Рубрики: ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

мир высоких чувств и любовных грез

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Василий Кожевников
Лирика

«Libri legendi»
(что в вольном переводе
Стругацких означает «книги,
которые не могут не быть
прочитаны, жаждут прочтения»)

Михаил Леонидович Анчаров как мой любимый автор,
или
Одно не очень предвзятое мнение с прологом и эпилогом,
а приложение отдельно

Пролог

…Давайте попробуем
Думать сами,
Давайте вступим
В двадцатый век.

Слушай, двадцатый,
Мне некуда деться,
Ты поешь
У меня в крови.
И я принимаю
Твое наследство
По праву моей
Безнадежной любви!

Дай мне в дорогу,
Что с возу упало —
Вой электрички,
Огонь во мгле.
Стихотворцев много,
Поэтов мало.
А так все отлично
На нашей земле.

Прости мне, век
Танцевальные ритмы.
Что сердцу любо,
За то держись.
Поэты — слуги
Одной молитвы.
Мы традиционны,
Как мода жить.

Это «Песня про радость», автор которой — Анчаров. Точнее —
это первоначальные строфы песни, которая частично вошла в
повесть «Этот синий апрель…», автор которой — Анчаров.
Которую я прочел когда-то, и которую совсем недавно мне
удалось перечесть (к слову сказать, не без помощи членов
клуба),

Я всю жизнь был книгочеем, во всяком случае, сколько себя
помню. Я есть книгочей сейчас, и очень. Я буду, намерен быть
книгочеем и далее — до… в общем, надеюсь быть им довольно
долго. Но это неважно… (Хотя, если поразмыслить, все, что
происходит когда-нибудь, происходит для чего-то…)

Очень коротко хочу рассказать, как это начиналось. А
начиналось оно, книгочейство, добрых три десятка лет назад,
если не еще раньше. И первое, что сохранила моя память, было
бессмертное стихотворение для младшего дошкольного возраста:

— Где обедал, воробей?
— В зоопарке у зверей…

И еще:

— Отчего бежит вода
с этого младенца?
— Я недавно из пруда,
дайте полотенце!

И еще, и так далее, в общем:

— Эй, не стойте слишком близко!
Я тигренок, а не киска.

Замечательная была книжка! Правда, память почему-то сохранила
в основном картинки, а автора я затрудняюсь назвать даже
сейчас, хотя кажется, что Михалков. Но это мелочи.

Неизгладимый след (это уже несколько позднее) оставила в моем
сознании книга «Абхазские сказки», объемная, мудрая,
перечитанная не раз и не два. Параллельно с этой вспоминается
еще одна книжка — «Урфин Джюс и его деревянные солдаты» — с

иллюстрациями художника Владимирского.

Чуть позднее этого были «Туманность Андромеды» и «Баркентина
с именем звезды», прочитанная в «Уральском следопыте». Надо
ли говорить, что и эти вещи не однажды перечитывались.

И еще был Анчаров. Небольшого формата томик с легким, в одну
ниточку, женским профилем на черной обложке. «Теория
невероятности» — так называлась книга. И оказалась она не
просто интересной, а еще и необычной. Причем с первых строк
до самого конца: _»Этой весной у меня наступила пора любви. Я
совсем юный. Мне сорок лет.» — «До свидания, друг. До встречи
на холсте. Ведь творчество — это всегда воспоминание о
будущем»._

Мне страшно понравилось. Потому что я был уже почти
старшеклассником и начинал догадываться: если книга берет за душу,
значит — хорошая книга. Нет — нет. А чем сильнее берет — тем она
лучше. Эта — брала. Конечно, я не мог не перечесть ее. И
перечитывал… едва ли не каждый год.

Однако понять, что такое Анчаров, суждено мне было только лет
через десять, когда появилась неожиданная возможность
посещать читальный зал «герценки» — очень солидной областной
библиотеки в г.Кирове, где я прочел все произведения Михаила
Леонидовича, какие только отыскались — сначала в картотеке,
потом в наличии. Разумеется, не без радости и восхищения.

С тех пор интерес к его творчеству уже не ослабевал. Скорее —
наоборот. Сейчас, думаю, он гораздо сильнее, чем был тогда. И
глубже. А ослабеть ему не дано. Впрочем, мое отношение к
этому автору сегодня уже значительно больше, чем просто
интерес… Но об этом несколько позже — где-нибудь в эпилоге.
А пока — несколько слов о жизни и творчестве, из жизни и
творчества, из различных источников, и даже, если можно так
выразиться, из собственной головы.

Пустыри на рассвете.
Пустыри, пустыри…
Снова ласковый ветер,
Как школьник.
Ты послушай, весна,
Этот медленный ритм.
Уходить — это вовсе
Не больно.

