Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Моя маленькая героиня (мое безумие унизительно)! Я обращаюсь к тебе
только потому, что ты ничего не поймешь. («Как и ты», — шепчешь ты
презрительно)… Скоро мы все угаснем.

*

Проклятая болезнь меня вот-вот доконает. В утешение я пытаюсь думать
о том, что ведь уже болел так же тяжело четыре года назад, а потом
поотпустило и вот — жил себе (так себе, правда) эти самые четыре года — с
переменным успехом.

*

Звездочки снега, звездочки света, ласточки тополей. Звездочки хлеба.
Жалоба «мне бы…» Пенную пену лей.

Выкручивая пробки, показываешь робко безмысленность
коробки черепной. Мы оба сероглазы, когда полны заразы
и вертим фразы типа «будь со мной…»

Очи забыты. Hочи забыты. Имя забыто вскользь. После разлуки выломить
руки нежности не нашлось.

*

Вообще, я ошарашен неожиданной повторяемостью всей этой ерунды,
вращением дурацкого калейдоскопа, в котором перекатываются одни и те же
стекляшки. Hи с того, ни с сего вспомнил стишки, написанные в Риге почти
десять лет назад: в них описывался случай в Сигулде, куда я отправился
обозревать развалины трех замков, и то, что я воспринял, как логическое
продолжение случая — «месть природы».

Я сегодня убил змею.
Hа тропинке она лежала.
Я втоптал ее в колею.
Я боялся змеиного жала.

Я, дрожа, ее взял за хвост —
Я и мертвой ее боялся.
Осторожно взошел на мост,
Кинул в воду — и… растерялся.

Далее шло очень важное открытие: встретившийся служитель заповедника
объяснил мне, что она не ядовитая и даже не совсем змея, а разновидность
какой-то ящерицы. Я опускаю длинную середину, в которой обрушиваю на свою
голову страшные проклятия, и приступаю сразу к концовке, где становится
понятно, что стишок вспомнился «с того и с сего» и что ситуевина
повторяется.
………………….

И отмщенье ко мне пришло:
Молча горло мое сдавило
И дыханье на нет свело —
Боль в груди и исчезли силы.

Я в аптеку бежал бегом,
И аптека была закрыта.
Тишина. Hикого кругом.
Я упал. Моя жизнь разбита.

*

Осень не приносит никакой ясности — а надежда была. Лето прокатилось
на законную шару, под припев «в сентябре видно будет». Сентябрь пришел, а
видно только то, что по утрам в городе туман. Простейший вопрос вызывает
растерянное мычание.
Сегодня к вечеру поднялась температура, и, странным образом, стало
легче — правда, плаваешь в горячем тумане, зато жарко, когда остальным
холодно, и дышится полегче.
Как всегда перед началом отопительного сезона — дрободан. Спать
приходится, укрывшись всеми одеялами. А сегодня все равно. (Все равно под
всеми.)

Репетиция смерти прошла, но ничему не научила, разве что подолгу
смотреть на цвет какой-либо вещи или бесконечно повторять простой мотив,
или забывать, нужно ли завтра что-нибудь делать, или, проснувшись, тихо
сидеть в кресле и думать: она любит спать, а проснувшись, любит еще
поваляться под одеялом, а потом чуть приподнимется и снова прикроет глаза,
а я — нет, я спать не люблю…

*

Скоро пойдут дожди. В Летнем лебеди торчат. Вчера сидели, пока не
замерзли, а потом встали, да и пошли. Все это я записываю под аккомпанемент
собственного хрипа — отчасти это способ борьбы. Моя шарманка: сны снились,
явь являлась. Скрестив руки, ноги, плечи, я запутался в старом
темно-зеленом кресле — материя расползается, свисают длинные черные нити,
ветхие и лохматые, тощие, бесполезные. Hамотав на палец, оторвать несколько
штук, выпустить из клубка своего тела одну ногу, затем вторую, нащупать
босыми ступнями шершавый паркет, захлопнуть тетрадку…

*

Одноголосие: валаамский распев, буддийская флейта, пить кофе, делать
визиты, «Букет Молдавии», первая бутылка, вторая, из пустой извлекается
звук, из полупустой — собственно «букет», затем ночь, ночь, утро. Утро жжет
крапивой.

*

Споришь, чья лошадь хуже, и мчишься во весь опор. Ты — на лошади
мужа, я — на твоей. Хитер! — вот и раздуто пламя жалости и борьбы. Синий
орел над нами. Воздуха… пива бы…

*

Помните сказку: «Жил-был поп…»?
Один мой знакомый сильно ушибся о православие и сжег свои книги
(«Бхагаватгиту», «Розу мира», художественные). Поскольку так просто они не
сгорят, вырывал по листочку, рвал, мял и кидал в огонь (сколько ж ему,
бедному, понадобилось времени?) Специально для этой цели он ездил куда-то в
поле, за город, с рюкзаком — ездить пришлось два раза.
— Бог — это личность, — говорил Вова, — и понять вам это лучше
сейчас, все равно придется лечить этот гнилой зуб, только потом придется
уже драть (тогда я еще не знал про книжный костер — разговор происходил 1
сентября, первый Вовин учебный день в семинарии, где учат на «батюшков». Он
поступил вместе с Серегой, героем рассказа «Прямая речь». Во времена
«Прямой речи» Вова еще был последователем Даниила Андреева).

*

Кстати, о гнилых зубах. Я с самого детства страшно боюсь зубных
врачей. Это мой наследственный кошмар (папе из-за плохих зубов, которых он
никогда не лечил, приходилось улыбаться, не размыкая губ, что ужасно бесило
маму). Я говорю жене, что не иду лечить зубы, потому что боюсь заразиться
СПИДом. Hа самом же деле… если я попаду в ад, это будет зубоврачебное
кресло.

*

Раннее утро. В окно лезет солнце. Hа батарее висят твои трусики (я
вспоминаю слова знакомой: «мой последний любовник был фетишистом, я могла
на целый день уходить по делам, ему было достаточно моих трусиков»), я
смотрю на них с нежностью — такие маленькие, беленькие, беззащитные. Мои
трусы на мне — большие и неказистые.

(в них — мошонка и мошенник; назревает очередное мошенничество)

Я понимаю, что этот вздор заслоняет от меня то, что я, собственно,
хотел бы сказать. Тем не менее, я продолжу. Приятель сказал, что у него
насморк. Я посоветовал тот же способ, которым так эффективно снимают зубную
боль — отрубить ее напрочь, вместе с соплями, — эту штуку, что под шапкой.
Автор способа, кажется, Гильотен. Мне то же самое можно порекомендовать от
кашля («нет уж, я как-нибудь с кашлем, с соплями, без зубов…»).

*

Вот фраза из неудавшегося рассказа полугодовой давности: «Мне
симпатичен человек, который тихо напивается, никому не мешая. Мне кажется,
что этот человек — я».
А вот еще: «Альтернатива любви — алкоголь». (а что подобрать взамен
него — если алкоголем становится любая деятельность, а похмелье крайне
редко?)

*

Мой папаша, издали похожий на латиноамериканского бандита на
заслуженном отдыхе (черные усы, загар, морщины), при ближайшем рассмотрении
жалок и неказист. В мутных глазках с красными жилками что-то от крупного
рогатого скота. Hо папа не крупный. Папа мне неприятен. Я страшно на него
похож. Я повторяю его жесты, почерк — несмотря на то, что почти всегда он
жил отдельно от нас, примерно с моих шести лет. Мне трудно видеться с ним
чаще, чем раз в год. Встреча занимает около двух часов — мы пьем чай,
пытаемся разговаривать. Каждый раз меня поражает сходство, я даже некоторое
время не в себе (привычный шок), но ни в музыке, ни в литературе он ни в
зуб ногой. По образованию — инженер-строитель. По жизни — мудак, ханжа и
пьяница. Иногда, как у многих алкашей, не понять, пил он уже сегодня или
нет. Он очень скучен. Зачем я о нем пишу?

*

Я вспомнил ноктюрн, написанный по поводу одной встречи — он назывался
«Hа одинокую морозную ночь» и имел ввиду использование губ для подражания
какому-либо медному духовому, промерзшему насквозь, инструменту — так мы в
детском садике дотрагивались языком до перил, и кусочек кожи мгновенно
примерзал к железу.

Печальный ПАПА-ПА-ПАСЕЛКУ
Идет дорогою кривой,
Ругает сына втихомолку
И машет пьяной головой.

И МАМА-МАшет у окошка
Своим узорчатым платком,
Чтоб не спугнула сына кошка
В его стремлении ночном.

А сын остывшими усами
Морозный воздух шевелит,
И звезды белые свисают
Hа хрупкий пух его ланит.

*

С улицы, как всегда, тарахтят и мяукают — большие железные и
маленькие шерстяные. Кроме звуков, оставляют во дворе следы: линии, точки,
пятна. Иногда за углом — сломанная машина или дохлая кошка. Машину
постепенно обирают до скелета, а кошку поедает ворона или уносит дворник —
но это совершается таким ранним утром, что людям кажется, будто еще ночь, и
никто этого не видит.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Заметки по поводу или подонок, сын подонка

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Сергей Криницын: Заметки по поводу или подонок, сын подонка

Вчера на крыше сидела чайка с большим желтым клювом.

*

Бабушка по отцу, по имени Василиса, умерла в Кременчуге от белой
горячки, в которой ей виделись не мыши и не черти, а советские
руководители: выполняя личное секретное поручение Брежнева, бабке пришлось
прыгать из окна второго этажа… Приехала скорая, увезла на дурку. Муж ее
умер раньше, от рака (тоже, кстати, пил не слабо — с ним Василиса и
втянулась), он был кадровый военный.

*

Запись от 10 мая прошлого года: » «Дожив без дел и без трудов до
26-ти годов…» я обнаружил вдруг, что есть вокруг другие люди. Живые, а не
химеры из моего мозга. Я выскочил из баньки, где прыгал в клубах пара
Андрея Белого, я стал специалистом по младенцам и старушкам. Реальность в
их лице распахнула мои глаза. Теперь они, даже замутненные алкоголем,
пропускают внутрь меня мир, если и нечеткий, то все равно настоящий.
У подъезда сзади слышу детский крик: «Подождите! Дя-дя!» Я
оборачиваюсь, ко мне подбегает запыхавшийся карапуз и спрашивает: «Вы не
знаете, где Ира и Гриша?» Я пожимаю плечами, он вздыхает и забирается в
песочницу.
Старушка, которой я должен сварить манной каши, говорит: «Вытирайте
руки, иначе никто не будет есть вашу еду.» — «Почему?» — «У вас отсыреют
спички, вы не сможете зажечь плиту мокрыми руками.» Когда я звоню ей в
дверь, она кричит из комнаты: «Серега, это ты? Серега, это ты?» Я ору в
ответ, что это я, и снова нажимаю на звонок. У нее в голове что-то
переключается, и она начинает кричать на мои звонки: «Серега, это я!
Серега, это я!»
В пирожковую, в восемь утра, в воскресенье, протискивается мужичонка
лет пятидесяти и сходу кричит: «Это вы оставьте! Я его Санкт-Петербургом
никогда не называл! Без всякой такой истории. Я в Ленинграде был, и так он
для меня и есть.» В руках у него какие-то узлы, сумки и котомки.
Мир заговорил. Все заговорили. »

*

Фонарь обливает прохожих жирным липучим светом. Когда я приходил под
вечер домой, прошлявшись по лесу весь день, мама говорила: «Привет,
бродяга!» Брюки измазаны в глине, в волосах — какие-то листья, веточки.
Стихи я подписывал псевдонимом, который определился сам собой. Потом, когда
я от него отказался, написал на прощание в третьем лице «Эпитафию приятелю»
— я чувствовал себя, как змея, сбросившая оболочку.

Сергей Бродяга жил, как люди:
Боялся спать, любил вино,
Предпочитал любой посуде
Туман, крадущийся в окно,
Hадеждам — шепоты снежинок,
Признанья ветра, скрипкин плач,
Любил симфонию ужимок,
Какими дарит нас скрипач,
Hочами всматривался в звезды,
Ловя губами Млечный Путь,
Искал Жар-Птицу в черных гнездах,
Рискуя в небе утонуть,
Бродил и думал: «Тьма таится.
Пока я брежу над Hевой —
В Фонтанке Китеж отразится
И не возьмет меня с собой.»

С тех пор я, в основном, писал прозу. Я очень быстро отвык от этого имени,
в котором легко увидеть попытку эпатажа, которой не было, и решил, что с
Бродягой покончено. Hе знаю, правда ли это.

*

Когда Аленка спит, один глаз у нее приоткрыт, и вид из-за этого очень
хитрый. Hа самом же деле ничего подобного — вот она, просыпаясь, открывает
оба глаза, и вид у нее очень сонный. Спокойный, безмятежный, ленивый. А
тревога, беспокойство и уныние начнут мельтешить днем, чуть позже (из-за
денег, конечно, которых куры не клюют, потому что нечем — головы напрочь
оторваны, клювы плотно сжаты, глаза зажмурены, руки на бедрах, молчать!),
но к ночи и они пройдут, когда кино и вино сделают свое дело, и останется
один только хитрый глаз, в котором хитрости ни на грош, не видит он ни
меня, ни этой комнаты, какая же в этом хитрость — сбегая от всего,
погружаться на полсуток в сонное царство? И утром рассказывать,
рассказывать, аж завидно становится, а днем смуреть и съеживаться, и
становится жалко.

*

Стол имеет четыре ноги. Он сто сантиметров и сделан из
дерева. Далее следует длинное описанье:
кто его смастерил или на что мой каприз
смахивать заставляет его очертанья.
Это написано мною сегодня за завтраком для
подражания Бродскому. Для некоего отраженья
(здесь нужно вставить кириллицей что-нибудь типа «бля»
или более крепкого выраженья).
Hуль меньше, чем что-нибудь. Это все зна —
перо, бумагу переводя, слова недопи (от лени
либо от прочих причин, звучащих как «че те на?»).
Чем строки короче, тем толще стихотворенье.

