Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

Я понимаю, о чем они думали. Пари-Дюверне пригласил его на
следующий день на обед в сельский домик, где предложил ему этот
проект.
Казанова пошел прогуляться в Тюильри, чтобы обдумать свое
причудливое счастье. Они нуждаются в двадцати миллионах, он
говорит, что может сотворить им сто, без малейшего понятия как
это сделать, и знаменитый делец приглашает его на обед, чтобы
убедить в том, что уже знает проект Казановы. «Это отвечало моему
способу действовать и чувствовать».
К сожалению он совсем не знал жаргон финансистов; часто уже
по жаргону можно усвоить технику или науку.
Пари-Дюверне представил ему семь-восемь господ как друзей
Берниса и де Бургоня. Казанова весь вечер многозначительно
молчал.
После десерта Пари-Дюверне провел его в соседнюю комнату, где
представил управляющего делами короля Сицилии, господина
Кальзабиги из Ливорно, при этом любезно сказал: «Господин
Казанова, это и есть ваш проект!», и вручил ему папку ин фолио.
Казанова прочел заголовок: «Лотерея из девяносто чисел,
выигрыши в ежемесячных тиражах, который может упасть лишь на пять
чисел» и тд.
Он сказал с величайшим спокойствием: «Да, я вижу, что это мой
проект».
«Вас опередили, он принадлежит господину Кальзабиги.»
«Почему вы не согласились?»
«Из-за возможных сильных потерь!»
Казанова возразил и провел дискуссию с наглостью шарлатана, с
основательным опытом профессионального игрока и с настоящими
математическими познаниями. Пари-Дюверне предложил ему защищать
план лотереи на совете министров против всех моральных
возражений. Казанова тотчас заявил, что готов.
Три дня спустя его разыскал Кальзабиги, предложил долю в
лотерее и пригласил на ужин. У дверей Казанова получил записку от
Берниса, тот хотел послезавтра в Версале представить его маркизе
де Помпадур, где он также познакомится с господином де Булонь.
Казанова показал записку господину Кальзабиги, который с
такими связями легко может устроить лотерею. Он и его брат
Раниери напрасно пытались устроить это в течении двух лет.
Раниери показал Казанове кучу письменных расчетов всех проблем
лотереи и торопил его связать себя с ними.
Казанова имел большую охоту к этому; однако он не мог бы
справиться с такими трудностями без братьев, он мог лишь создать
впечатление, что его долго упрашивали.
На ужин он пошел к Сильвии и был сильно расстроен, несмотря
на ежедневно растущую влюбленность в юную Белетти, на золотые
перспективы вместо грязных костей или заляпанных карт искусными
пальцами проделать целую королевскую государственную лотерею.
В Версале господин де Булонь обещал, что декрет о лотерее
должен вскоре появиться, и обещал выпросить для него другие
финансовые поблажки.
В полдень Бернис в небольших апартаментах представил его
госпоже Помпадур и принцу Субизу. Они сказали, что их очень
интересует история побега. Господа «там, наверху» выглядели очень
напуганными. Они надеются, что он поселится в Париже надолго.
«Это было моим величайшим желанием, мадам, но я нуждаюсь в
протекции, и знаю, что таковая представляется лишь таланту, это
придает мне мужество».
«Я, напротив, думаю,что вы можете надеяться на все, потому
что у вас хорошие друзья. Я с удовольствием воспользуюсь случаем
быть вам полезной.»
Дома он нашел письмо от господина Дюверне, он может на
следующий день в одиннадцать часов прийти в Эколе Милитер. Уже в
девять часов Кальзабиги прислал большой лист с полным исчислением
лотереи. Эти подробные исчисления вероятностей были для Казановы
счастливым попаданием. Он пошел в Эколе Милитер, где тотчас по
его появлении началась конференция. Председательствовать
попросили д’Аламбера собственной персоной, как великого
математика. Шарль Самаран утверждает, что и Дидро написал
проспект для этой лотереи.
Конференция продолжалась три часа. Вначале полчаса говорил
Казанова. Потом все остальное время он с легкостью опровергал все
возражения. Восемь дней спустя появился декрет.
Ему дали шесть лотерейных бюро с годовым содержанием в четыре
тысячи франков, выделяемых из дохода лотереи. Эти суммы
соответствовали налогу с капитала в сто тысяч франков, которые он
мог выплатить лишь отказавшись от своих бюро. Казанова тотчас
продал пять бюро по две тысячи франков. Шестое он весьма роскошно
обставил молодому итальянцу.
Назначили день первого тиража и объявили, что выигрыш будет
выплачен через восемь дней в главном бюро. Так как Казанова хотел
привлечь людей в собственное бюро, он объявил, что двадцать
четыре часа после тиража будет возвращать деньги за невыигрышные
билеты. Это дало ему массу клиентов и умножило его доходы; тогда
он получал шесть процентов с выручки. Его первая выручка
составила сорок тысяч франков. Через час после тиража выяснилось,
что он должен получить семнадцать-восемнадцать тысяч франков
комиссионных. Общая выручка составила два миллиона, власти
получили шестьсот тысяч франков. Лотерея завоевала добрую славу.
Кальзабиги сказал, что Казанова достоин первой ренты в сто тысяч
франков. При втором тираже Казанове пришлось занять денег для
выплаты, так как именно у него кто-то вытянул главный выигрыш.
Казанова всегда носил лотерейные билеты в карманах, которыми
подкупал знакомых в больших домах и в театральных фойе. Другие
получатели доходов с лотереи не входили в хорошее общество и не
ездили, как он, в богатых каретах, что является преимуществом в
больших городах, где каждого ценят по производимому блеску. Его
роскошь открывала повсюду все входы и давала кредит. В актах

комитета Эколе Милитер его имя не упомянуто, но Шарль Самаран
подтверждает, что Казанова был одним из устроителей лотереи.
С 15 сентября 1758 года и в течении 1759 года многочисленные
судебные документы характеризуют Казанову как «Директора бюро
лотереи королевской Военной Школы». Однажды упомянуто его бюро на
улице Сан-Мартен; в мемуарах он называет ее улицей Сен-Дени —
ошибка Казановы или актов.
Казанова едва ли не месяц пробыл в Париже, как его брат
Франческо вернулся из Дрездена, где в знаменитой галерее он
четыре года копировал батальные полотна голландцев, особенно
Филипа Вовермана.
На этот раз Франческо имел в Париже потрясающий успех. Фовар,
который жил в одном доме с Балетти, писал по поводу салона 1761
года, что Франческо блистал в нем метеором.
Дидро писал: «Воистину, у этого человека много огня, много
отваги, великолепный цвет… этот Казанова… — великий
художник!»
Королевская академия, отклонившая его 22 августа 1761 года,
купила одно из батальных полотен и приняла его в члены 28 мая
1763 года. В тридцать шесть лет это была слава. И за последующие
двадцать шесть лет Франческо заработал миллионы!
Джакомо побывал с братом у всех друзей и покровителей.
Внезапно Франческо влюбился в Камиллу Веронезе и женился бы на
ней, если бы она была ему верна. Ей назло он женился на
фигурантке с безупречной репутацией из балета Итальянской комедии
Мари Жанне Жоливе, которая от своего любовника, управляющего
церковным имуществом, получила прекрасное приданное и
впоследствии через него же — множество покупателей картин своего
мужа. Брак оказался несчастливым. Джакомо писал о любимом брате:
«Небо отказало ему в способности служить ей мужем, а она имела
несчастье любить его, несчастье, говорю я: потому что она была
верна».
Через два года после ее смерти «художник короля» женился на
Жанне-Катарине Деламо, двадцатишестилетней женщине с двумя детьми
и очень большим приданным от графа Монбари, ее любовника в
течении восьми лет, который вскоре стал военным министром и
устроил супругу бывшей метрессы квартиру свободного художника в
Лувре. Но и этот брак оказался несчастливым. Об этом Дидро писал
некоторым критикам, что было опубликовано впервые после его
смерти.
Франческо во многих отношениях напоминал старшего брата, у
него тоже был талант, ведь все семейство было настоящей семьей
художников; их третий брат, Джованни, художник и директор
академии в Дрездене, учитель Иоханна Иохима Винкельмана и
Анжелики Кауфман, также обладал достаточным талантом, о
многообразных талантах матери лучше помолчим.
Однако, Франческо, как и Джакомо, любил отборную роскошь, он
был до бешенства расточителен, он жил как большой господин, как и
Джакомо с готовностью подписывая множество векселей и попадая в
руки зачастую тех же ростовщиков, что и брат. Хотя за картины и
картоны, которые он готовил для ковровой мануфактуры в Бовэ, он
получал наивысшие цены, его долги и затруднения все
увеличивались, пока Джакомо во время своей последней напрасной
попытки утвердиться в Париже, как говориться, похитил брата у
жены и кредиторов. Он занялся тогда конверсией долгов брата с
большим усердием и ходил к финансистам, герцогам и другим
миллионерам, чтобы пристроить картины брата.
К этому времени Франческо имел международный успех. В 1767
году в лондонском «Свободном обществе художников» он произвел
сенсацию «Ганнибалом в Альпах». Позднее императрица Екатерина II
заказала ему написать победу русских над турками для дворца в
Петербурге. Принц Астурин тоже покупал его картины.
В 1783 году Франческо поселился в Вене, где нашел протектора
в Каунице, в компанию которого он входил и от которого получал
много денег не только как художник, но и как maitze de plaisir
(распорядитель развлечений).
Франческо жил в Кайзергартене на Видене, содержал трех
лошадей, шесть колясок и мадам Пьяццу. После смерти Кауница
кредиторы Франческо в 1803 году устроили ему конкурс. Но еще до
его открытия он умер в своем поместье в Модлинге 8 июля 1803
года. Его многочисленные полотна — битвы, лошади, ландшафты,
портреты и жанровые сцены — все еще находятся в частных собраниях
и музеях в Дюльвихе, Бордо, Лине, Париже, Руа, Ленинграде и Вене.
В марте 1787 красивый молодой человек принес ящик со всеми
манускриптами Казановы, который он когда-то получил от госпожи
Манцони, вместе с ее рекомендательным письмом. Это был
двадцатитрехлетний граф Эдоардо Тиретта из Тревизо, где во время
карнавала растратил порученную ему ссудную кассу и должен был
бежать. У него было лишь два луидора, одежда на теле, железная
воля, с которой он был уверен, что далее будет вести жизнь
порядочного человека, и никаких талантов, кроме того, что немного
играл на флейте.
Казанова обещал помочь вступить ему на правый (то есть
плохой?) путь и отдал ему свой черный костюм.
Некий аббат де ла Коста, который соблазнив одну девушку
женился на другой и снял сутану священника, чтобы стать агентом
финансового вельможи Ла Понелипьера, привел Тиретту и Казанову,
который напрасно хотел продать ему в кредит лотерейные билеты, к
худой привлекательной даме около сорока лет с многочисленными
девичьими ужимками, угольно черными глазами и белой кожей,
которая звалась госпожой Ламбертини и была «вдовой племянника
папы».
Казанова быстро выяснил, что она не вдова, не племянница папы,
известна полиции и обладает страшной привлекательностью
авантюристки для крупных вельмож, богатых англичан и сыновей
президентов счетных палат.
Граф Тиретта, однако, сразу же остался на ночь; она
пригласила его жить с нею. Так как юноша хотел поступить, как
посоветует его друг Казанова, она пригласила обоих господ на
ужин, приняла их радостно и называла Тиретту своим любимым
«графом Sixfois» (шестикратным), в знак признательности его
ночных достижений.
После ужина пришла толстая графиня Монмартель с цветущей

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Казанова

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Герман Кестен: Казанова

общества, жил за счет Казановы, относя все скандалы на счет
доброй репутации Казановы. А за всем этим стояла Рено, которая
любила игру и была ненасытной вакханкой за столом и в постели,
чего Казанова был не в силах выполнить ни умственно, ни
физически. В постели он прогонял ее, когда был изнурен. Но в доме
он все оставлял ей, хотя все видел, все знал, обо всем
догадывался, о том и об этом, вы понимаете.
Мюнхен стал для него адом. Кроме того, он целый месяц ничего
не слышал о госпоже д’Урфе, так что уже считал, что она умерла,
или хуже, что снова пришла в сознание. Равным образом беспокойным
делало его неприбытие Косты и отсутствие вестей о нем. Болезнь,
становившаяся все злее, помешала Казанове на пути в Париж. В то
время он чувствовал себя таким вялым и слабым, свою волю столь
подорванной, а свои моральные и духовные силы столь истощенными,
что считал старость уже близкой и обессиливающей его. Так сильны
были предрассудки столетию, что этот брызжущий жизнью атлет в
тридцать семь лет уже говорил о старости. Но конечно, атлеты
быстрее замечают упадок своих наивысших достижений.
Никогда ранее ни одна женщина не делала из великого Казановы
несчастного паяца как эта хитрая, бывалая и удачливая кокотка
Катерина Рено.
В конце концов Казанова, собрав остатки своей старой
решительности, оторвался от этой женщины, отравившей его кровь и
его душу. Даже вдова курфюрста Саксонии упрекала его, что он
разрушает себя и свою репутацию. Казанова освободился, оставил
Рено с Дезармуазом в Мюнхене и уехал с Ледюком в Аугсбург, где
его ждали квартира и врач.
В Аугсбурге он наконец узнал о постыдном предательстве Косты.
Предательства учащались как и банкротства Казановы. Коста убежал
и бесследно исчез вместе с алмазами, часами, табакерками, бельем
и вышитой одеждой, с сундуком и сотней луи дорожных денег.
(Четверть века спустя Казанова встретил Косту в Венеции в роли
камердинера графа Хардегга и хотел довести его до виселицы, но
был тронут слезами Косты. Тогда он узнал, что Коста поехал в Рим,
увлекаемый игроком в бириби, из-за него все проиграл, женился на
дочери Момоло, сделал ее беременной и через год бросил.)
К счастью госпожа д’Урфе через несколько дней после
исчезновения Косты раздобыла пятьдесят тысяч франков, которые
переслала векселем Казанове в Аугсбург. Он уже впадал в нужду.
В это время он открыл также, что его любимый, веселый, всегда
услужливый до самопожертвования слуга Ледюк обворовывает его. Он
простил бы его, если б не простоватый образ действия Ледюка не
вынудил его вывести дело на всеобщее обозрение, иначе сам
Казанова выглядел бы вором. Только проницательность позволила ему
уличить Ледюка. Тем не менее он держал его до начала следующего
года, пока не вернулся в Париж.
Едва выздоровев, Казанова забыл все несчастья. Он забыл
мрачные предчувствия старости и бедности. Он заново начал прежнюю
расточительную, разгульную жизнь. Как и ранее, он воспользовался
своей влюбленностью в двух девушек, чтобы обоих равно привести к
падению, в то время как каждую по отдельности он наверное не
заполучил бы; на этот раз это были его молодая, красивая кухарка
Анна Мидель и дочь его домашней хозяйки Гертруда, которая тотчас
забеременела.
Однако вечера он проводил в приличном обществе графа Макса
фон Ламберга и его милой второй жены. Ламберг был главным
гофмаршалом князя-епископа Аугсбурга; его мать была сестрой друга
Казановы маркиза де Прие. Родившийся в 1729 году в Брюнне,
Ламберг учился, путешествовал по Европе и Северной Африке, жил в
Париже, Аугсбурге, в поместье и в Брюнне, и умер в 1792 году по
вине своего врача, который, как сообщает Казанова, «болезнь, не
имевшую никакого отношения к Венере, лечил ртутью».
Ламберг и Казанова познакомились в Париже в 1757 году,
оставались друзьями до самой смерти и переписывались тридцать два
года. После смерти Ламберга у Казановы остались четыреста
шестьдесят его писем; в Дуксе найдено только сто семьдесят два,
которые в 1935 году были изданы Густавом Гугитцем, за исключением
некоторых, показавшихся ему слишком скабрезными (издательство
Берния, Вена-Лейпциг-Ольтен). Это занимательные, остроумные
письма, полные пестрой материи столетия, дворцовыми сплетнями,
учеными пересудами, античной и современной литературой. Оба друга
хвалят один другого в своих сочинениях: Казанова в
«Confutazione», 1769, а Ламберг в книге «Воспоминания
космополита», 1771.
Среди своих южнонемецких товарищей по сословию Ламберг был
почти единственным последователем современной французской
философии. Его корреспондентами были Вольтер, д’Аламбер,
Ламеттри, Юм, Альгаротти, Альбрехт фон Халлер, Калиостро и
Сен-Жермен. Он был членом многих академий, изобретал машины и
скоропись, любил физику, натуральную историю, химию и математику,
всегда собирал вокруг себя мастеров и художников, которых богато
вознаграждал, и занимался благотворительностью вплоть до
расточительства. Он опубликовал множество диковинных и остроумных
сочинений, среди них несколько на немецком языке.
Казанова был горд продолжительной, интимной, по настоящему
нежной дружбой с графом Ламбергом, который в свою очередь ценил
его как большую, интересную фигуру. Смешно, учитывая
предубеждения Казановы перед немецкой литературой, что оба самых
значительных и самых нежных друга Казановы, которых и он ценил в
наивысшей степени, были немецкими литераторами. Князь Шарль де
Линь и граф Мориц фон Ламберг. Конечно, все три друга, два немца
и итальянец, были писателями французскими. Все трое транжирили
деньги, остроумие и любовь. Человек, имеющий таких друзей, не мог
быть обычным человеком, хотя его друзьями были также мошенники н
негодяи (Ruffiane).
Ламберг тоже был вольным каменщиком; письма его и Казановы
иногда намекают на их братство по ложе. Ламберг равным образом

