанове.
Бонневаль объяснил, что по турецкому обычаю эфенди Исмаил
хотел дать ему доказательства своей дружбы, и что Казанова должен
посетить его еще раз.
У Бонневаля Казанова заполучил и другого друга, Юсуфа Али,
богача шестидесяти лет. Казанова тоже рассказал ему всю свою
жизнь. Турок был фаталистом. Они вели длинные философские беседы.
Много месяцев Казанова регулярно ходил к нему.
Юсуф Али в третий раз взял в жены молодую женщину, от второй
жены у него была пятнадцатилетняя дочь по имени Зелми. Она будет
его наследницей.
Юсуф Али и Казанова говорили о жизни, о религии, об онанизме,
о внебрачных связях, о талантах Зелми. Зелми будет прекрасной
женой — если Казанова всего лишь за год у одного из родственников
Юсуфа Али в Адрианополе выучит обычаи, язык и религию турок и
захочет обратиться в ислам. Кроме красивой жены, он будет
наслаждаться обставленным домом, рабами, богатейшими доходами и
мудрыми разговорами с Юсуфом Али. Задумайся!
Казанова ходил как во сне. Он ждал какого-нибудь знака. Он
говорит, что всегда следовал Богу, а следовал каждому искушению.
После пятнадцатого визита он все еще ждал вдохновения свыше. Он
был рад, что еще не видел Зелми. А вдруг он влюбится, а потом
пожалеет о своем обращении? Разве он не может добыть богатство в
христианской Европе? Он стремится к славе в европейской
литературе. Должен ли такой блестящий рассказчик, как он, целый
год подряд в провинциальном Адрианополе учить варварский язык,
которым он может и не овладеть?
На званном ужине у эфенди Исмаила Казанова танцевал с
венецианской рабыней двенадцать форланов — венецианский танец на
шесть восьмых или шесть четвертых, такой же быстрый и буйный как
тарантелла.
Эти двенадцать форланов были «единственным настоящим
удовольствием» Казановы в Константинополе.
Светлой лунной ночью эфенди и Казанова сходили на рыбалку,
ели потом жареную рыбу и через окно павильона в белом сиянии луны
увидели, как три нагие нимфы купались в пруду и показывали себя
на мраморных ступенях во всех позах сладострастия.
Через несколько дней Казанова пришел к своему другу Юсуфу Али
и встретил в павильоне женщину, которая тотчас закрыла лицо. У
окна молчаливая рабыня сидела за пяльцами. Казанова хотел уйти,
но дама указала ему на подушку и уселась поблизости на другую со
скрещенными ногами. Это была жена Юсуфа, восемнадцатилетняя
хиотинка, платье которой не скрывало ни форму лодыжек, ни
сладострастные бедра, ни подрагивающие груди. Он пожирал ее
взглядами. Вне себя он протянул было руку, чтобы совлечь
покрывало. Она резко воспротивилась и пригрозила карой Юсуфа. В
ужасе он бросился к ее ногам. Она успокоилась. Он может снова
сесть. Она так небрежно скрестила ноги, что он увидел прелести,
вновь вскружившие его. Он проклинал свою поспешность. Она со
смехом спросила: «Ты воспламенен?» Он схватил ее руку.
В это время пришел Юсуф Али. Он обнял Казанову и проводил
жену к двери, где она подняла покрывало поцеловать супруга и как
бы невзначай показала свой красивый профиль. Юсуф признался, что
она девственна, что он не может иметь от нее детей.
Бонневаль хохотал над рассказом Казановы. Он дал красавице
превратные представления о способностях молодых итальянцев. Если
б он сам был моложе… Зачем он засмотрелся на нос хиотинки? Надо
всегда стремиться к центру!
«Она же девственна!», вскричал Казанова. Бонневаль хохотал.
Хиотинки знамениты своим искусством казаться девственницами.
Юсуф Али не забыл на прощание приготовить богатые подарки,
подарки сделал ему и эфенди.
На Корфу губернатор острова господин Андреас Дольфин обещал
при первой возможности сделать его лейтенантом. Именем Венеции
Дольфин правил неограниченно и с большим великолепием. Ему было
пятьдесят семь, но Казанове он не нравился и за это он сделал его
семидесятилетним. Дольфин любил получать комплименты дам,
Ежедневно он принимал за столом двадцать четыре персоны, при этом
кокоток и шулеров.
Командир полка господин да Рива — Д. Р., как следуя
литературной сдержанности называет его Казанова в воспоминаниях —
сделал его своим адъютантом, дал комнату в своем доме и
солдата-денщика, крестьянина из Пикардии, пьяницу и мота, который
едва мог накарябать свое имя. Но он был хорошим парикмахером,
знал массу двусмысленных анекдотов, и Казанова учился у него
языку французского народа.
Казанова промотал турецкие подарки за пятьсот цехинов, а свои

же заложенные ценные вещи выкупил и продал; так хотелось ему
стать умным игроком. Он дал эти деньги профессиональному игроку
по имени Мароли (или Марулли), тому самому, которому когда-то
проиграл. На этот раз они играли совместно. Казанова становился
крупье, когда Маролли отказывался. Чаще крупье был Маролли, а
Казанова держал карту, так как Маролли не любил выдавать свои
карточные приемы.
Казанова внушал доверие. На выигрыше он не был жадным, а
проигрывал со смехом. Своей любезностью он нравился игрокам.
Шулер должен выглядеть честным. Так Казанова в двадцать лет стал
профессиональным игроком, а Мароли его учителем в тех областях,
без знания которых нельзя участвовать в азартных играх.
Два последних месяца на Корфу были для Казановы пыткой.
Дважды он прибывал на Корфу богатым, дважды покидал его
нищим. Последний раз он кроме того оставил за собой долги,
которые так и не оплатил, но «не по злой воле, а по
беззаботности».
«О, люди!», восклицает он. «Меня избегали как неудачника, как
будто я был заразным.» 14 октября 1745 года он прибыл в Венецию,
где судно поставили на карантин.
Казанова писал восточную главу в 1797 году, за год до смерти,
и предсказывал, что в Венеции всегда будут галеры. Что иначе
должна делать Венеция с преступниками, приговоренными к галерам?

Глава седьмая

Молодой человек

Глупцы пишут текст, а умники —
комментарий.
Поверьте мне, ворам и мошенникам
нет нужды страшиться, рано или
поздно они сами себя разоблачают;
боятся только честные люди,
которые заблуждаются.
Аббат Галиани

В Венеции Казанова сразу пошел к госпоже Орио. Дом стоял
пустым. Она вышла замуж за господина Росу и жила у него. Он пошел
туда. Его Нанетта стала графиней Р. и жила в Гуасталье с мужем.
Мартина стала монахиней в Мурано.
Два года спустя Мартина написала ему, что во имя Христа и
богоматери он никогда не должен ее разыскивать. Его грех, то есть
свое совращение, она ему простила, и раскаянье обеспечивает ей по
крайней мере будущее блаженство избранных. Она никогда не
перестанет молиться о его спасении.
Он никогда не видел ее более, но через девять лет она видела
его, он это не заметил. В сорок четыре года он встретил старшего
сына Нанетты, офицера пармского герцога.
Аббат Гримани встретил его дружески. Сестра Казановы уехала к
матери в Дрезден; брат Франческо в форте Сан-Андре копировал
батальные картины Симонини по заказу майора Спиридиола, одного из
закадычных друзей Раццеты.
«Франческо арестован?», спросил Казанова и пошел в форт, где
встретил брата с кистью в руках; Франческо не был ни обрадован,
ни удручен. «В чем ты провинился?», спросил Казанова. Вошел
майор. Казанова по-военному приветствовал его и спросил:
«По какому праву вы его задержали?» Он просил Франческо взять
свою шляпу и пойти с ним пообедать.
Майор со смехом воскликнул, что стража задержит Франческо.
На следующее утро Казанова посетил военное министерство. Он
хотел освободить брата и отказаться от места фенриха. За полчаса
все уладилось. Казанова с Франческо расположились в одной
меблированной комнате. Он получил отставку и сто цехинов от
своего заместителя. Радостно он снял мундир и решил взяться за
профессию игрока в карты. Через восемь дней он проиграл последнее
сольди.
Надо было жить и он за талер в день стал скрипачом в театре
Сан-Самуэле, выстроенном в 1655 году одним из Гримани.
С тех пор как он «утонул так глубоко», он не ходил больше в
благородные дома. Его предупреждали, что он будет стыдиться,
обдуманно став бездельником и наслаждаясь этим.
Привлекательный, здоровый, талантливый, знающий, развитый, он
стал второсортным скрипачом, после того как представлялся своим
знакомым доктором обоих прав, священником, секретарем римского
кардинала и офицером. Так много банкротств в двадцать лет делало
его смешным. Он кончил там, где могли бы начать даже неуклюжие.
Его честолюбие дремало.
Как и его товарищи, после спектакля он шел в кабак и в
бордель. Они дрались с гуляками и ложились с женщинами, не
заплатив. Они отвязывали гондолы у берега, по ночам посылали
акушерок к благородным дамам, которые не были беременны, они
посылали священника для последнего причастия к молодоженам,
звонили как на пожар в колокола домов и церковных башен, на
площади Сан Анджело свалили мраморный памятник, убегали из
гондол, не заплатив. Их было семеро, часто они брали с собой
Франческо.
Случай спас Казанову от плохого конца. В середине апреля он
играл на благородной свадьбе, продолжавшейся три дня. На рассвете
третьего дня, уставший, он покинул оркестр, чтобы пойти поспать,
как увидел сенатора в красной мантии, спускавшегося по лестнице,
который на пути в свою гондолу достал платок и выронил письмо.
Казанова поднял письмо и отдал сенатору, который настойчиво
просил Казанову забраться в гондолу, чтобы в благодарность
отвезти его домой. Когда Казанова уселся рядом на скамеечку,
сенатор попросил его потрясти и помассировать ему левую руку,
которую он не чувствует. Казанова тряс изо всех сил. Вдруг
сенатор сказал ему неясным низким голосом, что уже отнялась вся
левая половина и он чувствует, что умирает.
В ужасе Казанова откинул полог и схватил фонарь. Он увидел