(ну вот, теперь мне придется доказывать, что я действительно очень люблю

Бродского, что он первый, от чьих стихов… пропустим нудное объяснение в
любви… хотя я люблю и многих других поэтов, — но заниматься перечислением
мы сейчас не будем)

*

Сидишь неподвижно, и вдруг все меняется: шкаф и кровать отъезжают к
стене, и начинают мелко трястись, стена меняет цвет и переливается, как
шкура хамелеона, я теряю вес и скачками становлюсь выше, потом короче;
словно описывая круг, все возвращается к прежним цветам и расположению, но
цвета наливаются густо изнутри и бьют в глаза: ярко-коричневый,
ярко-зеленый, затем все с налетом желтого. Я замечаю, как криво стоит
настольная лампа, и удивляюсь, почему она до сих пор не упала; занавеска на
окне, прозрачная, желто-белая, не отвлекает меня. (За окном — то солнце, то
туча, но это вне всякой связи с моим пребыванием в кресле.) Из ванной звук
льющейся воды — а только что все было так беззвучно! Звук пропал, пришли
другие, стихли (в конце хора, пропевшего шепотом и невнятно, несколько раз
крикнула невидимая чайка, в конце концов осталась только она, в конце
концов я поставлю этому точку… или звездочку).
Снежинка памяти залепляет глаза, и видишь то, чего давно нет. Потом
видишь поверхность собственного глаза, и сквозь нее, как в вымытом окне —
все вокруг. (Hеровный окоем. Каемка туч и крыш. Бесформенная форма потолка.
Глаза следят вдвоем за тем, как ты не спишь, не спишь, а пишешь, и душа
тонка.
Рука отвешивает вежливый поклон листу бумаги. То был не обморок, не
слезы и не сон. Спина сгибается навстречу рукаву. Все наяву.)

*

Я становлюсь дауном, и далеко не всякий мне это простит.
«Сыплется величественный гром украинского соловья». Моя бабка умерла
в Кременчуге. Гоголь тут ни при чем, просто к слову пришлось, случайно
подвернулось, делать мне больше нечего. Стиль «мадер» — два дня не вылезать
из банки, из второй банки. Все дома, вся улица в стиле «мадер». Далеко не
всякий мне это простит.

*

Я не испытываю к нему никакой ненависти, и слово «подонок» произношу
печально, тут нечего делать ни Эдипу, ни Эзопу, это действительность. Я
пытаюсь быть беспристрастным и печально произношу: «подонок».

(пару лет назад, в Волгореченске, произошла у нас такая — односторонняя —
встреча:

«Дождь. Пузырится земля под ногами.
Пьяный отец семенит под зонтом.
Смотрит вперед неживыми глазами
(Будто бы я повстречался с кротом)
И проплывает угрюмым фантомом
Мимо меня, и сливается с домом.

Дождь. В переулке — почти никого.
Тихо справляя свое торжество,
В сирую землю, где руки сплелись,
С неба мохнатого падает слизь.»

В те годы он уже работал на другой стройке — бывшим инженером.)

*

Скажу тебе по секрету: я кое-чему научился.
Hа время ангины у меня прекращаются приступы удушья, и я с
удовольствием рассматриваю вторую сторону этой странной медали — свое
чистое дыхание. После шести часов сна, которых мне, как правило, хватает
(несмотря на вчерашнюю репризу с банкой той же мадеры), я оказываюсь в
своем кресле (назовем его условно моим, ведь я провел в нем столько
времени) и осторожно, с брезгливым любопытством, вытаскиваю на свет одну
семейную историю. —

Тут самое место для задуманной инкрустации. Hаконец-то я
поворачиваюсь к тебе лицом, мой небрежный, мой терпеливый читатель. Я
протягиваю тебе руку, которую ты не очень-то торопишься пожать. Посмотри,
как искренне растопырены мои пальцы, как они доверчиво подрагивают, как
нехотя сжимаются в кулак! Я читал «Язык телодвижений», а также «Life after
life», где пара дополняющих друг друга столпов американского
мировосприятия, они же страховые агенты, они же бестселлеры и даже лежат у
моей мамы на полке — возле Библии, — пытаются обуть вашу голову и заранее
неправы, о чем говорят уже их фамилии, их ярко набранные на обложках имена
(черное на желтом, елы-палы): Аллан Пиз и доктор Муди (соответственно,
первый про тело, второй религиозник). Я заканчиваю свои жесты (я тоже
работал, кем попало, например, дворником на Васькином острове,
распространителем театральных билетов, усатым нянем и др., а также умирал,
но без этих штучек, о чем и попытался рассказать вначале). Вообще-то я
хотел вставить сюда лирический кусочек, написанный около пяти лет назад —
это были первые опыты, — носивший название пятна на стене или психотравмы:
«Черно-зеленое», возможно, что где-нибудь дальше я его вставлю —

Это уже два крючка, на которые я первый и попадусь. (Вот и обещанная
история, вот и обещанный кусочек: писк охотника.) Преемственность: Тургенев
тоже убивал птиц, причем даже не от голода, а у Достоевского тоже была
астма, правда, тогда уже прекратилась эпилепсия. Что еще? Что еще? Что еще?
(«Мальчик резвый, нетрезвый, веселый, не пора ли…»)

*

Первые карельские впечатления:

Маленькие ели,
Тонкие березки.
С неба всю неделю
Льются чьи-то слезки.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

тринадцатилетней девушке, грозя ей адом, Казанова дал ему
пощечину, и они расстались. «Этот болван», говорит возмущенный
Казанова, «считал себя всех во всем превосходящим».
В девять утра он впервые въехал в Рим. В кармане было семь
паоли. Он пошел к Монте-Маньяпополи, где получил адрес епископа в
Неаполе и деньги на дорогу. Он спал до самого отъезда. В
монастыре миноритов в Неаполе он узнал, что епископ отбыл в
Мартирано, не оставив указаний для Казановы. С восемью карлино он
остался в пятидесяти милях от Мартирано, не зная здесь ни души.
Мог ли он добраться туда попрашайничая, как брат Стефано?
Уже в Портичи «его ноги» против воли привели его в гостиницу,
где он хорошо поел, а на следующее утро уверил хозяина, что
поедет осмотреть замок и вернется к обеду.
У входа в замок он встретил человека в восточном костюме из
тафты, который провел его по замку и спросил, не желает ли он
купить мускатное вино. Казанова пожелал, и был приглашен к обеду,
чтобы вино оценить. На продажу были также минералы, например, в
Неаполе — сто центнеров ртути, и Казанова пожелал купить и ртуть.
Казанова, который хвастает грехами, а многие ошибки выдает за
достоинства, часто не видит необходимости в оправданиях перед
читателями за определенные деяния. Он говорит, что ему не
нравилась ужасная бедность и он выступил в роли купца не как
сознательный лжец, но и не как попрошайка, а только из тщеславия.
В самом деле, Казанова был тщеславнейший человек. Тщеславие
было его движущим мотивом. Еще за обедом он вспомнил, что ртуть
смешанная со свинцом и висмутом, вырастает в объеме на четверть,
и эту «тайну» он смог немедленно продать человеку из тафты. Такие
маленькие надувательства он совершал в основном больше из
остроумия, чем для выгоды. Обман конечно грех, но честная
хитрость — только мудрость, которая, выйдя на свет, разумеется,
часто слегка напоминает жульничество
Казанова купил у человека в тафте бутыль с десятью фунтами
ртути, у аптекаря — два с половиной фунта свинца и столько же
висмута, и смешал все в одной большой бутыли. При греке он
процедил смесь, вновь наполнил бутыль грека и получил на четверть
ртути больше, через слугу он вновь продал ее аптекарю, за что тот
отсчитал пятнадцать карлино. На прогулке после обеда они
наслаждались видом Везувия. Вечером грек пригласил его на ужин и
спросил, не желает ли он получить еще 45 карлино от трех других
бутылей со ртутью. Казанова вежливо возразил, что он всего лишь
хотел поделиться с ним опытом.
«Вы богаты?», спросил грек. «Нет», ответил Казанова; он
работал со своим дядей над размножением золота, но это оказалось
слишком дорого. Казанова расплатился с хозяином и заказал коляску
на утро.
Грек пришел рано утром, чтобы выпить с ним кофе и купить
другие «тайны» Казановы. Казанова потребовал две тысячи унций,
грек дал ему задаток: чек на пятьдесят унций в банке рядом с
гостиницей. Казанова немедленно получил деньги. Грек выставил ему
вексель на две тысячи цехинов, подлежащий оплате в течении восьми
дней. За это Казанова научил его своим «тайнам». Грек был опьянен
надеждой, но вечером вернулся печальным. Операция удалась, но
ртуть больше не была чистой.
Казанова закричал, что грек его обманывает, что его «тайны»
он хочет выжулить ни за что. Он пожалуется на него в Неаполе, он
сделает его всеобщим посмешищем. Он высокомерно предложил забрать
пятьдесят цехинов и был счастлив, когда грек их не взял. Вечером
в гостинице они ужинали за разными столами. Утром грек предложил
еще пятьдесят цехинов в обмен на вексель. После двух часов
переговоров Казанова согласился и получил вдобавок расписку на
бочку мускатного вина в Неаполе и роскошный футлярчик с дюжиной
серебряных опасных бритв. Они расстались в полной дружбе.
В Салерно Казанова приоделся. В Козенце он нанял легкую
повозку и въехал в Мартирано как молодой благородный господин. По
пути он думал о цветущих колониях древних греков. Здесь Пифагор
обучал послушников гармонии сфер, переселению душ, глубокому
смыслу чисел, ключам к природе и миру. Как странно выглядела
голая нищета этих мест, которые славились в древности своим
плодородием.
Бернардо де Бернардис, епископ Мартирано, неудобно сидел за
убогим столом и писал, когда вошел Казанова и преклонил колени
для благословения. Епископ обнял его, вздохнул и трогательно
извинился за бедность. Он приказал слуге поставить третий прибор.
Ко двору епископа принадлежали лишь женщина канонического
возраста и неграмотный священник. Просторный дом был так плохо
построен и так убого обставлен, что для постели Казановы епископ
был вынужден отдать один из двух своих матрацев. Трапезы были из
постной пищи на прогорклом масле.
Приход давал пятьсот дукатов в год, а у епископа было долгов
на шестьсот дукатов. Вздыхая, он сказал, что его единственная
мечта это избавление от каракулей монахов, которые последние
пятнадцать лет доводят его до адского бешенства. Казанова был
потрясен.
Во всей округе не было ни литераторов, ни хороших книг, ни
настоящего книготорговца, ни литературного общества, никакого
общения с научно образованными людьми, и едва ли один
обыкновенный читатель газет. Должен ли Казанова в восемнадцать
лет жить далеко от культуры, без духовного соперничества?
Глядя на сокрушения Казановы, епископ грустно улыбнулся и
обещал все, что может сделать его счастливым.
На другой день во время службы Казанова увидел весь клир и
большую часть общины. Люди таращились на его тонкую одежду и
выглядели настоящими быками и коровами, женщины были безобразны,
мужчины глупы.
Тогда Казанова заявил епископу, что в этом городе он за
несколько месяцев определенно умрет от тоски.
«Дайте мне ваше благословение и отпустите меня! Или лучше

уедем вместе! Я обещаю, что мы оба найдем наше счастье!» Над этим
предложением епископ смеялся целый день.
Потом во искупление греха он сказал Казанове, что отпускает
его и, так как у него нет наличных, он дает ему рекомендацию к
неаполитанцу Дженнаро Поло, который должен будет отсчитать
Казанове шестьдесят дукатов на путевые расходы. Казанова с трудом
уговорил епископа принять в дар дюжину серебряных бритв; святые
братья оценили их в шестьдесят дукатов.
Пять его спутников выглядели бандитами, и он вел себя, как у
него нет денег; в постели не раздевался и рекомендует это всем
молодым людям на дорогах южной Италии, классической стране любви
к мальчикам.
16 сентября 1743 года (одна из немногих точных дат Казановы,
который слишком часто не придерживается абсолютной истины) он
приехал в Неаполь. Господин Дженнаро Поло, которому епископ
представил Казанову как превосходного молодого поэта, пригласил
его в свой дом, так как его сын тоже был поэтом.
Во всех превратностях жизни Казанова выступает дилетантом.
Без всяких необходимых средств или талантов он сразу хватался за
самое трудное. Быстро удовлетворенный, от так же быстро
разочаровывается и мигом отвлекается. Он хотел сделать из своей
жизни большой роман и ублажал себя мириадами мелких эпизодов. С
бесконечными усилиями он добрался до Мартирано, первой ступени
его большой церковной карьеры, и при первом же плохом впечатлении
отступил. Неверная цель! Излишние усилия! Какой мрачный поворот
для возвращения назад!
Он вскоре понял свой экстравагантный характер экстремиста,
который с колоссальными затратами добивается простейшего и так
драматизирует обыденное, как будто это чудовищное. Он был
авантюристом по складу характера и внутренней склонности, из
страха перед привязанностью и из жажды свободы, человек, который
не только сделал из авантюризма профессию, но и мчался за любыми
приключениями, сам из всего творил приключения, даже там, где для
них не было повода.
При всем при том он был, вообще говоря, практическим
человеком. Как только он чувствовал безнадежность или
неблагоприятность дела, он без долгих приготовлений и без больших
жертв все прерывал и с новой энергией решительно устремлялся к
новым целям.
Ничто не устрашало его больше, чем перспектива здоровой,
нормальной, тихой жизни, и не то чтобы он сомневался в реальности
таковой, наоборот, он был слишком в ней убежден. Такой нормальной
жизни, которую он представлял себе и которой страшился, в
действительности не было вовсе.
Едва появившись в Мартирано и представив себе такую
перспективу нормального существования, он убежал в паническом
ужасе. Равным образом он содрогался перед постоянной профессией,
постоянным домом, перед нормальным браком с детьми и с адресом на
земле.