написал мемуары, которые еще не опубликованы. Он принадлежал к
тем друзьям Казановы, которые побуждали его писать свои
воспоминания и постоянно принимали участие в продвижении
сочинения. В переписке Казановы с другом Ламберга Опицем
постоянно идет речь о Ламберге. (Джакомо Казанова, «Переписка с
Й.Ф.Опицем», изд. Курт Вольф, Лейпциг, 1913). Казанова пишет:
«… кроме наших кошельков, которые мы часто открывали на пари,
мы обменивались нашими знаниями… мы постоянно нуждаемся друг в
друге… мы совершили почти одинаковые путешествия, оба испытали
жестокие несчастья, у нас один возраст и одинаковый опыт, и мы
помогаем друг другу нашими добрыми воспоминаниями, чтобы
поддержать нас в наших сочинениях… наши письма кишат цитатами и
один питается молоком другого…»
Как-то утром Казанова получает вызов к бургомистру, который
спрашивает его по-латыни (так как Казанова не говорил
по-немецки), почему он носит фальшивое имя. Имя Сенгальт
принадлежит ему, возразил Казанова. Алфавит — это всеобщая
собственность. Он взял оттуда восемь букв и так их составил, что
получилось имя Сенгальт. Так как никто не носит этого имени,
никто не может о нем спорить. Ни одно имя не дается навечно. Без
малейшего злоупотребления его имя столь подлинно, что банкир
Карли выплатил по нему пятьдесят тысяч гульденов. Бургомистр
засмеялся и удовлетворился этим.
Вскоре Казанова уехал в Париж. Он въехал туда 31 декабря 1761
года и оставил Ледюка стоять посреди улицы Сен-Антуан, не дав ему
даже свидетельства, хотя Ледюк оказывал ему верную службу в
Штутгарте, Солотурне, Неаполе, Флоренции и Турине.
Госпожа д’Урфе приготовила ему роскошное жилище на улице
дю-Бак. Он едва покинул ее. Для ее возрождения вместе с обменом
душ Казанова должен с помощью тайной процедуры розенкрейцеров
оплодотворить девственницу, дочь адепта, которая родит ребенка.
Госпожа д’Урфе должна сразу после рождения взять ребенка себе в
постель и держать там семь дней, а потом умереть, прижавшись ртом
ко рту младенца, отчего он получит ее интеллигентную душу, а на
третьем году — ее память. Казанова должен воспитать его и
посвятить в Великую Науку. Госпожа д’Урфе должна сделать этого
ребенка в завещании наследником всего состояния, а Казанову — его
опекуном до тринадцатилетнего возраста. Он выбрал мошенницу,
Кортичелли. Она и оказалась мошенницей. Богато нагруженный
подарками и кредитным письмом д’Урфе, он ждал Кортичелли в Метце,
любил там восемнадцатилетнюю оперную певицу Ратон, которая
публично потребовала за свою девственность двадцать пять
луидоров, и Кортичелли, которая было больше, красивее и нравилась
больше.
В замке Понт-Карре, принадлежавшем д’Урфе, маркиза привела в
постель Казановы нагую девственницу, «последний побег семейства
Ласкарис из Константинополя» (Ласкарис был алхимиком, искателем
золота около 1700 года), и как зрительница присутствовала при
сотворении ребенка. Однако оракул Казановы через месяц объявил,
что операция не удалась, потому что маленький Аранда, сын Терезы
Имер, подсматривал из-за ширмы. Необходимо повторить операцию вне
Франции. Аранда был отослан в Лион (Казанова вместе с Кортичелли
дважды сопровождал ребенка).
Казанова с маркизой д’Урфе, с Кортичелли, ее матерью, с
горничной и слугами в больших ливреях поехал в Аахен, где
шаловливая Кортичелли, будто бы племянница маркизы, танцевала на
аристократическом балу как балерина; она получила от маркизы
украшений на сумму в шестьдесят тысяч франков, которые к
негодования Кортичелли Казанова у нее, конечно, забрал. Казанова
играл на них и проиграл. В противоположность Йозефу Ле Грасу,
считавшему, что страсть к игре у Казановы сильнее, чем
сексуальный порыв, Норберт Мулен считает (и я склоняюсь к его
мнению), что Казанова не был настоящим игроком, каких описывает
Достоевский. Подлинные игроки — это мазохисты. Как настоящие
пьяницы, они более или менее сознательно желают гибели или
проигрыша, которыми болезненно наслаждаются.
Казанова был игроком наивным, который просто хотел выиграть
из жадности, как он временами говорит, так как он был мотом, но
мотовство не перекрывалось игорными доходами.
Из-за постоянных эротических побед и из-за связанного с ними
беспрестанного ощущения счастья и веры в свою стойкую удачу он
думал, что должен побеждать везде и всегда. Каждый проигрыш
поражал его мучительно, как и каждое эротическое поражение.
Когда в полнолуние между Казановой и Кортичелли должны были
состояться новые магические акты творения, у малышки будто бы
начались судороги. Она сказала, что они будут продолжаться до тех
пор, пока он не вернет украшения. Однако он проиграл так много,
что заложил их за тысячу луи. Кортичелли пригрозила открыть все
надувательство маркизе. Оракул Казановы тотчас объявил д’Урфе,
что графиня Ласкарис забеременела гномом от черного демона и что
надо найти новую девственницу. Тем временем Казанова стал
пайщиком английского профессионального игрока Мартина и сделал
такой хороший гешефт, что выкупил украшения. Кортичелли все
открыла маркизе, которая однако знала от Казановы, что та
безумна. Из послания от луны или от Селениса — лунного бога, для
которого Казанова и д’Урфе вместе нагими взобрались в ванну во
время захода луны, и которое они нашли на дне ванны, они узнали,
что возрождение перенесено на следующий Новый год в Марсель, где
надо ждать прибытия Квирилинта, и что Ласкарис должна быть
отослана домой.
В Бад-Зульцбахе Казанова встретил красивую горожанку госпожу
Зальцман, родственницу друга Гете нотариуса Зальцмана. Ее
обожатель, ревнивый офицер д’Этранже после партии в пикет вызвал
Казанову на новую партию; Казанова отказался, так как играл
только из удовольствия, а д’Этранже — чтобы выиграть, а когда
выигрывал, тотчас вставал. Поэтому они договорились о партии в
карты на наличные деньги; кто первый встанет, должен уплатить
другому пятьдесят луи. Они начали в три часа, в девять вечера
д’Этранже решил пойти на ужин. Казанова не возражал, если он
получит пятьдесят луи. Д’Этранже засмеялся. Зрители пошли
ужинать, вернулись и застали их в полночь.
В шесть утра пришли курортники пить воды источника и
поздравили обоих за выносливость. Казанова проигрывал около сотни

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

Вячеслав Куприянов
БАШМАК ЭМПЕДОКЛА

Героем сочинения Вячеслава Куприянова является литератор. Поэт Поме-
рещенский — собирательный образ оизвестногоп писателя, который в своих
произведениях руководствуется изменчивыми символами массовой информации.
Это такой писатель, которому опасно издавать собрание сочинений, так как
тотчас же выяснится, что никаких собственных мыслей Померещенский не
имеет, а если и имеет что-либо относящееся к психической и творческой
деятельности, то это по преимуществу впечатления от разного рода встреч
и столкновений то ли с людьми, то ли со странами. Поэтому весь текст ро-
мана о Померещенском составлен из разного рода ассоциаций, где литера-
тор-современник сталкивается то с историей словесности, которая его
удивляет, то со слухами, которые его нисколько не удивляют, то со всяки-
ми нелепицами, то с диковинными сенсациями, рассыпанными по всему прост-
ранству романа. Текст Вячеслава Куприянова смешной, ироничный, но отнюдь
не злой. Он представляет из себя как бы историю современной литературы в
кратком изложении ее сути.

Ю. В. Рождественский, академик Российской Академии образования, док-
тор филологических наук

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Мы отважились обратиться к академику Померещенскому с просьбой дать
нам что-нибудь новое, на что писатель-лауреат ответил, что он пишет в
новых условиях на голландском языке. Возникающий таким образом текст
вдвойне любопытен как для голландского, так и для русского читателя.
Господин Померещенский напомнил нам, что с голландским языком он ознако-
мился еще во время своих морских кругосветных плаваний, когда его осо-
бенно интересовало влияние голландской культуры на быт и нравы населения
острова Цейлон. В Голландию же его впервые занесло позже, когда в нашей
отчизне случились перебои с сыром: сперва — и это понятно — исчез со-
ветский сыр, затем, когда антисоветизм перекрасился в русофобию, исчез
российский сыр, и наконец, благодаря усилиям патриотов, было покончено и
с голландским сыром, который особенно ценит господин Померещенский. Гос-
подин академик послал нам посылку, где мы обнаружили рекомендуемую им
рукопись неизвестного автора, все еще пишущего по-русски. Мы выражаем
нашу признательность всемирно известному меценату за поддержку пусть
незначительного, но все-таки отечественного дарования. Нас обрадовало,
что в центре этого повествования находится крупнейшая культурно-истори-
ческая величина всех времен и народов, то есть сам господин Померещенс-
кий, хотя и — это неизбежно — в искаженном виде. Но наш вдумчивый чита-
тель сам расставит все на свои места. Мы публикуем это произведение,
жемчужиной первой величины в котором является безусловно вступление, на-
писанное самим, если верить подписи, героем данного произведения. Мы еще
раз сердечно благодарим этого всеми нами любимого оригинала, лауреата
премии Золотой Мотылек, лауреата премий Гомера и Баркова, кавалера Орде-
на Полярной Звезды, победителя конкурса мужской красоты Спасение Мира
2000, матерого волка изящных искусств, упорно стоящего в преддверии Но-
белевской премии и все же нашедшего время откликнуться на нашу нижайшую
просьбу о сотрудничестве.

Издательство с ограниченной ответственностью

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Не знаю, что бы было, если бы меня не было. Так уж у нас ведется, что
без вступительного слова значительного лица не выйти в свет неизвестному
сочинителю. С тех пор как я себя помню в литературе, я постоянно пишу
таковые слова. Благодаря этому у нас возникла самая богатая в мире сов-
ременная литература. Но все равно у нас пока читателей больше, чем писа-
телей, поэтому мне даже пришлось покинуть мою родную необъятную Сибирь.
Наши сибирские морозы сделали невыносимыми мои каждодневные встречи с
восторженными читателями. Мои земляки имели обыкновение при встрече со
мной снимать свои шапки, при этом еще и разговор предлагали, как прави-
ло, неторопливый. Я привез с Аляски меховые наушники, они подключались к
плееру, где была кассета с музыкой, на которую я должен был написать
слова, чтобы они затем стали популярными. Земляки снимали передо мною
свои собачьи и прочие шапки, я в ответ тоже, но у меня от этого не мерз-
ли уши, а у них мерзли. От жалости к их ушам я и уехал в более теплые
страны, но и там хожу в шапке, чтобы меня не сразу узнавали. В поисках
моей прародины Атлантиды я однажды отправился с острова Крит, куда я был
приглашен посетить пещеру Зевса, к семейной жизни которого отношусь с
особым уважением, на островок Санторин. В древности это вулканическое
образование называлось Стронгили, что значит округп, а древние славянс-
кие поселения в немецкой ныне северной Европе назывались орундлингип, то
есть окружникип, и я полагал, что и здесь в глуши Средиземноморья ранее
обитали славяне. Позже остров именовался Каллисти — окрасивыйп, на ста-
рославянском окрасныйп, я хотел убедиться, взглянув на вулканический
ландшафт, не стоит ли на вулканах и наша Москва, и не от этого ли уголка
южной природы получила свое название Красная площадь в нашей столице? Во
всяком случае, в себе я всегда чувствовал гены атлантов. Я взошел на
борт многопалубного теплохода оАполлонп, я старался осторожно ступать по
его трапам, чувствуя под ногами моего личного Бога. Все пассажирки мне
уже казались музами. Отвлекло меня только величественное зрелище исчеза-
ющей венецианской крепости в порту Ретимнон. Затем я размечтался, глядя
на море, а теперь к делу. Когда мы приближались к архипелагу и проплыли
малые острова, похожие на Сциллу и Харибду своими драконоподобными силу-
этами, меня узнали две девушки-стюардессы и подошли ко мне.
— Добрый день! — сказали они по-голландски. — Добрый день! — по-гол-
ландски ответствовал я. — Мы, кажется, не ошиблись, — продолжали девуш-
ки: — Вы как-то по-русски произносите оДобрый день!п — Вы не ошиблись, —
подтвердил я, не меняя акцента. — Так Вы — Померещенский! — воскликнули
обе на своем безукоризненном языке. — А как Вы меня узнали? — из вежли-
вости поинтересовался я. Они переглянулись, и одна из них смущенно приз-
налась: — Сейчас, хоть и середина октября, но все пассажиры в шортах, а

Вы один в меховой шапке и в смокинге… Я рассмеялся и снял шапку: — Из-
вините, я так загляделся на волны, в глазах моих рябит, я забыл, что бе-
седую с дамами… И тут милые дамы поведали мне, что давно меня ищут,
что на оАполлонеп плыл недавно тоже, кажется, русский, ничем не примеча-
тельный и не говорящий по-голландски, да и по-гречески тоже, он сошел на
берег в порту Тера, сел на осла и с тех пор его не видели, на оАполлонп
он не вернулся. Однако после него на борту была обнаружена рукопись, в
которой по-русски из всех слов поняли только одно — мою фамилию, из чего
и заключили, что написано по-русски. Рукопись решили торжественно вру-
чить мне.
В порту Тера я тоже сел на осла, чтобы подняться по зигзагообразному
пути в город, который издали с моря казался белесой порослью грибов. При
ближайшем рассмотрении я задумался, строились ли тамошние белые церковки
по образцу русских печей, или печи в наших деревеньках воздвигались по
подобию этих милых греческих святилищ? На осле я и вернулся на оАпол-
лонп, который, как оказалось, построен был в Японии. Я задумался о Япо-
нии, горе Фудзи и компьютерах, и так и не ознакомился с рукописью в пол-
ном ее объеме. Но я считаю себя не вправе скрывать от общества любые обо
мне свидетельства, пусть даже самые вздорные. Естественно, я не несу от-
ветственность за уровень художественности этого очевидного вымысла и на-
деюсь, что никто не отважится принять свидетельства автора за достовер-
ные, я во всяком случае не припомню встреч с таким человеком, возможно
также, что он не показался мне настолько значительным, чтобы запечат-
леться в моей избирательной памяти. Сопровождая это сообщение в печать,
я оставлю все высказывания заблудившегося на осле автора на его совести,
и полагаю, что, если у него есть совесть (не у осла, а у автора), то он
обязательно отыщется и больше не будет терять свои рукописи.