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Вы первый возбудили мой каприз. Когда я сказала ему об этом, он
вначале удивился, потом засмеялся и стал предостерегать меня,
чтобы я не проявила бестактности. По меньшей мере я должна знать
кто вы. Я поручилась за вас. Он конечно смеялся, что я ручаюсь за
мужчину, имени которого не знаю. Позавчера я призналась во всем и
показала ваши письма. Он считает, что вы француз.»
Мария Маддалена и Казанова обещали друг другу не выяснять,
кто он и кто ее любовник.
(Рафинированность этого обстоятельного любовного романа
заключается в игре Казановы, по которой он, незадолго до того
называвший себя законченным прожигателем жизни из Венеции,
мастером соблазнения, был соблазнен господином де Бернисом и
монахиней М.М. вместе со своей пятнадцатилетней невестой!)
Вечером он пришел в казино. Она уже сидела там, в высшей
степени элегантная, в костюме дамы. Там были свечи, зеркала,
гирлянды, множество книг и картин. Она показалась ему новой и
законченно прекрасной. Он встал перед ней на колени. Сначала он
восхищенно целовал ее руки. Она слегка противилась. Он же видел в
этом разжигающие отказы влюбленной женщины, которая лишь
оттягивает мгновение счастья. Уверенный в победе, он заменял
стремительность обстоятельностью, перейдя вскоре к пылающим
поцелуям в уста. Через два часа вступительной борьбы они затихли.
Они инстинктивно понимали друг друга. Она призналась, что
проголодалась. Не хочет ли он поужинать?
Пожилая женщина принесла чудесные приборы севрского фарфора и
серебра. Он узнал французскую кухню и вновь с любопытством
подумал о любовнике. Когда она приготовила пунш, он предложил ей
назвать свое имя, если она назовет ему имя любовника.
Она обнадежила его на будущее. Она носила брелок, который
был флаконом с драгоценной розовой водой, у Казановы тоже было
такой брелок. Они вели свое происхождение от короля Франции.
Мадам де Помпадур послала небольшой сосуд послу Венеции в Париже
господину де Мочениго с господином де Бернисом (Казанова пишет
лишь Б.), тоже послом, но только Франции в Венеции. «Вы его
знаете?»
«Я обедал с ним в доме господина Мочениго в Париже.» Казанова
хвалит его ум, его происхождение, его стихи. Была полночь. Время
было дорого. Он торопил, она противилась. А ее обещание? Уже
время идти в постель.
Тогда она, дернув за рукоятки, двумя движениями превратила
канапе в широкую постель, повязала ему большой платок на голову
(из-за парика, от пудры), он исполнил ей ту же службу. Он быстро
разделся. Она была сильной, обняла его и относилась к делу
серьезно. Он сдерживал свое нетерпение. Он развязал пять-шесть
бантов, обрадованный, что она доверяет ему это. Вначале он
наслаждался прекрасной грудью, покрыв ее поцелуями. Но это стало
границей ее благосклонности. Его огонь пылал, его усилия
множились. Напрасно. Измученный, он уснул в ее объятиях.
Утром она оделась, поцеловала его и обещала послезавтра у
разговорной решетки сказать, которую ночь она сможет провести с
ним в Венеции, когда они станут до конца счастливыми.
В полдень в маске он пошел к Лауре, где нашел письмо от
Катарины. Проходя по монастырю, она уронила зубочистку, сдвинула
в сторону табурет и через щель в стене увидела в разговорной
комнате свою подругу Марию Маддалену в оживленном разговоре с
Казановой. Какое изумление и радость! Как он с ней познакомился?
Мария Маддалена первой принесла ей белье после выкидыша. Так
Мария Маддалена узнала, что у Катарины был любовник, а она знает,
что и Марии Маддалены он есть. Очевидно, Казанова и Маддалена
любят друг друга. Катарина не ревнует, но сожалеет, потому что ее
страсть остается неусмиренной. Он может снова приходить в
капеллу.
Казанова заставил себя солгать невесте. Он пришел
познакомиться с Марией Маддаленой по ее вызову и назвался
фальшивым именем. Катарина не должна выдавать ни его имя, ни их
связь. Но конечно Маддалена и Казанова не любят друг друга.
В день святой Катерины Казанова снова пришел к мессе, чтобы
обрадовать Катарину. К разговорной решетке подошла Маддалена,
раскрасневшаяся от радости. Он просил ее прийти на площадь Сан
Джованни и Сан Пауло, позади памятника скульптора Бартоломео
Коллеони знаменитому Бартоломео из Бергамо. Она сказала, что
любовник проводит ее.
Казанове нельзя было терять время; у него не было казино. Он
не экономил деньги и быстро нашел одно — элегантное, в квартале
Корте Барацци в округе Сан Моисе, которое английский посол
Холдернесс при отъезде задешево отдал собственному повару. В
восьмиугольной комнате потолок, стены и пол были из зеркал. К
назначенному часу приплыла барка, из нее вышла фигура в маске.
Это была Мария Маддалена.
Они пересекли площадь Сан Марко и пошли в казино, меньше ста
шагов от театра Сан Моисе. Она сняла маску и восхитилась всем,
рассматривая себя в зеркалах. Она носила костюм из розового шелка
с золотым шитьем, модный тогда жилет с очень богатой отделкой,
черные атласные брючки до колен, пряжки с бриллиантами на туфлях,
очень ценный солитер на мизинце и кольцо на другой руке. Она
позволила рассмотреть себя и он ею любовался. Он изучил ее
карманы и нашел золотую табакерку, бонбоньерку, украшенную
перламутром, золотой маникюрный приборчик, роскошный лорнет,
батистовый платок, двое часов с алмазами, брелок и пистолет,
образец английского огнестрельного оружия из красивой
полированной стали.
В соседней комнате она распустила корсет и волосы,
достигавшие колен. Они уселись к огню. Он расстегнул
бриллиантовую пряжку на кружевном воротничке. Есть ощущения,
уверяет он, которые не могут быть разрушены временем, он имеет в
виду ее груди. Более красивых он никогда не видел и не касался. В
женской одежде Мария Маддалена была похожа на Анриетту из

Прованса, в мужской — на парижского гвардейского офицера по имени
л’Эторьер. У нее была фигура Антиноя.
Он пылал от желания, она же была голодна. Он сказал, что она
первая женщина, которую он принимает в казино, что она не первая
его любовь, но станет последней. Ему было двадцать девять лет.
Любовник нежен и добр, но оставляет ее сердце пустым,
призналась она. Эта ночь станет ее первой любовной ночью.
Любовника она любит лишь по дружбе, любезности и в благодарность.
Истинная чувство отсутствует. Впрочем, любовник похож на него,
только, наверное, богаче.
Опишет ли она эту ночь своему любовнику? Она сделает это.
После ужина у них было лишь семь часов. Он подарил ей ночной
чепчик, разделся в салоне и ждал, пока она позовет. Пьяный от
любви и счастья, он упал в ее объятья и в течение семи часов
давал ей положительные образцы своего пыла. Он варьировал
наслаждение «на тысячу ладов» и не научился от нее никакому
новому любовному искусству, лишь новым вздохам, восторгам,
экстазу, нежным ощущениям. Она открыла для себя сладострастие.
Когда будильник напомнил о времени, она подняла глаза, чтоб
поблагодарить бога. Кружевной чепчик она хотела сохранить на всю
жизнь в память этой ночи.
Когда он пришел в монастырь, она отослала его, потому что
доложил о себе любовник. Он увидел гондолу посла Франции. Он
увидел входящего господина де Берниса. Он был восхищен. То, что
она была возлюбленной французского посланника, увеличило ее
ценность в его глазах. Он не хотел выдавать ей свое открытие. На
другой день он пришел к ней.
Любовник уехал в Падую, но она может приходить в его казино
когда захочет; он знает все. Он лишь тревожится о беременности.
Казанова сказал, что лучше умрет, чем это допустит. А разве
она не испытывает тот же риск со своим другом?
Нет, это невозможно.
«Не понимаю», сказал Казанова. В будущем им надо быть умнее.
Вскоре конец маскарадной свободы, когда в казино он может
прибывать по воде. Придет ли он в пост? Она говорила, как
вольнодумец, расспрашивала его о сочинениях лорда Болингброка, о
деистах, о критиках Библии; читал ли он «Traite de la sagesse»
(Трактат о мудрости) Пьера Шаррона, который так же скептичен, как
Монтень, и является отцом новых мыслителей; Казанова очень сурово
обходится с ним в «Истории моего побега».
В воскресенье они снова встретились в ее казино. Он пришел
раньше и удивлялся эротической библиотеке, сочинениям против
религии, сладострастным картинам и английским гравюрам к
знаменитым порнографическим книгам.
Он решил остаться жить в ее казино до возвращения де Берниса.
Она дала ему ключ от двери, выходящей на канал. Он читал, писал
Катарине, он стал к ней нежнее и мягче. Он признается, что не
знал о возможности любить одновременно два существа в равной
мере.
Мария Маддалена написала: она хочет, она должна ему
признаться, что любовник был свидетелем их первого свидания в
казино, он находился в маленьком кабинете, откуда можно все
видеть и слышать, не обнаруживая себя. Могла ли она отказать
любовнику в этом странном желании, после того как он пошел ей
навстречу? Должна ли она была предупредить Казанову? Он стеснялся
бы и, вероятно справедливо, отказался бы. Поэтому она рискнула
всем для всего. В предновогодний вечер ее друг оставался запертым
в кабинете до раннего утра, чтобы быть свидетелем их любви. Он их
видел и слышал. Казанова не должен видеть его и будто бы ничего
об этом не знает, он должен также казаться или быть нестесненным,
чтобы у любовника не возникло подозрения. Главным образом, он
должен следить за своими словами, но может свободно говорить о
вере, о литературе, путешествиях, политике, можно также свободно
рассказывать анекдоты. Готов ли он показать себя другому мужчине
в упоении сладострастия? Да или нет! Если нет, она будет
действовать соответственно; но она надеется на его самообладание.
Если он не сможет играть свою роль достаточно пламенно, она
убедит друга, что любовь Казановы уже миновала вершину. Казанова
признается, что это письмо «поразило» его. Конечно, он нашел
собственную роль лучшей и начал смеяться.
Он писал: «Пусть твой друг насладится божественным зрелищем.
Я сыграю свою роль не как новичок-любитель, а как мастер. Почему
человек должен стыдиться показаться другому в тот миг, когда
природа и любовь равно соответствуют друг другу?»
Казанова свои грехи превращает в достоинства. Гордый
неординарным умом, он хвастает своими соблазнениями,
мошенничествами, везением в игре, своим атлетическим любовным
искусством.
Шесть свободных дней он провел с друзьями-покровителями в
Ридотто, здании с 1676 года отданного для азартных игр, где
стояли шестнадцать-восемнадцать игорных столов, и где лишь
патриции могли держать банк в официальной одежде и без масок, в
то время как игроки были в масках; патриции работали в основном
для капиталистов и игорных обществ и им платили повременно: за
год, за месяц, даже за час. Это были нобили, чьи дворцы пришли в
упадок и где все предлагалось на продажу иностранцам; бедные
патрицианки стояли у церковных ворот, их собственные братья были
сводниками, их называли «барнаботто» (обедневшие аристократы, чье
название шло от церковного шпиля Сан Барнабо, где многие из них
жили); поэтому эти патриции почти весь год ходили в черных
масках, в театре и в церкви, на улицах и в учреждениях, в вечных
карнавальных шествиях. В 1774 году Ридотто было упразднено и
использовалось лишь для маскарадных балов. В Дуксе нашли
итальянский сонет 1774 года на упразднение Ридотто. Казанова
потерял там дни и ночи и четыре-пять тысяч цехинов, то есть все,
что имел. Проигрывают те, говорит он, кто всегда ставит и не
держит банк. В предновогодний вечер Мария Маддалена была особенно
элегантна, соглядатай еще не был на посту. Она показала ему на
канапе возле стены. В цветочном рельефе находилось отверстие,
через которое можно было наблюдать. В кабинете есть постель,
стол, другая мебель. Она кивнула ему, что друг пришел. «Комедия
началась».
Он попросил ее вначале поужинать. За целый день он съел лишь