Это только смешно —
Уходить на заре
Когда пляшет судьба
На асфальте,
И зелень свиданий,
И на каждом дворе
Весна разминает
Пальцы.

И поднимет весна
Марсианскую лапу.
Крик ночных тормозов —
Это крик лебедей.
Это синий апрель
Потихоньку заплакал
Наблюдая апрельские
Шутки людей.

Наш рассвет был попозже,
Чем звон бубенцов,
И пораньше,
Чем пламя ракеты.
Мы не племя детей
И не племя отцов,
Мы — цветы
Середины столетья.

Мы цвели на растоптанных
Площадях,
Пили ржавую воду из кранов.
Что имели, дарили,
Себя не щадя.
Мы не поздно пришли и не рано.

Мешок за плечами,
Сигаретный дымок
И гитары
Особой настройки.
Мы почти не встречали
Целых домов —
Мы руины встречали
И стройки.

Нас ласкала в пути
Ледяная земля,
Но мы,
Забывая про годы,
Проползали на брюхе
По минным полям,
Для весны прорубая
Проходы…

Мы ломали бетон
И кричали стихи,
И скрывали

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

(Хоть песенка ее не спета —
Она найдет еще места,
Где Тень почетна и густа…)

Но — ну ее! Ко всем шутам!
Исчезла и — как не бывала.
О Тени думать на черта:
Другое слово на уста,
Прогнав ее, сейчас попало.
Мечта — она не Темнота.
И любит Свет, и неспроста:
Ведь Разум с нею рядом встал
(Свет Знаний не на дне бокала).
Воображенье рядом встало, —
И «хомо» «сапиенсом» стал.
Без Фантазерства жизнь пуста;
Когда б и Выдумка пропала,
И Сказка ухо не ласкала,
Тогда бы Скука нас достала,
Тогда б Тоска — под цвет листа —
Нас одолела б, обуяла,
Жизнь быть желанной перестала б…
Я объявляю бал, раз так,
И грезы — королевы бала.

Двенадцать лет… Здесь грез начало.
Мечтам под «коркой» тесно стало
(Среди извилин места мало),
Наружу просятся с мольбой,
И не по штуке, а гурьбой.
Мечта Мечты — вперед и ввысь:
И — рвется, и зовет с собой —
Туда, где встретиться с Судьбой
Она тебе предначертала…
Или — держи, или — держись,
Или Судьбу рифмуй с Борьбой
(Как говорят: «И вечный бой…»),
Или зевни и спать ложись…
Да, выбирать пора настала.
Нет, спать — какая это жизнь?!
И ты вот-вот взлетишь, кажись, —
Как дельтаплан твой парус алый.

Но, кажется, хотя б частично,
Пора — и вообще, и здесь —
Терминолигию учесть…
(Как представляется мне лично).
И видится вполне логичным
Все то, что ниже ты прочтешь,
Вникай, меж строк вонзая глазки,
Ищи (и лучше без подсказки):
Раз я нашел — и ты найдешь.
Что — Грезы? Это, в общем, сказки.
Мечты — когда сгущаешь краски
И на реальность их кладешь;
Рисуешь путь — затем идешь.

То есть, Мечта — осуществима,
А Грезы — скажем мягко — нет;
Они всегда проходят мимо,
Но остается, путь незримый,
В душе — ни подлинный, ни мнимый,
Неслышимый, неощутимый,
Невидимый, неуловимый,
Но все-таки реальный след.

Путь Грезы — жизнь моя вторая,
Пусть бьют они не в глаз, а в бровь, —
Живу!.. О призрачном мечтая,
В мирах фантазий обитая.
И все же грежу неспроста я:
Коль розовый туман глотаю —
Они реальность обретают.
Мечтать — работа непростая:
Мечту на каплю обескровь —
И станет постная, пустая…
А я — перед началом вновь.

Отринув муть, как говорится.
И вновь — как книгу я листаю,
Которой предстоит родиться.
(Как скорлупе яйца разбиться,
И птенчику на свет явиться…
Восславим же рожденья боль!)
Но снова, с первой же страницы,
Две удивительные птицы
Жизнь непременно обретают —
В мечтах. То — Лето и Любовь.
Они — не часть бескровной стаи,
А если даже улетают —
На время, чтоб желанней стать,
И — возвращаются опять.

Словами трудно описать
Все, что создаст воображенье,
Но отдавал я предпочтенье,
Да и сейчас готов отдать,

Лишь двум вещам из всех возможных —
Простых, великих и ничтожных.
(А впрочем, если бы _все_ их знать,
Возможно, были б измененья).