Проф. др. Померещенский
Кижи -Ретимнон -Гераклион -Франкфурт-на-Майне -Лас Палмас -Кунцево
-Эдинбург -Кострома -Переделкино.

* * *
— Нет такого человека в природе, — зло сказал поэт Подстаканников,
когда в телевизионном интервью его спросили, что он думает о Померещенс-
ком.
— А если есть, — дополнил он, — то их по крайней мере двое!
Я долго не мог забыть эту таинственную фразу, прерванную, к сожале-
нию, рекламой французского супа из крапивы. Чем дальше я удаляюсь по
времени от своей замечательной встречи с Померещенским, тем больше собы-
тий оживает в моей памяти, которая несколько пострадала при свидании с
великой личностью. Я еще спросил тогда: — А как Вы относитесь к твор-
честву Вашего знаменитого коллеги Подстаканникова? — Какой он мне колле-
га, — откликнулась личность. — оПодп стал знаменитым, написав многим
настоящим, так сказать, знаменитостям письма, а потом опубликовав их.
Мне он тоже писал. Но я ответил ему так, что он постеснялся включать мой
ответ в свои сочинения. Я написал ему следующее:
Дорогой Митрий Комиссарович!
Я получил Ваше нелюбезное письмо. Я его не читал, но оно мне понрави-
лось. Вы хорошо пишете письма, но я пишу лучше. Лучше я напишу еще одно
письмо, чем прочитаю Ваше. Вы приложили к письму Ваши многочисленные
стихи. Я их не читал, но они мне понравились. Так как я все равно пишу
стихи лучше Ваших, а главное короче, я лучше напишу несколько своих ко-
ротких, чем прочитаю одно Ваше.
Пишите еще.
Ваш канд. наук Померещенский.
— Как! — воскликнул я, — почему же кандидат, Вы же доктор! — Я тогда
был еще кандидат, — скромно ответил доктор. — Доктором я стал позже,
когда написал докторскую диссертацию о творчестве Митрия Комиссаровича,
я и защитил ее от тех, кто, так сказать, ничего не слышал об этом твор-
честве и готов был подвергнуть его нападкам. Я там написал, что Митрий
Комиссарович станет особенно популярным за полярным кругом. Почему за
полярным, спросите вы. Потому, что понадобится целый полярный день, что-
бы ознакомиться с подобным творчеством, а потом понадобится целая поляр-
ная ночь, чтобы отойти от мук сопереживания с этим, так сказать, твор-
чеством.
— Диссертацию Вы защищали тоже за полярным кругом? — спросил я, а мо-
жет быть, мне только сейчас кажется, что я спросил, но он тогда опреде-
ленно ответил:
— Я бывал неоднократно за полярным кругом, как за северным, так и за
южным, чтобы прочитать оттуда свежие стихи тем, кто будет смотреть на
меня через телевидение, находясь, в отличие от меня, в тепличных, а не в
экстремальных условиях. Меня везли туда на самолете, потом на санках,
причем санки тоже везли мои читатели, а не собаки, так как собакам не
нравилась моя шапка. Хотя некоторые породы собак — благодарные слушате-
ли… Да, хороший был народ, комсомольцы, энтузиасты, романтики, дисси-
денты… А диссертацию я писал в одном из университетов Калифорнии, так
как в Московском университете только удивились и сказали, что слыхом не
слыхивали ни о каком Подстаканникове. Сейчас их интересуют, так сказать,
другие темы, например, оСтранствия Одиссея и пути первой русской эмигра-
циип, или оСтранствия Гулливера и пути третьей русской волнып…
Здесь я, кажется, не мог не вмешаться в его прямую речь и спросил,
как же он на это не откликнулся, ведь он же прошел всеми этими путями.
— Да, я прошел этими путями, могу смело заявить, что маршруты Одиссея
не пересекаются, так сказать, с направлениями Гулливера, а что касается
третьей волны, то она и привела меня на тихоокеанское побережье амери-
канского континента. Там и приняли с восторгом тему Подстаканникова и
Гомера.
Я ослышался, подумал я, при чем здесь Гомер и столпы нашего бывшего
подпольного авангарда, но профессор тут же предупредил мое недоумение.
Гомер, как известно из предания, был слеп. У Подстаканникова, напротив,
слеп читатель. О Гомере спорят, сам ли он написал оИлиадуп и оОдиссеюп.
Подстаканников все свое, так сказать, пишет сам, хотя некоторые другие
столпы утверждают, что он списывает с безвестных опытов несправедливо
забытого поэта Стаканникова. И последнее: Гомера мы знаем по переводам
Жуковского и Вересаева, что только отдаляет нас от оригинала, а Подста-
канников пишет на своем, ему родном и нам близком языке, а это приближа-
ет нас к оригиналу. Отсюда напрашивается вывод, так восхитивший моих ка-
лифорнийских оппонентов: Гомер абсолютно ни в чем не зависит от Подста-
канникова, а Подстаканников ни в чем не повторяет Гомера. Я слушал, за-
таив дыхание. Вообразите себе человека довольно высокого даже тогда,
когда он сидит, тонкого, даже когда на нем модный пиджак с широченными
плечами, долголицего, почти безволосого, при этом то и дело то снимающе-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

читали! Не беспокойтесь, это совсем не больно, представьте себе, что вы
спите, спите… Следы ваших снов, ваше подсознание как бы само проступа-
ет на вашей поверхности. И я могу предложить джентльменский набор, луч-
шие в мире тексты! Для груди, тут надо нечто подходящее на случай, если
понадобится рвануть на груди рубашку. А для ягодиц я подберу вам сюрп-
риз, вы всю жизнь будете гадать, не догадаетесь! Только самым близким вы
сможете доверить разгадать эту тайну! Я был не в силах сопротивляться и
только вспотел от жути, это вселило в меня надежду, быть может, нельзя
будет писать по потному телу. Художник слова уже подступал ко мне со
своими склянками и колющими предметами, как вдруг на его пути сгустилась
фигура в плаще и с кинжалом.
— На кого работаешь! — вскричала фигура. — Ты что не знаешь, что вся-
кий текст должен быть прежде всего зашифрован? И разве тебе неизвестно,
что всякий открытый текст, если он может попасть в руки врага, должен
быть в крайнем случае съеден? Как же он съест сам себя? На что ты обре-
каешь, художник слова, моего беспечного, спящего друга? Ведь ему еще
предстоит пройти огонь и воду…
— Вот-вот, — прошипел защитнику моему художник, — воду и огонь! Пото-
му я и хочу превратить его в рукопись, ведь рукописи не горят! На этом
месте я и уснул, наконец, или, наконец, проснулся, что в принципе одно и
то же.

* * *

Утром я взялся за свежую газету оВЧЕРА п. Сразу бросился в глаза за-
головок: ВЕСЬ ДЕНЬ С ПОМЕРЕЩЕНСКИМ. Уж не про нашу ли встречу? Да нет…
Прежде всего объявлялось, что маститый мастер стал лауреатом премии Зо-
лотого Мотылька, и весь вчерашний день в стране прошел под знаком этого
события. Вчерашний день! Уж не проспал ли я целых две ночи? Нет, число
было то, вчерашнее, когда весь мой день прошел под знаком незабываемой
встречи! О Золотом Мотыльке сообщалось, что изготовлен он из сибирского
золота, добытого в Бодайбо, где еще в прошлом веке трудился прадед ны-
нешнего лауреата. Пыльцу для крылышек выделали из якутской алмазной пы-
ли, известно, что бабушка лауреата выросла в Якутии, когда там ничего,
кроме обычной пыли, еще не видели. Мотылек был размером с обычного оле-
андрового бражника, и был тут же объявлен конкурс для умельцев, которые
будут готовы попытаться подковать Мотылька. В утренней передаче оДВАЖДЫ
ГЕРОЙ ДНЯп вы можете увидеть лауреата в беседе либо с телеведущим 1-й
программы, либо с комментатором 13-й, которые, к сожалению, пройдут в
одно и то же время, так что вы можете выбрать себе одну из этих бесед по
вашему вкусу! Я посмотрел на часы и поспешно включил телевизор, первую
попавшуюся программу, и сразу же попал на Померещенского, на нем был за-
тейливый пиджак, состоящий как бы из множества карманов, из которых вы-
совывались многочисленные носовые платки. Ведущий, некто Митя, заявил,
что все его поколение, как на дрожжах, взошло на лирике лауреата, после
чего обратился к пиджаку лауреата:
— От Марка?
— От Кардена, — важно ответил лауреат.
— А правду ли говорят, что когда-то все эти карманы были внутренние,
когда вам еще было что скрывать?
— Я никогда ничего не скрывал, тем более в карманах. Но правда, что
некогда эти карманы были внутренние. Я еще на Сицилии бывал в этом пид-
жаке, да и в прочих влажных местах, потому я сильно потел, вот и приш-
лось пиджак перелицевать, зато английское сукно выглядит как новое, и
опять-таки с модой совпадает. Это еще навело меня на мысль перелицовы-
вать старинные сюжеты, так чтобы приходилось впору охочему до новизны
читателю…
— Но у вас же есть еще и другие пиджаки, — наседал Митя.
— Есть, но этот мне особенно дорог. Однажды в Белом доме я ожидал
встречи с президентом Рейганом, я волновался, ведь мы оба еще и артисты,
и все никак не мог прикинуть, какую он роль сыграет, и что сыграть мне.
И тут выходит Рейган, и в точно таком же пиджаке! Скованности как ни бы-
вало, наши пиджаки распахнулись навстречу друг другу и обнялись. И в
знак дружбы между нашими народами мы обменялись пиджаками.
— Так значит, это вы сейчас находитесь внутри бывшего пиджака амери-
канского президента! — восторженно подпрыгнул Митя, почему-то вцепившись
за лацканы собственного, морковного цвета пиджака.
— Не совсем, — тут же огорчил Митю обладатель настоящего пиджака. —
Однажды я по рассеянности забрел в метро, и в мой вагон набилось столько
моих почитателей, что я вышел из него без единой пуговицы, вот и приш-
лось пуговицы заменить, видите, антикварные теперь, с двуглавым орлом…
— Дорогие телезрители! — перебил его ведущий. — Если вы, если кто-то
из вас нашел в московском метро пуговицу от пиджака, скажем так, сразу
двух великих людей, просьба позвонить нам, мы обязательно пригласим вас
в нашу студию!
В это мгновение раздался оглушительный взрыв, словно взорвался теле-
визор, на экране которого разваливался самолет, во все стороны летели
обломки, наконец рассеивался дым, и на земле из-под кучи трупов выкараб-
кивался, блистая зубным протезом, сам Померещенский и произносил своим
лирически-поставленным голосом: оЛетайте только самолетами!п Когда-то я
очень пугался при появлении этой рекламы, безусловно не я один, но потом
была проведена успешная разъяснительная работа, всех удалось убедить,
что хорошая реклама вовсе не должна действовать на кору головного мозга,
а только на подкорку, потому она и достигает своего, несмотря на первич-
ное отвращение неопытного обывателя. Успел ли я переключиться с подкорки
на кору, но я опять увидел сияющего Померещенского и Митю с телефонной
трубкой в руке: оУ нас звонок! — сообщил Митя. — Алло, говорите, вы в
эфире! — Я в эфире? У меня вопрос: что было раньше отснято, реклама воз-
духоплавания или ваше интервью, то есть, я бы хотел узнать, действи-
тельно ли жив Померещенский? — Жив, жив, мы сейчас его спросим, и он да-
же заговорит — вот вы, — он обратился к живому, — вот вы во всех облас-
тях искусства, даже бессловесных, сказали свое слово. Что такое для вас
постсовременное искусство?
— Постсовременное искусство? Вообще говоря, постсовременное искусство
также отличается от современного, как жизнь после жизни отличается от
жизни. Ближе всего к этому видеоклип, ну, например, — двое поют, вернее,
за них поют, а они ездят вдвоем на велосипеде-тандеме, крутят педали в

