Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Василий Кожевников
Лирика

«Libri legendi»
(что в вольном переводе
Стругацких означает «книги,
которые не могут не быть
прочитаны, жаждут прочтения»)

Михаил Леонидович Анчаров как мой любимый автор,
или
Одно не очень предвзятое мнение с прологом и эпилогом,
а приложение отдельно

Пролог

…Давайте попробуем
Думать сами,
Давайте вступим
В двадцатый век.

Слушай, двадцатый,
Мне некуда деться,
Ты поешь
У меня в крови.
И я принимаю
Твое наследство
По праву моей
Безнадежной любви!

Дай мне в дорогу,
Что с возу упало —
Вой электрички,
Огонь во мгле.
Стихотворцев много,
Поэтов мало.
А так все отлично
На нашей земле.

Прости мне, век
Танцевальные ритмы.
Что сердцу любо,
За то держись.
Поэты — слуги
Одной молитвы.
Мы традиционны,
Как мода жить.

Это «Песня про радость», автор которой — Анчаров. Точнее —
это первоначальные строфы песни, которая частично вошла в
повесть «Этот синий апрель…», автор которой — Анчаров.
Которую я прочел когда-то, и которую совсем недавно мне
удалось перечесть (к слову сказать, не без помощи членов
клуба),

Я всю жизнь был книгочеем, во всяком случае, сколько себя
помню. Я есть книгочей сейчас, и очень. Я буду, намерен быть
книгочеем и далее — до… в общем, надеюсь быть им довольно
долго. Но это неважно… (Хотя, если поразмыслить, все, что
происходит когда-нибудь, происходит для чего-то…)

Очень коротко хочу рассказать, как это начиналось. А
начиналось оно, книгочейство, добрых три десятка лет назад,
если не еще раньше. И первое, что сохранила моя память, было
бессмертное стихотворение для младшего дошкольного возраста:

— Где обедал, воробей?
— В зоопарке у зверей…

И еще:

— Отчего бежит вода
с этого младенца?
— Я недавно из пруда,
дайте полотенце!

И еще, и так далее, в общем:

— Эй, не стойте слишком близко!
Я тигренок, а не киска.

Замечательная была книжка! Правда, память почему-то сохранила
в основном картинки, а автора я затрудняюсь назвать даже
сейчас, хотя кажется, что Михалков. Но это мелочи.

Неизгладимый след (это уже несколько позднее) оставила в моем
сознании книга «Абхазские сказки», объемная, мудрая,
перечитанная не раз и не два. Параллельно с этой вспоминается
еще одна книжка — «Урфин Джюс и его деревянные солдаты» — с

иллюстрациями художника Владимирского.

Чуть позднее этого были «Туманность Андромеды» и «Баркентина
с именем звезды», прочитанная в «Уральском следопыте». Надо
ли говорить, что и эти вещи не однажды перечитывались.

И еще был Анчаров. Небольшого формата томик с легким, в одну
ниточку, женским профилем на черной обложке. «Теория
невероятности» — так называлась книга. И оказалась она не
просто интересной, а еще и необычной. Причем с первых строк
до самого конца: _»Этой весной у меня наступила пора любви. Я
совсем юный. Мне сорок лет.» — «До свидания, друг. До встречи
на холсте. Ведь творчество — это всегда воспоминание о
будущем»._

Мне страшно понравилось. Потому что я был уже почти
старшеклассником и начинал догадываться: если книга берет за душу,
значит — хорошая книга. Нет — нет. А чем сильнее берет — тем она
лучше. Эта — брала. Конечно, я не мог не перечесть ее. И
перечитывал… едва ли не каждый год.

Однако понять, что такое Анчаров, суждено мне было только лет
через десять, когда появилась неожиданная возможность
посещать читальный зал «герценки» — очень солидной областной
библиотеки в г.Кирове, где я прочел все произведения Михаила
Леонидовича, какие только отыскались — сначала в картотеке,
потом в наличии. Разумеется, не без радости и восхищения.

С тех пор интерес к его творчеству уже не ослабевал. Скорее —
наоборот. Сейчас, думаю, он гораздо сильнее, чем был тогда. И
глубже. А ослабеть ему не дано. Впрочем, мое отношение к
этому автору сегодня уже значительно больше, чем просто
интерес… Но об этом несколько позже — где-нибудь в эпилоге.
А пока — несколько слов о жизни и творчестве, из жизни и
творчества, из различных источников, и даже, если можно так
выразиться, из собственной головы.