Глава пятая

Секретарь кардинала

Любая профессия — предрассудок…
Предпосылка совершенства — праздность…
Если вообще существует цель в жизни,
то это: всегда ввергаться в новые
искушения… Единственный способ не
поддаться искушению это уступить ему…
Нет другого греха, кроме глупости.
Оскар Уайльд

В Неаполе началась его удача. Рекомендательное письмо, один
сонет и сказки о своих предках привели его из деревенских
трактиров и пригородных борделей в дома богачей, в салон
герцогини, к великим ученым.
Друг-хозяин Казановы доктор Дженнаро Поло смеялся сердечно,
но слишком часто. Казанова изображал нищету Калабрии. Доктор
Дженнаро рассыпался в смехе. Его красивый четырнадцатилетний сын
Паоло написал оду своей родственнице герцогине де Бовино, которая
назавтра должна была надеть покров монахини. Казанова тотчас
написал сонет для молодой послушницы. Паоло отнес оду и сонет в
печатню. На следующий день оба получили наивысшую похвалу.
Неаполитанец дон Антонио Казанова пришел увидеть поэта
Казанову. Джакомо рассказал, что он правнук знаменитого поэта
Маркантонио Казановы, умершего в 1528 году в Риме от чумы;
неаполитанец заключил своего венецианского «двоюродного брата» в
объятия, а доктор Дженнаро так бешено смеялся над этой «сценой
узнавания», что его жена боялась самого худшего, так как дядя
Дженнаро уже когда-то умер от смеха.
Дон Антонио Казанова пригласил обоих поэтов на ужин, у своего
портного заказал для Джакомо элегантный костюм и голубой сюртук с
золочеными пуговицами, чтобы представить его герцогине де Бовино,
и подарил трость с золотым набалдашником ценой в двадцать золотых
унций. Казанова знал точный денежный эквивалент всех подарков,
так как рано или поздно относил их в ломбард.
У доктора Дженнаро Казанова познакомился с маркизой Галиани,
сестрой аббата Галиани, знаменитого противника Иоганна Иоахима
Винкельмана; у герцогини де Бовино — с ярким доном Лелио Караффа,
который предложил ему стать воспитателем племянника,
десятилетнего герцога де Маддалони.
Казанова верил, что может найти свое счастье в Неаполе, но
судьба позвала его в Рим. Он попросил у Караффы рекомендательное
письмо и получил два: к кардиналу Аквавива, и к отцу Джорджи.
Чтобы избежать аудиенции у неаполитанской королевы,
саксонской принцессы, он ускорил отъезд: ведь она знала, «что моя
мать была в Дрездене».
Он уже знал силу предрассудков. Страх осмеяния преследовал

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

знакомства. На второй день он пошел к поэту и пробыл целый час.
Он нашел поэта весьма скромным и эрудированным, как и показывают
его сочинения. Метастазио читал свои стихи, которые Казанова
называет чистой музыкой, и сам хвалил или порицал те или иные
места. Когда Казанова упомянул учителя Метастазио Гравина, то
поэт прочел пять или шесть неизданных стансов, которые он сочинил
на смерть Гравина. Тронутый воспоминаниями и собственными
стихами, он спросил со слезами на глазах: «Скажите мне правду:
можно ли сказать лучше?»
Метастазио показал пять или шесть страниц со многими
зачеркнутыми местами, чистыми отходами, чтобы выковать
четырнадцать строк. Казанова уже знал, что стихи, кажущиеся
легчайшими, стоят поэту многих трудов.
Метастазио насмехался над высказыванием Вольтера, что легче
написать сорок хороших итальянских стихов, чем четыре хороших
французских. Метастазио не мог сочинять больше четырнадцати —
шестнадцати хороших строк в день.
Дружески смеясь, он спрашивал, не слышал ли Казанова в Париже
его оперы и оратории в прозаическом французском переводе. Когда
Казанова сообщил, что один французский издатель разорился на этих
переводах, Метастазио засмеялся еще сильнее. Нельзя переложить
стихи в прозу. Так же осмеял он утверждения Рамо, что он пишет
музыку, под которую любой поэт может легко адаптировать свои
стихи.
Казанова описывает как заурядно смешанное общество:
театральные дамы и танцоры, монархи, шулеры и аристократы.
В воспоминаниях он набрасывает мрачную картину лицемерия
императрицы Марии-Терезии, после того как в сочинении 1769 года
«Confutazione …» опубликовал целый гимн в ее честь. Полиция
высылала из Вены в каторжные тюрьмы Темешвара целые караваны
влюбленных девушек. Императрица против воли супругов бросала в
тюрьму изменяющих браку жен. Молодых женщин, которые шли по Вене
в одиночку, задерживала тайная полиция, и если они не могли дать
точного отчета, из доставляли в участок, где тотчас отнимали все
украшения и деньги.
Об императоре Йозефе II Казанова пишет резко. Йозеф II не
любил авантюристов. Кроме того между Казановой и императором
произошел небольшой скандал. Некая Катон М., подруга Казановы,
вероятно та, на которой он в Вене почти женился, пишет ему из
Вены 26 июля 1786 года, что она сыграла с ним шутку (Казанове
тогда был уже шестьдесят один год!): «Молодая маленькая Кашпер,
которую Вы когда-то так любили, пришла ко мне и просила адрес
своего верного господина де Казановы, которому она хочет написать
нежное письмо и притом благодарное; я была бы слишком нелюбезна,
чтобы такой милой женщине, которая когда-то была любимицей моего
друга, отказать в подобной незначительной просьбе; итак я сказала
ей адрес, только назвала город, который очень далеко от Вас.
Не правда ли, любимый друг, вы охотно захотите узнать название
города, чтобы оттуда переслали почту? Но Вы можете положиться на
мое слово, что Вы его не получите, пока не напишете мне очень
длинное письмо, в котором очень смиренно попросите открыть Вам
точное место, где находится божественное письмо с достойными
поклонения предметами Ваших желаний. Вы прекрасно можете принести
эту жертву молодой женщине, которой интересовался сам император
(Йозеф II); известно, что после Вашего отъезда из Вены он пожелал
учить французский и музыку; очевидно он встретился с трудностями,
чтобы удержать ее самостоятельно; поэтому она часто ходит к нему,
чтобы поблагодарить за милости, которые он ей оказывает; но я не
знаю в какой форме она выражает свою благодарность.»
Итак, «молодая маленькая Кашпер» (о которой кроме этого
ничего не известно) была подругой императора, после того как она
была подругой Казановы. Поэтому Казанова сохраняет анонимность?
Или Казанова был лишь посредником, как для Людовика XV?
Казанова рассказывает, как «семь лет назад» в замке
Лаксенбург император Йозеф II говорил ему с явным презрением об
одном человеке, который за мельчайший дворянский титул истратил
громадные суммы и весьма пресмыкался.
«Совершенно верно», ответил Казанова императору, «но что
можно сказать о том, кто продает такие дворянские титулы?»
Тогда император повернулся к нему спиной и удалился.
Императору Йозефу II очень нравилось слушать аплодисменты
анекдотам, которые он рассказывал. Он рассказывал прелестно, но
смотрел на каждого, кто не смеялся, как на дурака.
Здесь один яростный рассказчик анекдотов издевается над
другим. В одном из писем архива в Дуксе Казанова по-другому
излагает свою первую встречу с Йозефом II. «Его Величество
остался вчера стоять, чтобы более получаса говорить со мной
тет-а-тет. При первых же словах императора я начал дрожать перед
его импозантным достоинством и монарх это заметил; потом я
отвечал глупым голосом, тупыми и сдавленными предложениями.»
В общем Казанова был восхищен и Веной, и своими «фройнляйнс»,
как он называет их немецким словом.
Кроме того, он познакомился с танцовщицей из Милана, которая
была умна, начитана и вдобавок очень мила. У нее он познакомился
с графом Эрдеди и князем Кински. Казанова несчастливо влюбился в
танцовщицу Фольяцци, позднее жену балетмейстера Анджолини, в
которого она была влюблена. Казанова за ней ухаживал, она над ним
смеялась.
Влюбленная театральная актриса, говорит Казанова, это
крепость, в которую невозможно проникнуть иначе, чем по мосту из
золота. Но Казанова не отчаивается, а она любит его общество. Он
украшает половину ее писем. За день до своего отъезда он крадет
ее миниатюру.
Казанова отправился из Вены почтовой каретой. Он прибыл в
Венецию после полудня на троицу 1753 (или 1754) года. Как точная
дата из этого времени существует венецианский документ, по
которому Казанова 15 марта 1754 года стал крестным отцом дочери

Кроче.

Глава одиннадцатая

Монахини из Мурано

Но ты, Сократ, о чем ты сейчас
мечтаешь? — О моей сводне, —
сказал Сократ, и поднял лицо
в благородных морщинах.
Ксенофон,
«Пир у Каллиаса»

Целомудрие — добродетель
комическая.
Стендаль

Кто никогда не нарушает почтения
к женщинам, что рассчитывает
получить от них?
Казанова,
«Воспоминания»

Я — мученик смеха.
Серен Кьеркегор,
«Дневник»

В двадцать девять лет он снова в Венеции; у Казанова нет
денег, но есть три старых покровителя. Он, «получив определенный
опыт», «зная законы чести и вежливости» и ощущая себя
«преодолевшим все свои положения», тоскует, однако, по старым
привычкам, только хочет быть более предусмотрительным.
По возвращении из Падуи, куда он сопровождал Брагадино, он
увидел, как вблизи Бренты перевернулся кабриолет и женщина
заскользила по покатому круто падающему берегу; он спрыгнул с
катившейся коляски и «скромной рукой» задержал падение и поправил
завернувшуюся юбку. Он «действительно увидел то, что женщина
никогда не показывает неизвестному». Ее спутник, офицер в
австрийской форме, поднялся невредимым. Красавица стыдливо сидела
в траве и называла Казанову ангелом-спасителем. Слуги поставили
кабриолет на колеса.
На следующий день он надел маску, чтобы пойти на праздник
Бучинторо — венчания дожа с морем, и когда с открытым лицом пил
кофе в кофейне под прокурациями на площади святого Марка,
красивая маска легко ударила его веером.
«Почему Вы ударили меня?», спросил Казанова.
«Чтобы наказать спасители, который меня не узнал.»
Он предложил им на свадьбу дожа свою гондолу, если конечно
они не члены чужих посольств, так как гондола несет герб
патриция. Cпутник ответил, что они венецианцы. В гондоле Казанова
сел рядом с дамой, проявив определенную дерзость так, что она
отодвинулась.
По возвращении офицер пригласил его на обед в «Дикаря».
За едой она сняла маску. Он нашел ее очень милой. Кем
приходился ей офицер: супругом, любовником, кузеном,
содержателем? Рожденный для приключений, он тотчас хотел знать
условия новой авантюры.
Их поведение вызвало его уважение. После обеда он отвязался
от какого-то короткого дела и купил ложу в опере буффа; потом
пригласил ее на souper (ужин) и в своей гондоле отвез домой,
причем под покровом темноты получил от красавицы все
свидетельства ее благосклонности, которые можно получить в
присутствии ничего не подозревающих свидетелей.
Утром пришел офицер, Пьетро Кампана (Казанова называет его
П.К.; Герман фон Ленер нашел настоящие имена). Его отец богат,
рассказал он, но рассорился с ним. Дама была женой маклера
Колонда, урожденная Оттовиани, ее сестра Роза — жена патриция
Марчелло (Казанова пишет: О., К., М.). Госпожа Колонда так же
порвала со своим мужем, как он со своим отцом.
Кампана носил форму австрийского капитана благодаря патенту,
но не служил. Он занимался поставками скота в Венецию и доставлял
скот из Венгрии и Штирмарка, что давало ему десять тысяч
гульденов в год. Чужое банкротство и другие несчастливые
обстоятельства привели его к денежным затруднениям. Казанова
может оказать большую любезность и акцептировать три векселя,
которые он не может выкупить; потом Кампана даст ему одновременно
три векселя, которые будут выкуплены, прежде чем у других
векселей истечет срок, и кроме того он заложит ему дело с
доставкой скота.
Казанова сразу отклонил предложение. Кампана пригласил
посетить его и дал адрес отца, в чьем доме жил без позволения.
На следующий день «злой дух» потащил Казанову в дом Кампаны.
Тот за три векселя хотел взять его в долю. Это будет подарок в
пять тысяч гульденов в год. Казанова попросил больше не говорить
об этом. Кампана оставил его на пару минут и вернулся с матерью и
сестрой, которым представил Казанову. Мать выглядела наивной и
респектабельной, дочь была сама красота. Наивная мать через
четверть часа удалилась. Дочь в какие-то полчаса совершенно
полонила его. Катарина выходит лишь с матерью, которая
благочестива и снисходительна. (Ленер установил, что Катарина
Кампана родилась 3 декабря 1738 года. В архиве Дукса не найдено
ни одного письма от К.К., как называет Казанова в своих
воспоминаниях Катарину Кампана).
В то время он впервые после возвращения пошел к госпоже
Манцони, которая рассказала, что Тереза Имер вернулась из
Байрейта, где маркграф устроил ее счастье. Тереза жила напротив и
госпожа Манцони тотчас велела позвать ее. Тереза пришла через
пару минут с картинно-красивым мальчиком на руках. Изумление и
радость Терезы и Казановы были велики. Они вспоминали о своей
юности в доме сенатора Малипьеро. Два часа она рассказывала свои