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Король также дал Сен-Жермену сто тысяч франков, так как тот
обещал своими экспериментами с красками помочь французским
суконным фабрикам побить иностранную конкуренцию.
Этот замечательный человек, созданный обманщиком первого
ранга, серьезнейшим тоном и почти мимоходом упоминал, что ему
триста лет, что у него есть средства от всех болезней, что он
обходиться с природой по желанию и знает тайну расплавления
алмазов, из десяти-двенадцати маленьких камней он делает один
большой чистейшей воды и того же веса. Такая операция для него
лишь забава. Все же Казанова не находил его бесстыдным. Конечно
он не мог его так же и уважать, но против воли и лучших пожеланий
Сен-Жермен ему импонировал, так же, как в конце столетия им были
заинтригованы Шиллер и Гете.
Очевидно, Казанова находил в Сен-Жермене мастера магии,
супершарлатана. Этот фантастический мошенник проходил сквозь
восемнадцатое столетие как миф, как комета со шлейфом обманутых
жертв и фанатичных последователей, почитавших его как божество.
Он играл свою комедию, чтобы нравиться, но также и для того,
чтобы вводить в заблуждение и словно за пологом скрывать правду,
что и называется настоящим мошенничеством. Никто не знает, где,
когда и кем был рожден Сен-Жермен.
Казанова был ничуть не снисходителен с ним. Без сомнения он
побаивался сообразительного конкурента. На протяжении всех
мемуаров он разоблачает, полный злости, все новые его обманы.
Другого великого обманщика столетия, Калиостро, он преследовал
целым памфлетом.
Графа де Сен-Жермена считали португальским маркизом,
испанским иезуитом, эльзасским евреем, пажом сборщика налогов из
Сан Джермано в Савойе или потомком князя Ракоци и т.п. Фридрих II
называл его человеком, которого никто не может расшифровать.
Другие говорили, что он родился в 1706 году в Байоне и является
сыном принцессы Марии де Нойбург, жены короля Испании Карла II, и
португальского еврея. Уже в 1750 году он появляется под
различными именами. Людовик XV посылает его в Лондон в 1750 году
к началу мирных переговоров. Но герцог Шуазель написал в Англию и
потребовал от Питта высылки Сен-Жермена, потому что он русский
шпион. Тем временем Сен-Жермен смог сбежать и при дворцовом
перевороте 1762 года, играл в России определенную роль. Орас
Уолпол называет его двойным агентом. Из Санкт-Петербурга он
отправился в Берлин, под именем графа Заноги, жил в 1774 году в
Швабахе и актрисой Клером был представлен маркграфу Карлу
Александру фон Айсбах, который взял его в Италию. Через Дрезден,
Лейпциг и Гамбург он уехал в Экернферд в Шлезвиге к ландграфу
Карлу Гессенскому, который предоставил ему убежище.
Из своей второй поездки в Индию в 1755 году он хотел добыть
тайну улучшения драгоценных камней и тайну эликсира жизни. Он
утверждал, что не нуждается в пище. Он многократно предсказывал
смерть Людовика XV. Временами он бесследно исчезал. Он утверждал,
что был посвящен в высшие ступени масонства. Его величайшим
талантом было, вероятно, искусство видеть насквозь чужие слабости
и использовать их. Несмотря на эликсир жизни он умер, наскучив
жизнью, в 1784 году в Экернферде, как считали некоторые, в
возрасте ста двадцати четырех лет. Его верному ученику, ландграфу
Гессен-Кассельскому, на чьих руках он скончался, было девяносто
два года.
Казанова попросил госпожу д’Урфе приглашать его, когда у нее
за столом Сен-Жермен. Казанова хотел изучить его и вероятно
контролировать его контакты с госпожой д’Урфе. Он не мог любить
Сен-Жермена, они были слишком похожи друг на друга и встречались
как соперники в некоторых местах и мгновениях их бытия, у маркизы
д’Урфе, у Помпадур, при дворе Людвига XV, у герцога Шуазеля, у
голландских ссудных агентов.
Оба предъявляли одинаковые притязания, использовали схожие
средства для успеха, испытывали одинаковые приключения, дурачили
те же жертвы, и делили многие профессиональные тайны. Игра,
женщины, масоны, иллюминаты, каббала, интриги, страсть к
драгоценностям, гордость фальшивым титулом и мнимым высоким
родом, невыносимая страсть говорить о себе, мания вмешиваться в
государственные тайны без очевидного личного интереса —
характерны как для одного, так и для другого. Только Сен-Жермен
гораздо сильнее Казановы имел потребность или нужду стирать свои
следы и весь мир вводить в заблуждение.
При французском дворе, у Помпадур и во многих городах Европы
Сен-Жермен был более удачлив, чем Казанова. Кроме того, он
оскорблял тщеславие Казановы. Оба были чрезвычайно разговорчивыми
и занимательными салонными львами, но в присутствии Сен-Жермена
Казанова вынужден был молчать. Фантаст и романтик Сен-Жермен был
более блестящим рассказчиком, конечно также и потому, что
наполовину ставил на дьявола, что щеголял мошенничеством, что
употреблял более крепкий табак. Казанова был реалист, даже в
своих чудесах он охотнее держался границы рационального; он был
не только волшебник, но и юморист, скорее рассказчик анекдотов,
чем шарлатан.
Госпожа д’Урфе, очевидно, считала Казанову великим адептом,
выступающим анонимно. Через пять-шесть недель ее пердубежденное
мнение подтвердилось, когда Казанове удалось расшифровать
рукопись, которую она ему дала, и назвать ей ключевое слово. Он
сказал, что покров с шифра снял его гений. Перед жертвами своей
магии он все бесстыднее выступал как сверхъестественное существо,
большой колдун и великий маг, которого по жизни ведет гений, его
тайная сила, открывающая ему все чудеса мира. Такой подход
позволил ему захватить полностью в свои руки эту ученую, весьма
разумную во всем, кроме своих капризов, женщину. Как он
признается, он часто дурно использовал свою власть над нею. В
старости он краснел от этого, и «чтобы покаяться» в том, что его
тяготило, хотел рассказать «всю правду» в своих мемуарах.
Величайшей химерой маркизы была ее слепая вера в возможность

связи с элементарными духами, гениями. Обманщик только укреплял
ее в этом суеверии и использовал его.
Казанова намекнул о всезнание своего гения Паралиса. Он начал
с ней свою старую игру в пирамиды. Он позволял ей самой находить,
что она ищет, вначале в цифрах, потом в словах. Она получила, что
знала: свой шифр.
Он «увлек ее душу, ее сердце, ее дух и все, что оставалось
здравого в ее разуме».
В последующие недели, он почти ежедневно обедал с маркизой
д’Урфе наедине; слуги считали его супругом или любовником, так
долго они были друг с другом. Госпожа д’Урфе считала его богатым.
Она думала, что он стал директором лотереи, чтобы лучше хранить
инкогнито. Она верила, что Казанова обладает камнем мудрости,
силой, способной общаться с духами первоэлементов, что он мог бы
сотрясти мир и принести Франции счастье или несчастье. Инкогнито
он держит из боязни быть схваченным, если министр выследит его.
Это открытие ее гений сделал ночью. Она не понимала, что Казанова
с такой чудовищной мощью мог бы все предвидеть, мог бы все
предотвратить, короче, она страдала непоследовательностью во
всем, что с помощью чуда, колдовства, веры в бога или веры в
разум стремилась сделать себе все подвластным. Ее гений сообщил,
что Казанова не может позволить ей разговаривать с духами
первоэлементов, потому что она женщина, а с ними могут общаться
только мужчины, чья природа совершенна, но Казанова мог бы с
помощью определенной операции пересадить ее душу в тело
новорожденного мальчика, родом от философской связи либо
бессмертного со смертным, либо обычного человека с гением женской
природы.
Казанова охотнее бы излечил госпожу д’Урфе от помешательства;
но он считал ее неизлечимой и укреплял в безумии, чтобы извлекать
из него выгоду.
Розенкрейцеры, теософское тайное общество, особенно
процветавшее в семнадцатых и восемнадцатых веках, стремилось ко
всеобщей реформе мира в личной и общественной сфере жизни на
религиозно-христианской основе. Они приписывали свое
происхождение сказочным временам. В семнадцатом веке определенное
число индивидуальных реформаторов и исследователей выступали под
их флагом, в основном химики, алхимики и другие ученые,
утверждавшие, что все науки имеют также и оккультное значение.
Розенкрейцеры считали также, что во все времена лишь немногие
избранные и адепты владели оккультными и тайными знаниями. Еще и
сегодня в мире есть розенкрейцеры.
То, что известная своим знанием, выдающимся положением,
гигантским состоянием маркиза д’Урфе считала его могущественным
из смертных и розенкрейцером, льстило ему. Она владела
восьмидесятью тысячами франков ренты со своих имений и домов в
большом Париже и еще большими доходами от акций. Она ни в чем не
могла бы ему отказать. Хотя он с самого начала не имел намерения
овладеть ее состоянием, его радовала сама возможность.
Много раз она говорила Казанове, что отдаст ему все
состояние, если он сделает из нее мужчину. Однажды, чтобы
испугать ее, он сказал, что потом она умрет. Но она возразила,
что готова умереть от того же яда, что и Парацельс.
Он отгадал, что она думает овладеть панацеей. Она сказала
торжествующе: «Недостает лишь ребенка, произведенного на свет от
бессмертного. Я знаю, это зависит от вас. Я надеюсь, вы не
будетете сострадать моему старому телу.»
Тогда он встал у окна, выходящего на Квай, и добрую четверть
часа размышлял над ее безумием. Когда он вернулся к столу, она
внимательно посмотрела на него и спросила расстроенно: «Возможно
ли это, дорогой друг? Вы плакали?»
Он не захотел ее разочаровывать, взял шляпу и шпагу и вышел
со вздохом. Кучер маркизы всегда был к его услугам, он
катался по бульварам, пока не подошло время театра.
Банкир Корпиан однажды рассказал, что, ввиду нехватки денег
во Франции, генеральный контролер господин де Булонь предлагает
передать королевскую движимость объединению амстердамских купцов
в обмен на ценные бумаги других стран с лучшим кредитом, который
легче реализовать.
На следующий день Казанова пошел к Бернису в Пале Бурбон,
который посоветовал ему поехать в Голландию с рекомендательным
письмом господина де Шуазеля к господину д’Аффри, послу в Гааге,
ему можно было бы отправить несколько миллионов в королевских
бумагах, чтобы продать их, если Казанова добьется хороших
условий. Он советовал ему быть весьма решительным с господином де
Булонем. «Он даст вам все рекомендательные письма, только если вы
не будете требовать задатка!»
Господин де Булонь нашел идею очень хорошей и дал записку к
герцогу де Шуазелю, он хочет послать двадцать миллионов.
Господин де Шуазель, известный быстрыми решениями, дал ему
рекомендации к д’Аффри. Казанова выписал себе паспорт у
голландского посла Беркенрооде. Этот паспорт найден среди бумаг в
Дуксе, из него следует, что первая поездка Казановы в Голландию
состоялась не осенью 1757 года, как он пишет, а в 1758 году.
Паспорт от 13 октября 1758 гола выписан для монсиньора де
Казанова.
Он попрощался с Сильвией и со всеми друзьями, передал своим
заместителям полномочия в лотерейном бюро и получил от госпожи
д’Урфе поручение продать акции Индийской компании Готенбурга на
шестьдесят тысяч франков, так как на парижской бирже на них не
нашлось покупателя и уже три года на них не начислялись
дивиденды. (В Дуксе найдена нотариальная расписка Казановы, где
он подтверждает получение восьмидесяти тысяч франков для маркизы
д’Урфе от голландского банка).
В Гааге он представился господину д’Аффри, который оставил
его на обед. Д’Аффри имел задание выручить двадцать миллионов с
потерей не более восьми процентов. Он рекомендовал ему богатого
банкира Пельса в Амстердаме, а для готенбургских акций представил
ему шведского посланника. Тот представмл его господину д’О. в
Амстердаме, с единственной дочерью которого Эстер Казанова
подружился.
В своих «Фрагментах о Казанове» и в «Мемуарах, исторической и
литературной смеси» князь де Линь выдает имя господина д’О.,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