Пустыри на рассвете.
Пустыри, пустыри…
Снова ласковый ветер,
Как школьник.
Ты послушай, весна,
Этот медленный ритм.
Уходить — это вовсе
Не больно.

Это только смешно —
Уходить на заре
Когда пляшет судьба
На асфальте,
И зелень свиданий,
И на каждом дворе
Весна разминает
Пальцы.

И поднимет весна
Марсианскую лапу.
Крик ночных тормозов —
Это крик лебедей.
Это синий апрель
Потихоньку заплакал
Наблюдая апрельские
Шутки людей.

Наш рассвет был попозже,
Чем звон бубенцов,
И пораньше,
Чем пламя ракеты.
Мы не племя детей
И не племя отцов,
Мы — цветы
Середины столетья.

Мы цвели на растоптанных
Площадях,
Пили ржавую воду из кранов.
Что имели, дарили,
Себя не щадя.
Мы не поздно пришли и не рано.

Мешок за плечами,
Сигаретный дымок
И гитары
Особой настройки.
Мы почти не встречали
Целых домов —
Мы руины встречали
И стройки.

Нас ласкала в пути
Ледяная земля,
Но мы,
Забывая про годы,
Проползали на брюхе
По минным полям,
Для весны прорубая
Проходы…

Мы ломали бетон
И кричали стихи,
И скрывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Боль от ушибов.
Мы прощали со стоном
Чужие грехи,
А себе не прощали
Ошибок!

Дожидались рассвета
У милых дверей
И лепили богов
Из гипса.
Мы саперы столетья!
Слышишь взрыв на заре?
Это кто-то из наших
Ошибся…

Это залпы черемух
И залпы мортир.
Это лупит апрель
По кюветам.
Это зов богородиц,
Это бремя квартир,
Это ветер листает газету.

Небо в землю упало.
Большая вода
Отмывает пятна
Несчастья.
На развалинах старых
Цветут города —
Непорочные,
Словно зачатье…

Эта «Большая апрельская баллада» пусть будет чем-то вроде
эпиграфа.

Михаил Леонидович Анчаров… Его уже нет среди живых. 11 июля
1990 года — почти середина лета — безжалостная старуха,
которую чаще зовут Смертью, посетила Поэта. Она пришла не в
гости…

Урна с прахом захоронена в колумбарии Нового Донского
кладбища в Москве.

Он ушел из жизни с достоинством и скромно. Без заслуженных
почестей. Впрочем, как и жил — без должного, на мой взгляд,
внимания и признания тех, для кого он, собственно, и творил.
Всю жизнь. Пробуя себя в песнях и стихах, живописи и графике,
драматургии и прозе. Вероятно, как это принято в российской
практике, все впереди…

А возможно, он сам так хотел. _»Я пел, закрыв глаза, потому
что избегал популярности: она — западня. Начинаешь работать
на публику, боясь, однажды заглянув ей в глаза, прочесть
разочарование. Я вглядывался в единственное зеркало на свете,
которое заслуживает этого, — зеркало работы»._

И все-таки лично мне сие кажется несправедливым: едва ли не
все знают о том же Высоцком (и, бесспорно, заслужившем свою
славу, и также любимом мною, и, по-какому-то стечению
обстоятельств оставившем этот мир тоже почти в середине лета,
любимого моего времени года), наверное, все знают, но очень
немногие, почти никто — об Анчарове. А ведь никто иной, как
Владимир Семенович, шутил когда-то: «Я вышел из МАЗа». Это
песня о водителе «МАЗа», которую — было и такое — исполнял
когда-то Высоцкий. А перед исполнением говорил, что автор ее
— Михаил Анчаров, Михаил Анчаров, на песнях которого он
учился. А потом исполнял Высоцкий еще одну анчаровскую —
«Балладу о парашютах».

Парашюты рванулись
И приняли вес.
Земля колыхнулась едва.
А внизу — дивизии
«Эдельвейс»
И «Мертвая голова».

Автоматы выли,
Как суки в мороз;
Пистолеты били в упор.
И мертвое солнце
На стропах берез
Мешало вести разговор.

И сказал Господь:
— Эй, ключари,
Отворите ворота в Сад!
Даю команду
От зари до зари
В рай пропускать десант.

И сказал Господь:
— Это ж Гошка летит,
Благушинский атаман.
Череп пробит,
Парашют пробит,
В крови его автомат.