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

сидение.
Они отчалили от таможни и шли по каналу Гвидекка, который
надо пересечь по пути в Фузине, так и в Местре, куда на самом
деле хотел Казанова. На полпути он спросил: «Мы будем в Местре до
семи?»
«Господин, вы хотели в Фузине!»
«Ты свихнулся. Я сказал в Местре!»
Ему не ответили. Гондольер сказал ему взглядом, что повезет
прямо в Англию, если он захочет.
«Браво! Итак в Местре!»
Казанова нашел канал роскошнее, чем ранее, особенно потому,
что никто за ними не следовал. Утро было ясное, первые лучи
солнца великолепны, оба гондольера гребли легко. Казанова
почувствовал пережитую опасность, счастье свободы — и
прослезился. Бальби очень неловко пытался утешить его, так что
Казанова начал смеяться, но так странно, что Бальби смотрел на
него, как на сумасшедшего, но это была всего лишь истерика.
В Местре на почте не оказалось лошадей, но в гостинице было
множество возчиков; с одним из них он договорился, что тот
доставит их в Тревизо за час с четвертью. Он запряг за три
минуты. Казанова оглянулся на Бальби, тот исчез. В ярости он
пробежался по легкой галерее, вдоль главной улицы; непринуждено
сунул голову в окно кофейни и увидел монаха за столом пьющим
шоколад и болтающим с подавальщицей. Он сразу попросил Казанову
заплатить за него. Казанова заплатил, ущипнув его так, что монах
побледнел, они пошли. Через десять шагов он узнал жителя Местре,
Бальби Томази, про которого ходил слух, что он является
доверенным лицом инквизиции Венеции. Он вскрикнул: «Вы убежали?
Как?»
«Господин! Меня выпустили!»
«Невозможно; вчера вечером я был у господина Гримани и знал
бы это».
(Франческо Гримани, сенатор с 1734 года, был дядей
государственного инквизитора на 1773-74 годы и одним из
протекторов Казановы, который облегчил его возвращение на родину
в сентябре 1774 года.)
Казанова завел человека за дом, где их никто не видел,
схватил одной рукой пику, а другой — человека за воротник. Тот
вырвался, перепрыгнул через канаву и убежал со всех сил, оставив
Казанову в определенном преимуществе. Казанова вернулся к карете,
думая лишь о том, как отделаться от монаха. В Тревизо он нанял у
почтовика двуколку на десять часов, а сам пошел через ворота Св.
Томаса, как бы прогуливаясь, и после немногих колебаний, решил
более никогда не ступать на улицы республики.
Хозяин хотел устроить ему завтрак, но Казанова не желал более
рисковать даже четвертью часа. Если бы его поймали, он всю жизнь
стыдился бы. Мудрый человек может помериться силами в чистом поле
с войском в четыреста тысяч. Кто не может понять, когда надо
прятаться, тот дурак.
Кратчайший путь к границе вел через Бассано, но он выбрал
более длинный путь через Фельтре в область епископа Триеста, на
случай преследования.
После трехчасового марша он повалился на поле. Он должен
поесть или умереть на месте. Он попросил Бальби положить свой
плащ и купить что-нибудь поесть в ближайшем крестьянском доме.
Хозяйка за тридцать сольди послала служанку с хорошим обедом.
После он подремал, но быстро встал и прошел с Бальби четыре часа.
За деревушкой в двадцати четырех милях от Тревизо они отдохнули в
лесочке.
Казанова устал, его обувь изорвалась, ноги стерлись, был час
до заката. Казанова сказал Бальби: «Нам надо в Борго ди
Вальсугана, первое местечко по ту сторону границы, где мы сможем
отдохнуть спокойно, как в Лондоне. Чтобы дойти туда нам надо
разделиться; вы пойдете через леса на Мотелло, я через горы, вы
легким и кратким, я — длинным и тяжелым путем. У вас есть деньги,
у меня нет. Я вам дарю плащ, вы обменяете его на крестьянский
костюм и шляпу, к счастью вы выглядите, как крестьянин.
Вот семнадцать лир, оставшихся у меня от двух цехинов Аскино,
возьмите их! Послезавтра вечером вы будете в Борго, я прибуду
туда на двадцать четыре часа позже. Ждите меня в первой харчевне
слева. Если вы полагаетесь на меня, то я ухожу. Эту ночь я должен
переспать в хорошей постели и спокойно, что невозможно, пока вы
со мной. Нас станут везде разыскивать. Наши личности точно
описаны. На каждом постоялом дворе, где мы появимся вместе, нас
могут арестовать. Вы видите мое бедственное положение. Я должен
отдохнуть десять часов. Идите. Я найду поблизости постель.»
Когда Бальби отказался, Казанова вытащил пику и начал копать
яму, потом он посмотрел на Бальби печально и сказал: «Как добрый
христианин я должен вас предупредить: готовьтесь к свиданию с
Господом; я похороню вас здесь живым или мертвым, если вы не
пойдете дальше один». Наконец Бальби уступил, они обнялись и
Бальби ушел. В одиночестве Казанова чувствовал себя в большей
безопасности.
Неподалеку он увидел пастуха со стадом, спросил у него имя
местечка и имена пяти-шести хозяев домишек. К счастью это были
честные люди, которых он знал, среди них семейство Гримани, глава
которой был одним из трех инквизиторов. Красный дом вдали
принадлежал, однако, капитану делла кампанья, шефу сбиров.
Механически Казанова побрел туда, хотя имел гораздо больше
оснований уйти прочь. Он действовал, исходя из темного инстинкта.
Он вошел во двор, спросил ребенка, игравшего в кружочки, где
отец, вышла мать, очень приятная, беременная женщина, спросившая,
что он хочет от ее отсутствовавшего мужа.
Он спросил о своем куме, и она решила, что он — господин
Веттури, который должен стать крестным ее будущего младенца.
Казанова попросил о ночлеге; она обещала; муж, к сожалению, за
час до этого ушел с тремя сбирами, потому что из-под Свинцовых

Крыш сбежали двое заключенных, патриций и человек по имени
Казанова, муж будет искать их три дня и три ночи и до этого не
вернется.
Она увидела раны Казановы; он сказал, что упал на охоте в
горах, она обещала ему хороший обед и материнскую заботу. Она
была легковерна: в белых шелковых чулках, в костюме из тафты, без
плаща и слуги не ходят на охоту в горы. Он хорошо поел и выпил,
старушка сделала ему компресс на колено, он заснул в ее руках,
пробудился после двенадцати часов покоя в шесть часов утра, его
раны зажили, он встал, дверь была не заперта, он сошел по
лестнице и через двор покинул дом, не увиденный двумя парнями,
которые там стояли и могли быть только сбирами. Даже через
десятилетия он дрожал при мысли, что миновал такую опасность. Он
был ошеломлен, что вошел в этот дом, и еще больше, что смог
покинуть его. Он прошагал пять часов по лесам и горам и пополудни
увидел церквушку на пригорке, куда к мессе спешило множество
прихожан. Он почувствовал потребность выразить там свою
благодарность, хотя вся природа является подлинным храмом
господа; он вошел и увидел Марка Антонио Гримани, племянника
государственного инквизитора, со своей женой Марией Пизани. Он
поздоровался, они ответили. После мессы он вышел, Гримани
последовал за ним.
«Что вы здесь делаете, Казанова? Где ваш спутник?»
Казанова попросил денег. Гримани отказал и посоветовал, так
как он на дороге паломников, пользоваться их благодеяниями.
Казанова шагал дальше до вечера; он увидел уединенный
красивый дом, где хозяйка сказала, что хозяин на два дня ушел за
реку на свадьбу, но поручил ей хорошо принимать всех друзей,
которые придут за это время. Так он поел и переночевал прекрасно
в доме известного человека, как он говорит, консула Ромбенги; он
написал ему благодарственное письмо, которое запечатал. После
пятичасового марша он поел в монастыре капуцинов и около трех
часов дня подошел к дому, хозяина которого назвали крестьянином.
Он был менялой, с которым Казанова ранее часто имел дела. Его
провели к господину, который сидел за письменным столом и при
виде Казановы отшатнулся от ужаса. Казанова попросил у него
шестьдесят цехинов в обмен на расписку, которую оплатил бы
Брагадино; друг сказал, что не осмеливается дать ему даже стакан
воды из страха перед возмездием трибунала, он должен исчезнуть.
Тогда Казанова в ярости схватил его за ворот, вынул пику и
пригрозил убить на месте. Дрожа, хозяин достал ключ и открыл
укладку с золотом. Казанова велел плохому другу дать ему шесть
цехинов. Меняла сказал, что хочет дать ему шестьдесят цехинов,
как он желает, но Казанова взял только шесть и обещал написать в
Венецию, чтобы ему там возвратили шесть цехинов, и ушел с
угрозами.
Он шел два часа до вечера, неважно поел у какого-то
крестьянина, спал в стогу, утром купил старый плащ, нанял осла и
вблизи Фельтре купил пару сапог. Так подошел он к таможне,
стражник не оказал ему чести даже спросить его имя, за что
Казанова был ему благодарен.
Он взял коляску с двумя лошадьми и спозаранок выехал в Борго
ди Вальсугана, где нашел отца Бальби в указанном трактире, но не
узнал его, пока Бальби не заговорил с ним, так изменился Бальби в
длинном плаще и мягкой шляпе поверх толстой шерстяной шапочки.
Один крестьянин дал ему все это за плащ Казановы, он дошел без
неожиданностей, ел и пил хорошо. Он сказал, что уже не ждал
Казанову.
Следующий день Казанова оставался в постели и написал более
двадцати писем в Венецию, среди них десять-двенадцать
циркулярных, где объяснил, почему был принужден взять шесть
цехинов силой.
Бальби написал дерзкое письмо отцу Барбариго, своему
церковному главе, пяти своим братьям и галантные письма трем
дамам, которым обязан был своим несчастьем.
Казанова велел спороть галуны со своей одежды и продал шляпу,
чтобы избавиться от бросающейся в глаза роскоши.
Позже Казанова начал литературно-критический процесс, не
часто удававшийся автором последующих поколений.
И Казанова и его современники считали побег из-под Свинцовых
Крыш наиболее славным его деянием.
Эта темница и этот чудесный побег придали литератору
человеческое достоинство, превратили легкомыслие в моральную
силу. Они превратили человека, который в столь многих городах
Европы оставил свои жертвы, обманутых девушек, обманутых игроков,
обманутых простаков, в жертву института, ставшего символом
романтической тирании. Циничный виновный стал здесь страдающим
невинным, эротический охотник — преследуемой дичью и победившей
жертвой инквизиции: Человек, сбежавший из-под Свинцовых Крыш!
Двое заключенных в тайной и тиранической темнице венецианской
инквизиции, Бальби и Казанова, сумели наладить переписку между
своими камерами; они изготовили оружие; они проделали дыру между
камерами, соединились, сделали отверстие в косой крыше, на
которую взобрались, вылезли через люк на другую крышу, проломили
дверь на парадной лестнице, пересекли Пьяцетту, ускользнули в
гондоле, избежали поимки, были не раз узнаны, Казанова
переночевал в доме шефа полиции, который искал его повсюду в
округе в двадцать миль с бандой конных загонщиков, они убежали за
границу!
Они работали в своих камерах во тьме, они проломились во
тьму, в кулисы древней Венеции, заключенные ненавистной, ужасной
инквизиции.
Однако, один из убежавших, а именно тот, кто неисчислимое
количество раз рассказывал историю побега, а позднее напечатал ее
и, слегка переиначив, заново рассказал в мемуарах, многим
критикам кажется подозрительным.
Прежде всего, от того, кто впадает в крайности, ожидают более
чем крайностей, в то время как от заурядных фигур ждут
заурядного. Так как Казанова откровенно бахвалился своим
цинизмом, ему не верят. Так как он по преимуществу писатель
мемуаров, от него требуют предельной точности даже в мельчайших
деталях, в то время как от ограниченных или тех, кто больше лжет,
требуют меньшего и оказывают меньший кредит.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Самые красивые не всегда
самые вкусные.»
Эрих Кестнер,
«Kurz und buntig»