мать сказала ему сквозь слезы в дверную щель, что ее дочь лежит в
смертельных конвульсиях. Она уже получила последнее причастие,
она не проживет и часа.
Казанова почувствовал, что леденящая рука сжимает его сердце.
Он шел домой, в отчаянии решив покончить с собой.
Он положил часы, кольца, кошелек и сумку для писем в кассету,
которую запер в письменный стол, и написал венецианскому
посланнику, что после его смерти его имущество должно отойти к
господину Брагадино. Запечатанное письмо он положил к своим
брильянтам в кассету. Ключ и серебряную гинею он положил рядом,
взял свои пистолеты и пошел к Тауэру, чтобы утопиться в Темзе.
По пути он купил полные карманы свинцовых пуль, чтобы вернее
пойти ко дну. Его совесть запрещала ему пережить смерть Шарпийон.
На мосту Вестминстер он встретил шевалье Эдгарда. «Почему вы
так мрачны?» Он заметил рукоятку пистолета в кармане Казановы. »
Вы идете на дуэль? » Несмотря на все попытки пройти мимо Эдгара
не уступал ему дорогу. Тогда Казанова сказал себе, что от одного
дня уже нечего не зависит, и пошел с Эдгаром. Они вошли в пивную,
где он опустошил свои карманы и вынул свинцовые пули в какой-то
ящик. Вскоре он сказал себе, что молодой человек вероятно удержал
его от самоубийства. Сердечность Эдгара повлияла на него
благотворно. Они пошли в другой ресторан. Эдгар пригласил двух
девушек, одна была француженкой. Девушки понаслышке знали его.
После ужина Эдгар предложил потанцевать нагими. Наняли слепых
музыкантов. Девушки и Эдгар разделись. Казанова может сделать это
тоже, когда захочет.
Молодой англичанин заплатил за него; поэтому Казанова отложил
свое самоубийство; он не хотел уходить их жизни с неоплаченными
долгами; при этом он вскоре с долгами уехал из Англии. Он хотел
распрощаться, но Эдгар сказал, что он выглядит уже гораздо лучше,
поэтому они должны провести ночь, пьянствуя в Ранела. Из
усталости Казанова пошел с ним. По обычаям англичан они зашли в
Ротонду с опущенными полями шляп и с руками скрещенными за спиной
— посмотреть менуэт. Одна из танцовщиц, танцевавшая очень хорошо,
носила одежду и шляпу точь-в-точь такие,как Казанова несколько
дней подряд подарил Шарпийон. Ростом и осанкой она тоже похожа на
Шарпийон. Казанова хотел увидеть ее лицо. Тут танцовщица
повернулась, подняла голову — он увидел Шарпийон .
Он задрожал так сильно, что Эдгар спросил, не судороги ли у
него. Казанова не верил своим глазам. Разве Шарпийон не умерла?
Наконец танцовщица подняла руки в последнем поклоне. Невольно он
подошел к ней, как будто приглашая на следующий танец. Она
увидела его и убежала.
Он должен был сесть. Его сердце билось так сильно, что он не
смог встать. Но этот кризис не опрокинул его, он его оживил. Он
смотрел на себя словно новыми глазами. Прежде всего он
почувствовал себя словно пристыженным. Это был знак
выздоровления. Он попросил Эдгара оставить его на несколько минут
одного. Так как Эдгар не вернулся сразу, он вообразил, что на
мосту образ Эдгара принял его как добрый ангел. «Во мне всегда
был зачаток суеверия, склонность к спиритизму.»
Когда Эдгар наконец появился, то Казанова сказал ему, что
обязан ему жизнью, да! Жизнью! Но он должен, чтобы завершить свою
работу, остаться у него на эту ночь и следующий день. Не хочет ли
он пойти домой? Эдгар последовал за ним. За завтраком Казанова
рассказал ему свою историю, показал завещание.
Он получил письмо от Гудара: Шарпийон не лежит при смерти, а
попала в Ранела с лордом Гросвенором. Эдгар был полон возмущения
Шарпийон и ее матерью. При этом он объяснил Казанове, что он
может посадить ее мать в тюрьму, так как она признает в письме
свой долг и добавляет, что дочь получила векселя. Прежде чем
Эдгар ушел, они поклялись в вечной дружбе.
Казанова пошел к судье, получил временное распоряжение,
вручил его судебному исполнителю, пошел с ним в жилище Шарпийон,
он увидел ее сидящей у камина во всем черном отвернувшись от
него, увидел еще, как судебный исполнитель касается своим жезлом
трех сестер, мать и тетку, и ушел. Его раздраженное рвение, его
испуг при виде ее показал ему, что яд еще глубоко сидит в нем.
Так же поспешно он убежал уже в Милане из игорного зала, что бы
не проиграть последние деньги. Казанова уже был в бегстве от
любви, от игры, от самого себя.
Четырнадцать дней подряд Казанова не слышал ничего нового.
Шарпийон каждый день ходила в тюрьму , чтобы там пообедать с
матерью и теткой. Она обежала полгорода ища деньги для залога,
чтобы выпустить из заключения треx сестер. Гудар предлагал свое
посредничество. Он рассказал Казанове, что Шарпийон объявила
Казанову чудовищем, ни за что она не пойдет к нему и не станет
просить, чтобы их освободили. Как признает Казанова, она показала
больший характер, чем он.
Как-то утром к Казанове смеясь вошел Эдгар и отсчитал ему
семь тысяч франков за векселя Аугспургер-Шарпийон в обмен на
квитирование и расписку. Смеясь, он признался, что сам влюбился в
Шарпийон. Казанова предостерег его: эта женщина только обманет
его.
Однажды вечером Казанова вернулся домой в роскошном
праздничном костюме с большого бала у Корнелис в честь наследного
принца Брауншвейгского. Едва он въехал на свою улицу, он услышал
голос: «Доброй ночи, Сенгальт!». Он высунул голову наружу, чтобы
ответить. Он увидел, что его коляску окружили люди с пистолетами.
Один из них воскликнул: » Именем короля!».
Они хотели увести его в Ньюгейскую тюрьму. Так как он и даже
прохожие протестовали, они устроили его в одном из домов в Сити,
где он ждал до утра; потом они повезли его к судье. Он сидел в
конце зала и был слеп, с повязкой на глазах; это был Джон
Филдинг, а не его брат Генри, знаменитый романист, как думал
Казанова. Судья говорил с ним по-итальянски: «Господин Казанова
из Венеции. Вы приговариваетесь к политическому заключению в

тюрьмах Великобритании. Вы обвиняетесь в том, что хотели
обезобразить прелестную женщину и два свидетеля подтверждают это.
Эта женщина требует защиты от суда. Поэтому вас посылают на
остаток жизни в тюрьму».
Казанова протестовал. Он никогда не поднимал руки на женщин,
он никогда не поднимал руки на эту Женщину. Свидетели фальшивые.
Он давал мисс Шарпийон лишь доказательства своей нежности.
Судья заявил, что в этом случае он должен представить двух
горожан, двух домовладельцев, которые внесут залог в двадцать
гиней. Потом он может идти домой. До того его отведут в Ньюгейт,
худшую тюрьму Лондона. Толпа заключенных, среди них те, кого
должны повесить на этой недели, встретила его насмешками и
криками. Он пошел в одиночную камеру. Через полчаса его снова
повели к судье. Пришли его виноторговец, и его портной, чтобы
поручится за него. В нескольких шагах от него стояли Шарпийон со
своим адвокатом, Ростам и Гудар.
Казанова пошел домой «после самого нудного для своей
жизни, смеясь над своими неудачами».
Казанова пишет: «Первый акт комедии моей жизни был окончен.
Второй начался на следующее утро».

Глава девятнадцатая

Второй акт комедии — и третий

Но мы помним, что мы живы!
Радуйтесь, друзья мои. Я прошу
Вас! Я был когда-то таким же, как
вы!
Петроний Арбитр,
«Пир у Тримальхиона»

Этот злосчастный подсудимый
Высокого суда Венеции ходит и
ездит везде, чувствуя себя в
безопасности, он высоко держит
голову, он отлично снабжен. Он
принят во многих хороших домах…
Этому человеку самое большее
сорок лет, он высокого роста,
блестяще выглядит, силен, у него
смуглая кожа и живые глаза. Он
носит короткий парик каштанового
цвета. Говорят, что у него
мужественный и ценный характер.
Он много говорит о своем
поведении, показывает
образованность и мудрость.
Бандьера, венецианский
резидент в Анконе, на
Совете Десяти, 2.Х.1772,
когда Казанове было 47 лет

Каждого характеризует его сердце,
гений и желудок.
Князь Шарль де Линь Казанове

Матери местечка жаловались, что
Казанова на всех их маленьких
девочек наводит помрачение.
Мемуары Шарля де Линя

Tota Europa scit me scire
scribere. Вся Европа знает, что я
умею писать.
Казанова, латинское
письмо неизвестному,
1792.

Как и во многих комедиях мировой литературы, первый акт был
самым лучшим. Казанова с блестящим разумом и экстравагантным
мужеством исследующий самого себя, точно понял и недвусмысленно
выразил, что тот Казанова, которого он сотворил своим
существованием и своим сочинением, что тот Казанова, который стал
легендой, тот молодой, тот единственный или по меньшей мере
первый, великий Казанова на самом деле утонул тогда в Лондоне у
Вестминстерского моста, но не в Темзе и ее «совсем особенной
воде», а скорее в море времени, чтобы таким сияющим вынырнуть
снова в меняющихся волнах будущего.
Человек, выглядевший господином, когда нагой шевалье танцевал
под музыку слепцов с двумя нагими девушками, был в свои 38 лет не
старым, а еще вполне боеспособным, но это был уже другой человек.
Любящим и влюбленным он оставался всю жизнь. Авантюристом он
остался даже в замке Дукс, когда десять или тринадцать часов
подряд писал историю своих приключений. Старым этот неистощимый
источник жизни не был никогда, даже когда он стал немощным,
подагрическим, не покидающим постели.
Но он точно знал и недвусмысленно выразил: очарование
изменило ему уже тогда в Лондоне на Вестминстерском мосту. Его
покинула уверенность всегдашнего победителя. Банкротство
следовало за банкротством. Все обманывали его, который в
молодости обманывал всех. Тот, кто менял профессии в шутку и в
своем расцвете не имел ни одной, стал приживалой и выпрашивал
место, пока в старости не нашел видимость места. Неудачи больше
не кончались. Где же его знаменитое счастье? Что сделалось с
судьбой, за которой он следовал? Боги забыли его. Болезни, отказы
молодых женщин, аресты учащались. Деньги не катились больше так
царски и наконец совершенно иссякли. Карты слушались плохо или
совсем не слушались цепенеющим пальцам. Шпага еще сверкала, но на