Он врагам отомстил
И лег у реки,
Уронив на камни висок.
И звезды гасли,
Как угольки,
И падали на песок.

Он грешниц любил,
А они — его,
И грешником был он сам.
Но где ж ты святого
Найдешь одного,
Чтобы пошел в десант?

Так отдай же, Георгий,
Знамя свое,
Серебряные стремена.
Пока этот парень
Держит копье,
На свете стоит тишина.

И скачет лошадка,
И стремя звенит,
И счет потерялся дням.
И мирное солнце
Топочет в зенит
Подковою по камням.

_»Я не знаю,_ — сказал автор этой песни, — _кто имеет право
считаться его учителем. Для меня Владимир Высоцкий —
самородок. И этим все сказано…»_

То же самое мог бы сказать Владимир Семенович — о нем. И,
разумеется, не только… Мог бы и я. Но мне не хочется — то
же, а главное — мне хочется больше… Пусть даже и не своими
словами.

Анчаров родился и вырос на Благуше, которая тогда была
окраиной Москвы. Год его рождения — 1923-й. Год рождения тех,
кто первыми взяли в руки оружие, когда пришла война… Война
здорово повлияла на его творчество.

Но до войны еще были и детская изостудия, и музыкальная
школа, разумеется, параллельно со средней, и были первые
песни. Самую первую Миша Анчаров написал в 12 лет на стихи
Александра Грина. С ней связано одно из самых больших
потрясений детства. Потому что было знакомство со вдовой
писателя, Ниной Николаевной Грин, запомнившееся на всю жизнь.

_»Я спел ей песню, и она заплакала. И я понял, что она-то и
есть настоящая героиня Грина, потому что была его родною
душой. Когда она ушла, я навсегда понял, _BOLDчто_ нужно для
обновления души.

Восхищение. От любви до ненависти один шаг. Но только
художник знает, что от ненависти до любви столько же»._

А вот отрывок — о том же — из другого интервью:_»Я спел
песню. Она заплакала. Это было для меня как орден. Можно
сказать — хоть дальняя, но посылочка от Грина. От Грина я
тогда балдел совершенно»._ А песня такая:

Не шуми, океан, не пугай —
Нас земля испугала давно.
В теплый край, в южный край
Приплывем мы все равно.

Припев: С детства шхуна и клипер,
И стройный фрегат
На волне колыхали меня.
Я родня океану:
Он старший мой брат,
И игрушки мои — русленя!

Южный крест нам сияет вдали.
С первым ветром проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас!

Припев.

Ты, земля, стала твердью пустой.
Рана в сердце… Седею… Прости!
Это твой след такой.
Ну — прощай и пусти!

Припев.

Спустя несколько лет, как-то незаметно для себя, Михаил
Анчаров начал писать песни уже на свои стихи. Это было в
начале войны, когда он учился в ВИИЯКА — Военном институте
иностранных языков Красной Армии, по окончании которого был
направлен в качестве переводчика китайского (!) языка на
Дальневосточный фронт, участвовал в военных действиях в
Манчжурии.

Буфер бьется
Пятаком зеленым.
Дрожью тянут

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Дальние пути.
Завывают
В поле эшелоны
Мимоходом
Сердце прихватив.

Паровоз
Листает километры.
Соль в глазах
Несытою тоской.
Вянет год,
И выпивохи-ветры
Осень носят
В парках за Москвой.

Это из песни «Прощание с Москвой». Стихи автора.
_»…менестрельская песня. Я занялся ею еще до войны.
Нынешние эксперты и знатоки утверждают, что я был первым
бардом в стране. Наверное, так оно и было…»_

После демобилизации Анчаров поступает в МГХИ им.Сурикова,
Московский государственный художественный институт, на
отделение живописи. _»И живопись стала для меня целой эпохой
жизни… В картинках для меня было главное передать
впечатление. Неважно как, хоть нос макни в краски и рисуй
носом, но лишь бы картина передавала живое чувство и заражала
зрителя этим чувством. Словом, я писал далеко не в
академической манере, а в манере, которая называется
импрессионизм. А с импрессионизмом тогда боролись…

В общем, мне доставалось по шапке… хотя и не всегда.
Картины мои все-таки выставляли и иногда хвалили»._