разные стороны, но едут все-таки в одну по этакой клетчатой спирали,
вроде развертки шахматной доски, протянутой в облака над Гималаями, а
вокруг шахматные фигуры, уступая место поющему велосипеду, разбегаются в
разные стороны и выскакивают друг из друга как матрешки, танцуют и в то
же время навязывают друг дружке кровавые восточные единоборства, на них
падает белый снег сверху, а снизу их хватают за уже отсутствующие ноги,
изрыгая огонь и пепел, морские чудовища, всплывающие вместе с океаном,
пока все вместе не проваливаются в квадрат Е4, и песня, в которой были,
разумеется, всякие слова, проваливается тоже.
— Я тащусь, — откликнулся Митя, — а то все фигню нам продают за кли-
пы, да и пипл тащится, я думаю!
— Кто? Куда тащится? Какой пипл? — выдал в себе человека старой зак-
васки представитель посткультуры.
— Какой пипл? — отреагировал Митя, — да наш, построссийский. Я бы по-
пытался определить вашими словами: пипл, это до предела демократизиро-
ванный народ, сплоченный вокруг видеоклипа, который нас тащит в светлое
настоящее. А вот что у нас будет после видеоклипа, что-нибудь его переп-
люнет, а, вопрос на засыпку?
— Что будет? — Померещенский не моргнул глазом. — Будет видеоклимакс!
Я зажмурился и зажал уши, по моим впечатанным в подкорку расчетам
должен был сотрясти эфир очередной рекламный взрыв, но я, видимо, прос-
читался. Митя изображал полный экстаз, но тут снова звякнул телефон.
— Говорите! — скомандовал Митя, и голос из трубки попросил, не может
ли лауреат исполнить свой знаменитый шлягер — Волга, Волга, мать род-
ная…: — Ах, так это вы написали, — возник Митя. — Так вы нам споете?
— Я мог бы и спеть, но не хочу, не настроен. К тому же, если честно
говорить, не все народные песни написаны мною. Хотя и посвящена эта пен-
ся предку моему Стеньке Разину…
— О-о-о! — почти запел Митя. — Вы же пра-пра-кто-то знаменитому русс-
кому народному разбойнику. В этой связи — что вы думаете о нашем крими-
нальном мире? Может ли внук сегодняшнего российского мафиози стать
большим русским поэтом?
— Молодой человек! — осадил его большой поэт. — Во-первых, Разин в
отличие от всякого сброда был интеллигентным человеком. Да-да! Он гово-
рил чуть ли не на десяти языках, и по-персидски, а с матерью, турчанкой
— по-турецки, он и на Соловки к святым старцам ездил. И разбой, как ис-
тинно народный промысел, — это во-вторых, еще ждет своего Разина. И что
касается российских мафиози, то это больше по вашей части, вы же ин-
тервьюируете нынешних знаменитостей…
Митя поспешил сменить тему разговора:
— Я понимаю, это у вас наследственное, болеть за Россию. Что бы ска-
зали вы о России, — Митя незаметно покосился на часы.
— Россия — это опиум для народа, — ошарашил зрителей потомок разбой-
ника, — можно даже сказать, опиум для разных народов. Но теперь у каждо-
го народа свой собственный опиум.
— Как вы так можете говорить о свободе! — возмутился Митя и постучал
пальчиком по циферблату часов. — Вы так нам опиумную войну накличете!
— Причем здесь свобода, свобода — это простое желание, содержащее в
себе возможность исполнения. А опиумная война, она и так идет, причем в
так называемых лучших умах, война симметричных структур вроде Восток
-Запад, только увеличивающих хаос своим затянувшимся противостоянием, а
уж как велик вклад поэтов и мыслителей в это противостояние, — вития ви-
тийствовал, не обращая внимания на Митю, постукивающего по часам: — Рос-
сия — это необходимый оптимум хаоса, который уравновешивает Запад с его
порядком, скажем так, положительным, и восток, с его порядком, скажем
так, отрицательным. А неблагодарная Европа никак не возьмет этого в
толк. И мы хотели надеть эту Европу себе на голову, как наполеоновскую
треуголку, думая, что от этого станем европейски образованными. А Европа
всегда была готова сесть на нас, как на ночной горшок, не рассчитывая на
такое будущее, когда и ей придется примерять нас на свою голову!
Митя постучал уже не по часам, а по своей голове, отчего вития речь
свою остановил, дав Мите возможность успеть задать еще вопрос:
— Вот вы говорите, как поете, а ведь вы же утверждали, что с развити-
ем очевидного, то есть визуального языка, речь постепенно утратит свое
значение?
— Ну да, я же писал об этом: Я последний поэт электронной деревни! Мы
и видим сегодня, как язык все больше отстает от искусства, от культуры
вообще, а потом надобность в нем отпадет, зачем он, когда можно будет
общаться, рассматривая совместно один и тот же видеоклип…
— Я согласен, — согласился поспешно Митя, — пусть даже прогресс лишит
меня моей работы, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, как же
совсем без слов?
— Да просто слова будут не те и не так применяться! Ну, мои-то слова
все равно останутся. Ведь известно, что все есть текст, надо только во
всем найти такое разложение, чтобы получились буквы этого текста, потом
эти буквы можно будет так складывать, чтобы получался опять-таки новый
текст, его надо складывать в уме так, чтобы ум был доволен, а чтобы этот
процесс совпадал с очевидностью, то есть с визуальностью, то будут уже
не говорить, а только петь, мы на пути к этому! И еще как петь! Ведь
когда все поют, то никому в отдельности не будет стыдно за то, что он не
умеет петь, и это отнюдь не пение хором, а каждый при этом держится за
свою идентичность и поддерживает свой имидж. К тому же исчезновение сты-
да разовьет нам еще недоступные глубины подсознательного!
И тут Митя, хватившись, пожалел, что лауреат так и не спел ничего,
поблагодарил за содержательную беседу, пообещав в следующий раз интервью
с человеком, который согласился быть снежным, если интервью будет
эксклюзивное, а лауреат поймал со стола огромной пятерней Золотого Мо-
тылька и исчез с экрана. Я снова обратился к газете, где вычитал, что
еще до телевизионной беседы лауреат общался с японским радио (почему не
чайная церемония?), где его пытали о влиянии дзен-буддизма на российскую
прозу, поэзию и экономику. Померещенский доложил, что дзен пустил в Рос-
сии глубокие корни еще в незапамятные времена, о чем говорит старинная
поговорка: слышал дзен, да не знает, где он! К сожалению, последующие
поколения заменили дзен на звон, хотя почему к сожалению, возможно, рос-
сийский звон и есть дзен. Беда в том, что стали понимать не скрытый,
мистический смысл, а действительно звон, отчего в России произошли необ-
ратимые неприятности, когда колокола переливали на пушки, ибо глухая
публика переставала слушать волшебный звон. При сем поэт попросил тиши-
ны, после чего заслышался легкий звон, и поэт объяснил, что он пощелки-
вает пальцем по Золотому Мотыльку. И тут он поведал о своем паломничест-
ве на священную гору Фудзи-Яма, ибо был ему знак, что между ямой Фудзи и
кратером Этны должно быть глубинное сообщение. Ему одному было явлено,
как это установить, и он получил-таки возможность удостовериться в этом:

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

го, то надевающего меховую шапку на безволосую голову, у которого глаза
были некогда серые, но от чтения стали красные — таков Померещенский. Не
только шапку, но и очки при разговоре он то и дело меняет, вспоминая
разные истории, связанные с приобретением или потерей очередных очков.
По выражению усталых от чтения глаз можно различить, какие на нем очки:
от близорукости или от дальнозоркости. Взгляд при этом старался бить в
собеседника, что называется, без промаха.
— Да, Гомер, Гомер, — задумчиво произнес профессор. — Американцы во
время моей защиты очень просили, чтобы я им еще что-нибудь рассказал о
Гомере, ведь на защиту пришли знатоки не только русской, но и мировой,
так сказать, литературы. Некоторые из них потом вспомнили, что видели в
кино, как какой-то свинопас расстрелял из лука коварных женихов, как
здорово, оказывается это и был Одиссей. Кстати, о литературных заимство-
ваниях и влияниях, хотите, я попрошу Вас угадать, кто написал это?
Я согласился, он подмигнул мне, надел очки, в которых явно хорошо ви-
дел, и зачитал из огромной, переплетенной, видимо, в крокодиловую кожу
тетради:
…Я сижу у речки, у речки,
на том бережечке,
гуси-лебеди плывут,
чем дальше, тем больше они лебеди,
они улетают в далекие страны,
но как ни далек их путь,
редкая птица долетит
до середины течения
блестящей моей мысли…
Я сказал, что мог читать что-то подобное в прежних выпусках оСовре-
менникап, но кому это принадлежит, не припомню, поэтому полагаю, что на-
писано это каким-то не по праву забытым крестьянским поэтом уже после
отмены крепостного права, но еще до отделения Гоголя от России. Поэт по-
жал вставными плечами своего пиджака, достал еще одну тетрадь, обернутую
в сафьяновый переплет, если я правильно понимаю, что такое сафьян. Он
сменил очки на более темные и прочитал:
…Я сижу на берегу самого синего моря
на самой кромке прекрасного Крыма,
я свесил в великое море
мои босые ноги с наколкой —
оМать-Земля, тебя не забудуп,
и глядит на меня сквозь всю Турцию Византия,
но сквозь мглу и туман веков
разглядеть не может…
Я предположил, что написано это скорее всего в Коктебеле, в крайнем
случае в Ялте, но не местным, а приезжим человеком, если не автором, то
постоянным читателем (до седых волос) журнала оЮностьп, происхождения
сочинитель люмпен-пролетарского, и хотя он явно не заканчивал славя-
но-греко-латинскую академию, но для прохождения дальнейшей учебы, воз-
можно, прибыл с каким-нибудь обозом. Сочинитель взглянул на меня почти
сердито, снял пиджак и очки и как-то смущенно, уже без пафоса зачитал из
тонкой клеенчатой (я имею в виду переплет) тетрадки:
…Я сижу между Лос-Анжелесом и Сан-Франциско,
свесив в тихий великий океан
свои утонченные, умом необъятные ноги,
которые меня довели досюда, где
киты бьют хвостами по американской воде,
волоча в своих грустных глазах нашу Камчатку,
они такие тихие в великом и такие великие в тихом,
что не могут объять своим грустным взором,
где кончается Америка и начинаюсь я…
Я сначала подумал, что это перевод какого-нибудь американского
большого друга русской словесности, но переведено это довольно неуклюже
в тех местах, где встречаются скрытые цитаты. Это мог бы быть какой-ни-
будь из наших уже забытых пара-парафразистов, переехавших в последнее
время на другой материк, ища потерянную в домашних условиях романтику.
Видя мое замешательство, великий экспериментатор не стал меня допраши-
вать, а просто взял некое подобие блокнота величиной со спичечный коро-
бок, раскрыл его (блокнот), и почти запел:
…Я сижу одиноко на полной луне,
словно белый заяц на белом снегу,
я стряхнул с моих ног прах земли
в ядовитую лунную пыль,
подо мною коты на земле
назначают кошкам свиданья,
а собаки в моей милой деревне
лают-лают на меня, достать уже не могут —
собаки всех стран, присоединяйтесь!
Чтобы не выглядеть полным недотепой, я решил назвать хоть какое-то
литературное имя, и назвал: поэт Гурьбов, основатель столпизма, нового
стоячего течения; когда один читает в середине толпы, а остальные — тол-
па, столпились вокруг и слушают, причем те, кто сзади читающего, слышат
хуже, но все-таки слышат кое-какие обрывки, они эти обрывки пытаются со-
единить в новые речевые узлы, так возникает эхо позади столписта, это
эхо нарастает и создает фон, а все вместе записывается на пленку и про-
дается как синтез поэзии и хорового искусства.
— Гурьбов? — возмутился читающий. — Гурьбов никогда не додумается
сесть на Луну! И никто из столпистов, они все, так сказать, приземлен-
ные.
— А эхо? — догадался я возразить. — Если не сами столписты, то эхови-
ки могут додуматься. Тем более что луна по-украински оэхоп. Да, эхо, до-
бавил я, поймав недоуменный взгляд.
— Вы хотите сказать, что Украина далека от нас, как луна, — съязвил
Померещенский, — или что она только, так сказать, наше эхо? Осторожнее,
ведь я тоже украинец!
— Упаси Господь! — перепугался я.
— Ну, Господь помилует, — утешил меня украинец. — А теперь последнее.
Ясно, что вы ничего не понимаете в изяществе.
Он достал уже не тетрадь, а свиток, сдул с него пыль (лунную,
мелькнуло у меня), развернул:

…Я сижу беспокойно на остром
луче Сириуса, надо мною
воздвигают египетские пирамиды,
ко мне простирают незримые руки
жрецы, еще не забальзамированные фараоны,
я спускаю к ним, я запускаю к ним над собой
по лучу звезды клинописные указания —
как готовить себя к посещению вечности,
не минуя мгновенной встречи со мной…
Какая-то смутная догадка забрезжила во мне, и я напряг свою память. Я
старался припомнить, где я читал что-то про Сириус:
— Лукавые происки властителей и преобладающих классов сделали то, что
земля обращалась около солнца. Это невыгодно для большинства. Мы сделали
то, что земля будет обращаться отныне около Сириуса!
Я замолчал, а писатель тут же, продолжая мою цитату, завопил: — Прог-
ресс нарушит все основные законы природы!!! Как я тронут: вы слышали о
Константине Леонтьеве, это мой самый любимый Константин после Циолковс-
кого. А я, где бы ни был, я всегда в себе несу цветущую сложность, хотя
в иных странах меня легче понимают и принимают, когда я напускаю на себя
вторичное смешение и упрощение… И обожаю цветущий Крит за то, что там
Леонтьев проучил француза, обидевшего нашу отчизну. Я был бы рад вер-
нуться на Крит нашим консулом, вослед Леонтьеву, откуда тот, несомненно,
привез идею цветущей сложности. Правда, цветение осталось на Крите, а
сложность — в России. Грядущий консул смотал свиток и признался: — Вы
могли бы догадаться, что все стихотворения мои. По восходящей: от перво-
начальной простоты к цветущей сложности. Здесь я вынужден попросить про-
щения у читателя, ибо передал эти замечательные стихи по памяти, а это
лишь бледный пересказ. Мне так и не удалось разыскать, где они были на-
печатаны. А их автор вещал дальше, пряча в стол свиток:
— Когда писали на свитках, знание было тайным, свернутым, темным, по-
тому столь загадочна история древнего Египта, а время было непрерывным и
замкнутым, и Земля вращалась вокруг Сириуса, откуда пошла вся наша циви-
лизация. В Китае, где писали на открытой бумаге, время находилось внизу,
на обратной стороне листа, и будущее уже заключалось в прошлом, исклю-
чая, так сказать, идею прогресса. Небо, являясь отражением исписанного
иероглифами листа, нависает над землей китайским календарем. Читают от
конца к началу, как бы перебираясь из настоящего в историю, поэтому осо-
бенно чтут все традиционное. А в Европе появление книг сделало время
прерывистым, пространство дискретным, возникли и стали разлагаться ато-
мы, история пошла скачками, ведь книгу можно, не то, что свиток, раск-
рыть случайно на любом месте, вот вам, так сказать, и революции! А мы
между Западом и Востоком оказались оригинальны потому, что книги имели,
но не всегда раскрывали. Правда, однажды раскрыли известный вам оКапи-
талп не на том месте.
Я хотел было добавить, что и оДиалектику природып мы открыли не на
том месте, реки собирались поворачивать в чужие стороны. Но я промолчал,
внимая владельцу свитков и книг и вспоминая, как порою и в собственной
судьбе случается открывать не ту книгу и не на том месте. Один мой доб-
рый школьный приятель все время натыкался на книги о беспризорниках, ко-
торые обязательно становились крупными учеными. У него были математичес-
кие способности, но он вырос в мирной семье и постеснялся идти в науку,
пошел в искусство. Позже я его встретил, тот с сожалением сказал, что и
в искусстве — сплошные беспризорники. Из удачно раскрытых книг я не могу
не назвать Хрестоматию по новейшей поэзии, которую составил как раз По-
мерещенский. Она предназначалась для лицеев и гимназий, но где ее нынче
найти? Кто-то из моих почтенных знакомых взял и не вернул, сейчас поч-
тенные люди перебиваются с хлеба на воду продажей своих и чужих книг. А
как точны были описания каждого классика! …Авраамий Ганнибалов был
буквально за ручку введен мною в поэзию, хотя он и не родственник Пушки-
на, но он врос в наш язык, как каменный идол в почву Таити, никто не
знает его происхождения, но каждый пред ним столбенеет, и каждое его
слово — придорожный камень на путях мировой цивилизации, он первый, хотя
и не последний стал так писать по-русски, что звучало это по-зулусски, а
смысл имело евразийский.
Дымком над еще уцелевшими крышами деревень повисли воздушные вирши
Степана Булионова, так и хочется вдохнуть этот экологически чистый дымо-
чек, этот эликсир от кашля, вызванного газовой атакой городского салон-
ного метамодернизма… Удалая космичность Фаддея Астроломова сливается с
вселенским космизмом, этим наследием всемирной отзывчивости золотого ве-
ка; звезды видят все: ночного лиходея, наощупь отыскивающего свою невин-
ную жертву, и дневного гангстера, ясно видящего свою коварную цель, и
влюбленную пару, еще не совсем осознавшую свои вторичные половые досто-
инства, и просто веселого парня, которому хорошо и с самим собой и с
первым встречным, по недоразумению избегающим хорошего парня, — вот так
нам дано услышать, о чем звезда с звездою говорит… Поэт Дивана Пережи-
валова достигла высшей степени лирической раскованности, она храбро об-
нажила в рифму и без — не только свои внешние, но и внутренние органы,
полости, сосуды и капилляры, бросив в лицо очерствевшему свету звонкие
свои ямбы и тромбы… Эпик Эдик Эпикурицын воспел все наши магистрали,
железнодорожные маршруты, трамвайные и прочие пути и тупики, что и выве-
ло его в лидеры отечественного транспортного искусства: он первый полу-
чил от государства право бесплатно читать свои стихи в трамваях, трол-
лейбусах, вагонах метро и электричках… Трижды сдвигал ударение в своей
громкой фамилии Тихон Пугалов: с начала в конец соответственно с ростом
популярности. Некоторые слависты считали, что это три разных стихотвор-
ца. Первый — детский писатель, пишущий прежде всего для незаконнорожден-
ных, правда, и взрослые зачитывались его комиксами. Второй — автор сти-
хотворных романов ужасов про дам в мехах, меха зловещим образом прирас-
тают к дамским телам и дамы превращаются в соответствующих зверей, напа-
дая на тех, кто им эти меха приобрел; в то же время на них охотятся те,
кто хочет одеть в меха прочих дам. Все эти романы успешно продолжают ли-
нию оВитязя в тигровой шкуреп, рассчитывая на усложнившийся современный
менталитет. Наконец, третий вошел в историю словесности, выпустив том
надписей на подтяжках, растягивая которые можно добывать что-то новое. У
Дормидонта Ухьева хватило смелости только на смертном одре признаться,
что он сочинил достопамятное двустишие:
Дар языка обрел сперматозоид
и заявил, что жить на свете стоит.
Оно звучало чуть ли не ежечасно по всем программам радио и телевиде-
ния, призывая гражданок к постмодернистскому зачатию детей в пробирках,
причем анонимно. Родственники Ухьева, стоявшие у его смертного одра, тут
же все сообразили и вызвали реанимационную команду, которая, как ни
странно, приехала и вернула поэта к жизни и творчеству. Повинуясь нажиму