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

умирающего с перекошенным ртом. Он понял, что это удар. Он
приказал остановиться и побежал за хирургом. Они были на той
самой площади, где три года назад он до полусмерти побил Раццету.
Узнав в кофейне адрес врача, он потащил его в гондолу прямо в
халате. После того как хирург пустил сенатору кровь из вены,
Казанова разорвал свою рубашку на полоски и перевязал его. Потом
он приказал грести изо всей силы, быстро прибыл к Санта Марина,
разбудил слугу и отнес почти безжизненного сенатора в постель.
Казанова взял все в свои руки и приказал позвать еще врача,
который сделал второе кровопускание и одобрил при этом первое.
Казанова расположился рядом с постелью сенатора.
Часом позже в большой тревоге один за другим прибыли два
патриция, друзья больного, и расспросили Казанову. Они были
достаточно тактичны, чтобы не спрашивать кто он такой, и он
окутал себя скромным молчанием. Больной едва показывал признаки
жизни, разве что дышал. Ему делали компрессы. Священник ждал его
кончины. Казанова отсылал всех посетителей. Два патриция и
Казанова молча сидели у постели больного. В середине дня в той же
комнате они немного поели.
Вечером старший патриций сказал весьма учтиво, что если у
него есть дела, он может удалиться; они же останутся на ночь на
матрацах у постели больного. Казанова сказал, что расположится в
кресле; больной может умереть, если он его покинет.
Оба господина выглядели пораженными. Поздно вечером все трое
поели. Господа рассказали, что их друг — сенатор Маттео Джованни
Брагадино, единственный брат прокуратора. Ему пятьдесят семь лет.
Сенатор Брагадино, маркиза д’Урфе и граф Вальдштайн станут
тремя большими покровителями Казановы.
Брагадино происходил из прекрасной семьи. Из-за своей веры
один его предок был сожжен турками, другой (алхимик) — повешен
христианами.
Маттео Джованни Брагадино, красивый, ученый, очень мягкий и
остроумный, приверженец черной магии, был известен красноречием и
большим талантом политика, а еще как галантный мужчина,
совершивший много безумств ради дам, как и дамы ради него. Он был
игроком, много проигравшим. Его свирепейшим врагом был его брат,
прокуратор Венеции.
Однажды прокуратор был при смерти, как утверждали три врача,
от того самого яда, от которого так же болел и умер его сын.
Прокуратор обвинил в отравлении брата, но Совет Десяти
единогласно признал его невиновным.
Пострадавший от злого брата, который похитил у него половину
доходов, он жил «как любезный философ в лоне дружбы». Два
преданных друга, породнившиеся между собой и происходившие из
благородных семейств, господин Дандоло и господин Барбаро,
печально сидели у его постели.
Когда врач Ферро растер ему грудь ртутной мазью, чтобы
возбудить циркуляцию крови, больному к радости обоих друзей
наконец стало лучше, но еще двадцать четыре часа его мучил
сильнейший прилив крови в голову. Он был весь в жару и в
смертельно-опасном возбуждении. Казанова видел, что глаза
Брагадино уже закатывались и он едва мог дышать. Он разбудил
друзей и объяснил, что больной умрет, если они немедленно не
удалят мазь. Он тотчас обнажил грудь Брагадино, отлепил пластырь
и заботливо вымыл его теплой водой. Тут Брагадино задышал легче и
впал в тихий сон.
Утром врач был весьма удовлетворен, увидев больного в хорошем
состоянии. Но когда господин Дандоло посоветовал ему удалить
пластырь, доктор гневно раскричался, что это сведет больного в
гроб; кто осмелился вмешаться!
Тут Брагадино сказал: «Доктор, человек, освободивший меня от
ртути, что меня давила, это врач, понимающий больше, чем вы.» Он
имел в виду Казанову.
Казанова и врач уставились друг на друга в полном изумлении.
Казанова молчал, чтобы не пуститься в смех. Врач презрительно
смотрел на него, как на шарлатана. Наконец он холодно сказал, что
раз уж так пошло, то наука может освободить место. Его поймали на
слове.
Так Казанова стал врачом сенатора. Он был восхищен. Он
объявил больному, что его вылечат природа и диета.
Отставленный врач рассказывал сумасшедшую историю всему
городу. Многие удивлялись, что Брагадино взял врачом дешевого
скрипача. Он объяснял всем, что без Казановы задохнулся бы; один
умный скрипач может знать больше, чем все врачи Венеции.
Думал ли Казанова, что выступает наполовину шарлатаном, как
когда-то наполовину совратил женщину?
Он стал оракулом Брагадино и двух его друзей. Он был
настолько дерзок, что как каждый второй ученый говорил о книгах,
которых никогда не читал, и цитировал медицинские теории, которые
понимал лишь наполовину. Брагадино уверял, что для молодого
человека он слишком учен. Нет ли у него каких-либо
сверхъестественных знаний? Он может тихонько сказать правду.
От дерзости к надувательству был только шаг. Чтобы не
разочаровывать Брагадино в его вере в чудесное, он признался, что
в самом деле владеет магическими знаниями. Когда он переводит
какой-нибудь вопрос в числа, он получает ответ в числах, которых
ни один человек на земле, кроме него, не может понять верно.
Брагадино тотчас отгадал, что это — Ключ Соломона, как зовет
обычный народ Каббалу. Кто передал ему эту науку?
Отшельник с горы Карпанья, которого Казанова узнал случайно,
когда он был пленником испанской армии.
Дружбой с этими тремя людьми он восстановил уважение
земляков. Никто в Венеции не мог понять, как трое таких умных,
благородных, высокоморальных людей, которые по возрасту уже
отказались от связей с женщинами, могут жить с таким
бездельником.
К началу лета Брагадино снова смог ходить в сенат. Днем

раньше он сказал Казанове: «Я обязан тебе жизнью, глупыш,
хотевший, но не смогший стать священником, юристом, адвокатом,
солдатом и даже скрипачом. Ангел господень привел тебя в мои
руки. Я тебя изучил. Я знаю, как тебе отплатить. Если ты хочешь
стать моим сыном, я оставлю тебя жить в моем доме до самой своей
смерти. Твое жилище уже готово, осталось перенести вещи. Ты
получишь слугу, собственную гондолу, свободный стол и десять
цехинов в месяц. В твоем возрасте я не получал больше. Не думай о
будущем, развлекайся и вот тебе мое слово: ты всегда найдешь во
мне друга.»
«Так из дешевого скрипача я стал большим господином», говорит
Казанова.
Шпион Мануцци удостоверял в 1755 году, что Казанова обладает
доверием Брагадино и разоряет его. «Но как может человек,
играющий такую большую роль, общаться с таким бездельником?»,
спрашивает Мануцци. Шпик на редкость разбирался в шарме своей
жертвы. В 1748 году из-за каббалистических обманов, которые он
предпринял с Брагадино, Казанова должен был временно удалиться из
Венеции.
Но до тех пор, пока 14 октября 1767 года Брагадино не умер в
семьдесят лет, он любил Казанову и доверял ему, и Казанова в
своих «Confutatione» посвятил ему прекрасную надгробную речь.
Марко Барбаро, холостяк, оставил Казанове пожизненную ренту в
шесть цехинов ежемесячно. И Марко Дандоло, холостяк, в своем
завещании определил ему столько же.

Глава восьмая

Христина

Мужчинам мы обязаны многими
редкостными находками в
поэтическом искусстве, все они
имеют свое основание в инстинкте
размножения, например, идеал
женщины.
Георг Христоф Лихтенберг

И он сразу начал плакать. Он
был злой и сентиментальный.
Достоевский
«Братья Карамазовы»

В двадцать один год Казанова сделал религией удовольствие.
Однако в тридцать он сидел под свинцовыми крышами как член
подрывной организации вольных каменщиков, и, как Сократ, был
обвинен в развращении молодежи.
Его живой портрет, выписанный м воспоминаниях, выглядит
привлекательным. Он живет пышно, он отважный игрок и
непревзойденный мот, дерзкий остряк и в высшей степени нескромный
праздношатающийся, который бесстрашно преследует всех женщин,
обманывает других любовников и ценит лишь то общество, в котором
может развлекаться.
Брагадино предостерегал. Он тоже в юности был бешеным.
Казанова в старости тоже будет каяться. Точно в указанный срок
Казанова назвал его мудрым. Впрочем, он находил много мудрых
отцов-заместителей своему настоящему безрассудному отцу, которого
едва узнал: Гоцци, Баффо, Малипьеро, Юсуф Али, и даже целое трио:
Брагадино, Дандоло, Барбаро. Брагадино ласково советовал не
играть на слово или по крайней мере не уплачивать такие
проигрыши, потому что лучше за игрой быть банкометом, чем
банкомету понтировать. Банкомет может отгадать, поэтому у него
всегда преимущество против игрока.
В это время брат Казановы Франческо через Венецию проезжал в
Рим, где стал учеником весьма известного тогда Рафаэля Менгса.
Братья и сестры Казановы уже усердно и успешно продвигались по
своим гражданским профессиям. Но память о них еще живет только
потому, что их брат был авантюристом.
Замечательный соблазнитель Казанова хвастает тем, что не
только делает женщин счастливыми, когда их любит, но часто
создает их счастье тем, что предохраняет их от стыда или от
бессовестного совращения, находит им супругов или богатых
любовников, дарит им переживания большой любви или спасает честь
их семейства.
Летом в Венеции слишком жарко и три покровителя с Казановой
поехали в Падую, где три-четыре недели подряд возлюбленной
Казановы была знаменитая венецианская куртизанка Анчилья, одна из
великих оперных танцовщиц того времени. Президент де Броссе
проезжавший через Италию в 1739-1740 годах называл ее красивейшей
женщиной Италии. Ее официальным любовником был тогда граф Медини,
«бесстрашный игрок и вечный враг удачи».
Граф Томмазо Медини, из старого словенского военного рода,
штудировал юриспруденцию и беллетристику, и был выслан
инквизиторами Венеции за то, что избил кредитора, а когда тайно
вернулся, был заключен в крепость, из которой сбежал. Королева
Мария-Терезия сделала его «capitano della guistizia» («капитаном
справедливости») в Мантуе. Инквизиторы разрешили ему возвратиться
в Венецию и снова выслали, когда он снова избил кредитора. Он
потерял службу в Падуе и завоевал в Вене дружбу Метастазио,
который хвалил стихи Медини. Высланный из Вены и других мест как
шулер, он в 1774 году в Мюнхене напечатал перевод «Генриады»
Вольтера, сделавший его знаменитым. Он умер в долговой тюрьме
Лондона.
На досуге Казанова понемногу проигрывал свои деньги Медини в
салоне Анчильи, вплоть до того дня, когда вынул пистолет и
угрожал застрелить Медини, если тот не вернет деньги, похищенные
шулерской игрой. Анчилья упала в обморок. Медини отдал деньги, но
потребовал, чтобы они вышли на улицу со шпагами.
В Прато-делла-Валле при лунном свете они вынули шпаги.
Казанова уколол графа в плечо. Медини, который не мог поднять