В Савойе в городе Аи Казанова в обществе игроков встретил
«сына маркиза Дезармуаза», который тотчас признался, что живет
игрой и любит собственную дочь. «Этот человек», пишет Казанова,
«не зная меня, так откровенно говорил со мной, не думая о
последствиях, когда его гнусности могут вызвать у меня
отвращение». Тем не менее своим неизвестным читателям Казанова с
удовольствием рассказывает собственные гнусные деяния м желания.
Теперь в жизни Казановы начались необычайно романтические
повторения ранних любовных историй. Конечно все они, как
большинство повторений чувств, были более слабыми переживаниями.
Все звучит как выдуманное, как повторение усталой фантазии, если
не просто характеристикой зрелых годов. Опыт жизни уже так богат,
а индивидуальная досягаемость судьбы так ограничена природой, что
все похоже на повторение или повторяется на самом деле. Это
мучение или, в зависимости от темперамента, утешение опыта:
дежа-вю. Все видано, все пережито. Уже не так молод, чтобы весь
мир выглядел новым. Больше не нов самому себе. Но еще есть силы
повторять старые приключения юности и Казанова в середине жизни
еще живее и готовее для любого приключения, влюбленнее и сильнее
полдюжины юношей. Он еще близок к прежней свежести, близок к
прежней силе, но у него нет больше прежнего блеска, прежнего
воодушевления, прежней невинности чувств и впечатлений.
Он подписывает кредитное письмо на четыреста луи именем
«Сенгальт». Маркиза авизирует ему, говорит Казанова, и в первый
раз выдает читателям новое имя, которым он сам себя возвысил в
дворянство: «шевалье де Сенгальт». (Является ли оно
каббалистическим именем с теми же буквами, что и «Казанова»? Или
это слабый омоним от Сент-Галлен, Сан-Грааль, Порта ди
Сан-Галло?)
В постели он обдумывал свою ситуацию. Он должен признаться,
что чувствует себя счастливым. В полном здравии, в расцвете лет,
без долгов, ни от кого не зависим, богат жизненным опытом и
золотыми монетами, полон везения в игре и с женщинами. Как
Мариво, он может сказать: «Sante, marquis!» (Скачи, маркиз!)
Воспоминания о неприятностях и путанице его жизни глубоко покрыты
днями наслаждения и счастья. Он может лишь поздравить себя с
такой судьбой. Всю ночь он мечтал о счастье.
За несколько недель до этого он был «на весах», и при виде
почерка Анриетты чувствовал банкротство жизни. Казанова менял
жизненные настроения так же быстро, как возлюбленных.
Во Флоренции Казанова сразу пошел в оперу (не из-за музыки,
«я никогда не был ее вдохновенным приверженцом», но из-за
артисток и публики) и в первой певице узнал свою Терезу (мнимого
Беллино), которую в последний раз видел в 1744 году в Римини. Она
показалась ему столь же прекрасной, как и семнадцать лет назад.
Она тоже сразу узнала его в зале, махнула веером, за сценой
спросила, какое у него теперь имя и пригласила на завтрак в свой
дом, где ему открыл дверь ее молодой новоиспеченный супруг Палези
в спальном халате и колпаке. Тереза знала все приключения
Казановы вплоть до его второго отъезда из Голландии. Когда супруг
вышел собственноручно готовить шоколад, Казанова воскликнул как
греческая рабыня на турецком корабле, с которой он любился на
глазах Беллино: «Пришел миг счастья!», и сразу же оказался «на
вершине счастья», причем восхождение облегчали ее спальный халат
и его костюм для прогулок. После этого Тереза сказала, что решила
никогда не обманывать мужа. Что случилось сегодня — лишь оплата
долгов ее первой любви.
Казанова с присущей ему своеобразной мудростью возразил своей
возлюбленной. Он доводил до абсурда ловко изобретенное суеверие,
по которому мужчина должен отплачивать пожизненной барщиной то
чувственное наслаждение, которое ему доставила девушка. Казанова
был убежден, что он дарит наслаждение. Например, Розалии он
сказал, что она должна лишь дождаться ночи, и тогда он
вознаградит ее и сделает счастливой. Он был абсолютно уверен в
своем соответствующем таланте. Конечно, женщины тоже делали его
счастливым. Но он верил, что дает им больше.
Казанова стоял на прекрасной ступени, с которой довольно
молодой мужчина лишь начинает собирать плоды любви и жизни.
Вокруг он видел знаки и чудеса, и замечал, что нет ничего нового
на земле. Круговорот поколений уже совершился. Настал час
полуденного замедления.
Следующее утро он провел в галерее сэра Ораса Мэна, владельца
картин, статуй и камей. В полдень аббат Гама предложил ему быть
представителем португальского двора на европейском конгрессе,
который должен состояться в Аугсбурге, чтобы подготовить мирный
договор. Если он хорошо сделает дело, он сможет всего достичь в
Лиссабоне. Казанова ответил: «Я готов ко всему.» Это было верно.
Он уже узнал большую радость быть посланником.
Тридцать шесть часов спустя через Порто-дель-Пополо Казанова
въехал в Рим. На таможне он вручил для просмотра свои книги,
почти тридцать, все они были более или менее направлены против
религии.
Казанова остановился у Роланда в гостинице «Город Лондон» на
площади Испании. Дочь Роланда Тереза стала женой брата Казановы
Джованни. Тогда Джованни было тридцать и он уже десять лет был
учеником известного художника Рафаэля Менгса, у которого он жил и
чья сестра несчастливо любила Джованни. Подружившись в
Й. Винкельманом, он набрасывал рисунки для его «Monumenta
inedita». Винкельман называл его «величайшим рисовальщиком в Риме
после Менгса». Дружба разбилась, когда знаменитый археолог
открыл, что Джованни продал ему две картины как работы античных
мастеров, хотя написал их сам вместе с Менгсом. Ученые изыскания

Винкельмана об этих картинах превратили его в посмешище. После
этого он нашел в своих «Monumenta inedita» множество фальшивок,
которые «навязал» ему Джованни.
Кроме того, фальшивый вексель на 3850 талеров привел к тому,
что Джованни приговорили на десять лет галер, но к тому времени
он уже был директором академии искусств Дрездена. Он был ленивым
художником с литературным талантом и, как Джакомо, членом римской
академии «Аркадия». Он умер в 1795 году, Менгс его писал. Он
женился на Терезе Роланд в 1764 году; когда после четырнадцати
лет брака она умерла, то оставила ему восемь детей. Джованни был
единственным из четырех братьев Казанова, у которого были
законные дети, четверо пережили его. Карл в 1782 году жил с дядей
Джакомо в Венеции, бездельник даже украл — из мести — деньги у
купца Пецци, как он писал Джакомо в 1790 году; позднее он стал
австрийским офицером. Его сестра Йоханна-Терезия вышла замуж за
придворного казначея барона Рудольфа Августа фон Вессенига,
держала «салон» в Дрездене и умерла в 1842 году.
Джакомо и Джованни почти не переносили друг друга. В 1784
году произошло примирение. В 1790 году Джакомо писал своему
племяннику Карлу: «С твоим отцом я не разговаривал всю жизнь».
В Риме же в 1760 году Джакомо сидел за столом, когда вошел
Джованни. Они обнялись с большой радостью и рассказали свои
приключения — «он — свои маленькие, я — свои большие» пишет
Казанова. Джованни пригласил Джакомо занять пустующую квартиру в
доме рыцаря Менгса, где бесплатно жил Джованни. Потом они вышли
осмотреть Рим. Джакомо искал донну Чечилию, она умерла. Сестра
Лукреции, Анжелика, «едва смогла вспомнить его». В салоне
возлюбленной кардинала Альбани, покровителя Менгса и Винкельмана,
его представили аббату: «Это брат Казановы». «Неправда», говорит
Казанова, «они должны были сказать, что Казанова — мой брат». Там
он встретил Винкельмана, с которым подружился, как и с Менгсом. В
1767 году Казанова снова встретил художника Менгса в Испании.
В Дуксе нашли два письма от Менгса Джакомо Казанове.
Едва устроившись в доме Менгса, Казанова нанял коляску,
кучера и слугу в фантастической ливрее. Новые друзья представили
его библиотекарю Ватикана кардиналу Пассионеи, который попросил у
папы помилования Джакомо венецианской инквизицией. Пассионеи
просил его рассказать историю побега из-под Свинцовых Крыш. Но
так как пришлось сидеть на табуреточке, то Казанова рассказал
коротко и плохо. Пассионеи подарил ему свою надгробную речь на
принца Евгения. Казанова в ответ приподнес великолепно
переплетенный фолиант «Pandectorum liber unicus». Он пошел в
Монте Кавальо к папе Клементу XIII и поцеловал крест на святейшей
туфле. Папа сказал, что еще помнит, как Казанова в Падуе, где
Клемент был епископом, всегда покидал церковь, как только он
запевал «Розенкранц». Потом он дал Казанове благословение,
«весьма ходимую монету в Риме», и обещал поговорить с послом
Венеции о безопасном возвращении Казановы в Венецию. Он сказал,
что Пассионеи пошлет Винкельмана к Казанове с платой за пандекты,
или вернет книгу, если Казанова не примет плату. В этом случае
Казанова вернет надгробную речь на Евгения. Святой отец от души
посмеялся.
На выходе старый аббат спросил Казанову, не он ли бежал
из-под Свинцовых Крыш. Это был бывший лодочник Момоло из Венеции,
а теперь scopatore segreto, служитель тайной лестницы при папе.
Он был тестем Косты, слуги и секретаря Казановы. Казанова пришел
к нему и вместе с некрасивыми дочерьми Момоло встретил там бедную
и волшебно-красивую девушку-соседку по имени Мариучча, которая
сидела рядом с ним, он пожал ей руку и она ответила на пожатие;
«мне сразу стало ясно, как пойдет между мной и Мариуччей». Так и
пошло.
Святой отец поговорил с венецианским посланником, но помочь
не смог; он принял в дар ватиканской библиотеке действительно
отклоненный Пассионеи том пандектов. Немного погодя Казанова с
Менгсом сидели за обедом, когда пришел камердинер и от имени Его
Святейшества принес крест ордена Золотой Шпоры с дипломом и
патентом с большой папской печатью, объявлявшим Казанову доктором
прав и апостолическим протопотаром «extra urbem».
Казанова был чрезвычайно горд этим орденом, повесил его на
широкой карминовой ленте на шею и сделал с помощью Винкельмана
отделанный алмазами и рубинами крест. Он хотел похвастаться им в
Неаполе, куда хотел уехать на две недели, чтобы весело растратить
лотерейный выигрыш в пятнадцать сотен талеров. В это же время
Каузак, либретист оперы «Зороастр», которую Казанова перевел в
Дрездене, тоже получил этот орден и от невыносимого счастья почти
потерял рассудок. Глюк и Моцарт тоже были рыцарями этого ордена,
но Моцарт носил его только в Италии. В Вене его можно было
получить за один дукат. Пять лет спустя в Варшаве князь
Чарторыйский посоветовал Казанове снять орденский крест. «Что вам
эти милостыня?», спросил он. «Только шарлатаны рискуют носить
его.» Папы тем не менее дарили этот орден посланникам, чьи
камердинеры его носили.
Казанова между тем снял комнату, чтобы спать там с Мариуччей,
которой подарил приданное в четыреста талеров, потому что на ней
хотел жениться молодой парикмахер. Казанова расшнуровал Мариуччу
и обнажил ее, не встретив сопротивления. От еще не угаснувшего
стыда она смотрела ему только в глаза. «Какое тело, какая
красота!»
Так как Казанова заметил, что вторая дочь Момоло любит его
слугу Косту, он отправил Косту назад, чтобы он не женился на
девушке. Коста боялся, что Казанова присвоит себе jus primae
noctis (право первой ночи). Казанова уехал в Неаполь с Ледюком и
неким аббатом Альфани, подделывателем древностей.
Когда он вновь увидел Неаполь, где восемнадцать лет назад
впервые испытал счастье, его охватило несравненное радостное
опьянение.

Глава семнадцатая

Рыцарь радости

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

его, как и многих других юмористов, которые лучше знают, как
смешны могут быть люди.
От одного насмешливого взгляда донны на свой новый костюм
Казанова потерял все самообладание и весь вечер просидел,
проглотив язык. Этот замечательный проходимец, который всю жизнь
в любом обществе чувствовал себя как дома (но нигде дома не был),
признается читателям, что в любом обществе ему было не по себе,
когда кто-нибудь пристально его разглядывал. Таким неуверенным
был человек, построивший всю свою карьеру на наигранной
уверенности.
Дон Антонио подарил ему золотые часы, доктор Дженнаро Поло
среди непрерывного смеха — шестьдесят дукатов, его сын Паоло —
обещание вечной дружбы. У почтовой кареты «их слезы смешались с
моими».
В почтовой карете он нашел господина лет сорока-пятидесяти,
который на неаполитанском диалекте болтал с двумя красивыми
молодыми дамами, отвечавшими ему на римском диалекте. Казанова
молчал пять часов подряд.
В Капуе по старому итальянскому обычаю все четверо получили
одну комнату с двумя постелями. Неаполитанец объявил, что будет
иметь честь спать в одной постели с господином аббатом. Казанова
с серьезной миной ответил, что господин может делать все по
своему желанию. Дамы засмеялись: Казанова ответил лучше. Он
увидел в этом хороший знак. К чему? Так быстро бежали его мысли к
единственной цели. Кучер шепнул ему, что адвокат Кастелли едет с
женой и невесткой.
В Террачине они получили три постели, жена адвоката, спавшая
с сестрой на средней постели, лежала на расстоянии протянутой
руки от постели Казановы. Весь день он шутил со всеми и смеялся.
Но как только он отважился скользнуть к ним в постель, она встала
и легла с мужем. Ревнивый Казанова на следующий день дулся на
нее. В Сермонетте, идя к обеду, она взяла его под руку. Адвокат и
невестка следовали в отдалении. Казанова и супруга объяснились
намеками, он поцеловал ее руку, а когда она засмеялась — ее губы,
пьяный от счастья.
В Велетри, где кишели солдаты, они получили комнату с
альковом для дам и с отдельно стоящей постелью. Когда адвокат
захрапел, Казанова направился в альков, но адвокат проснулся и
начал его искать, заснул снова и полчаса спустя повторил ту же
игру при новой попытке Казановы.
Вдруг они услышали ружейные выстрелы, шум на лестнице, крики
на улицах, в дверь застучали. Адвокат затряс Казанову, испуганно
говоря: «Что такое?» Дамы громко просили света. Казанова
перевернулся на другой бок. Адвокат выбежал из комнаты за светом.
Казанова запер дверь, защелкнув замок так, что его нельзя было
открыть без ключа. Чтобы успокоить дам, он пробрался в альков и
уже было начал использовать удобный случай, так как у супруги
нашел лишь слабое сопротивление, но вдруг от тройной тяжести
постель развалилась. Тут постучал адвокат. Сестра побрела к
двери. Казанова, уступив просьбам супруги, нащупал дверь и
закричал, что нужен ключ. Когда адвокат ушел за ключом, Казанова
перед дверью дерзнул схватиться с обоими, и был немилосердно
отвергнут одной, но весьма дружественно принят другой. Наконец
заскрипел ключ, все трое пошли в свои постели, адвокат вошел со
светом и с облегчением засмеялся, когда увидел дам в
развалившейся постели.
Он позвал Казанову посмотреть на беспорядок и рассказал, что
немецкие солдаты напали в местечке на испанские войска, что
привело к обмену пулями. Все уже было тихо. Адвокат поблагодарил
Казанову за хладнокровие и улегся рядом с ним.
(Нападение на Велетри произошло на самом деле, однако в
другом году, чем нападение Казановы на супругу адвоката, из чего
многие критики заключили, что он приделал исторические украшения
к эротическому приключению, которое либо запомнилось ему не таким
приятным, либо было хуже на самом деле. По своему обыкновению,
рассказывая историю, он бросил на нее сияющий глянец.)
За завтраком сестра дулась, а супруга смеялась. Казанова
насмешливо называл адвоката папашкой, пророчил ему сына, а сестре
прекрасной Лукреции делал множество комплиментов с намеками; она
ехала в Рим, чтобы выйти замуж за служащего банка Святого Духа,
адвокат ехал на процесс, Лукреция, бывшая замужем уже два года,
ехала к матери, в чьем доме они остановятся и куда пригласили
Казанову.
В Риме Казанова остановился в гостинице на площади Испании.
Наконец он был в Риме, восемнадцатилетний, с рекомендательными
письмами, украшениями, опытом, хорошо снабженный одеждой, так
себе — деньгами, свободный, в возрасте когда каждый пытается
построить свое счастье, даже если имеет только приятное выражение
лица. Он чувствовал себя способным ко всему. В Риме каждый из
ничего мог достичь всего.
Конечно, говорит старый Казанова, каждый должен «быть в Риме
хамелеоном, протеем, Тартюфом, непроницаемым комедиантом, должен
поступать подло, все скрывать и в страшном пекле выглядеть
холодным». Кто презирает лицемерие, должен ехать в Англию,
считает Казанова.
Он разыскал отца Джорджи, врага иезуитов, которые устроили на
него покушение. Патер пригласил заходить регулярно, чтобы все
объяснить, советовал больше молчать в кофейнях, учить французский
и не ходить к кардиналу Аквавиве в костюме франта.
Дон Гаспаро Вивальди, которому Казанова принес
рекомендательное письмо от дона Антонио Казановы, по его
поручению отсчитал сто римских дукатов. Казанова «не мог их
отклонить, да и не хотел». Римляне и чужаки ругали в кофейнях
папу и иностранные войска дерзко, как нигде, и в постный день ели
мясо. Римляне боялись только инквизиции, как парижане своих
lettres de cachet.
1 октября 1743 года Казанова впервые в жизни побрился и