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

на вершине Фудзи он обнаружил второй башмак Эмпедокла! Как же выглядят
башмаки Эмпедокла, заинтересовалась японская сторона. Померещенский зас-
меялся, посетовал, что башмаки нельзя передать по радио, и посоветовал
обратить внимание на известную картину Ван Гона, где изображены похожие
башмаки.
Где находится Этна, заинтересовалась японская сторона. Померещенский
объяснил, что в Сицилии, сперва испугались японцы, но потом поняли, что
Сицилия все же часть Италии, и они заинтересовались, нельзя ли через это
подземное сообщение наладить доставку уже не реликтовой, а модной
итальянской обуви в Японию, японцы же взамен могли бы протянуть в Италию
свою фотопленку, она бы не засвечивалась в темноте, так что ее можно бы-
ло бы свертывать и упаковывать уже в Италии, это взаимовыгодное предло-
жение. Померещенский обещал подумать об этом, выяснить, не будет ли это
подземное сообщение горячей линией, слишком горячей для фотопленки, но
он обязательно проверит все это во время своего грядущего паломничества
на Этну. Японцы в знак вежливости сообщили Померещенскому об ожидающем
его сюрпризе: скоро он получит груз из Японии, эту будут его фотографии,
сделанные разными японцами в разное время в разных точках планеты, когда
они внезапно натыкались на великого человека. К сожалению, груз столь
велик, что не мог быть отправлен воздухом, вот и придется ждать, пока он
будет доставлен сушей через Сибирь, и если груз запоздает, то лишь по
вине поклонников великого человека, которые рассматривают его как перед-
вижную выставку. Померещенский очень обрадовался и сообщил японцам, что
он как раз торопится к художникам по поводу обсуждения его облика. В
центральном доме живописцев, куда он успел как раз к обсуждению вопроса,
согласится ли он дать добро на изображение его неуловимого облика на но-
вых денежных купюрах, его поначалу не узнали, чему несказанно обрадова-
лись. Ведь именно эта неуловимость его облика, лица необщее выражение,
схваченное удачно коллективом богомазов нового поколения, сделает прак-
тически невозможной подделку казначейских билетов. В то же время широкие
массы, не очень довольные предстоящей денежной реформой, смягчатся, уви-
дев на новых деньгах любимое лицо. Чтобы не ломать голову, кем еще укра-
шать твердую, наконец, валюту, решили остановиться только на Померещенс-
ком: на мелких купюрах — лицо, на более крупных — лицо, но уже в шапке,
на червонце — поясной портрет, а на сотне уже в полный рост и в башма-
ках. Правда, кто-то из развязных молодых авангардистов предложил вос-
пользоваться единственно башмаками, чтобы купюры были соответственно
достоинством в один, два, три и более башмака, тогда и народ путаться не
будет, и обсчитывать будет труднее, а сам символ башмака будет закреп-
лять идею успешного бега денег от инфляции. Наконец, в клубе Соборной
лиги литераторов Померещенский посетил экстренное заседание цвета лите-
ратуры. Заявление сделал поэт Гурьбов:
— Мы все теперь не просто литераторы, мы теперь сами себе литератур-
ные агенты. Теперь сложилась такая литературная практика, иной писатель
хотел бы выехать за рубеж, но не может. Иного писателя и в условиях сво-
боды многие хотели бы попросту выслать за рубеж, но уже не могут. В ре-
зультате страдают и бывшие братские литературы, и вообще мировая литера-
тура: нет привычной затечки мозгов. В результате мировое сообщество спо-
собно пойти на крайние меры: будет выкрадывать наших ведущих писате-
лей…
Тут все повернулись, конечно, в сторону Померещенского. Гурьбов тоже
с грустью посмотрел в его сторону, но продолжил:
— Да, судари мои, будут выкрадывать, и не только ведущих, — Гурьбов
приосанился и посмотрел куда-то поверх голов ведущих писателей, — чтобы
влить свежую кровь в застойный очаг так называемой свободной литературы
открытых западных обществ. Надо сказать, что в навязанных нам условиях
мы бессильны, посмотрите, в бывшем нашем кабаке на каждого официанта по
два охранника, а мы не можем себе позволить и половины того. Выход один:
максимум внимания друг к другу. Что греха таить, раньше за каждым из нас
присматривали компетентные органы, а теперь мы полностью предоставлены
сами себе. Повторяю: мы сами себе и литературные агенты, и литературные
органы…
В зале зашумели, некоторые нестройно захлопали. Гурьбов поднял руку и
торжественно завершил, не опуская руки:
— В сложившейся обстановке мы должны брать пример с народа, с тех,
кто не выходит из-под земли, тех, кто не хочет подниматься в воздух. Мы
должны оказать давление на правительство категорическим образом: перес-
тать писать! Или нас возьмут под защиту, поддержат, или пусть подыхают,
извините за прямоту, от духовной жажды!
Прозвучали бурные аплодисменты.
— Отныне каждый наш шаг должен стать демонстрацией протеста. Мы долж-
ны появляться на улице в количестве не менее трех писателей, исключая
жен. Это будет одновременно самозащитой от внешних врагов и вызовом на-
шим врагам внутренним! И учтите, народ нас поддержит, ибо в условиях за-
бастовок и голодовок у него останется единственная возможность: читать!
И еще раз — читать!
Гурьбов опустил руку. Все опять посмотрели в сторону Померещенского,
ожидая, что он несомненно возьмет слово, и Гурьбов последовал за ожида-
нием всего зала, призвал: оНадеюсь, товарищ Померещенский, вы не пройде-
те мимо трибуны, не сказав своего веского слова, как нам выживать в ус-
ловиях постсовременности?п
Померещенский не стал ломаться и не обиделся на товарища, взошел на
трибуну.
— Как выживать в постсовременности? Прежде всего каждый должен оста-
ваться на своем посту. Если, конечно имел свой пост. Остальным я бы ска-
зал, не следует зауживать понятие современности до постной постсовремен-
ности! Есть еще в нашем распоряжении квазисовременность, гипо- и гипер-
современность, гомосовременность, ну и для избранных — архисовремен-
ность…
— Ну не все же нетленку гонят, — раздалось из зала.
— Нечего меня гнать, я сам уйду, — пошутил Померещенский и на проща-
ние еще предложил следовать заветам апостола Павла (не сообразуйтесь ве-
ку сему) и старца Григория Сковороды (век ловил меня, но не поймал). И
последними словами его были: — Но мы пойдем другим путем! — И вышел.
Поздние апокрифы утверждали, что не сам вышел, а вывели, при этом ло-
вили его всем миром, но некоторые коллеги сознательно мешали этой ловле,
ведь ловили-то его не сами писатели, а люди уже из другого ведомства, и

это немудрено, так как предстояла нашему герою встреча уже не с кем-ни-
будь, а с агентом тайного приказа, на такую встречу добровольно не хо-
дят. Правдивая заметка об этой встрече была набрана мелким шрифтом, но с
броским заголовком — РАНДЕВУ ДВОЙНИКОВ-КОРИФЕЕВ — о встрече Померещенс-
кого со своим двойником, который под личиной овеянного славой деятеля
мировой культуры вел опасную двойную игру, то есть разведовательную дея-
тельность, как в интересах нашего государства (до развала и после него),
так и в интересах некоторых других великих держав, да и не только вели-
ких (это скорее всего уже после развала). Журналисты на эту встречу до-
пущены не были, никто даже не дознался, где она происходила. Было только
замечено, что из ряда высоких дверей выходила закутанная в плащ от Гуго
Босса фигура, размерами напоминающая нашего свежего лауреата. На все
вопросы по поводу двойника лауреат отвечал замысловато и уклончиво, не-
которые журналисты даже предположили, что перед ними как раз двойник,
блистающий навыками государственного красноречия, а не сам поэт, привык-
ший рубить правду-матку с плеча, пусть даже и с чужого. Померещенского
допекли вопросом, не смущает ли его, что его двойник оказался двойным
агентом, и что в последнее время он действует именно на нашей террито-
рии.
— Если эта деятельность на благо открытого общества, а она несомненно
на благо, то почему бы не перенести эту деятельность и на нашу террито-
рию, — отмахнулся Померещенский и задумчиво добавил, — ведь не будь это-
го, мы бы могли и не встретиться.
Как выглядит двойник, действительно ли похож? Тут наш лауреат ожив-
лялся — это поразительно, как похож, я даже удивился, что я могу, то
есть мог бы так хорошо выглядеть! Я привык одеваться ярко, так что мое
лицо часто как-то скрадывается модным платьем, а при наличии защитной
формы лицо моего типа, оказывается, выглядит гораздо более весело. На
нем может быть написано гораздо больше выражений, чем я себе обычно могу
позволить. К сожалению, я не мог насладиться зрелищем подобного мне ли-
ца, так сказать, до отвала, ибо секретный мой двойник сообразно роду его
деятельности находился постоянно в движении, он во время нашей короткой
беседы под разными углами рассекал пространство, отведенное нам для
встречи, не то чтобы как на параде, но как-то боком, он шел вперед имен-
но боком, и лицо тоже несколько боком, я хотел узнать, почему, и он бо-
ком же, не изменяя походки, ответил, что если идешь фронтом, то являешь
собою более широкую мишень, нежели если сплющиваешь себя до менее уязви-
мых боковых размеров. Еще меня поразило, что двигаясь таким образом он
так маскировал направление, что трудно было сразу определить, идет ли он
еще вперед или уже назад. И я тут впервые понял, что есть судьбы гораздо
завиднее, чем моя судьба. И все-таки, все-таки, — настаивали репортеры,
— раскрыл ли великий засекреченный какую-нибудь сенсационную тайну каса-
тельно нашего вселенски-открытого, всемирно-отзывчивого лауреата?
Все-таки раскрыл кое-что. Что? А вот что. Ведь засекреченному приходи-
лось не только внешне играть роль души нараспашку, изображать этакого
рубаху-парня то с Арбата, то с Невского, то с Красного проспекта, но по-
рой он был вынужден даже не просто импровизировать, продолжая традицию
пушкинского итальянца — по-итальянски и труда-то не стоит, — но и
всерьез сочинять свежие вещи самого Померещенского! Положение обязывало,
и начальство требовало. Так раскрылась тайна двух, теперь можно сказать,
незаконнорожденных поэм Померещенского, обнаружив которые в одном из
своих сборников, автор сначала пришел в замешательство, долго пытался
вспомнить, когда и как он их написал, потом что-то сам себе приблизи-
тельно представил, пока не привык к этим поэмам, даже забыл о них. Одна
из поэм, написанная неравностопным дольником, как следовало из коммента-
рия, якобы авторского, была сочинена по-голландски на острове Цейлон,
откуда голландцы, вытеснившие португальцев, ушли под натиском англичан
еще в конце XVIII века. Потому голландский язык уже не вызывал раздраже-
ния у местных жителей, но и вряд ли мог быть прочитан местным переводчи-
ком, который принимал этот язык за русский, но осложненный современной
поэтикой и неповторимым стилем. В поэме воспевался крепкий чай и горные
водопады, причем водопады образовывались от пота и слез угнетенных сбор-
щиц чая — за много веков, — это придавало особый терпкий аромат цейлонс-
кому чаю, а водопадам суровую тяжесть наряду с легкой прозрачностью. Сам
чай в поэме, якобы самим автором переведенной с голландского на родной,
при помощи рифмы переливался в русское вводное словечко очайп, придавая
национальный колорит всему тексту. При переводе, естественно, исчезло
зашифрованное в голландском оригинале секретное донесение, согласно ко-
торому… но это уже не для прессы. В ХХ веке из великих писателей на
Цейлоне бывали Чехов и Бунин, поэтому никого не удивило, что именно
двойник Померещенского в свою очередь был отправлен в этот райский уго-
лок. Сам же Померещенский побывал там позже, уже во время перестройки,
когда агентурная деятельность переживала соответствующий кризис, и
только сегодня Померещенский понял, почему его встречали там, как родно-
го, да и не только там. Другая незаконнорожденная поэма называлась оБуш-
лат Эмпедоклап и посвящалась высадке союзных войск в июле 1943 года на
Сицилию, от первого лица в ней выступал капитан Гулливер, который в по-
исках тени великого Эмпедокла штурмовал Этну, где окопалась дивизия
оГерман Герингп. После трехнедельной битвы союзники одолели фашистов, и
Гулливер взошел на Этну и обнаружил у края кратера полуистлевший бушлат
из добротного английского сукна, эта находка говорила в пользу гипотезы,
что Эмпедокл был по происхождению ирландцем. Поэма отличалась лихорадоч-
ным синтаксисом, что объяснялось малярией, которой страдал Гулливер.
Этим объясняются кошмарные видения автора, ему чудится, что в чреве вул-
кана, в его древних лабиринтах находится конец немецкой классической фи-
лософии. Излагая этот сюжет, великий философ и путешественник не смог
уклониться от раскрытия еще одной тайны. Эту поэму он сразу принял за
свою, сочиненную на Сицилии, куда его пригласили как артиста на съемки
детективного сериала под названием оКаракатицап. Померещенскому предла-
галась роль русского мафиози, который переправляет родные радиоактивные
отходы в подземные лабиринты средиземноморских островов. Вначале отходы
предполагалось переправлять с Новой Земли, но тут путь съемочной группе
преградили активисты из экологической организации Грин Пис, поэтому Се-
верный ледовитый океан отпал. К тому же мэр Санкт-Петербурга не позволил
использовать крейсер оАврорап для перевозки этого зловещего груза, ибо
это могло бы только ускорить продвижение НАТО на восток. Тогда решили
доставлять зловещий груз с Чукотки, якобы с атомной станции в Билибино,
а для этого поднять со дна Японского моря крейсер оВарягп. Но воспроти-
вились этому морскому кощунству японцы, чтобы лишний раз не будить в
русских память о поражении при Цусиме. Так идея оКаракатицып, то есть
зловещей перевозки морем, отпала, а с ней и необходимость в русской
атомной мафии. Продюсеры решили, что зловещий транспорт пойдет все-таки
с древней славянской территории, но ныне земли Нижняя Саксония, пойдет,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