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

чашку шоколада и салат из крутых яиц с оливковым маслом и винным
уксусом.
Нужны ли ему возбуждающие?, — спросила она. Играя в
непосредственность, он перерыл все выдвижные ящики, пока она
раздевалась, и нашел коробку с резиновыми футлярами для
предотвращения зачатия; она просила ими воспользоваться.
Только Аретино мог бы изобразить сцены, которые следовали до
восхода солнца, говорит Казанова. Она была сильной партнершей.
Оба оказались совершенно истощены. В последний раз она увидела
кровь на своей груди и испугалась. Он отогнал страх многими
безумствами и успокоил ее, проглотив эту каплю крови. Она
покинула его в одежде монахини, но только через полчаса он
услышал, как она выходит из дома, значит она была еще и у своего
любовника.
Мария Маддалена просила его портрет в медальоне. Тот же
художник сделал новый портрет в виде Благовещания: ангел Гавриил
в черных локонах и светлая Мадонна, протягивающая ему руки.
Двенадцать лет спустя в Мадриде ту же идею использовал для своего
Благовещания Рафаэль Менгс.
Мария Маддалена написала, что друг провел великолепную ночь и
влюбился в Казанову. Она же до сих пор, пока не узнала Казанову,
лишь существовала, а не жила. Есть ли хоть одна женщина, которая
останется в его объятьях бесчувственной? Она молится на него, она
его обожествляет. Она посылает ему ключ от шкатулки с
украшениями, там он найдет сверточек, на котором написано: «Моему
ангелу»; это подарок ему, по желанию ее друга.
Он нашел второе письмо и кожаный футлярчик с золоченой
табакеркой, в которой под разными секретными заслонками были два
изображения; одна представляла ее в виде монахини, а другая —
нагой, в позе корреджиевой Магдалины. В шкатулке лежали брильянты
и четыре кошелька с цехинами. Он восхитился ее благородным
доверием, запер шкатулку и честно поставил все на место, чему сам
удивляется и о чем ясно рассказывает. Во втором письме она
писала, что ни одна женщина не смогла бы быть влюбленнее ее.
Восхищение друга Казановой лишь разожгло ее любовь.
В вечер трех волхвов она в маске ходила в оперу и в Ридотто,
где с любопытством разглядывала патрицианок, которые сидели
совершенно открыто. Она сыграла в паре с ним и быстро сорвала
банк. Дома он все пересчитал, она выиграла две тысячи дукатов. Он
повесил ей на шею медальон. Она долго искала тайную кнопку, и
нашла портрет весьма схожим. У нее было только три часа и он
просил ее раздеться. Она предупредила об осторожности. Если бы
она стала матерью, Казанова был бы безутешен, как он признается,
но похитил бы ее и женился на ней в Англии. Ее друг в таком
случае планировал найти подходящего врача, который под предлогом
болезни направил бы ее на воды. Но она предпочла бы разделить
жизнь с Казановой. Есть ли у него за границей богатые средства?
Ему пришлось ответить отрицательно.
В следующую среду он нашел у Лауры письмо от Катарины. Мария
Маддалена носит медальон, который может быть только его и конечно
с его портретом. Она узнала работу ювелира и художника, но не
сказала ей, чтобы не устыдить. Маддалена догадалась о портрете в
кольце Катарины, она дала посмотреть кольцо, но Маддалена вернула
его и сказала, что не смогла найти портрет. «Мой любимый супруг,
как я обрадована! Ты любишь Марию Маддалену. Как жаль, что ты не
можешь доказать ей свою любовь. Если бы ты был на моем месте, ты
был бы вдвое счастливее.»
Он ответил, что она угадала, но чувство к Маддалене не может
умалить чувства к ней.
От Лауры он узнал, что в большой разговорной комнате
монастыря состоится бал. Он оделся как Пьеро, чтобы неузнанным
своими подругами, сравнить их между собой. В Венеции во время
карнавала женским монастырям разрешалось это невинное
удовольствие. Разговорные комнаты монастырей, где сидели дочери
нобилей, и дома куртизанок, где (вместе с полицейскими шпиками)
сидели сыновья нобилей, были единственными местами, где
собиралось венецианское общество; в обоих местах вели себя с
одинаковой свободой. Музыка, застолье, галантность и танцы
господствовали во время долгого карнавала как в разговорных
комнатах женских монастырей, так и в казино. Пьеро Лонгли
изобразил эти сцены. Публика танцевала в разговорной комнате,
монахини наблюдали из-за решеток.
Бал состоялся в тот день, когда вечером он хотел встретить
Марию Маддалену в казино.
Разговорная комната была полна, но так как в Венеции редко
видели Пьеро, то ему нашлось место. Он танцевал с красивой
арлекиной — менуэт в двенадцать форланов. Некий Пульчинелло
наступил ему на ногу. Казанова упал вместе с девушкой, обругал
Пульчинелло и покинул монастырь. Вспотевший, он прыгнул в гондолу
и поплыл в Ридотто, где играл два часа и вернулся в Мурано с
карманами полными серебра и золота.
Он увидел любимою у камина в одежде монахини. Он подкрался к
ней, пригляделся — и окаменел. Это была Катарина. Он боялся
вздохнуть. В смущении он упал в кресло.
Неужели Маддалена сыграла с ним такую шутку? Катарина выдала
его? Или это любезность Маддалены, но тогда это выглядит
презрением. Неужели она так легко отказалась от ночи с ним? Он
долго молчал. Влюбленный в Маддалену, он не мог обнять Катарину,
хотя преклонялся перед ней. Он не мог, однако, всю ночь
оставаться немым Пьеро. Лучше всего он ушел бы. Но мог ли он так
оскорбить свою невесту? Поэтому он снял маску.
Катарина облегченно вздохнула. Он не был готов встретить ее?
Нет? Поэтому он так зол на нее? Но на ней нет вины.
Наконец он обнял ее. Он счастлив видеть ее. Она уже много раз
покидала монастырь?
Нет, в первый раз. Сестра-служанка уже два дня болеет,
поэтому аббатиса разрешила ей спать с Маддаленой, в первый раз.

Сегодня Маддалена хотела уйти, а утром вернуться в монастырь,
поэтому послала Катарину через заднюю дверь в сад, а оттуда в
гондолу, где сказала лишь одно слово: «В казино». — Там вы должны
ждать. — Кого? — Вы должны довериться. Она поужинает вечером и
ляжет спать, когда захочет. Смеясь, она отправилась в
неизведанное приключение. Через три четверти часа она увидела
входящего Пьеро. Сердце сказало ей, что это Казанова. Но Пьеро
отшатнулся, увидев ее. Неужели это другой? Она боялась
пошевелиться. Запертая уже восемь месяцев, она не смела обнять
его. С тех пор, как он знает это казино, счастлив ли он?
Маддалена единственная женщина, с которой она сможет разделить
его. Не хочет ли он обнять ее наконец?
Он и в самом деле обнял ее за плечи и уверял многократно, что
не думает больше, о ее вине — вместо того, чтобы извиняться. Это
выворачивание моральной ситуации так же абсурдно, как и вполне
вероятно. Маддалена сыграла с ним злую шутку, уверен он.
«Маддалена хотела сделать нас счастливыми», возразила
Катарина, «потому что создала нам то, о чем любящие горячо
мечтают. Очевидно, она обнаружила нашу связь».
«Наше положение различно», сказал он. «У тебя только я. Я же
свободен и безмерно влюблен в нее. Маддалена это знает. Она из
мести совершила замену».
Чем меньше я обижаюсь, сказала Катарина, на то, что Маддалена
и он любят друг друга, тем меньше обижается Маддалена, что
влюблены Казанова и Катарина. Казанова знает, что она любит
Марию Маддалену, и Катарина часто становится ее женой или ее
маленьким мужем, и делает ее такой счастливой, как может. Ему же
от этого ничего не перепадает. Поэтому и Маддалена не хочет слыть
ревнивой.
Казанова сказал, что дело обстоит совсем по-другому. На
Маддалене он не может жениться, но уверен, что возьмет в жены
Катарину. И тогда любовь между ними вспыхнет заново!
Домоправительница принесла ужин. Была уже полночь. Он не
прикоснулся, она ела с хорошим аппетитом. Ее совершенная красота
оставляла его холодным. Он всегда держался мнения, что нет
заслуги оставаться верным, когда действительно влюблен. Два часа
спустя они уселись возле камина. Она оставалась нежной, без
упрека или соблазна. Что она расскажет Маддалене?
Правду.
Он был оскорблен несправедливостью. Она хочет снова помирить
его с Маддаленой. Она пошлет ему письмо через Лауру.
Ее письма всегда остаются дорогими.
Она любит его не меньше, призналась она, хотя он за всю ночь
не дал ей ни одного доказательства своей любви.
Он любит ее всем сердцем, но болен от печали в этой
ситуации…
Ты плачешь, мой друг?
Будильник зазвенел. Он поцеловал ее и дал свой ключ от
казино, чтобы она от своего имени вернула его Маддалене. Гондола
повезла ее в монастырь. Когда он наконец нашел гондолу для себя,
то они поплыли под сильный ветер на открытой воде. Казанова
бросил пригоршню монет в лодку и велел гребцам задраить верх,
после чего лодка доставили его прямо к палаццо Брагадино на Рио
ди Мария.
Через пять часов его залихорадило. Лаура принесла письмо, он
смог прочитать его лишь вечером. Внутри он с удовольствием нашел
ключ от казино. Мария Маддалена просила забыть ее ошибку. Она
хотела лишь доставить ему удовольствие. Его и Катарину она видела
и слышала из тайного кабинета; но за час до его ухода она к
несчастью заснула. Он должен прийти завтра вечером.
Катарина просит его помириться с Маддаленой. Маддалена
провела адскую ночь. Без него, говорит ей Маддалена, она не может
больше жить. Только Катарина знает его имя, адрес и может ей
помочь. Маддалена думает, что она отнимает у Катарины любовника.
Катарина должна ее ненавидеть, но она любит ее. Маддалена сейчас
знает, как сильно может любить Казанова. Утром ей сказали в
монастыре, что Пьеро утонул; Маддалена упала в обморок. Тетушка
рассказала, что Пьеро чуть не утонул, и что гондольеры говорят —
он сын Брагадино. Катарина пришлось открыть имя Казановы и то,
что он сватался к ней.
К концу письма Казанова был почитателем Катарины и пылким
любовником Маддалены.
Через шесть дней он выздоровел. Еще через два дня, 4 февраля
1754 года, он снова был вместе с Марией Маддаленой. Оба
чувствовали себя виноватыми и не сговариваясь упали на колени
друг перед другом. Безмолвно они поцеловались. Не отрываясь друг
от друга, они упали на софу и смеялись, когда она заметила, что
он любил ее прямо в плаще и в маске.
Она призналась теперь, что Бернис тоже подслушивал его и
Катарину из кабинета. Бернис восхищен Катариной, которая
совершенно невинно сыграла роль адвоката дьявола.
Маддалена напросилась со своим другом на обед в казино
Казановы, так как друг умирает от любопытства познакомиться с
Казановой; она призналась, что это французский посланник,
господин де Бернис.
Он был горд дать обед послу Франции. Казанова хвалит
остроумие и элегантность матери Берниса.
«Я много поездил», пишет он, «я изучал людей поодиночке и
скопом, но настоящую обходительность нашел лишь у французов, они
знают, как шутить».
В разговоре Маддалена набросала портрет Катарины. Бернис
сделал вид, что слышит о ней впервые и сожалел о ее отсутствии.
Маддалена вызвалась пригласить Катарину и Казанову на ужин, так
как в эти дни они спят в одной келье, то это легко осуществить.
Казанова, несмотря на неприятное чувство, пришлось выказать
благодарность, но он ведь просил снисхождения для девушки
пятнадцати лет. Непосредственно после этого он рассказывает
историю О’Морфи…
Через день он написал Катарине, что она должна во всем слепо
следовать Марии Маддалене; но не сообщил ей о присутствии
Берниса.
Маддалена писала ему, полная угрызений совести. Наверное ему
не нравится этот ужин вчетвером? Чтобы его не компрометировать,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