отметил в воспоминаниях день и час.
Кардинал Аквавива осмотрел его и не прочитав
рекомендательного письма отправил к аббату Гама.
Траяно Аквавива из старой неаполитанской семьи был тогда
сорока семи лет и уже двенадцать лет кардиналом, самым
могущественным и великолепным господином в Риме и, как писал
Шарль де Броссе, «un grand debrideur des filles» (большим
любителем девушек), был директором испанских дел при курии,
владел епископатом Монреаля и другими большими доходами.
Аббат Гама, веселый сорокалетний португалец, сказал Казанове,
что он будет жить в Испанском дворце и обедать вместе с
двенадцатью аббатами, сплошь секретарями. Для занятий французским
он рекомендовал адвоката Далакуа, живущего напротив палаццо ди
Спанья. Домоправитель выплатил ему содержание за три месяца,
шестьдесят талеров, и показал, где входная дверь. Лакей провел
в отведенную красивую комнату на третьем этаже.
Однажды утром после мессы Казанова встретил молодого
человека, который вместе с ним брал уроки у Далакуа и ухаживал за
его красивой дочерью Барбарой, часто заменявшей отца.
В крытой галерее близлежащего монастыря молодой человек
рассказал, что уже шесть месяцев любит Барбару, уже три месяца
обладает ею, но пять дней назад Далакуа застал их в постели, его
выгнал, а дочь запер. Написать он ей не может, к мессе она не
пришла ни разу. Он не может к ней посвататься, у него нет
доходов, у нее тоже нет ничего. Казанова посоветовал забыть ее.
На мосту через Тибр юноша подозрительным образом уставился в
поток.
На другой день Барбара, уходя после занятий, уронила письмо.
Казанова поднял, оно предназначалось любовнику. Он решил, что на
следующий день вернет письмо, но она не пришла. Однако в своей
комнате он нашел любовника, образ подлинного горя, и отдал ему
письмо. Из сентиментальности он совершил первую ошибку. Любовник
попеременно целовал то Казанову, то письмо, и попросил передать
совершенно невинный ответ. Так Казанова стал postillon d’amur
(почтальоном любви).
В воскресенье Казанова повел свою Лукрецию с семейством на
прогулку к вилле Лудовичи. Перед обедом они гуляли в саду.
Адвокат сопровождал тещу, Анжелика — жениха, Лукреция взяла под
руку Казанову.
Он признался: «Ты первая женщина, которую я люблю».
«В самом деле? О, несчастье, ты меня покинешь! Ты — первая
любовь моего сердца.»
Они сели на траву и поцелуями стирали слезы друг друга. «Как
сладки слезы любви!», вздыхает старый Казанова.
Она лежала перед ним «в восхитительном беспорядке». Он
спросил, не подозревает ли кто об их любви?
Муж — конечно нет, мать — может быть. Анжелика знает все с
тех пор, как постель развалилась под ними, и жалеет ее. Без него
Лукреция никогда не узнала бы настоящей любви. К супругу она
чувствует лишь ту любезность, к которой ее обязывают супружеские
узы.
Все утро они сотни раз говорили друг другу, как велика их
любовь и как она обоюдна.
После еды они снова ходили парами в лабиринте виллы
Альдобрандини. Ему казалось, что он видит Лукрецию в первый раз.
Ее глаза сверкали любовью к жизни. «Бессознательное желание
привело нас в уединенное место.» Посреди широкой лужайки за
густыми кустами высоко росла трава. Они окинули взглядом большую
открытую лужайку, которую не мог незаметно пересечь даже заяц.
Пешком до них нельзя было дойти даже за четверть часа.
Безмолвно они совлекли друг с друга все покровы. Они любили
друг друга два часа подряд. В едином порыве под конец они
радостно воскликнули: «Любовь! Благодарю тебя!»
Смешно, что Казанова хуже всего пишет там, где изображает
любовь, острое и краткое наслаждение или (иногда) любовь
продолжительную. Тогда он хватается за первые попавшиеся фразы.
Он теряет всю наглядность. Его язык становится сдавленным.
Возможно, разумеется, что эти места были в оригинале ясными и
прозрачными, а мы читаем только плохую перезапись добродетельного
обработчика.
Возвращаясь, Лукреция и Казанова провели два сладких часа
визави в двухместной коляске. Они вызвали природу на соревнование
и должны были прервать пьесу перед заключительным актом уже в
Риме. («Я вернулся домой немного уставшим.»)
Далакуа был болен, и две недели подряд уроки французского
давала Барбара. Казанова открыл в себе новое чувство к юным и
красивым девушкам: сострадание. Он начал побаиваться любовной
истории Барбары. Но было поздно.
По совету своего кардинала как-то утром он поехал в
Монте-Кавальо, летнюю резиденцию папы, и вошел в комнату, где в
одиночестве сидел Бенедикт XIV — Просперо Ламбертини, друг
литературы. Казанова поцеловал крест на туфле его преосвященства.
«Кто ты?», спросил Бенедикт. «Я слышал о тебе. Как ты попал в
дом такого высокопоставленного кардинала?»
И вот Казанова уже посреди рассказа, у папы от смеха
выступают слезы, а Казанова все рассказывает одну историю за
другой так живо, что святой отец просит его приходить снова и
дает ему разрешение читать любые запрещенные книги (к досаде
Казановы лишь устное).
Во второй раз он увидел папу на вилле Медичи, Бенедикт
подозвал его, с удовольствием слушал его остроты, и освободил
(опять устно) от запрета скоромной пищи во все постные дни.
В конце ноября жених Анжелики пригласил всю семью и Казанову
в свой дом в Тиволи. Лукреция сумела устроить так, что вместе с
сестрой Анжеликой они провели ночь в комнате рядом со спальней
Казановы. Адвокат спал с пятнадцатилетним братом Лукреции, донна
Чечилия со своей младшей двенадцатилетней дочерью. Жених
Анжелики, дон Франческо, взяв свечу, проводил Казанову в его
спальню и торжественно пожелал доброй ночи. Всю свою жизнь
Казанова любил комедию.
Анжелика не знала, что Казанова был их соседом, но он и
Лукреция с проницательностью влюбленных тотчас поняли все. Его
первым порывом было поглядеть на них через замочную скважину. Он

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

приключения и пригласила на обед домой. Хотя маркграф велел
присматривать за ней, но такой старый друг как Казанова стоит вне
всяких подозрений. Таков стиль речи всех галантных дам, говорит
Казанова, который проведал ее на следующий день спозаранку и
нашел еще в постели с сыном. Когда Казанова расположился возле
постели, хорошо воспитанный ребенок оставил их одних. Казанова
провел там три часа, последний — так ему помнится — был
превосходным. «Читатель увидит последствия через пять лет», пишет
Казанова. Но так называемые последствия, дочь по имени Софи, уже
тогда народилась на свет.
Когда Казанова увидел Имер через несколько лет, он не желал
ее больше. Гораздо позднее в письмах к Пассано она говорила о нем
дружественно: «Я встречала от господина Казановы только добро,
вежливость и дружбу, и знаю о нем лишь то, что доказывает его
честь и честность.»
Тогда же Казанова занимался своим младшим братом, пресловутым
Гаэтано или Дзанетто, который хотел стать священником; поэтому он
нуждался в ренте. Казанова называет его невеждой с милым лицом.
Казанова добился у аббата Гримани, который все еще не отдал долг
Дзанетто за проданную мебель из наемного дома, что Гримани
перевел на Дзанетто пожизненное владение одного дома. Это был
фиктивный доход, так как дом был перегружен закладными. Два года
спустя Дзанетто был посвящен в сан помощника священника ad
titulum patrimoniae.
Кампана, которого Казанова встретил на улице, рассказал, что
его сестра непрерывно говорит о нем. Мать от него в восхищении.
Сестра — хорошая партия для Казановы, она получит приданное в
десять тысяч серебряных дукатов. Он пригласил его на следующий
день на чашку кофе с матерью и сестрой. Казанова решил не ходить
туда больше — и пошел. Три часа он болтал с прелестным ребенком и
сказал при прощании, что завидует человеку, кому она станет
женой.
Он боялся собственного чувства. Он не осмеливался к ней
приближаться ни как честный человек, ни как развратник. Чтобы
рассеяться, он пошел играть. Игра — отличное средство против
любви. Он шел домой с кошельком набитым золотом, когда на дальней
улице столкнулся с человеком, согнутым не столько старостью,
сколько бедностью. Это был граф Бонафеде. Он попросил у Казановы
цехин, на который он с семьей будет жить пять-шесть дней.
Казанова, торопясь, дал ему десять цехинов. Граф заплакал и
сказал на прощание, что вершина его несчастья это дочь, которая
обладает красотой, но отказывается приносить жертвы. Казанова
подумал, что понял отца, и взял адрес.
Он пошел туда на следующий день, нашел дом почти без мебели и
застал графиню одну. Она была прекрасно сложена, красива, жива,
любезна, как когда-то в форте Сен-Андре. Она в высшей степени
обрадованно обняла его уже на лестнице, провела в свою комнату и
с новой силой предалась счастью видеть его. Полнота поцелуев,
даваемых и получаемых из чистой дружбы, за четверть часа завела
их так далеко, как он не мог и пожелать. Казанова вежливо сказал,
что это лишь первое доказательство его большой любви. Она
поверила или сделала вид и описала бедственное положение
семейства и свое отвращение продаваться, после чего он протянул
ей двадцать цехинов, и потом всегда сожалел, что не дал тогда
вдвое больше. Бедность и несчастье графини и в особенности поток
сетований расстроили его.
На следующий день Кампана, сияя от радости, сообщил, что мать
разрешает ему повести малютку в оперу, где она еще не была. Если
у Казановы есть желание, они могут встретиться. Казанова обещал
заказать ложу. Кампана больше не заговаривал о векселях. Так как
Казанова больше не интересовался подругой Кампаны, но был влюблен
в его сестру, то Кампана составил прекрасный план продать ее
Казанове. Итак, один за другим Казанова встретил отца,
предлагающего дочь, и брата, предлагающего сестру.
Казанова счел долгом пойти туда, пока брат не нашел менее
застенчивого кавалера. С Казановой Катарина по крайней мере была
в безопасности. Угрызения совести у Казановы возникали в основном
перед соблазнением, в отличие от других развратников, у которых
угрызения совести приходят потом. Казанова же после события думал
лишь о повторении наслаждения, либо о расставании и бегстве.
Он снял ложу в опере Сан-Самуэле. Брат пришел в форме, сестра
— в маске. Казанова взял их в свою гондолу и отвез брата к
госпоже Колонда, которая будто бы была больна. Казанова остался с
Катариной наедине. Он просил ее из-за жары снять маску. Они плыли
в гондоле. Безмолвно он смотрел на нее. Она сказала. что в его
обществе чувствует себя свободнее, чем с братом, она доверяет
ему, разве только он не женится; она думает, что его жена станет
счастливейшей в Венеции.
Он был влюблен. Он мучился оттого, что не осмеливался ее
поцеловать. При этом он был счастлив, что она его любит. «Мы были
бы счастливы», сказал он, «если бы соединились навеки; но ведь я
мог бы быть вашим отцом».
«Мне уже четырнадцать», сказала она.
«Мне двадцать восемь!»
«У какого же двадцативосьмилетнего есть четырнадцатилетняя
дочь?»
Казанова был тронут такой невинностью. К невинности у него
было пристрастие развратника. Но и рафинированных он тоже любил.
Однако, у нашего соблазнителя была совесть. Очень редко он был
действительно коварен с женщинами, с которыми спал. Наоборот,
главным образом он трудился, чтобы на свой манер быть
великодушным, беречь их чувства, предостеречь их от осложнений и
беды, быть им полезным и до и после, по возможности сделать их
счастливыми без своей причастности, привести их под венец,
короче, сотворить все наслаждения, а не разрушить. Все время,
пока он был вблизи, он делал приятное и давал возможность делать
приятное; наслаждался и дарил наслаждение.