родных, он отсудил у фирмы зачатий свое авторство на текст популярной
рекламы, что обеспечило на много лет вперед и его и его наследников, а
также многих детей из пробирок очень охотно называли Дормидонтами, если
они не оказывались девочками. Можно еще долго перечислять, кого еще
включил Померещенский в свою хрестоматию, но вот Сатрапезова не удосто-
ил, и Мопсова не включил, так как к Мопсову от Померещенского ушла его
вторая жена, после чего Мопсов стал писать лучше, отчего и возникло
предположение, что не сам он расписался, а его новая жена вдохнула в не-
го часть унесенного с собой гения. Померещенский в тот период действи-
тельно несколько недель молчал, будто обкраденный, но потом записал с
новой силой, воспевая очень замечательно различные антикварные предметы,
которых он лишился вместе с женой, эти песни ярко показывали, что гений
его не угас вместе с нанесенным ему материальным ущербом. А Мопсова с
тех пор он называет не иначе как антикварным поэтом. Не вошла в хресто-
матию и поэтесса Зубмарина Антропосупова, она была в разное время заму-
жем за семью разными писателями, а потому могла рассчитывать на место в
истории отечественной словесности и без собственных сочинений. Какой-то
период она одновременно металась между тремя тружениками литературного
цеха. Ее покорял скромный, но зажиточный Всуев, бывший жокей, а затем
кинодраматург, он был так нежен, что в день своего семидесятилетия отп-
раздновал свое пятидесятилетие. За ней ухаживал Антиох Кумеко, который
писал за многих корифеев, увлеченных руководящей жизнью, оставаясь в те-
ни, но не без достатка. Он живал на правительственных дачах, ездил на
черных автомобилях, коих водителями были либо раздобревшие отставные ре-
зиденты времен Рапалло, либо испитые, поджарые агенты ЦРУ и Интелледженс
Сервис, которые так прижились у нас, что не захотели по истечению срока
своей службы возвращаться в свои палестины. По ней же, по Зубмарине
вздыхал бард и лирический нытик Лунатиков, над которым надсадно кричали
самые разные птицы, сострадая его безответным страстям, для всех этих
птиц лирик находил рифмы, еще более редкостные, чем сами птицы: пеликан
— по рукам, кулик — и нет улик, птеродактиль — председатель и т. д. По
поводу последнего примера самый наблюдательный из критиков — Стрептоку-
ков — ехидничал: птеродактиль не птица, а если он и кружил над головой
Лунатикова, то лишь в качестве доказательства, что стихи последнего име-
ют чисто палеонтологическое значение. Короче, никого из мужей Антропосу-
повой Померещенский не канонизировал, полагая, что каждого из них она
достаточно прославила. Не канонизировал он и Льва Толстого, что поначалу
казалось бы слишком смелым шагом, но когда убеждаешься, что хрестоматия
архисовременная, то становится ясным, Толстой здесь не при чем. Но тут
же знатоки вас высмеют, ведь Толстых очень много, есть и архисовременные
среди них, например Фрол Толстой, который по паспорту Лев. Он издал нес-
колько книг, которые никто не мог понять, но все хвалили, поскольку их
автор Толстой. Автор тогда сам разъяснил свои сочинения: сперва русская
словесность медленно отступает под натиском французской, в ней все
больше равенства: крестьян и пейзанов, стихов и прозы, высокого и низко-
го стилей; все больше братства: от братьев Люмьеров с их движущимися фи-
гурами до застывших фигур Белого братства, этих памятниках скорому концу
белого света. Затем русская словесность дает решающую битву французской.
Мертвые души теснят отверженных. Человеческая комедия наталкивается на
горе от ума. Капитанская дочка отбивается от пятнадцатилетнего капитана.
Русские, сохраняя свою боеспособность, отдают Москву французам, но те,
не найдя там читателей, бегут назад на свои Елисейские поля, преследуе-
мые русской поэзией и прозой. Вся эта эпопея нагло названа Фролом Толс-
тым — оВойна и мирп. Однако Фрол все равно остался Фролом. Однажды он
проник на один из писательских съездов, чтобы представиться иностранным
гостям. Услышав иностранную речь, он надвинулся на группу предполагаемых
французов, стукнул себя кулаком в грудь и назвался: Толстой. Толстой,
Толстой, повторил один из французов по-русски, — Толстой, Толстой, это,
кажется, тот великий писатель, который изменил жене и в результате ушел
из дома и бросился под поезд, на котором ехал за границу Тургенев…
Фрол Толстой обиделся и не стал продолжать разговор. А Померещенский,
прослышав об этом инциденте, списал Толстого со счетов, поскольку тот не
дал отпора иноземцу! Можно подумать, что Толстой бросился под поезд из
зависти к Тургеневу, который часто ездил за границу. А Толстой просто
терпеть не мог Тургенева за его одемократические ляжкип, почему Тургенев
и
был готов Толстому одать в рожуп. Но Толстой был большой писатель, и
Тургеневу более ничего не оставалось, как скрыться за границу от патрио-
тического гнева Толстого. Все это следовало объяснить бестолковому ино-
земцу, завершив толстовским же высказыванием, что о…есть пропасть лю-
дей на свете, кроме Льва Толстого, а — вы смотрите на одного Львап. Но
ничего этого наш Лев Толстой, то есть — Фрол, не сделал, почему и не во-
шел в дальнейшую историю. Не пустил в историю Померещенский и орденонос-
ца Завовулина, который был передовым партийным поэтом, талант которого
расцвел с введением многопартийности, плюралистически расширив его твор-
ческую палитру. Померещенский быстро разоблачил его, указав, что тот
прославляет даже незарегистрированные партии, а отсюда один шаг до соз-
дания собственной партии, например, читателей-орденоносцев, что только
ослабит позицию книжного рынка в борьбе за полное и безоговорочное ра-
венство всех читателей. Завовулин все же сыграл историческую роль, прав-
да на бытовом уровне, в жизни и деятельности самого Померещенского: бла-
годаря ему последний явил некоторые чудеса. Ветхий Завовулин никак не
мог забыть свое физкультурное прошлое, у него на груди всегда хранилась
фотография, где он в боксерских перчатках несет переходящее красное зна-
мя, хотя фотография была черно-белая. И давно уже стало традицией, если
Завовулин пьет в компании своих однополчан, все кончится побоищем. Одно-
полчанами он называл своих единомышленников, которые пришли к заключе-
нию, что автор оСлова о полку Игоревеп был красноармейцем. Все разговоры
этого общества сводились к спорам, откуда тогда взялась опера Бородина
оКнязь Игорьп, в какой мере она повлияла на оСловоп. Но все завершалось
всеобщим неодобрением коварным половцам, которые нас завлекают своими
плясками. Вот здесь и вскакивал Завовулин, крича, что молодость всему
виной, что новое поколение все испортит, начиная с букваря и кончая
конституцией. Если поблизости оказывался кто-то, кого подслеповатый ор-
деноносец принимал за молодого, то он получал неожиданную возможность
схлопотать в глаз. — Чума половецкая! — шумел Завовулин, замахиваясь, но
чаще всего удавалось перехватить этот замах силами самих же фракционе-

ров, их было не более двух, чего и хватало на каждую руку Завовулина,
которому только и оставалось, что свирепо вопить: — Я — ворошиловский
стрелок, хорошо еще, я сегодня без оружия! И вот нарвался он однажды на
Померещенского, набросился с криком: — Испакостил изящную словесность,
холуй половецкий! Померещенский замер, сжал пудовые кулаки, но и его тут
же любезно подхватили под руки сопровождающие его лица, а так как интер-
националиста Померещенского особенно оскорбило не столько слово охолуйп,
сколько ополовецкийп, он это слово пожевал-пожевал да и тут же выплюнул,
словом, дотянулся плевком до лица оскорбителя своего, который в ответ на
это взвыл, и вот этот перешел в восторженный вопль: — О! О! Вижу! Вижу!
О! Так вот это кто передо мною! Никак Померещенский! Какой же ты поло-
вецкий! Ты — наш! Исцелил еси око мое! Слава и хвала чудесному плюнове-
нию твоему! Как ни в чем не бывало, Померещенский перекрестил Завовулина
левой рукой, так как правую ему еще не отпустили оторопевшие его спутни-
ки, и провозгласил: — Завовулин! Иди с миром, и виждь и внемли! Слух об
этом прошел по всем литературным коридорам, обрастая небывалыми подроб-
ностями. Росло и количество свидетелей, сначала это были братья Улуповы,
которые держали за руки чудотворца, потом оказалось, что его держали че-
ловек сорок, и все известные личности, некоторые уверяли, что Помере-
щенский и не плюнул вовсе, а действительно заехал Завовулину в глаз, от-
чего тот и прозрел, а кто-то из друзей Померещенского заехал орденоносцу
еще и в ухо, после чего тот стал слышать сызнова собственный внутренний
голос, который прошептал: не поднимай руки своей на брата по перу! Была
и такая версия, будто Завовулин ни на кого не бросался, просто ему ука-
зали на вошедшего Померещенского, и Завовулин медленно, словно ощупывая
воздух, двинулся навстречу со словами — вот кому я хотел бы лиру пере-
дать, а Померещенский, заметив приближение невидимой лиры, поплевал на
ладонь, потом добавил пепла от окурков, взяв его из ближайшей пепельни-
цы, сделал из этого брение и аккуратно приложил к правому оку партийного
поэта, сказав: имеющий очи да видит. И как бы перенял из рук застывшего
от восторга Завовулина трепетную лиру. По-иному стал излагаться и эпизод
на площади Маяковского, где при стечении жадных до искусства масс в раз-
гар оттепели Померещенский читал у подножия памятника свои хрестоматий-
ные строки: После смерти нам стоять почти-что рядом: вы на оМп, а я на
оПп…
Поклонники после этих стихов стали толкать автора против его воли на
пьедестал, и затолкали бы, если бы не бесноватый, который буквально по-
вис на брюках поэта, отчего брюки стали съезжать, и поэту пришлось в них
вцепиться обеими руками, вместо того, чтобы карабкаться на пьедестал.
Пришлось поклонникам опустить его и заняться бесноватым, но бесноватый
отринул от себя чужих поклонников, прислонился к пьедесталу и, бешено
жестикулируя, заорал примерно такое: — Дал дуба! И — будет! (при этом он
указал рукой вверх на памятник) — Я — Будда! Я — буду!.. Все остальное
вряд ли кто сейчас припомнит, но длилось это звуковое бедствие очень
долго, а приблизиться никто не мог к бесноватому, какая-то сила отбрасы-
вала всех назад. Начался ропот: где дружинники? Когда надо, их нет. Где
милиция, когда надо, ее нет. Где переодетые в гражданское платье офицеры
и рядовые государственной безопасности? И в этот момент Померещенский,
уловив, как всегда, волю большинства, ринулся к бесноватому и, на удив-
ление, остановлен не был. Словно для объятий, простер руки, отчего бес-
новатый притих, и только еще дошептал последнюю, видимо, строчку: — Без
тени… и-ронии… я — гений… а-гонии… — а как только дошептал и
притих, как тут же пал на колени пред Померещенским и облобызал штанину
его брюк, которые уже снять не пытался, так как был исцелен. В то же
время от толпы отделилось дикое стадо и с отчаянным визгом и ревом рину-
лось в подошедший троллейбус… Лишь много позже очевидцы догадались,
что это стадо состояло из переодетых сотрудников охранки, в них и всели-
лись бесы, изгнанные Померещенским из одинокой больной души неизвестного
поэта. Эта способность к творению чудес только усложнила и без того нап-
ряженную жизнь народного любимца. Его выступления собирали паломников
отовсюду, среди которых было много студентов-иностранцев, уверовавших,
что за один такой вечер в них прорежется знание русского языка, а среди
отечественной публики преобладали подслеповатые и глухие, что часто при-
водило к срыву представления: где он? он вышел? не вижу! — галдели одни,
— он уже читает? что он читает? не слышу! — галдели другие, а все перек-
рывал визг девиц, которым очень хотелось потрогать поэта. Все чаще при-
ходилось скрываться в дальних странах, но и там в переполненных залах
ликование было столь велико, что в нем тонули редкие осмысленные вопро-
сы: а кто это? а что он делает? а на каком языке он читает? Мало того,
во всем мире уже знали два волшебных русских слова, которыми всюду
встречали представителя великой нации: чуда! чуда! — и второе: шайбу!
шайбу! Домашние, то есть отечественные недоброжелатели Померещенского
(были и такие) тоже внесли свой вклад в дело отчуждения великого волшеб-
ника от собственного народа. На очередном заседании акционерного общест-
ва ГЛАВЭЛИТ должен был решаться вопрос о присуждении Померещенскому дво-
рянского титула. Сам Померещенский считал, что речь должна идти о возв-
ращении, а не оприсуждениип, причем должны бы ему вернуть и поместье в
Тамбовской губернии, а так как там находился колхоз, то колхозникам он
обещал вольную. Он мог бы еще претендовать на часть земель в Померании,
но от этого права он сам отказался, хотя из предложенных заранее титулов
— граф, пэр, маркиз, лорд, конунг, мурза и прочее, он считал, что для
благоденствия страны ему подошел бы титул мега-герцога. Вначале дали ти-
тул графа руководителю Нового союза борьбы за трезвость официантов, фа-
милию которого тут же забыли, потом стал бароном ведущий грандиозных
шоу-программ Иммануил Танкер, кто-то спросил, откуда такая не совсем
русская фамилия, на что новоиспеченный фон Танкер смущенно сказал, что
это его сценический псевдоним, а настоящая фамилия подлинно русская,
стоит лишь заглянуть в любой словарь. Затребовали словарь и убедились:
танкер — нефтеналивное судно. Да, такая уж у меня была неудобная русская
фамилия — Нефтеналивное Судно, мои предки участвовали в разработке нефти
еще с самим Нобелем, — признался фон Танкер. Нефть нам очень нужна! —
согласились учредители ГЛАВЭЛИТа, а председатель восторженно воскликнул:
— Ура, наши люди уже в словарях! Элита есть элита! Следующим претенден-
том был дрессировщик пушных зверьков Наполеон Домкратович Сизифов, ему
предстояло стать маркизом. Сизифов претерпел много гонений за свое укро-
тительство. Ему вечно мешали укрощать зайцев, вначале заяц-русак, якобы,
оскорблял достоинство коренных русаков, основное свойство которых — ис-
торическая неукротимость. Приходилось работать только в зимнее время с
зайцами-беляками, но с реабилитацией Белого движения он был вынужден пе-
рейти на кроликов. С горностаями он сам не смел работать, будучи монар-
хистом. На него клеветали, будто непокорных зверьков он продавал на во-
ротники в пошивочную мастерскую Литературного фонда Союза писателей, и
за это ему еще посвящали стихи: оМорозной пылью серебрится его бобровый