которое ему конечно открыл Казанова: Хопе. Когда Казанова был в
Амстердаме, там имелась фирма «Томас и Андриан Хопе»; холостяк
Андриан оставил свое состояние племяннику Жану, единственному
сыну брата Томаса. У них было еще два брата, которые тогда еще
были в фирме: Генрих с сыном и дочерью, вышедшей замуж в 1762
году, и Захариас, одна из дочерей которого вышла замуж в 1754
году, а вторая умерла незамужней. Не было Хопе с единственной
дочерью Эстер, но конечно из приличий Казанова мог изменить имена
и обстоятельства, как он это часто делал. Томасу, вдовцу, было
пятьдесят четыре года, но указания Казановы на возраст совершенно
не подходят. Эстер могла бы быть дочерью Томаса Хопе. Но нет
никаких точек опоры для этой гипотезы.
Казанова в Гааге принял участие в большом празднике масонов,
где увидел элиту Голландии. В Амстердаме он пошел на биржу.
Господин Хопе пригласил его на обед. Он обожал свою единственную
дочь и наследницу Эстер, ей было четырнадцать лет, она рано
созрела и была красивой, зубы слегка несоразмерны, но глаза —
чудесны, волосы — черны, манеры прекрасны, она превосходно
говорила по-французски, мило играла на фортепиано и страстно
любила книги. Он тотчас был пленен. Наступал Новый год. Господин
Хопе ушел в контору и оставил их с Эстер наедине. Она сыграла
сонату и пошла с ним на концерт. В карете он хотел поцеловать ее
руку, она протянула ему губы. На концерте она представила ему
господина Казанову из Неаполя. Он происходил их того же родового
древа, но смеялся над родовыми дворянами.
После красивой симфонии на гобое выступала итальянская певица
госпожа Тренти. К своему изумлению Казанова узнал Терезу Имер. В
1740 году из-за нее он был побит сенатором Малипьеро. В 1753 году
он однажды любил ее в Венеции. Она пела восхитительно и ему
казалось, что ария тоже подходит: «Eccoti venuta alfin, donna
infelice…»(Наконец ты пришла, несчастная женщина…). Эстер
рассказала, что Тренти пела во всех городах Голландии, она не
получает иных гонораров, кроме тех, что кладут на тарелку, с
которой она обходит публику после концерта, самое большее
тридцать-сорок гульденов за выступление. Он достал кошелек и
отсчитал из муфты двенадцать дукатов, завернув их в листок
бумаги. Сердце его билось о ребра, он не понимал, почему.
Когда Тереза подошла ближе, он пристально посмотрел на нее и
заметил ее изумленный взгляд. Он положил свою маленькую груду
денег на ее тарелку, не глядя на нее. Маленькая девочка
четырех-пяти лет следовала за ней и вернулась, чтобы поцеловать
ему руку. Он не мог не узнать свое подобие, но скрыл свои
чувства. Малышка смотрела на него твердым взглядом. Он подарил ей
свою бонбоньерку.
Софи Помпеати или Корнелис, если верить Казанове — его родная
дочь, родилась в Байрейте 15 февраля 1753 года, и так как
Казанова впервые мог любить Терезу в Венеции в начале 1753 года
(или как он справедливо поправляет: 1754), то Софи не может быть
его дочерью.
Софи приписывала свое рождение герцогу Карлу Лотарингскому,
матерью она считала маркизу де Монперни, отец которой был
генеральный директор театра в Байрейте. среди бумаг Казановы в
Дуксе найдено короткое письмо от Софи: «Монсиньор, я очень
благодарна вам за подарок: он красив и доставляет мне много
удовольствия, но монсиньор, я не поняла три слова в вашем письме:
аллегория, иероглиф, символ. 10 февраля 1764 года. — Софи
Корнелис.»
Она заботливо воспитывалась в римско-католическом монастыре в
Халмерсмите, где ее мать владела поместьем, и вошла позднее в
элегантный круг. Она показала себя неблагодарной по отношению к
матери, приняв другое имя: Софи Вильгельмина Уильямс, она жила у
герцогини Ньюкасл в Линкольншире и у леди Спенсер, которая дала
ей ренту в Ричмонде. Наконец она стала управляющей
благотворительностью на службе принцессы Августы и осталась на
ней до своей смерти в 1823 году в Лондоне. В Дуксе найдено
стихотворение Казановы, посвященное двенадцатилетней Софи.
«Знаете, эта девочка как две капли воды походит на вас?»,
смеясь, спросила Эстер.
«Случайность», ответил Казанова.
Когда в отеле он ел с блюда устриц, появилась Тереза с
малышкой на руках и упала в обморок, настоящий или сыгранный.
Придя в себя, она безмолвно смотрела на него. Он пригласил ее
поужинать, она осталась за столом до семи утра, рассказывая свою
судьбу. Ей одной потребовалось пять-шесть часов. Под конец Тереза
призналась, что Софи, спавшая в постели Казановы, его дочь.
Казанова не страдал помешательством Ретифа де ла Бретона, с
романами-исповедями которого так много общего имеют «Мемуары» и
который в молодых возлюбленных часто хотел узнать собственных
дочерей от прежних любовных связей с матерями.
Казанова думал взяться за воспитание Софи. Тереза вместо
этого предложила ему воспитание ее сына: он был отдан в пансион в
Роттердаме под залог долга в восемьдесят гульденов. Если Казанова
к шестидесяти двум гульденам, подаренным ей на концерте, подарит
еще четыре дуката, она сможет освободить сына и на следующей
неделе перевезти его в Гаагу.
То, что Казанова взял сына Терезы Имер в Париж и пристроил
там, подтверждает его письмо, опубликованное Шарлем Самараном.
Казанова дал Терезе двадцать дукатов. Она выказала
благодарность живыми поцелуями и объятьями, но заметив его
холодность, вздохнув, пролила несколько слезинок и ушла к Софи.
Двумя годами старше, чем он, она была еще мила, даже красива,
светловолоса, полна души и таланта, но ее прелесть уже не имела
первой свежести. Метресса маркграфа Байрейта, она была уличена в
неверности, и вместе с новым любовником, маркизом Теодором де
Монперни, уехала в Брюссель, где некоторое время принадлежала
принцу Карлу Лотарингскому, губернатору Нидерландов и верховному
главнокомандующему австрийской армии до своего поражения в битве

при Лейдене. Он устроил ее в качестве особой привилегии
управляющей всеми театрами в австрийских Нидерландах. Это было
большое предприятие с соответственно большими издержками. Ей
пришлось продать все кружева и бриллианты и бежать в Голландию,
чтобы не попасть в долговую тюрьму. Ее муж, директор венского
балета Помпеати, в помрачении от сильных болей в животе, разрезал
себя бритвой и вырвал внутренности.
На следующий день Казанова сидел у Хопе, который купил у него
облигации маркизы д’Урфе с пятнадцатьюпроцентной наценкой. Вместо
шестидесяти девяти тысяч франков Казанова по кредитному письму
Хопе получил на площади Гамбурга за свой умелый арбитраж
семьдесят две тысячи франков.
На почте в Гааге он нашел письмо от Берниса, который писал,
что если комиссионные не ниже, чем в Париже, то Булонь конечно
согласиться. Поэтому его интересы звали его назад в Амстердам.
Тереза Имер не заставила ждать. Она приняла его в комнате на
четвертом этаже бедного дома. Две свечи горели посреди комнаты на
столе, покрытом черным, словно траурный алтарь. Тереза в черном
платье между обоими детьми выглядела как Медея. Роскошь Казановы
образовывала резкий контраст с ее бедностью. Ее сын, Иосиф
Помпеати, маленький, мило воспитанный двенадцатилетний мальчик с
умным лицом, напоминал Казанове, что он его видел у госпожи
Манцони, это нравилось Казанове больше, чем замкнутый,
искусственный, подозрительный характер мальчика.
На следующий день он получил от госпожи д’Урфе из Боа вексель
на двенадцать тысяч франков, ибо она не хотела наживаться на
акциях. Казанова не мог отклонить столь благородный подарок. Ее
гений объявил, что Казанова вернется из Голландии с ребенком
философского происхождения. Хотя Казанова в этом совпадении
вероятно не совсем виновен, все выглядит так, словно он читал
новейшие книги К.Г.Юнга.
В кафе сын бургомистра Гааги, игравший в бильярд, просил
поставить пари на него, и так как он играл плохо, то Казанова
поставил против него и смеясь показал ему пригоршню дукатов,
которые якобы выиграл. Сын бургомистра вызвал его на поединок
прямо на улице при лунном свете и был четырежды ранен Казановой,
который тотчас бежал в Амстердам, где навестил Эстер.
Она как раз решала за столом арифметическую задачу. Его
«добрый гений» дал каббалистическое решение.
Смеясь, она спросила, почему он так быстро вернулся? Он
научил ее, как перевести вопрос в числа, как построить пирамиду и
другим церемониям, который позволят ей перевести ответ из чисел
вновь на французский. Ответ гласил: из-за любви.
Тогда она захотела научиться игре сама. Он объяснил, что
нашел тайну в рукописи, полученную в наследство от отца и
сожженную впоследствии. Лишь через пятнадцать лет он может
передать тайну одному единственному человеку, иначе его покинет
гений этого оракула.
«Для вас больше нет тайн?»
«Ответы часто темны.»
Тереза прислала сообщение, что сын бургомистра лишь легко
раненый, умолчал о поединке. Казанова может снова появиться в
Гааге.
На следующий день Хопе уверял за обедом, что его наука, о
которой ему все рассказала Эстер, есть большое сокровище, и
достал из кармана два длинных вопроса: о генеральных штатах, на
который Казанова ответил очень темно, и о судьбе кораблей
Индийской компании, уже два месяца как пропавших без вести, их
искал страховщик, выплативший лишь десять процентов, и не нашел,
вдобавок, имеется то ли настоящее, то ли поддельное письмо
английского капитана, где он утверждает, что видел тонущие суда.
Безрассудный оракул ответил, что суда невредимы и приплывут
через несколько дней.
Хопе затрясся от радости. Надо оставить ответ в тайне. Он по
возможности дешевле перекупит страховку.
В ужасе Казанова заявил, что оракул может ошибаться. Он умрет
от горя, если оракул станет причиной чудовищных потерь. Оракул
часто обманывал его. Хопе задумался и пригласил провести
следующий день, воскресенье, в своем доме в Амстердаме.
На пути домой Казанова проходил мимо шумного кабака. Из
любопытства он вошел и увидел в подвале мрачную оргию, подлинную
клоаку греха. Два-три инструмента, густой дым плохого табака,
вонь чеснока и пива, толпа матросов, отбросов общества и девок.
Толстый подозрительный малый указал ему на женщину и сказал на
плохом итальянском, что это венецианка, с которой он может
наверху выпить бутылку вина. Из любопытства, не знает ли он ее,
он поглядел на лицо, показавшееся отдаленно знакомым, уселся
рядом и спросил, венецианка ли она и когда покинула Венецию.
«Уже восемнадцать лет.»
Принесли бутылку вина. Она просила «опустошить» ее с ним
«наверху».
У него не было времени, он дал хозяину дукат, а ей сдачу. Она
хотела обнять его из благодарности. Он отстранился.
«Кто тебя соблазнил?»
«Беглец.»
«Где ты жила, в Венеции?»
«Рядом, во Фриауле.»
Он узнал Лусию из Пасеано.
Ему стало очень больно, болезненно не по себе. Он не
открылся. Больше, чем возраст, ее разрушил разврат. Нежная,
милая, невинная Лусия, которую он очень любил, и чью невинность
он тактично берег, была теперь отвратительной девкой в
амстердамском матросском борделе и лакала, как матрос, не смотря
на него. Он сунул ей в руку несколько дукатов и ушел.
Только под Свинцовыми Крышами у него случались такие ужасные
ночи. Думал ли он о Лусии или о Хопе, он чувствовал угрызения
совести. Из-за его каббалы Хопе может потерять четыреста тысяч
гульденов, отец и дочь станут его врагами. Ему снились Лусия,
Эстер, Хопе. С радостью он увидел рассвет. Он разоделся и пешком
пошел к Хопе. Роскошная одежда разозлила голландскую чернь. Его
освистали.
Эстер увидела его в окно, потянула за шнур, он быстро запер
за собой дверь. Поднимаясь, на четвертой или пятой ступеньке он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знаменитую дуэль с Браницким он должен был хорошо уговорить себя,
и когда ее счастливо выдержал, то двадцать месяцев подряд носил
руку на перевязи, знак дуэли, свидетельство славы.
Женщин теперь надо будет покупать, теряя в качестве. И все
чаще он рассказывает сказки. Лишь слово еще слушается его, и перо
повинуется ему все лучше и быстрее, неистощимое, как слово.
Революция внутри человека чаще всего не дает видимых следов.
Он был другим Казановой после проигранной войны с Шарпийон, но он
был и тем же самым Казановой. Все стало другим, все было как
прежде. Он был счастлив, он был несчастен, он смеялся, он плакал,
женщины и игра, приключения и литература, та же рутина, тот же
поток слов и совершенно другое ощущение жизни, новое чувство
самого себя.
Казанова купил попугая и с большим терпением научил его
говорить: «Шарпийон еще большая шлюха, чем мать». Негр Жарбо все
дни предлагал птицу на бирже за пятьдесят луидоров. Пол-Лондона
смеялось над умной местью, пока любовник Шарпийон не подарил ей
птицу.
В театре он встретил красивую Сару де Муральт с отцом и
матерью. Она еще помнила шутку в постели Дюбуа. Ее отец, Луи де
Муральт, швейцарский резидент в Лондоне, был в долгах, и менял
жилище каждый день. Казанова заплатил судебному исполнителю, взял
все семейство в свой дом, предложил кредит на поездку, и сорвал
пять минут любви с семнадцатилетней Сарой в комнате, которую отец
покинул на пять минут. Он просил ее руки и был отвергнут. Пассано
оклеветал его де Муральту. Он хотел любить Сару авансом, но был
отвергнут. Неужели у него больше нет успеха у молодых женщин:
после Марианны Шарпийон — Сара де Муральт? «Я пришел к выводу,
что мои ласки не нравятся им больше.» Он начинает презирать себя,
потому что его любовью пренебрегают, и пишет с обнаженной
яростью: «Мы, люди, не значим друг для друга ничего». Какое
признание знаменитого любовника!
Одна немецкая графиня, которая искала в Лондоне возмещения
военных убытков своего ганноверского имущества, возникших по
причине британской армии, и впала в долги, не только сама
улеглась в постель, но разослала пять прелестных молодых дочерей
за деньгами к кавалерам, невзирая на то, что девушкам придется
уплатить пагубную цену. Казанова купил девушек по двадцать пять
гиней за штуку, а когда мать посадили в долговую тюрьму,
освободил ее, взял семейство в свой дом, спал со всеми пятью,
истощив свое состояние и себя. Через месяц у него не было больше
денег, не было украшений, не было кредита, а было 400 гиней
долгов. Он не платил ни за стол, ни за виноторговцу, для экономии
обманывал своего негра Жарбо, продал свой орденский крест, чтобы
смочь уплыть морем в Лиссабон, отказался от своего дома, взял
комнатку подешевле и к несчастью взял фальшивый вексель
фальшивого барона по имени Стенау, от любовницы которого он
получил венерическую болезнь. Банкир Ли объяснил ему, что вексель
фальшив, и дал ему 24 часа для защиты. Стенау убежал на
континент. Казанова должен был бежать в тот же день, ему грозила
виселица. Он взял вексель на Альгаротти в Венецию, написал
Дандоло, что он должен уплатить деньги Альгаротти, инкассировал
вексель у какого-то еврея, продал портному золотое шитье от
нового костюма, за десять фунтов освободил из долговой тюрьмы
канатного плясуна по имени Датури и взял его в слуги на место
обманутого Жарбе. Датури был его крестный сын, может быть сын
настоящий, он лишь с трудом вспоминал мать Датури, вероятно у них
была связь 21 год назад, вероятно она была «одной из тысячи моих
возлюбленных.» Он шел по улице и упал, врач сделал ему
кровопускание, и он бежал на континент. В Дюнкерке он встретил
Терезу де ла Мер с шестилетним мальчиком, очевидно это был его
сын. «Я смеялся над собой, что нахожу своих детей рассеянными по
всей Европе.» В Турне он в последний раз видел графа де
Сен-Жермена. Граф обещал излечить его от скверной болезни
пятнадцатью пилюлями за три дня; Казанова предпочел обратиться к
хирургу в Везале, которому потребовалось четыре недели. Едва
излечившись, он наконец заполучил в постель Редегонду, красивую
пармезанку.
В Вольфенбюффеле он провел «в третьей по счету библиотеке
Европы» восемь дней, «которые причисляют к счастливейшим в
жизни». Добродетель всегда имела для него большую
привлекательность, чем грех. Он занимался переводом «Илиады».
В Берлине маршал Кейт посоветовал ему написать королю
Фридриху II прошение на должность. Король назначил Казанове
встречу в парке Сан-Суси в четыре часа, пришел с чтецом и борзой
собакой, не снял шляпу перед Казановой, назвал его по имени и
резко спросил, чего он желает. Пораженный грубым приемом, он не
мог вымолвить ни слова. «Говорите! Разве вы мне не писали?» —
«Да, сир. Но я все забыл в присутствии Вашего величества. Лорд
Кейт должен был меня предупредить.» — «Он знает вас? Но о чем вы
хотите говорить со мной? Что вы скажете о моем парке?» Фридрих II
начал расспрашивать, не давая Казанове времени на ответ: о
Версале и проблемах гидравлики, о венецианском флоте и теории
лотерей Казальбиги, о боге, уравнениях вероятности и налоговых
проблемах. Дуэль двух спорщиков или парад двух дилетантов?
Внезапно Фридрих II остановился и смерил Казанову взглядом с ног
до головы. «Знаете, вы очень красивый мужчина!» Три дня спустя
Кейт сказал, что он понравился королю.
Через шесть недель Казанове предложили место воспитателя в
новой кадетской школе для померанских юнкеров, с шестьюстами
талеров и свободным коштом. Пять воспитателей на пятнадцать
юнкеров должны всегда сопровождать их и появляться при дворе в
костюме с галунами. Казанова пришел в заведение в элегантном
костюме из тафты с украшениями. Кадеты были грязными
двенадцатилетними мальчишками, воспитатели выглядели как слуги.
Неожиданно пришел король с Квинтусом Ицилиусом и, как
унтерофицер, начал бурчать над полным ночным горшком.