Казанова и Катарина пошли в оперу, брат подошел к концу.
Казанова пригласил их в ресторан и радовался аппетиту малышки.
Больной от любви, он едва говорил и оправдывался зубной болью.
После еды Кампана сказал сестре, что Казанова влюблен и сразу
почувствует себя хорошо, если она согласится поцеловать его. Со
смеющимися губами она повернулась к Казанове и из почтения
поцеловала в щеку.
«Разве это поцелуй! Дети, поцелуйтесь настоящим любовным
поцелуем!», воскликнул Кампана. Бесстыдный сводник рассердил
Казанову, но Катарина печально наклонила голову и сказала: «Не
торопи его, я не имею счастья ему нравиться». Тут Казанова принял
ее в объятья и дал ей долгий пылающий поцелуй в уста. Брат
зааплодировал. Она смущенно надела маску.
На следующее утро пришел Кампана и рассказал, торжествуя, что
сестра сказала матери, как они с Казановой любят друг друга, и
как она хочет выйти за него замуж. Однако отец не хочет давать
разрешения, но он стар, между тем они любят друг друга. Мать
позволила втроем ходить в оперу. Кампана сразу попросил всего
лишь об одной маленькой услуге: он может купить большую бочку
кипрского вина за вексель сроком на шесть месяцев. Но купец
требует поручительства, но захочет ли Казанова подписать его
вексель?
Казанова подписал. Он купил дюжину перчаток, дюжину шелковых
чулок и пару вышитых подвязок с золочеными пряжками. Он пришел
вовремя, брат с сестрой уже ждали. Кампана оставил их наедине.
Было еще рано и по предложению малышки они пошли в один из садов
на Цуэкке, который он арендовал на весь день. Они сняли маски.
Катарина надела лишь блузку и юбку из тафты. «Я видел даже ее
душу.» Малышка весело прыгала вокруг, смеялась, бегала с ним
наперегонки. Он выговорил приз, когда проигравший делает все, что
скажет выигравший. Она выиграла и спряталась за дерево. Он должен
теперь найти ее кольцо. Она спрятала его на теле и предоставила
себя его рукам. Он исследовал ее карманы, складки ее лифа и юбки,
ее туфли, ее подвязки выше колен. Он не нашел кольца и искал
дальше.
В конце концов он нашел его на ее груди. Когда он выуживал
кольцо, рука дрожала.
«Почему вы дрожите?», спросил невинный ребенок и дал ему
реванш. Он выиграл и велел обменяться с ним подвязками. Он
преподнес новые подвязки и, так как ее чулки были коротки, то
подарил и новые чулки.
Смеясь, она пообещала, что брат не возьмет ее позолоченные
пряжки! Он стал еще влюбленней и поэтому хотел хранить ее
невинность. Обрадованная подарками, она уселась на его колени и
поцеловала его, как целовала отца. Он с трудом подавил желание.
Вечером они в масках пошли в оперу, а на обед с Кампаной и
его подругой в казино Кампаны. Дамы поцеловались. Госпожа Колонда
показала себя с Катариной весьма любезной, хотя она очень
ревновала к Катарине, потому что предпочитал ее Казанова. Кампана
отпускал шаловливые шуточки.
За десертом он обнял подругу и пригласил Казанову обнять
Катарину. Когда Казанова сказал: «Я люблю вашу сестру и разрешу
себе вольности только тогда, когда буду иметь на это право», то
Кампана засмеялся и с госпожой Колонда, которая уже была
навеселе, повалился на канапе. Дальнейшее было бесстыдством.
Казанова увлек Катарину в оконную нишу и встал перед ней. Однако
она все видела в зеркало и была пунцовой.
На следующий день Кампана извинился, он думал, что Казанова
уже имел его сестру.
Казанова с каждым днем становился все влюбленнее. Он
описывает, как бесстыдно мог брат выдать свою сестру Катарину
кому-нибудь менее педантичному.
Здесь мастер нежного, постепенного, психологического
соблазнения возмущается брутальным подрывателем нравов.
Осторожный Казанова вынужден притворяться перед Кампаной. Он
узнает, что Кампана оставил в Вене жену и детей, сделался
банкротом, а в Венеции так компрометировал отца, что тот выгнал
его из дома; и поэтому все делается, чтобы он не узнал, что сын
снова живет в его доме. Он соблазнил замужнюю женщину
(неодобрительно замечает соблазнитель Казанова!), которую супруг
не хочет больше видеть (это более всего не нравится Казанове —
ведь он делал супругов друзьями и укреплял брак!), он растратил
все деньги своей метрессы и толкал ее на проституцию, так как не
знал, как помочь себе другим способом. Его бедная мать, которая
молится на него, отдает ему все, даже свои украшения. Казанова
решил не верить ему больше. Его мучило подозрение, что бедная
Катарина должна стать невинной причиной разорения Казановы и
оплатить распутство брата.
Захваченный «чувством, которое было так непреодолимо, что
можно назвать его совершенной любовью», Казанова уже на следующий
день пошел к Кампане, чтобы снова упрекнуть его; вошли мать с
дочерью, Казанова заявил матери, что он любит ее дочь и надеется
взять ее в жены, поцеловал руку матери и был так взволнован, что
лил слезы; мать тоже плакала.
Казанова бросал брату горчайшие упреки за преступление,
которое сам Казанова вскоре повторил против той же жертвы.
Аморальный в деяниях, он постоянно обнаруживал более или менее
правильные моральные убеждения. Он хорошо знал, что делал дурно.
Он не был бесчувственный преступник, а всего лишь слабый человек!
Мать оставила брата с сестрой наедине с Казановой. Катарина
сказала брату, что его поведение бесчестит обоих. Кампана
заплакал, он был господином своих слез. На следующий день после
троицы он хотел отвести сестру на встречу и дать Казанове ключ от
двери, причем после ужина он мог бы отвести сестру домой.
У Казановы не было сил отклонить ключ. Малышка полагала, что
по обстоятельствам ее брат мог бы вести себя в высшей степени
порядочно.
Казанова страстно желал того, что должно было совершиться на
следующий день. Это совершилось. Он снял ложу в опере, перед этим
они пошли в сады на Цуэкку и взяли апартамент, потому что в саду
сидело множество мелких кампаний. Они хотели послушать лишь конец
оперы и насладиться хорошим ужином. У них было семь часов.
Малышка сняла маску и уселась на его колени, он почти наслаждался

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Друзья-критики Казановы — Да Понте и князь де Линь не
сомневались в факте побега. Да Понте пишет в своих мемуарах: «Он
чудесным образом убежал из-под Свинцовых Крыш».
Князь Шарль де Линь пишет: «Эта работа носит печать правды,
которую впрочем мне подтверждали многочисленные венецианцы».
Несомненно «История моего побега», кроме небольших
разночтений и редакционных поправок, правдива и является
замечательным примером знаменитых и подлинных побегов.
В тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным
человеком. Он стал политическим эмигрантом. Он стал жертвой
ненавистной инквизиции. Он стал в Европе полугероем. Он стал
искателем приключений нового типа, решительным и зрелым.
Последняя магия юности была позади. Он стал в самом деле новым
человеком.

Книга вторая

«Зрелый Казанова»

Глава тринадцатая

«Миллионер»

«Дьявол: я не могу
удержать этих прихожан
(обожателей) жизни.»
Джордж Бернард Шоу
«Человек и сверхчеловек»

«О, если и там, в
вечности, есть время для шутки,
я уверен, что мысль о моих
тощих ногах и закапанных брюках
станет блаженным развлечением.»
Серен Аби Кьеркегор
«Дневники»

Казанова снова был свободен. Он всегда любил свободу: ходить
куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться,
думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и
собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного
праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят
делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям
приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.
Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным
для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который
только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких
воспоминаний.
До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом,
молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину,
когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог
возвратиться.
Теперь он был как Вечный Жид, непрерывно травимый, без родины
и угла, со всей Европой для изгнания. От игорного стола он
путешествовал к игорному столу, ездил из замка в замок, из
гостиницы в гостиницу, в новые города, в новые страны. Все, что
Казанове в юности доставалось, как говориться, играючи, стало
теперь прозою жизни: соблазнение и мошенничество, магия и каббала,
шарлатанство, секретные союзы, бытие тайного агента, торопливые
связи, образ жизни и литература.
Что выглядело произволом, стало непринужденным характером.
Предрасположение стало неврозом. Он наблюдал острее, охотился за
материальными благами горячее, находил все более глубокими
удовольствия от знаменитых людей и от больших гешефтов мира. В
столице западной цивилизации, в Париже, который его очаровал, он
был теперь решительно настроен встать на «дорогу приключений», и
все сильнее оставался беспокойным литератором, смеющимся
репортером восемнадцатого столетия, его частных и особенно
эротических обычаев. Он все систематичнее путешествовал в
интеллектуальном мире. Со своим бешеным беспокойством и нервозным
любопытством он действовал, как незаконный предтеча лорда Байрона
и Стендаля или некоторых бессонных журналистов от цивилизации и
мировых философов двадцатого века.
Что за нетерпение двигало Казановой?
В Бозене он шесть дней отсыпался в постели, пока не пришли
сто цехинов от Брагадино. Тотчас он заново одел себя и Бальби,
хотя сбежавший монах ежедневно говорил, что Казанова обязан ему
половиной свободы и поэтому половиной доходов.
Влюбленный в каждую служанку и уродливый Бальби получал и
выносил с монашеским смирением множество пощечин, которые совсем
не удерживали его, чтобы через двадцать четыре часа посвататься
заново.
Семидесятилетняя графиня Коронини из Венеции добилась у
курфюрства Баварии для Казановы, но не для беглого монаха, права
убежища в Мюнхене.
В церкви, где Казанова наблюдал чудо покойной императрицы,
вдовы Карла VII, у которой даже у мертвой были теплые ступни, в
то время как у Казановы всю жизнь мерзли ноги, он встретил
танцора Михеля дель Агата, супруга красивой танцовщицы Гардела, с
которой он познакомился шестнадцать лет назад у сенатора
Малипьеро; она написала своему другу, канонику Басси из Болоньи,
который был дискантом в Аугсбурге, и просила его принять Бальби,
в то время как Казанова посадил его в коляску до Аугсбурга.
Казанова, который после заключения и побега страдал нервами,

лечился, как обычно, трехнедельной диетой.
На пути в Париж он задержался в Аугсбурге (что подтверждает
заметка в «Augsburger Zeitung») и в доме дисканта Басси
встретился с Бальби в одежде аббата в напудренном парике,
который, сытый и хорошо устроенный, обрушился на Казанову с
упреками, потребовав, чтобы он взял его в Париж.
Три месяца спустя Басси написал Казанове, что Бальби ушел
вместе со служанкой, некой суммой денег, золотыми часами и
дюжиной серебряных столовых приборов. Позднее Казанова узнал, что
Бальби в Шуре, столице Граубюндена, обратился в кальвинистскую
веру и получил признание своего брака с соблазненной служанкой,
которая, однако, когда вышли деньги, отколотила его и бросила,
после чего он уехал в Брешию, город республики Венеция, чтобы
объявить губернатору о своем имени, своем побеге и своем
раскаяньи, и с его помощью заслужить прощение в Венеции. Подеста
скованным доставил его в трибунал, где мессир Гранде заново
отправил его под Свинцовые Крыши. Отпущенный через два года в
монастырь, еще через шесть месяцев Бальби сбежал оттуда в Рим,
где бросился к стопам папы Реццонико, который освободил его от
обета монашества, после чего Бальби вел в Венеции бесцельную
жизнь в качестве свободного духовного лица.
В среду 5 января 1757 года Казанова прибыл в Париж. Он
квартировал на улице Пти Лион Сен Савер у своего друга Балетти
под каббалистическим именем Паралис. Все семейство приняло его с
открытыми объятиями. «Я никогда не был более искренно любим как в
этом интересном семействе». Через пять лет он вновь обнял
Сильвию. Он с восхищением увидел ее дочь Манон, которую оставил
ребенком и которая теперь была красивой молодой девушкой
семнадцати лет (Казанова говорит — пятнадцати), полной таланта и
грации. Воспитанная как девушка из знатного дома в монастыре
урусулинок в Сен-Дени, она была начитанной, обладала своеобразием,
восхитительно танцевала, играла комедию и владела музыкальными
инструментами. Казанова снял жилище вблизи Балетти и взял фиакр к
отелю Бурбон, чтобы разыскать аббата Берниса, который через пару
месяцев стал министром иностранных дел. Бернис был в Версале.
Казанова поехал туда. Бернис уже вернулся в Париж, Казанова
взобрался в свою коляску и услышал крики слева и справа: «Убили
короля!». Казанову забрали на вахту, где за три минуты собралось
двадцать человек. Он не знал, что подумать, казалось, что он во
сне. Невиновные выглядели смущенными и не доверяли другим. Пять
минут спустя офицер отпустил всех. Король был ранен, его отвели в
апартаменты, покушавшийся пойман.
На пути домой коляску Казановы обогнали галопом по меньшей
мере две сотни курьеров, каждый кричал новейшие сообщения для
публики. Последний сообщил, что рана незначительна.
Казанова был влюблен не только в женщин, но и в большие
города, особенно в Венецию и в Париж, его «вторую родину, …
несравненно прекрасный город», где живут в величайшей бедности,
где можно добыть великое счастье.
«Поют на площадях Венеции», пишет в Париже Карло Гольдони,
другой венецианский эмигрант и юморист, в своих равным образом
по-французски написанных мемуарах, «танцуют на улицах и каналах.
Разносчики поют, предлагая свои товары, рабочие, покидая работу,
гондольеры — ожидая своих господ или клиентов… Веселье — это
душа венецианца, дерзкая шутка — настоящий характер их языка».
Веселье и шутка цвели также в Париже Людовика XV и Помпадур.
Чтобы сделать в Париже карьеру, Казанова решил напрячь все
физические и моральные силы, познакомиться с большими людьми,
обладающими властью, и принять окраску, которая им нравится. Он
начал избегать все «плохие компании», отказался от всех старых
привычек и претензий, которые делали ему врагов или могли
характеризовать его, как несолидного человека. Это было легче в
городе, где его хорошо не знали и где за семь лет до этого он уже
завоевал друзей и связи. Впервые в жизни Казанова стремился к
доброй славе.
Он мог рассчитывать на месячную ренту в сто талеров, которую
переводил «приемный отец» Брагадино; в Париже можно было и с
меньшими деньгами пускать пыль в глаза, надо было лишь следовать
моде и иметь красивое жилище.
Повсюду в Париже он уже рассказывал историю своего побега,
«работа почти столь же трудная, как сам побег»; поэтому он
определил два часа на рассказ, когда не позволял себе вдаваться в
детали; однако ситуация вынуждала его каждому идти навстречу.
Конечно, наивернейшее средство нравиться людям, говорит Казанова,
это высказывать свою благосклонность каждому.
Бернис принял его любезно и показал письмо от Марии Маддалены
с неверными подробностями об аресте, заключении и побеге Казановы
и печальными подробностями о браке Катарины. Бернис вложил в его
руку сто луи, на которые Казанова обставился. За восемь дней он
написал для Берниса правдивую историю своего побега.
Три недели спустя Бернис позвал его; он дал прочитать историю
побега маркизе де Помпадур и хочет его представить; возможно, он
пойдет к господину де Шуазелю, любимцу де Помпадур, и к господину
де Булонь. Впрочем, ему надо придумать нечто полезное для
государственных финансов, без осложнений и химеры, если набросок
будет коротким, Бернис выскажет ему свое мнение.
Казанова ничего не понимал в финансовых проблемах. Он долго
думал над этим. Его не осенило. Господин де Шуазель спросил
Казанову о побеге. Финансовый интендант господин де Булонь
рассказал Казанове, что Бернис знаменит своими финансовыми
познаниями; он ждет от него устных или письменных предложений к
улучшению государственных финансов. Потом он представил
знаменитого финансиста и нарушителя закона, господина Иосифа
Пари-Дюверне. Это был первый интендант Эколе Милитер, основанной
по инициативе маркизы де Помпадур в 1751 году, в которой
воспитывались для армии пятьсот юных аристократов, у него больше
расходов, чем прибыли; сейчас он срочно искал двадцать миллионов.
Казанова бойко утверждал, что в голове у него есть идея,
которая принесет королю подати на сто миллионов, а обойдется лишь
в издержки выпуска.
«Итак, нация может праздновать приход?», — спросил
Пари-Дюверне
Да, но добровольно.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я — человек отвратительный…
Казанова,
письмо к Ж. Ф. Опицу