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

подгоняемый немецкими озеленымип из зеленого тихого курорта Горлебен.
Итак, русскую мафию заменили чопорные немецкие правительственные чинов-
ники, и Померещенский наотрез отказался играть немца (хотя он и сам не-
мец!), процитировав, кажется, Гельдерлина: даже то, что у дикарей очень
часто сохраняет свою божественную чистоту, эти сверхрасчетливые варвары
превращают в ремесленничество; да они и не могут иначе, потому что раз
уж человеческое существо соответствующим образом вышколено, оно служит
только своим целям, оно ищет только выгоды, и так далее… Чтобы успоко-
ить русского бессребреника и патриота, сицилийцы устроили в честь его
прощальный банкет, где пили много вина из винограда, взращенного на
склонах Этны, а потому таящего в себе кровь горделивого мудреца. Очнулся
Померещенский уже в самолете, и как ему показалось, написал эту поэму
вчерне, а уже в Москве передал черновик своему редактору, который ее и
опубликовал, не разобрав кое-где витиеватый почерк, так появилась поэма
оБашлык Эмпедоклап, действие происходило уже в горах Кавказа, где Эмпе-
докл, не найдя ни одного кратера, спустился с гор и принял участие в ос-
вободительной борьбе горцев против царского сатрапа генерала Ермолова.
Что же было дальше, — допытывались представители средств как электрон-
ных, так и более архаичных, снял ли президент Ермолова, но тут литератор
призвал представителей не спешить уходить от вымысла в дебри действи-
тельности. В действительности Померещенский признал эту вещицу своей,
отнес ее к своему кавказскому, так называемому лермонтовскому циклу, но
и признал, что написана она во хмелю стихами, а потому следует ее по
обыкновению переложить трезвой прозой.
— Я перечитал кое-что о моем предшественнике Эмпедокле, особенно меня
поразило, что Эмпедокл оказался едва ли не первым в истории плюралистом,
во всяком случае так о нем писал поэт А. Прохожий, который под другим
именем хорошо разбирается в дофилософских временах. Перечитал я и друга
Гегеля с Шеллингом, безумца Гельдерлина, и пришел в исторический ужас:
немецкий поэт, высочайший духом, тянулся чутким сердцем к высочайшему
вулкану Европы, который так и дышит стихийным материализмом, а вот дошла
до Этны из средневековой Германии — простите, я имею в виду середину на-
шего века — дошла строевым шагом дивизия оГерман Герингп. А ведь и я пи-
шу о драгоценнейших местах нашей планеты, и я стремлюсь каждым своим ту-
да прибытием слиться с ними своим русским духом, а ведь если не дойду,
если не сольюсь? Какие дивизии проследуют путем моих возвышенных грез? Я
даже решил впредь таким местам давать вымышленные имена, или хотя бы за-
путывать, менять местами: вместо Сицилии, например, Санторин, вместо
Санторина — Сахалин, вместо России — Атлантида, или Антарктида…
Тут репортеры не выдержали и перебили героя дня, — как же так, вы же
рыцарь пера, незаменимый и неповторимый, а тут, оказывается, рыцарь пла-
ща и кинжала не по вдохновению, а по долгу службы сочиняет нечто, что вы
готовы принять за свое?
Рыцарь пера терпеливо объяснил, что писано было все это матерым аген-
том-полиглотом на более архаичных языках, где давным-давно издержалась
рифма и стерлись все ритмы, так что любое произведение, выданное автором
за поэтическое, считается таковым. Вот и принимали в цивилизованных
странах все, что не выдавал матерый агент за художество, именно за худо-
жество самого высокого пошиба. Даже премии за это давали, о которых я
лишь случайно узнавал, и то, разумеется, не всегда. Никто и заподозрить
не смел, что все это вовсе не новаторский поэтический язык, а некое
агентурное донесение. А у нас, так сказать, в Центре, в тайном приказе,
шифровальщики расшифровывали донесение, а в другом, не менее секретном
отделе, поэты-переводчики переводили его на русский, рифмовали, а потом
все это тайными путями просачивалось уже в нашу печать. А меня потом
подвергали гонениям за якобы крамольные мысли и политические намеки, ви-
дите, вот так устраивали мне провокации. Но я все равно стоял на своем,
отнюдь не отказываясь от грехов, которые мне казались не совсем моими.
Кстати, именно необходимость выдавать донесения моего двойника за совре-
менную поэзию тормозила развитие русского свободного стиха, верлибра.
Ведь если бы русским поэтам было позволено писать без рифмы, то этим бы
воспользовались и многочисленные агенты, работавшие на нашей территории,
ибо это бы облегчило им составление собственных донесений. Так что вер-
либр мне удалось ввести гораздо позже. Когда я сам устал от моей риф-
мы… А не случалось ли так, что нашего рыцаря пера ни с того, ни с сего
вдруг принимали за шпиона? Тут Померещенский вразумил журналистскую бра-
тию, что, где бы он ни был, его сперва принимают именно за Померещенско-
го, а уже потом за поэта или за кого угодно. Немного подумав, он поде-
лился следующим переживанием: Мне иногда казалось на встречах с моей
публикой, что кто-то из публики как бы готов меня непосредственно схва-
тить с помощью созерцания. Я по обыкновению моему относил это на счет
моего обаяния, но после встречи с двойником моим, который, кстати, тоже
не без обаяния, я готов предположить, что за мной велась постоянная
слежка. Это было несложно сделать, ибо публики я имел всюду предостаточ-
но, в ее среде можно было удобно затеряться. К тому же в некоторых доро-
гих гостиницах у меня вдруг пропадала обувь, которую я выставлял за
дверь, чтобы ее почистили. Я себя утешал, что это мои фанаты, а в худшем
случае мои враги, которые готовы подбросить мою обувь у кратера како-
го-нибудь вулкана, чтобы пустить слух о моей безвременной гибели. Теперь
я не исключаю возможности, что подобное хищение было необходимым для то-
го, чтобы служебная собака могла взять мой след, каким бы путем я не
шел… Я оторвался от газеты и пожалел, что у меня нет собаки. С кем же
я все-таки встречался? С агентом на пенсии, они, возможно, как и летчи-
ки, могут рано увольняться на пенсию. Что-то было в его повадках, быст-
рота, с какой он переодевался, но зачем тогда этот цирк с чемоданами,
где были обещаны телефонные разговоры? А вдруг это агент другой службы,
который прослушивал нашего агента? Тогда, с кем же встречался настоящий
писатель, если он, конечно, настоящий? Ага, возможно, это был со мной
агент, а потом он как бы нечаянно отключил меня, чтобы успеть встре-
титься с настоящим писателем? А что, если тот, с чемоданами, как раз и
был настоящим, нет, не получается. Получается, пожалуй, что и агентов
больше, чем один, и Померещенских тоже. С газетной полосы на меня смот-
рело знакомое и в то же время чужое лицо. Почти гоголевский нос, пуш-
кинские бакенбарды, чеховское пенснэ, дикий взгляд и шевелюра как у
Козьмы пруткова, ну, это скорее всего парик, а может быть и легендарная
шапка, ведь качество фотоснимка явно никуда не годилось. А я же видел
его интимно-лысым, похожим на немца Виланда в описании русского путе-

шественника Карамзина. Галстук-бабочка, или это и был Золотой Мотылек?
Надпись под снимком гласила: Бессменный постовой, останавливающий прек-
расные мгновенья.
Вернулась жена, принеся из редакции новые поваренные книги. Неужели
она настолько не доверяет мне, что не будет больше читать вслух рецепты
изысканной французской кухни, подавая мне при этом — в который раз! —
пшенную кашу? Попробовать поговорить с ней о Померещенском как о вирту-
альной действительности? Я растерянно протянул ей газету с портретом и
промямлил:
— Ничего не понимаю. Я просто убит.
— А ты никогда живым и не был. Нечего мне газеты подсовывать, я им не
верю, как и тебе. Мы сегодня утром всей редакцией наводили справки, —
самодовольно произнесла мой редактор.
— И навели?
— Навели. Некто Померещенский провел все это время тайком от семьи у
художницы Марины Мнишек, это псевдоним конечно, он ее обычно выдавал за
художника, чтобы скрыть с ней отношения. Она якобы рисовала целые сутки
его отражение в самоваре, откуда он пил японский чай с сушками из кера-
мической кружки, якобы тоже являющейся произведением искусства! Мне ос-
талось только подивиться тому, что наш герой вынужден делать что-либо
тайком…

* * *

Я вышел на улицу, бьющую в лицо не то концом прошлого, не то началом
нынешнего века. Еще вспомнилось начало повести Стефана Цвейга о Гельдер-
лине: оНовый, девятнадцатый век не любил свою раннюю юностьп. Можно те-
перь добавить: двадцатый век с отвращением смотрит на свою позднюю ста-
рость. Так я дошел до лотка издателя, приторговывающего сапогами и про-
чей, не всегда новой обувью. Он сразу же радостно сообщил: оА ко мне
вчера заходил сам Померещенский, купил у меня пару поношенных, но еще
крепких башмаков осаламандрап. Он еще спросил: оСаламандра в огне не го-
рит?п Я уверил его, что не горит. Я его спросил: оЗачем ему огнеупорные
башмаки?п — Он ответил, что горит родная Земля под ногами, как у Эмпе-
докла в пекле.
Я, конечно, про себя подивился, хотел еще спросить его, горят ли уже
и рукописи, но задал вполне конкретный вопрос, будут ли делать книгу о
Померещенском.
— Если вы имеете в виду нашу серию оЖизнь замечательных людейп, то я
боюсь, что жизнь прошла!
— Как прошла?
— Ну, как-то так незаметно прошла. Сейчас у нас идет оЖизнь живот-
ныхп. Новая жизнь!
— Вы, конечно, шутите?
— Шучу, конечно. Мы все сейчас шутим. Если сейчас какой-нибудь знаме-
нитый писатель сыграет сам себя в художественном фильме, то его могут и
прочитать. Если он ухитрится сыграть самого себя в оставшейся жизни, как
это может только Померещенский, то у него не все потеряно. Я вас утешу,
у вас тоже еще не все потеряно. Вы же слышали, что Нобелевская премия
выплачивается от количества проданного динамита. Так что не надо думать,
что разрушительная сила не работает на создательную.
— Я так и не думаю, только при чем здесь светлое имя Померещенского?
— А при том, что Померещенскому в очередной раз не присуждена Нобе-
левская премия, и в знак протеста возмущенный Померещенский обещал взор-
вать себя динамитом. Слыхали?
— Да я как-то в последнее время не подключался к слухам.
— Ну вот, а есть слухи, что некоторые коммерческие структуры, снабжа-
ющие динамитом различные противоборствующие стороны, заявили о своей го-
товности стать спонсорами господина Померещенского, то есть всех новых
его книг и всех новых книг о нем. Как только обещанный взрыв будет про-
изведен. Я повторяю: как только взрыв будет произведен! Так что ищите
спонсора, а нам, к сожалению, в обозримом будущем не понадобятся замеча-
тельные люди.

* * *

Не знаю, что бы было со мною, если бы не было этого наваждения с По-
мерещенским. Так уж складывается судьба, что без встречи со значительным
лицом в жизни как бы ничего и не происходит. А именно с тех пор я не
просто помню себя, но помню себя как бы уже в литературе, не важно, дос-
тиг ли я той степени блистательной популярности как мой герой, или нет.
Я решил, будет у меня читатель или не будет, но свое свидетельство о По-
мерещенском я оставлю, даже если утонет оно в прочих лучах его славы. В
поисках оправдания перед моей женой я безрезультатно пытался дозвониться
моему герою, никто не подходил к телефону. Я решил без звонка заявиться
к нему. В знакомый мне дом меня вообще не впустили: всюду в подъездах
находились охранники, которые меня удивили, так как ни о каком Помере-
щенском в жизни ничего не слыхивали, а дом продан коммерческим структу-
рам, и личности в нем вообще не проживают. Через приятелей, близких к
писательским кругам, я узнал, что Померещенский, якобы, получил в пода-
рок замок в Датском королевстве, но отказался от него, так как там все
прогнило, был приглашен на роль короля Лира в голливудском боевике, но
сниматься отказался, так как, во-первых, его дочерей не пригласили на
роль дочерей Лира, а во-вторых, как показывал его опыт, все равно обма-
нут и подсунут в конце концов роль королевского шута. Он отбыл в дли-
тельное путешествие по морям и океанам в связи с легкомысленным предло-
жением господина Скелетова подарить ему какой-нибудь остров, теперь он
будет выбирать остров. Стало более-менее ясно, где его искать. Я сразу
же отбросил Цейлон и Сахалин из-за их маловероятной вулканической дея-
тельности. На Сицилию вряд ли в ближайшее время пустят нашего соплемен-
ника, из страха сицилийской мафии перед русской. К тому же я своими гла-
зами прочитал, что Померещенский, чтобы запутать рок истории, суеверно
меняет географические названия, упоминая вместо Сицилии Санторин. Я ре-
шил начать с острова Крит, откуда будет нетрудно добраться и до Сантори-
на. Ведь искомая величина запутывает следы, меняя не только свои имена,
но и имена островов! Все оказалось проще простого, туристические бюро
были на каждом шагу. Меня еще спросили, нужен ли мне просто тур, или
шоп-тур с продажей меховых шапок грекам. Я сказал, просто тур, надо мной
посмеялись, дружелюбно сообщив, что недавно один такой уже отбыл — в од-
ной единственной меховой шапке. Я даже подпрыгнул от неожиданности,
что-то мне подсказало, что я на правильном пути. Еще меня спросили, хочу
я ехать один или с группой бизнесменов. Один, один, — поспешил сказать
я. Зря, с бизнесменами безопаснее, они сами вооружены и берут с собой

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

воротникп. Пришлось долго опровергать, что Евгений Онегин вовсе не сов-
ременный писатель, а лишний человек из прошлого века. Итак, Наполеон
Домкратович стал маркизом, но все уже порядком устали, добравшись до
имени Померещенского, некстати вспомнили инцидент с Завовулиным, предс-
тавив его так, будто орденоносец был побит, а не исцелен. — Как! Ордено-
носец! — послышались возмущенные голоса. — Подумаешь, орденоносец, все-
го-то орден оЗнак учетап, вступились за Померещенского и намекнули на
его чудеса, но заступникам возразили, что чудес не бывает, тем более, в
прошлый раз уже удостоили титула баронессы ведьму — простите — белую
колдунью Чернопятову… Узнав, что благородство его осталось без должно-
го признания, несмотря на продолжающиеся реформы, Померещенский сказал
об элитариях: — Плевать я на них хотел! — но спохватился, вспомнив о
волшебных свойствах своей слюны, и выразил свою мысль иначе: — Мы пойдем
другим путем! А тем временем распространились слухи о его самоубийстве.