Казанова поехал в Курляндию с новым слугой, изолгавшимся
лотарингцем по имени Ламберт, который лишь едва понимал
математику, и с двадцатью дукатами, из которых половину он
проиграл в Данциге. Когда в четверке он прибыл в Митау, у него в
кармане еще оставались три дуката. На другое утро в салоне графа
Германа Каузерлинга вследствие внезапной мысли он дал их красивой
горничной как чаевые за чашку шоколада, так как никогда не мог
противостоять своим причудам.
Когда герцогиня курляндская пригласила его на ужин и
маскарад, он не знал как быть дальше. Но тут пришел меняла и
предложил ему две сотни ранддукатов, если Казанова согласен
вернуть их в Санкт-Петербурге в рублях. Казанова очень серьезно
посмотрел на него и возразил, что ему нужно только сто, каковые
меняла ему тут же отсчитал, причем Казанова написал ему перевод
на петербургского банкира, которому едва ли кто дал на него
рекомендацию. Меняла благодарил, а хозяин рассказал слуге
Казановы, что все уже знают, как его хозяин дает горничным по три
дуката чаевых. Таково было решение загадки.
У герцога Курляндии Бирона Казанова воодушевленно говорил о
горных промыслах, тем более безудержно, так как специалистом не
был. По просьбам восхищенного герцога Казанова обещал произвести
четырнадцатидневную инспекционную поездку по пяти медным и
железоделательным заводам в Курляндии. Он рекомендовал
экономические реформы, строительство каналов, осушение долин, и
получил двести дукатов плюс рекомендацию к сыну герцога,
генерал-майору русской службы Карлу Бирону, которому Казанова
понравился и который предложил ему свой стол, конюшню,
развлечения, общество, кошелек и советы. В Риге Казанова узнал,
что барон Стенау казнен в Лиссабоне.
15 декабря 1764 года на шестерке лошадей в
пятнадцатиградусный мороз Казанова въехал в Санкт-Петербург.
«Язык общения там, особенно среди обычных людей, бел немецкий.»
На маскараде при дворе для пяти тысяч гостей он увидел царицу
Екатерину II и продавщицу чулок из Парижа Барет. Он купил у
крестьянина его четырнадцатилетнюю дочь как крепостную, одел ее,
любил ее, бил ее «по русскому обычаю» и позднее оставил
семидесятилетнему итальянскому архитектору. Ему было сорок лет и
он чувствовал себя прекрасно, хотя уже опускался.
В мае 1765 года он поехал в Москву и за восемь дней увидел
все: фабрики, церкви, памятники, музеи, библиотеки — и страдал от
геморроя. Он ездил в Царское Село, Петергоф и Кронштадт, «потому
что в чужой стране надо видеть все». В Летнем Саду он
разговаривал с царицей Екатериной II. Граф Григорий Орлов шел
перед ней. За ней следовали две гоф-дамы. Она, смеясь, спросила
его, нравятся ли ему статуи в парке. (Статуя молодой женщины была
подписана «Сократ», старика — «Сафо».) Казанова хвалил Фридриха
II, но порицал его за то, что он не дает никому говорить.
Казанова сказал, что не любит музыку, так как слышал, что про
царицу говорили, что она ее не любит.
Граф Панин посоветовал ему искать новых встреч с царицей, он
ей понравился, может быть он найдет службу. Казанова не знал, к
чему он лучше пригоден. Его второй разговор с царицей шел о
конных праздниках, Венеции, ее климате, о календарях и Петре
Великом. На третьем разговоре царица, а на четвертом — Казанова,
демонстрировали свои знания календарных проблем, причем она
упрекала венецианцев в склонности к азартным играм.
С актрисой Вальвиль Казанова доехал до Кенигсберга, где она
взяла себе его слугу-армянина, которому Казанова задолжал сто
дукатов. Для этого Казанова одолжил ей пятьдесят дукатов.
В Варшаву он приехал в конце октября 1765 года и посещал
воевод и князей. У князя Адама Чарторыйского Казанова встретил
короля Станислава-Августа Понятовского, который в Париже был
другом мадам Жоффрен, освободившей его из долговой тюрьмы
Форт-л’Эвек, а в Санкт-Петербурге стал любовником Екатерины,
посадившей его на польский трон.
Так как у Казановы больше не было денег на театральных
красавиц и игру, он пошел в библиотеку епископа киевского и
штудировал польскую историю; документы были на латыни. Несмотря
на большую экономию через три месяца он был в долгах. Из Венеции
он получал ежемесячно пятнадцать дукатов. Коляска, жилье, слуги,
хорошая одежда, Заира и die Bapet требовали больше. Он был в
нужде, но не хотел никому открываться. Удача должна сама
позаботиться о нем, удача была его единственным качеством.
Он обедал у мадам Шмидт,подруги короля, который приходил
поговорить о Горации. Казанова пишет следующее: «Тот, кто при
короле молчит о своей бедности, получает больше того, кто говорит
о ней.» На следующий день на мессе король дал ему сверток с
двумястами дукатов и сказал: «Благодарите Горация!»
Бинетти танцевала в Варшаве. Один из поклонников, Ксавьер
Браницкий, друг короля, великий маршал Польши, пришел в
театральный гардероб, когда Казанова был у нее. Казанова
поклонился и пошел к Касаччи. Браницкий пошел за ним и назвал
трусом. Казанова гордо посмотрел и схватился за рукоятку шпаги.
Несколько офицеров были свидетелями. Едва он повернулся, как за
собой услышал, что он — венецианский трус. Перед театром,
возразил он, венецианский трус может убить храброго поляка. Он
напрасно ждал четверть часа. Он написал вызов, который кронмаршал
принял. Браницкий и Казанова выстрелили одновременно. Пуля задела
живот Казановы и вышла через левую ладонь. Казанова поразил
Браницкого между ребер. Спутники Браницкого хотели убить
Казанову, если бы Браницкий не отозвал их. Казанова скрылся в
монастырь (Rekollektenkloster). Три польских врача хотели вначале
ампутировать кисть, а потом и всю руку, грозила гангрена.
Казанова прогнал хирургов. Когда противники вылечились и
помирились, Казанова ходил из салона в салон и ездил по всей
Польше до Лемберга, Подолии и Волыни, рассказывая, наконец,
вместо «Бегства из-под Свинцовых Крыш» новое героическое деяние
«Дуэль с кронмаршалом». Это вызвало в Европе сенсацию,
напечатанную во многих газетах, в «Фоссише Цайтунг» в Берлине, в
«Винер Диариум», в «Паблик Эдвертизер», в «Кельнише Цайтунг», во
французских и итальянских листках, и стало темой писем
современников. До написания мемуаров Казанова изобразил дуэль с
Браницким в «Opuscoli Miscellanei» 1780 года. (Джуз. Поллио

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71