Пока же — две. Одна — проста:
Любого школьника мечта,
Поскольку шесть десятков дней
Он в школу — ни ногою может
(Иль девять — тот, что помоложе).
И дни и ночи напролет
О ней мечтаю круглый год…
Э-э… Девять месяцев — точней.
Конечно, _Лето_ — имя ей.

А как же вещь зовут вторую?
Когда скажу, что счастлив тот,
В чьем сердце эта вещь живет,
То ни на йоту не совру я
(Никто, кто скажет, не соврет).
Вещь величайшая на свете,
Что сказано будь не при Лете…
Нет, слово «вещь» не подойдет —
Ее я оскорбляю этим.
И это скажет вам любой, —
Поскольку имя ей — _Любовь_!

Хотя… в двенадцать лет… Не знаю…
Любовь — материя такая…
Ну, Лето — как же! Это — да!
А для Любви — не те года…
Но _те_ — какие же тогда?
Наверно, здраво рассуждая,
Накину… парочку тогда я.
Два года — о! — не ерунда.
Да, эту цифру оставляю.

Двенадцать лет и плюс одно,
К тринадцати прибавим лето —
Итак: четырнадцать дано.
А, впрочем, разница ли это?
Большой, пожалуй что, и нету…

Любовь, иль Лето — все ль равно?
Как разрешить дилемму эту?
Не дать же предпочтенье Лету
За то, что в семь уже — смешно! —
Все населенье влюблено
В каникул верную примету?…

Ага! Влюбленность… Так-так-так!..
Она же — Любовь, ничто иное!
И это чувство неземное
Питает школьник неспроста
К… дорожной пыли, мукам, зною
И ойканьям (что хуже втрое),
Когда весеннею порою,
Зверея, кровососы роем
Вонзают в разные места
Свои — прикальные уста…
И все там прочее такое!..
Во что влюблен школяр-простак.

Двенадцать лет… Двенадцать — _лет_!
Не зим, заметьте, и не весен
(Не говорю про слово «осень»).
А почему? Каков ответ?
Оно красиво — это слово,
_Красивей_ не найти другого.

«Любовь» — _прелестней_ слова нет:
Не нужен спор на сей предмет.

А что — _прекрасней_, если спросят,
То так скажу — ответ не сложен, —
Прекрасней слова нет, похоже,
Оно — «Мечта». И в век ракет,
И в век дубин (музейный бред),
И, скажем, другу — тет-а-тет,
И в микрофон — на целый свет…
Его — с любовью произносят.

Мечтаний розовый туман…
Глаза закрыл — и там теперь я,
Где жизнь — не явь и не обман…
Планета Грез… Страна Феерия…

Где — нежных красок хоровод,
Где в ярких звездах небосвод,
И ночь как радуга сверкает;
Где верх всегда добро берет,
А Зло, конечно, погибает
(Коль срок для гибели придет).

Где приключений миллионы,
И странствия, и смерть, и кровь,
Где страсти, хохот, плач и стоны;
Где смешаны кино и сон, и
Ромашки и глаза влюбленных,
А значит — Лето и Любовь.

Где тайна, мистика, где то,
Что лишь в кошмарном сне приснится,

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Лирика

ЛЮБОВНЫЙ РОМАН

LIB.com.ua [электронная библиотека]: Василий Кожевников: Лирика

Боль от ушибов.
Мы прощали со стоном
Чужие грехи,
А себе не прощали
Ошибок!

Дожидались рассвета
У милых дверей
И лепили богов
Из гипса.
Мы саперы столетья!
Слышишь взрыв на заре?
Это кто-то из наших
Ошибся…

Это залпы черемух
И залпы мортир.
Это лупит апрель
По кюветам.
Это зов богородиц,
Это бремя квартир,
Это ветер листает газету.

Небо в землю упало.
Большая вода
Отмывает пятна
Несчастья.
На развалинах старых
Цветут города —
Непорочные,
Словно зачатье…

Эта «Большая апрельская баллада» пусть будет чем-то вроде
эпиграфа.

Михаил Леонидович Анчаров… Его уже нет среди живых. 11 июля
1990 года — почти середина лета — безжалостная старуха,
которую чаще зовут Смертью, посетила Поэта. Она пришла не в
гости…

Урна с прахом захоронена в колумбарии Нового Донского
кладбища в Москве.