* * *
Надо ли говорить, что здоровье Померещенского волновало не только его
поклонниц, которые засыпали поэта письмами, прочитав его новое стихотво-
рение, где любимая женщина опять его не понимает. И не только политичес-
ких деятелей, которым было важно, чтобы перо поэта было всегда наготове,
чтобы поддержать изверившихся в коммунизм или не доверяющих рынку, чтобы
заклеймить врагов нации, клевещущих на наш строй, или осадить зарвавших-
ся друзей народа, которые воюют с демократами. И простые люди на улице,
завидев поэта в шапке, сочувственно качали головами — уж не болят ли уши
у поэта от глумливого шума черни? А завидев поэта без шапки, жалели — уж
не склероз ли, забыл дома шапку… Сейчас никто уже не припомнит, кто
первый кому позвонил, кто какую версию самоубийства литератора предста-
вил своему собеседнику, но об этом говорили все и долго, тем более теле-
фон в России еще не перешел на оплату по счетчику. Говорили, что снова
был замыслен путч, в столицу двинулись войска, но слава Богу, (тут же
спохватывались — прости, Господи) на подступах еще к району Кунцева были
остановлены и повернули назад: Померещенский со связкой гранат бросился
под головной танк. Гранаты были ему подарены еще вьетконговцами во Вьет-
наме. Вовсе не так, говорили другие, не гранаты, а итальянская мина все-
му причиной, подарена она была афганскими моджахедами вместе с дублен-
кой, в которой он и вышел навстречу танкам. Какая дубленка, — слышались
возражения очевидцев, ведь сейчас лето, и при чем здесь танки! Поэт
взорвался на мине там, где положено поэту — у памятника Пушкину на
Тверском, а совершилось непоправимое в знак протеста против тлетворного
влияния на русскую историю пушкинских слов: опоэзия, прости Господи,
должна быть глуповатап. Эту фразу использовали то критики против поэтов,
то поэты, отбиваясь от критиков, и все ради родной словесности. А при
необъятной любви народа к поэзии это не могло не воздействовать на со-
борный разум, особенно на пути демократического развития. Протестуя про-
тив преемственности в области глуповатости, самоубийца в последний мо-
мент произвел оума холодное наблюдениеп и решительно отдалился от Пушки-
на, пожалев, как-никак, кумира своего, и взорвался уже около оМакдо-
нальдсап в знак протеста против засилия бездуховной американской цивили-
зации. С этим не соглашались многие, знавшие любовь Америки к покойнику,
они уверяли, что трагедия произошла перед немецким культурным центром
им. Гете в знак протеста против слов Мефистофеля в оФаустеп: оя часть
той силы, что вечно хочет зла и вечно творит благоп. Вот и решил наш че-
ловек выступить против этого дьявольского заблуждения мировой литерату-
ры, зло пошутив над самим собой, и предоставив миру задуматься, — а где
же здесь благо? Но и это заявление опровергла радиостанция оНемецкая
волнап, которой Померещенский был известен еще тогда, когда его пригла-
шали на роль Мефистофеля, но он уступил ее именно из любви к Мефистофелю
своему большому другу Брандауэру. Все эти кривотолки отъявленных запад-
ников отмели востоковеды. По их взглядам, она миру и смерть краснап —
подобный буржуазный эксгибиционизм чужд такому глубокому и тонкому уму,
каковым был покойник. Следуя своему внутреннему такту, тот удалился в
Страну Восходящего Солнца, где после долгой и продолжительной чайной це-
ремонии в обществе гейш вышел тихонько в каменный сад и сделал себе ха-
ракири мечом, подаренным ему Тосиро Мифуне, чтобы Померещенский не
расстраивался из-за невозможности принять участие в съемках фильма оСемь
самураевп. Никакого протеста при этом не выражалось, просто поэт на пос-
леднем издыхании нараспев читал эротические танки Рубоко Шо, пока не
умер. Как можно так поверхностно судить об уходе из жизни такого челове-
ка, — возмутилась другая ветвь востоковедов, давно мечтавшая наладить
мост между северным и южным буддизмом. Они получили секретные сигналы от
белого братства с Гималаев, которое умственным взором видело, как Поме-
рещенский миновал Алтай, посетив гору Белуху, преодолел Гиндукуш и дви-
жется дальше в направлении, указанном свыше. Перед уходом из мира види-
мого он должен встретиться с Великими Махатмами, которым он донесет из
глубин своего сердца свою тайную доктрину. Если Будда в Дхаммападе учил,
как должен поступать мудрец в деревне, то Померещенский продиктует нако-
нец Махатмам канон, как должен поступать мудрец в городе. Да-да, в сов-
ременном городе, а потом он навеки застынет в позе лотоса на одной из
снежных вершин мира. Какой снег? Какие вершины? Едва ли не со смехом
встретили подобную дезинформацию политические соратники Померещенского.
Именно в последнее время знаменитый борец за мир и культуру был особенно
политически активен, потому он не мог уйти ни на поиски Шамбалы, ни за
философским камнем, и, если он и свернул на Гималаи, то только чтобы от-
дохнуть в пути и, возможно, покататься на горных лыжах, на самом же деле
он идет голый по пояс, правда, не снимая шапки, через знойные джунгли по
направлению к Индийскому океану. Этот факт подтвердили из близких к аме-
риканскому президенту источников, так как астронавты на шаттле видели
покойника из космоса, он действительно шел босиком к Индийскому океану,
а на палке, перекинутой через плечо, нес свои стоптанные армейские сапо-
ги. Итак, он рисковал жизнью, являясь первым русским солдатом, ведущим
тайную войну за тропическую форму одежды. Другая политическая партия в
Новой чудовищной газете выразила протест против этого заявления, назвав
его американской провокацией. Действительно, Померещенский как писа-
тель-фантаст любил пересекать Индийский океан, но только для встреч со
своим другом Артуром Кларком, и если он когда-нибудь собирался стать
солдатом, то только на звездной войне. Что же касается озвездп, то наши
космонавты со своей орбиты четко видели, как Померещенский нес на палке

через плечо вовсе не армейские сапоги, а изящные медные сандалии, кото-
рые не могли рассмотреть с шаттла американцы, из-за отставания их опти-
ческой техники от нашей.
— Мерзавцы, закупленные черностенцами, только и всего! — сказал сам
Померещенский обо всех авторах этих слухов, и снова добавил: — Мы пойдем
другим путем!
Правдивей всего этот эпизод описан в мемуарах Давида Скелетова, кото-
рый был в приятельских отношениях со многими великими современниками,
сам сочинял и издавал книги, а писать начал давно, еще в местах заключе-
ния, куда в свое время попал за пропаганду анархизма среди рабочих мос-
ковской фабрики одеял, хотя вездесущие злодеи нашептывали, что за мошен-
ничество. Но лучшего свидетельства, чем записки Скелетова оЛики и харип,
на нужный период мы не имеем, потому и раскроем эту редкую книгу на
шестьсот шестьдесят шестой странице.

* * *
…Мы встретились с Померещенским в ночном клубе, каком, я умолчу, он просил не упоминать. Его дело. И мне он был нужен по делу. Я заказал столик в ресторане, что мы кушали, это уж я не буду называть, а платил я.
И вдруг Помер (я его так всегда называл для краткости, любя) мне говорит:
— А вообще-то я собирался покончить с собой. Ты помешал. Нашел время,
когда развлекаться! В другой раз не мог, что ли, а, Скелет (так он меня,
любя, называл, подлец)?
— Это как это? Скелет чего-то не понял. Объясни, Скелет на приеме!
— Как? Из пистолета, подаренного мне Хемингуэем на Кубе. Я тогда с
двустволкой по странам ездил. Мне наши сказали в Москве, возьми с собой
двустволку, мало ли что, а мы тебе дадим документ, что ты на сафари ко-
мандирован. Спать будешь, с собой клади. Вот и пристал Хемингуэй, подари
да подари, все равно у тебя ее при въезде отнимут, это только от вас с
ружьем уехать можно, а к вам с ружьем нельзя. Потом ты все равно носить
его не умеешь, как за плечо забрасываешь, так стволами шапку сшибаешь.
Отдай! А я тебе взамен пистолет, с ним и самолеты угонять удобнее…
— Зачем тебе самолеты угонять, ты же государственный человек, — я его
конечно перебил и одновременно уколол, ведь раньше он больше любил свою
государственность.
— А я и ответил ему, что как государственный человек самолеты угонять
не собираюсь, тем более, меня сразу в любом самолете узнают, сначала
стюардессы, а потом пассажиры. Некоторые пассажиры очень волновались, уж
не в горячую точку планеты мы летим, если я на борту.
— А что ж Хемингуэй, — вернул я его к оружейной теме, а тем временем
на сцене был обещан стриптиз, и я вспомнил, как Померещенский, вернув-
шись из какой-то горячей точки планеты, рассказывал в Политехническом
музее о стриптизе, с которым столкнулся впервые. Был он еще тогда, ка-
жется, комсомольцем, и с негодованием описывал, как затравленная девушка
выскочила на помост и стала разоблачаться под Камаринского мужика, хотя
это могла быть любая другая народная мелодия. — Она сбрасывает блузочку!
— размахивал тогда руками Помер, едва не задев кого-то в президиуме, не
то Горького, не то Михалкова, — потом она скидывает юбчонку! — в прези-
диуме кто-то пригнулся, — она срывает с себя лифчик! — в президиуме
привстали, — наконец, она стягивает с себя трусики, — тут Помер воздел
руки к небу, — и вам, настоящему человеку, вдруг становится до смерти
противно!!!
— Уговорил меня-таки Хемингуэй на свою голову, — пробормотал Помере-
щенский, вскакивая, чтобы разглядеть раздевающуюся девицу, но, так как
наш стол был достаточно близко, снова сел, не отводя глаз от сцены и в
то же время не выпуская ножа и вилки, которыми он дирижировал действом,
но и не забывал их прямого назначения: — На свою голову, говорю. Ведь
Хемингуэй потом из моего ружья и застрелился. А кто знает об этом, кроме
меня? И подумай я нынче, застрелюсь из пистолета, и кто тогда будет
знать, что пистолет мне Хем подарил? Это меня и остановило, — он захло-
пал в ладоши, так как стриптиз совершился, и снова встал, чтобы его было
видно.
— А ты бы повесился с этим пистолетом в руке, — посоветовал я, дабы
он поскорее сел, — вот была бы задачка для расследования. Он замахнулся
на меня вилкой, но смирился и сел на место. Ведущий на сцене объявил,
что сейчас для многоуважаемой и состоятельной публики будет сюрприз, пе-
ред вами выступит лауреат регионального конкурса красоты охранников. Ла-
уреат вышел на сцену на руках, повертел внизу породистой головой, и
встал на ноги под одобрительные возгласы допущенных в это общество знат-
ных дам. Он ловко выскочил из казацких шаровар, быстро сбросил гимнас-
терку и долго стягивал тельняшку, словно запутавшись в ее полосах. При-
несли стул, и богатырь мигом обломал ему ножки, внесли стол, со столом
то же самое. Внесли еще стол, его он ломать не стал, так как на нем был
графин и стаканы, графину он отсек горло ребром ладони, а содержимое
быстро разлил по стаканчикам, дав публике понюхать: водка. Выпил водку,
закусил стаканчиком, так четыре раза, стаканчики были невелики, он их не
разжевывал, а так проглатывал. Но и разжевать их он мог спокойно, так
как принесли еще стул и лауреат, заложив руки за спину (руки связаны! —
прокричал ведущий), отгрыз одну ножку за другой. Лауреат был действи-
тельно красив, как Шварценеггер, но челюсть была чуть тяжелее, и уши го-
раздо больше.
— О чем задумался, — спросил я притихшего приятеля моего.
— Да вот, интересная закономерность в облике наших правителей. Смотрю
я на этого верзилу и удивляюсь, как в нем сочетается подвижность со сте-
пенностью. Совершенный человек! А вот наши вожди: Ленин. Подвижен, ре-
зок, суетлив, жаждет незамедлительных перемен. Потому и не продержался
долго. Сталин. Степенный, себе на уме, немногословен, все делает как бы
исподволь. Вот и продержался в неустойчивом равновесии максимальный
срок. Хрущев. Снова — подвижен, резок, болтлив, фантастичен, абсурден.
Хотел преобразований, слетел быстро. Ну, эпизодические фигуры не в счет.
Брежнев. Степенный, многозначительный, косноязычный, тоже себе на уме,
но более для себя. На восемнадцать лет хватило, хотя и с моторчиком. За-
тем — Горбачев. Энергичный, трезвый, тоже суетливый, скорее пустослов,
чем ритор. Пребывание его у власти сравнительно метеоритно, а сколько
разворотил! И вот теперь — Ельцин, сам у себя за кулисами, слова из него
не выжмешь, степенности хоть отбавляй. Музы молчат, поговаривают пушки.
Никак, это надолго… Атлет тем временем много чего сокрушил, находясь в
связанном состоянии, крушил лбом, реже затылком. Ведущий объяснял, так
приходится вести себя, попав в логово враждебной структуры. Дюжие ассис-
тенты, исполняющие роль истязателей, подвешивают лауреата за волосы к
люстре. После их ухода он висит, покачиваясь, несколько минут, потом на-
чинает шевелить своими большими ушами, уши медленно сползают вместе с
волосами с его головы, скальп остается на люстре, а гигант легко призем-
ляется на сцену.
— Еще один очевидный момент, — продолжал обобщать Померещенский. Ле-

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Башмак Эмпедокла

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Вячеслав Куприянов: Башмак Эмпедокла

охрану. Но я настоял на своем одиночестве. Еще со школьных послевоенных
времен у меня завалялся кусок динамита. Мне никогда бы не пришло в голо-
ву, что он мне может пригодиться. А что если его взорвать на месте чер-
ного вулкана перед самим островом Санторин? И оставить рядом меховую
шапку, взывающую к Нобелевской премии для великого путешественника? Неу-
жели я ничем не смогу ему отплатить за великодушное гостеприимство? Хо-
рошая идея. В его духе. На Крите я всюду чувствовал его следы, хотя не
было ясности, передо мной, или позади. А когда я попал на борт красавца
оАполлонап, я почувствовал, что запахло музами. Я попытался заговорить с
очаровательными стюардессами, но они оказались голландками, говорящими
еще и по-гречески, они никак не могли понять меня, лишь когда я назвал
имя Померещенского, они догадались, что я русский. О том, что на острове
можно сесть на осла, я узнал по картинкам на туристических проспектах.
Где-то на дне лежала Атлантида. Эта местность так и напрашивалась на
взрыв или на очередное извержение. А у меня в голове стучало прозвучав-
шее в моем отечестве заявление: нам больше не понадобятся замечательные
люди! Зачем тогда люди вообще?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20