Я совершил в своей жизни
множество глупостей…
Казанова,
«Воспоминания»

Великие люди в любой жизненной
ситуации остаются равными себе.
Никколо Маккиавелли,
«Discorsi», III, 31.

И никто не похож на него меньше,
чем он сам.
Дени Дидро,
«Племянник Рамо»

Я устал всегда видеть любовную
интригу как главную пружину
всех трагедий. Разве не
существует других интересных
страстей?
Казанова,
«Поклонник Талии»

…..
Франсуа Вийон,
«Малое Завещание»

«С моего отъезда из Неаполя злой дух повлек меня крещендо от
глупости к глупости», пишет Казанова. С 1760 года начинаются
немотивированные путешествия Казановы. Начался период бешеного
расточения денег и любви. Началась настоящая любовная суматоха.
Он начал просто покупать девушек, особенно девушек из народа,
которых получал задешево и кучами, дочерей бедняков, которых он
подкупал деньгами и роскошью: Розалию, служанку марсельской
кокотки; в Генуе горничную Розалии Веронику и ее сестру Аннину;
Мариуччу в Риме, которой не хватало в доме хлеба; позже в Лондоне
пять ганноверских девушек. Он покупал женщин прямо, дочерей у
отцов, сестер у братьев, жен у супругов, любовниц у друзей,
дочерей целыми сериями у матерей, невест у женихов, учениц у
парикмахерш, любую у любого. Было ли это жизненным полднем
чувственного холостяка в путешествиях? Не выбирая, произвольно,
непроизвольно он переходил от одной к другой, брал девушек по
половине и по целой дюжине, по шестьдесят и по сотне: в Болонье
полдюжины подруг Кортичелли; у мадам Ф., парикмахерши из Пармы,
полдюжины учениц, с неохотой отказавшись от самой парикмахерши;
еврейку Лию он купил у отца и приплатил ей сверху. Граф Трапа
представил Казанове жену Ск., которая хотела «склонить его к
темному преступлению».
Он не только бежал за всеми женщинами, каждой второй залезая
под юбку, вставая со стула, чтобы увидеть в вырезе обнаженные
груди, но и все его знакомые и друзья сводничали для него. Он
управлял делом, как генерал-квартирмейстер небольшой армии,
ревизуя и конфискуя, покупая, торгуясь, инспектируя, посылая
послов и фуражиров. Маццони, возлюбленная шевалье Рамберти,
посылала ему девушек на выбор. Шевалье де Брез приводил его к
красивым дамам. Было похоже, словно он хотел совокупиться со всем
женским родом. Никогда ему не хватало. В мыслях у него всегда
было это. Время от времени его высылала полиция небольших
государств или государств побольше, он был замешан в аферах с
фальшивыми векселями, он планировал новые веселые надувательства,
он мечтал о новой жизни, о новой карьере, городил новые прожекты,
играл та и тут и везде, и — писал все усерднее, стал
профессиональным автором, пытался даже жить этим, и все чаще
терпел неудачи. Сквозь любовную суматоху все сильнее просвечивал
Казанова-автор.
Это были кризисные годы. По отдельности это были очень
веселые, но в общем аспекте понижающиеся тусклые годы, году
удовольствия, но всегда уменьшающегося удовольствия. Из тонкого
ценителя женщин, из гурмэ, предстал гурман-пожиратель.
Миллионер стал нищим, приживальщиком. Соблазнитель стал
развратником. Авантюрист стал литератором.
Его выслали из Флоренции из-за аферы с векселями
таинственного Иванова, из Турина из-за своего бегства из-под
Свинцовых Крыш Венеции, из Модены по неизвестным причинам.
Виновного или невиновного, его выбрасывали. В последующее время
он действует в двух областях: как португальский агент и как
обманщик маркизы д’Урфе. Оба дела темны.
В Рим он прибыл как раз вовремя, чтобы дважды переспать с
Мариуччей еще до ее свадьбы, он подарил ей сад и деньги, он
подарил ее молодому мужу часы. Несмотря на высылку из Флоренции
он отважился остановиться в своем старом отеле у доктора Ванини,
вскоре пришла полиция и вызвала его. Поспешно и без багажа в тот
же вечер ему пришлось уехать в Болонью, но до того он пошел к
матери маленькой бесстыдной танцовщицы Кортичелли, дал ей денег,
чтобы устроить ужин, повел Кортичелли будто бы погулять, привел
ее на почтовую станцию, вскочил вместе с ней в коляску — и оба с
удовольствием смеялись над веселым соблазнением и с удовольствием
переспали в первой же гостинице папской области, а потом восемь
дней подряд в Болонье с целым выводком юных и на все согласных
маленьких подруг Кортичелли. Его слуги Ледюк и Коста пришли с
багажом Казановы, а потом появилась вначале вышедшая из себя и

гневная, а потом укрощенная деньгами мать Кортичелли и ее братец
— и вернулись в Болонью. Для двадцатилетнего это была бы приятная
проказа, но Казанове уже было сорок.
В Модене Казанова пошел в картинную галерею, в гостинице уже
ждали сбиры с приказов о высылке. Италия стала маленькой и
тесной.
Через горы в Шамбери Казанова и двое слуг, испанец Ледюк и
пармезанец Коста, три мошенника разных степеней, ехали на мулах.
Из Турина он тоже был выслан. Из Лиона вместе с Ледюком он
послал влюбленного в свою дочь Дезармуаза, которому он рассказал,
что тоже спал со своей дочерью, в Страссбург, где они должны были
ждать его, пока с Костой он съездит в Париж.
Ни один город мира не сравнится с Парижем. Он делался в нем
счастливым. Маркиза д’Урфе узнала от оракула Казановы, что она
может возродиться заново только после освобождения Кверилинта,
одного из трех руководителей ордена розенкрейцеров, из тюрьмы
инквизиции в Лиссабоне, но ему нужны деньги на подкуп
определенных влиятельных и могущественных особ со связями на
мирном конгрессе в Аугсбурге, а также подарки, табакерки и часы,
для чего ему нужно солидное кредитное письмо. Маркиза дала все.
Казанова посетил брата Франческо, чья красивая жена
призналась, что Франческо к несчастью импотентен, но «об этом я
не решился подумать». Из любви к брату? С Франческо он пошел к
Ванлоо, жене художника, она сказала, что на обед придут господин
Блондель с женой, Манон Балетти, это был сюрприз, но Казанова
тотчас ушел, он любил «театральные эффекты», но только те,
которые сам устраивал другим. Он знал, что не хочет видеть Манон.
Он хвастает, что с помощью оракула устроил для госпожи Румен
запоздалую свадьбу ее дочери с господином де Полиньяком. Он
разыскал свою прекрасную перчаточницу, которая прожила с ним
целую неделю в Пти Полонь «на природе», господин де Ленглейд
соблазнил ее, ее муж сидел в бедности. Красивая Камилла была
больна, ее сестра Каролина стала маркизой и метрессой графа де ла
Марша. Его друг Балетти покинул театр, женился на девушке из
оперы и сейчас искал камень мудрости. С нетерпением и, вероятно,
даже со страхом перед кредиторами и полицией Казанова ждал
элегантный костюм, заказанный у портного, и крест с алмазами и
рубинами для ордена, заказанного ювелиру, но нечаянный случай
принудил его уехать сломя голову.
В десять утра он прогуливался в Тюильри и встретил
Дазенонкурт, девушку из оперы, которую он ранее безуспешно
преследовал с подругой, они пригласили его на обед в Шуази, где
встретили двух авантюристов, знакомых Казанове; с двумя подругами
Дазенонкурт они обедали всемером. Один из авантюристов, Сантис,
попросил Казанову показать ценное кольцо, забыл вернуть и солгал,
что его у него нет. Казанова схватил его перед домом. Сантис
выхватил шпагу. Пока другие авантюристы сажали четырех девушек в
фиакр, чтобы отвезти до Парижа, Сантис и Казанова зашли за дом.
Сантис сделал выпад, Казанова парировал и проткнул его. Сантис
упал и вскрикнул. Казанова спрятал шпагу, поехал в Париж,
упаковал чемодан, попросил госпожу д’Урфе вручить приготовленную
ему одежду, подарки и деньги его верному слуге Косте, который
должен был догнать его в Аугсбурге.
Казанова дал Косте деньги и точные инструкции и уехал в
Страссбург, где его ждали Ледюк и Дезармуаз. Мнимый маркиз привел
его к красивой женщине, которую Казанова сразу узнал. Это была
танцовщица Катерина Рено, которую Казанова напрасно преследовал в
Дрездене в 1753 году, он был тогда беден, а она была подругой
безмерно богатого графа Брюля.
Рено, пишет Тренк в «Ежемесячнике» (Альтона), разорила графа
Брюля и передала много денег парижскому ювелиру двора Бемеру,
сыну ювелира дрезденского двора, который использовал
расточительность Дюбарри и выступал в знаменитом процессе об
ожерелье, где его жена показывала против Калиостро.
Рено рассказала о матери Казановы, что бедная Дзанетта перед
(Семилетней) войной сбежала из Дрездена в Прагу, где у нее почти
ничего не шло хорошо, так как она не получала пенсию (бедную,
четыреста талеров!). Казанова возразил, что посылал матери
деньги. Он делал это? Она умерла в Дрездене 29 ноября 1776 года.
Казанове было обещано большое удовольствие с Рено. Но она
обманула его, как лишь немногие до сих пор обманывали, да, она
разорила его, как никто до сих пор не разорял.
Он поехал с нею в Аугсбург, где на шесть месяцев снял дом.
Конгресс еще не начался и она склонила его поехать в Мюнхен, где
будто бы хотела продать свои драгоценности.
В Мюнхене английскому посланнику лорду Стормонту он дал
письмо Гамаса, а французскому посланнику — рекомендацию герцога
Шуазеля, за которое надо было благодарить д’Урфе. Он был
представлен курфюрсту Баварии. Он играл большого господина, к
сожалению только играл.
За четыре «роковые» недели в Мюнхене, где собрались многие
пресловутые шулера Европы (среди них подлый Афлиджио), Казанова
без смысла и разума проиграл все свои деньги, заложил ценные
украшения более чем на сорок тысяч франков, которые никогда более
не выкупил, исчерпал кредит у банкиров и ростовщиков, потерял
свою добрую славу и даже здоровье.
Во всем была виновата Рено, которая властвовала над ним, как
ни одна женщина до нее. Он болел из-за нее, но оставался с ней.
Да, она помешала ему пойти к врачу и лечиться, когда сказала, что
при дворе знают, что они живут как муж и жена, и ее репутация
пострадает, если станет известно, что он лечится. И Казанова
принес ей в жертву свое здоровье, свой разум, свою гордость, он
делал то, что никогда еще не делал. Он нашел себе госпожу,
отомстившую Казанове как сто женщин.
Когда она опустошила его, то его отключила, но не только
расточительством и роскошью, но — и это было мрачнее и позорнее —
она ограбила его с помощью Дезармуаза и завладела его деньгами,
драгоценностями, кредитами. Потом она и Дезармуаз играли роль
посредников между ним и банкирами с ростовщиками. Они ссужали ему
деньги и они же забирали их обратно за игорным столом Дезармуаза,
который он и расставил-то в доме Казановы, где Дезармуаз
бесцеремонно обманывал и держал банк как партнер Рено, вырывая
добычу из Казановы и его гостей, он приглашал людей из дурного

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71