Он ушел из жизни с достоинством и скромно. Без заслуженных
почестей. Впрочем, как и жил — без должного, на мой взгляд,
внимания и признания тех, для кого он, собственно, и творил.
Всю жизнь. Пробуя себя в песнях и стихах, живописи и графике,
драматургии и прозе. Вероятно, как это принято в российской
практике, все впереди…

А возможно, он сам так хотел. _»Я пел, закрыв глаза, потому
что избегал популярности: она — западня. Начинаешь работать
на публику, боясь, однажды заглянув ей в глаза, прочесть
разочарование. Я вглядывался в единственное зеркало на свете,
которое заслуживает этого, — зеркало работы»._

И все-таки лично мне сие кажется несправедливым: едва ли не
все знают о том же Высоцком (и, бесспорно, заслужившем свою
славу, и также любимом мною, и, по-какому-то стечению
обстоятельств оставившем этот мир тоже почти в середине лета,
любимого моего времени года), наверное, все знают, но очень
немногие, почти никто — об Анчарове. А ведь никто иной, как
Владимир Семенович, шутил когда-то: «Я вышел из МАЗа». Это
песня о водителе «МАЗа», которую — было и такое — исполнял
когда-то Высоцкий. А перед исполнением говорил, что автор ее
— Михаил Анчаров, Михаил Анчаров, на песнях которого он
учился. А потом исполнял Высоцкий еще одну анчаровскую —
«Балладу о парашютах».

Парашюты рванулись
И приняли вес.
Земля колыхнулась едва.
А внизу — дивизии
«Эдельвейс»
И «Мертвая голова».

Автоматы выли,
Как суки в мороз;
Пистолеты били в упор.
И мертвое солнце
На стропах берез
Мешало вести разговор.

И сказал Господь:
— Эй, ключари,
Отворите ворота в Сад!
Даю команду
От зари до зари
В рай пропускать десант.

И сказал Господь:
— Это ж Гошка летит,
Благушинский атаман.
Череп пробит,
Парашют пробит,
В крови его автомат.

Он врагам отомстил
И лег у реки,
Уронив на камни висок.
И звезды гасли,
Как угольки,
И падали на песок.

Он грешниц любил,
А они — его,
И грешником был он сам.
Но где ж ты святого
Найдешь одного,
Чтобы пошел в десант?

Так отдай же, Георгий,
Знамя свое,
Серебряные стремена.
Пока этот парень
Держит копье,
На свете стоит тишина.

И скачет лошадка,
И стремя звенит,
И счет потерялся дням.
И мирное солнце
Топочет в зенит
Подковою по камням.

_»Я не знаю,_ — сказал автор этой песни, — _кто имеет право
считаться его учителем. Для меня Владимир Высоцкий —
самородок. И этим все сказано…»_

То же самое мог бы сказать Владимир Семенович — о нем. И,
разумеется, не только… Мог бы и я. Но мне не хочется — то
же, а главное — мне хочется больше… Пусть даже и не своими
словами.

Анчаров родился и вырос на Благуше, которая тогда была
окраиной Москвы. Год его рождения — 1923-й. Год рождения тех,
кто первыми взяли в руки оружие, когда пришла война… Война
здорово повлияла на его творчество.

Но до войны еще были и детская изостудия, и музыкальная
школа, разумеется, параллельно со средней, и были первые
песни. Самую первую Миша Анчаров написал в 12 лет на стихи
Александра Грина. С ней связано одно из самых больших
потрясений детства. Потому что было знакомство со вдовой
писателя, Ниной Николаевной Грин, запомнившееся на всю жизнь.

_»Я спел ей песню, и она заплакала. И я понял, что она-то и
есть настоящая героиня Грина, потому что была его родною
душой. Когда она ушла, я навсегда понял, _BOLDчто_ нужно для
обновления души.

Восхищение. От любви до ненависти один шаг. Но только
художник знает, что от ненависти до любви столько же»._

А вот отрывок — о том же — из другого интервью:_»Я спел
песню. Она заплакала. Это было для меня как орден. Можно
сказать — хоть дальняя, но посылочка от Грина. От Грина я
тогда балдел совершенно»._ А песня такая:

Не шуми, океан, не пугай —
Нас земля испугала давно.
В теплый край, в южный край
Приплывем мы все равно.

Припев: С детства шхуна и клипер,
И стройный фрегат
На волне колыхали меня.
Я родня океану:
Он старший мой брат,
И игрушки мои — русленя!

Южный крест нам сияет вдали.
С первым ветром проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас!

Припев.

Ты, земля, стала твердью пустой.
Рана в сердце… Седею… Прости!
Это твой след такой.
Ну — прощай и пусти!

Припев.

Спустя несколько лет, как-то незаметно для себя, Михаил
Анчаров начал писать песни уже на свои стихи. Это было в
начале войны, когда он учился в ВИИЯКА — Военном институте
иностранных языков Красной Армии, по окончании которого был
направлен в качестве переводчика китайского (!) языка на
Дальневосточный фронт, участвовал в военных действиях в
Манчжурии.

Буфер бьется
Пятаком зеленым.
Дрожью тянут

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14