И все-таки эпоха живописи завершилась с окончанием
Суриковского — в 1954 году. Конечно, Михаил Анчаров не раз
еще возвращался к изобразительному искусству: и как таковому,
то есть практически, и как к теме, которую он затрагивал во
многих своих произведениях. Эпоха, какая бы она ни была,
обычно оставляет след — заметный, памятный. Глубокий.
_»Законченным живописцем я не стал… Почему? Скажу
откровенно: в один момент я понял, что вполне овладел
ремеслом художника, и могу написать картинку в любом стиле,
но только не в своем. А когда такое случается, искусство
уходит и остается один только голый и самодостаточный, как
задница, профессионализм…»

Он, творец по натуре, быть ремесленником не мог, не хотел.
Значит — нужно было искать себя в чем-то заново. Разумеется,
потихоньку продолжалась работа над песнями. А потом…
Приятель предложил ему написать сценарий, и это стало началом
новой… если не эпохи, то полосы творчества. Хотя первый
период оказался периодом провальных сценариев. Но их
сочинитель был упорным в достижении своей цели…

Пусть созданные и в соавторстве, но появляются наконец:
первый, литературный, опубликованный в журнале «Искусство
кино» (N 6/1956), — «Баллада о счастливой любви; а после
учебы на курсах киносценаристов — сценарии кинофильма «Мой
младший брат» (1962) и телефильма «Апассионата» (1963). Это
было уже что-то.

Но еще раньше было начало «второй полосы» песенного
творчества и первые публичные выступления со своими песнями.

«Песня об органисте,
который в концерте
Аллы Соленковой *
(* Алла Соленкова — камерная певица, которая успешно
выступала в 50-60-е годы)
заполнял паузы, пока певица
отдыхала»

Рост у меня
Не больше валенка:
Все глядят на меня
Вниз.
И органист я
Тоже маленький.
Но все-таки я
Органист!

Я шел к органу,
Скрипя половицей,
Свой маленький рост
Кляня.
Все пришли
Слушать певицу,
И никто не хотел
Меня.

Я подумал: мы в пахаре
Чтим целину,
В войне —
Страх врагам.

Дипломат свою
Представляет страну,
Я представляю
Орган!

Я пришел и сел,
И без тени страха,
Как молния, ясен
И быстр,
Я нацелился в зал
Токкатою Баха
И нажал
Басовый регистр.

О, только музыкой —
Не словами —
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые, как смерть…

И будто древних богов
Ропот,
И будто дальний
Набат,
И будто все
Великаны Европы
Шевельнулись
В своих гробах.

И звуки начали
Души нежить.
И зов любви
Нарастал.
И небыть, нечисть,
Ненависть, нежить,
Бежали,
Как от креста.

Бах сочинил —
Я растревожил
Свинцовых труб
Ураган.
То, что я нажил, —
Гений прожил.
Но нас уравнял
Орган!

Я видел:
Галерка бежала к сцене,
Где я
В токкатном бреду.
И видел я:
Иностранный священник
Плакал
В первом ряду.

О, как боялся я
Не свалиться,
Огромный свой рост
Кляня.
О, как хотелось мне
С ними слиться!
С теми, кто, вздев
Потрясенные лица,
Снизу вверх
Глядел на меня!

1964-й год. В журнале «Смена» печатается первый рассказ
Анчарова — «Барабан на лунной дороге». Потом второй —
«Венский вальс» — там же. Серьезная проза, которая все равно
поэзия. И это уже — на всю оставшуюся жизнь.

_»Проза у меня образовалась из песен и картин. Как это может
быть — я не знаю. Но это так».

«…Как писатель я многим обязан менестрельской песне. Она
научила меня работать над словом. А слово в ней должно быть
жестким, ясным и осмысленным; оно должно доходить до души,
иначе песня не состоится. Ведь менестрельская песня это не
музыкальное явление — это музыка со _BOLDсловом_ Слово здесь
главенствует».

«Проза, по моему глубочайшему убеждению, настоящая проза —
это тот же стих, только с более трудно уловимым ритмом. А то
думают: проза — это когда один человек знает интересную
историю и пересказывает ее грамотно другому. Проза рождается
так же, как и стих. И там и там — образ… А образ — это
живая вещь, он приходит сам»._

Я сижу, боюсь пошевелиться…
На мою несмятую кровать
Вдохновенья радужная птица
Опустилась крошки поклевать…

Это из песни — того же, 1964-го года. Крошки… Хм, как
говорится. Крошки не крошки, а на следующий год вышли в свет
две повести и роман, и это было только начало…

В 1966-м году отдельным изданием выйдет первая книга

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14